Технология «промывки мозгов» : Психология тоталитаризма

Содержание

Соблазны глины и воска: документированная реальность «кузниц человеческого счастья»

Предисловие научного редактора

Предисловие к изданию University of North Carolina Press

Предисловие к изданию Norton Library

Комментарий о «Великой пролетарской культурной революции»

Предисловие

Предисловие к российскому изданию

Злободневность работы о психологическом насилии даже и не стоит подробно комментировать. Терроризм психологический всегда предшествует терроризму физическому, сопровождает его и закрепляет его результаты, независимо от того, во имя чего террор организуется: во имя коммунизма, бога или даже демократии.

Но если люди смогут научиться противостоять всем разновидностям психологического терроризма, включая как явные угрозы, так и демагогию с манипуляцией, резко ослабнет почва для физического террора, упрочится и расширится почва для разумного и мирного обустройства жизни. Книга Р. Лифтона – сильнейшее подспорье в этом.

E.Н. Волков, кандидат философских наук, научный редактор книги

Эта книга является анализом опыта пятнадцати китайских граждан и двадцати пяти уроженцев Запада, которые подверглись «промыванию мозгов» со стороны коммунистического китайского правительства. Роберт Лифтон выстраивает эти «истории болезни» («досье по делу») посредством личных бесед и намечает в общих чертах некий тематический паттерн «смерти и возрождения», сопровождающийся чувством вины, которое характерно для процесса «реформирования мышления». Совершенно очевидно, что советский коммунистический режим сделал свой важный вклад в «исправление мышления» – наиболее конкретно в неустанных методах извлечения признания и более широко в марксистско-ленинистском акценте на критику, самокритику и «идеологическую борьбу». Но, в конце концов, эта книга не столько о Китае или России, сколько об определенной психологической склонности человеческого сознания к идеологическому тоталитаризму – к бескомпромиссным претензиям на абсолютную истину и нравственность.

Соблазны глины и воска: документированная реальность

Соблазны глины и воска: документированная реальность «кузниц человеческого счастья»

Предисловие научного редактора

Есть книги, встреча с которыми жизненно важна для каждого человека. Эта книга именно такая. Ее автор так сформулировал главную тему своих изысканий: «Все свои исследования я посвятил «экстремальным ситуациям» – ситуациям невероятного насилия над телами и умами...»

В течение полувека профессиональной деятельности Роберт Джей Лифтон (род. в 1926 г.) исследовал, систематически и бесстрашно, как источники фанатизма и деструктивности в человеческой природе, так и их проявления в обществе. Он приобрел всемирную известность своим новаторскими исследованиями чрезвычайных событий и крайних психологических состояний – оставшихся в живых жертв атомных бомбардировок в Японии, нацистских врачей в концлагерях, ветеранов вьетнамской войны и членов деструктивных культов.

Вот неполный список его работ, говорящий сам за себя, в обратном хронологическом порядке:

• Destroying the World to Save It: Aum Shinrikyo, Apocalyptic Violence, and the New Global Terrorism (1999) (Разрушение мира во имя его спасения: Аум Синрикё, апокалиптическое насилие и новый глобальный терроризм)

• Hiroshima in America: Fifty Years of Denial (with Greg Mitchell) (1995) (Хиросима в Америке: Пятьдесят лет отрицания)

• The Protean Self: Human Resilience in an Age of Fragmentation (1993) (Протейское Я: Человеческая эластичность в эпоху фрагментации)

• The Genocidal Mentality: Nazi Holocaust and Nuclear Threat (with Eric Markusen) (Ментальность геноцида: Нацистский Холокост и ядерная угроза)

• The Future of Immortality and Other Essays for a Nuclear Age (1987) (Будущее бессмертия и другие очерки о ядерном веке)

• The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide (1986) (Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида)

• The Broken Connection: On Death and the Continuity of Life (Разорванная связь: О смерти и целостности жизни)

• Six Lives/Six Deaths: Portraits from Modem Japan (with Shuichi Kato and Michael Reich) Шесть жизней/Шесть смертей: Портреты из современной Японии)

• The Life of the Self: Toward a New Psychology Living and Dying (with Eric Olson) (Жизнь Я: К новой психологии проживания и умирания)

• Ноте from the War: Vietnam Veterans – Neither Victims nor Executioners (Домой с войны: Ветераны Вьетнама – ни жертвы, ни палачи)

• History and Human Survival Boundaries: Psychological Man in Revolution (История и границы человеческого выживания: Психологический человек в революции)

• Revolutionary Immortality: Мао Tse-tung and the Chinese Cultural Revolution (1968) (Революционное бессмертие: Мао Цзэдун и китайская культурная революция)

• Thought Reform and the Psychology of Totalism: A Study of «Brainwashing» in China (1961) (Технология «промывки мозгов»: Психология тоталитаризма: Исследование «промывания мозгов» в Китае).

Последняя в этом списке книга, она же первая и наиболее известная работа Р. Лифтона, – перед вами. Она переиздается на Западе уже сорок лет и стала несомненной классикой, причем не академически-монументальной, а пронзительно живой и удивительно современной и своевременной для каждого нового десятилетия. Ее составили детальные психологические биографии, воссозданные в ходе сотен часов глубоких интервью, сорока человек – пятнадцати китайцев и двадцати пяти граждан Запада. Эти люди прошли либо через так называемые «революционные университеты», в которых «исправляли» китайских интеллектуалов, либо через тюрьмы, где «перевоспитывали» «иностранных контрреволюционеров», когда полвека назад в Китае началось интенсивное массовое преобразование населения для нужд «светлого коммунистического общества».

Роберт Лифтон по горячим следам провел уникальное по тщательности и глубине исследование того, как пересекаются психологические, исторические и культурные процессы в ходе попыток радикальной и при этом изощренно организованной переделки личности – но не одного человека, а целых социальных слоев. Подобные соблазны «технологичной перековки» людей или гарантированного манипулятивного помыкания ими – я их называю «соблазнами глины и воска» – присущи отнюдь не только радикальным левым или правым движениям; они в той или иной мократических обществ и отражают одно из самых драматичных противоречий современной эпохи – противоречие между скоротечной изменчивостью, многообразием и неоднозначностью социальной жизни и социальной среды, с одной стороны, и потребностью индивида в стабильной идентичности и ясных, однозначных жизненных ориентирах, с другой. На это противоречие накладывается (или, скорее, выражает его) столкновение тенденции к жесткому навязыванию «абсолютно истинных» идеологий и социальных порядков (религиозно-теократических, утопических, «необходимых демократических» или сконструированных разными полит-, социо- и человеко-технологами) с тенденцией зачастую не менее абсолютистской реализации «прав личности» на любой образ жизни и на любое самовыражение. Крайности же, как известно, сходятся и не столько противостоят друг другу, сколько друг друга подпитывают.

А в перекрестье этих крайностей стоит живой человек, то прессуемый армией «формовщиков глины и воска» (от «посредников высших сил» до новоязного агитпропа «пиара», «имиджа» и «брэнда»), то бесформенно растекающийся уже в соблазне беспредельного «креатива» экспериментов с собственным Я. Может ли человеческая личность выработать сбалансированный и достойный образ жизни, сбалансированную и эффективную идентичность, оптимальную для современной эпохи? На этот вопрос Р. Лифтон попытался ответить в книге «Протейское Я: Человеческая эластичность в эпоху фрагментации», которая, как я надеюсь, тоже будет издана в России.

Издание же этой книги означает лишь начало знакомства российских специалистов и публики с творчеством удивительного и действительно бесстрашного исследователя, во многом еще недооцененного. Если А. Маслоу обратил внимание на «вершинные» состояния личности, то Р. Лифтон последовательно погружается в разнообразные инфернальные пропасти в поисках резервов личности «на краю» существования, между жизнью и смертью (как физической, так и психической).

Один из важнейших выводов ««Исправления мышления» и психологии тоталитаризма» состоит в следующем: да, к сожалению, возможности насильственной трансформации личности реальны и велики; но, к счастью, способности личности преодолевать последствия такого насилия и возвращаться к самостоятельному выбору образа мыслей и своей идентичности не менее велики. Весьма показательна судьба этой книги в США, где она стала своего рода евангелием консультантов по психологическому насилию в деструктивных культах: все свои первые встречи с жертвами тоталитарных и вообще манипулятивных групп они начинают с совместного чтения книги Р. Лифтона, особенно ее последних глав, где сформулированы знаменитые восемь критериев психологического насилия, часто просто называемые «восемь критериев Лифтона». Теперь и российские консультанты и психотерапевты получат такую возможность.

Злободневность работы о психологическом насилии даже и не стоит подробно комментировать. Терроризм психологический всегда предшествует терроризму физическому, сопровождает его и закрепляет его результаты, независимо от того, во имя чего террор организуется: во имя коммунизма, бога или даже демократии. Но если люди смогут научиться противостоять всем разновидностям психологического терроризма, включая как явные угрозы, так и демагогию с манипуляцией, резко ослабнет почва для физического террора, упрочится и расширится почва для разумного и мирного обустройства жизни. Книга Р. Лифтона – сильнейшее подспорье в этом.

В заключение хочу выразить огромную благодарность издательству «прайм – Еврознак», постоянно поддерживающему предложения об издании малоизвестных в России, но актуальных и ценных работ по противодействию психологическому насилию и манипулированию. После «Освобождения от психологического насилия» С. Хассена и «Эпохи пропаганды» Э. Аронсона и Э. Пратканиса книга Р. Лифтона уже третья в этом ряду. Уверен, что не последняя.

28 января 2004 г.

Евгений Волков

WWW: http: //www.people.nnov.ru/volkov

(Психология влияния и психологическая безопасность)

E-mail: volken@mail.ru

«...вероятно, наиболее глубокая, интеллектуально полезная и универсально значимая работа из всех, которые когда-либо появлялись по любому аспекту китайского коммунизма. Изучая динамику китайского коммунистического «исправления мышления», Лифтон с необыкновенным мастерством успешно связал... чисто китайские впечатления с универсальнымзнанием о человеческом поведении».

The Journal of Asian Studies

«Лифтон написал увлекательную научную работу о последствиях «промывания мозгов» в китайской коммунистической тюрьме. Он использует метод изучения конкретных случаев (кейс-метод), очевидно, весьма новый для историков, позволяющий ему находить связь между индивидуальным опытом и обществом, в котором этот опыт имеет место. Это – прекрасная книга, посвященная важной теме... Настоятельно рекомендуем с ней ознакомиться».

Psychoanalytic Quarterly

«Лифтон написал книгу, обладающую редким достоинством: она является одновременно и богатым источником информации, жизненно важной для международных отношений, и интересным исследованием некоторых аспектов идеологии и идентичности... Лифтон в своем труде о людях, которые либо противлялись ему, заставил плодотворно и проницательно работать концепцию Эриксона об эго-идентичности... По всей вероятности, это лучшая психологическая монография о насильственной индоктринации...»

Journal of Nervous and Mental Disease

«...На нее еще очень долго будут ссылаться как на стандарт в области психологии».

Гордон У. Оллпорт (Gordon W.Allport),

Гарвардский университет

«...это замечательно. Вы сумели добиться сочетания глубокого профессионального знания с простотой выражения, и сделать – в свете нашего повседневного опыта – такой понятной всю деятельность, о которой вы рассказываете. Я уверен, что эта книга будет иметь успех во многих местах в сфере мышления и политики».

Герберт Фейс (Herbert Feis),

Институт повышения квалификации

(Institute for Advanced Study)

Эта книга, созданная под влиянием концепции Эрика Эриксона о формировании эго-идентичности и впервые вышедшая в 1961 году, является анализом опыта пятнадцати китайских граждан и двадцати пяти уроженцев Запада, которые подверглись «промыванию мозгов» со стороны коммунистического китайского правительства. Роберт Лифтон выстраивает эти «истории болезни» посредством личных бесед и намечает в общих чертах некий тематический паттерн смерти и возрождения, сопровождающийся чувством вины, которое характерно для процесса «исправления мышления». В новом предисловии Лифтон обращает внимание на значение своей модели для изучения американских религиозных культов.

Роберт Джей Лифтон является заслуженным профессором психиатрии в Колледже уголовного права Джона Джея Нью-Йоркского университета (John Jay College of Criminal Justice, City University of New York).

Роберт Джей Лифтон является профессором психиатрии Исследовательского фонда (Foundations’ Fund for Research Associate Professor of Psychiatry) в Йельском университете. Последние десять лет он интересуется отношениями между индивидуальным характером и историческими переменами, особенно в Китае и Японии, и проблемами индивидуального поведения в чрезвычайных ситуациях. Он провел более шести лет на Дальнем Востоке и недавно возвратился после длительного пребывания в Японии, где осуществил исследование психологических моделей японской молодежи, а также психологических последствий атомной бомбардировки в Хиросиме.

Доктор Лифтон ранее занимался исследованиями и назначением на преподавательские должности в Гарвардском университете, где сотрудничал с факультетом психиатрии и Центром исследований Восточной Азии, а также с Вашингтонской школой психиатрии.

Предисловие к изданию University of North Carolina Press

Теперь, через двадцать восемь лет, изменилось мое собственное восприятие этой книги. Я рассматриваю ее не столько как характеристику маоистского Китая, сколько в качестве изысканий в сфере того, что, возможно, является наиболее опасным направлением в сознании XX века, – в сфере поисков абсолютных или «тоталитарных» систем верований.

Действительно, эти поиски не породили ничего, кроме всемирной эпидемии политического и религиозного фундаментализма – движений, характеризующихся буквальным восприятием священных текстов как содержащих абсолютную истину для всех людей и представляющих собой мандат для воинственных, часто насильственных мер, предпринимаемых против четко обозначенных врагов этой истины или просто неверующих. Эта эпидемия включает в себя фундаменталистские версии существующих религий и политических движений наравне с недавно возникшими группами, которые могут комбинировать несоизмеримые идеологические элементы.

Такие группы часто называют культами, словом, которое сейчас приобрело некий оттенок бранного, так что некоторые обозреватели предпочитают термин новые религии. Но я думаю, что мы можем говорить о культах как о группах с некоторыми конкретными характерными признаками: во-первых, наличие харизматического лидера, склонного все более и более превращаться в объект поклонения, вместо того чтобы проповедовать духовные принципы, в защиту которых выступает данная группа; во-вторых, существование моделей «исправления мышления», похожих на те, что описаны в этой книге и особенно в главе 22; и, в-третьих, тенденция к манипулированию сверху при значительной эксплуатации (экономической, сексуальной или другой) рядовых приверженцев или неофитов, привносящих свой идеализм снизу.

Действительно, данная книга в значительной степени ответственна за мое вовлечение в эти споры. Когда в конце 1970-х и в 1980-х годах развелось множество культов, я все чаще стал слышать, что глава 22 использовалась для различных форм «депрограммирования» неофитов, а затем – что та же самая глава изучалась лидерами культов, якобы с целью отмежевания их групп от описанных мною моделей. Молодые люди, втянутые в культы, и их родители начали консультироваться со мной об этих общих моделях. Я чувствовал, что мне следует прояснить свою позицию, подготовив новый очерк о формировании культов и тоталитаризме в моем последнем сборнике The Future of Immortality and Other Essays for a Nuclear Age (1987) (Будущее бессмертия и другие очерки для ядерного века), но я был особенно доволен тем, насколько это раннее издание об «исправлении мышления» остается важным в литературе по культам и по тоталитаризму вообще.

За эти годы тенденции к тоталитаризму в самом Китае ослабели, сократились и некоторые программы «исправления мышления». Но это произошло только после жестокого подтверждения тоталитарного поведения в ходе Великой пролетарской культурной революции конца 1960-х и начала 1970-х годов. Я имел возможность изучать этот переворот и увидел в нем попытку со стороны стареющего Мао Цзэдуна призвать молодежь к общему походу во имя утверждения бессмертной мощи самой революции, и поэтому озаглавил свою работу Revolutionary Immortality: Мао Tse-Tung and the Chines Revolution (1968) (Революционное бессмертие: Мао Цзэдун и китайская революция). Китайское общество до сих пор приходит в себя после этого эксцесса. Последующая тенденция режима, проявляющаяся пароксизмами и рывками, была направлена на повсеместную либерализацию общества, но это никоим образом не устраняет возможность будущих волн тоталитарной политики или проектов «исправления мышления».

Целью этой книги изначально было обеспечение читателей принципами общего характера, выработка критериев для оценки любой среды, имеющей отношение к идеологическому тоталитаризму. Подобные модели слишком охотно воспринимаются многочисленными разнообразными группами, большими и маленькими, в качестве средства манипулирования людьми, причем всегда во имя более высокой цели. И не следует забывать, что такие группы могут обладать высокой привлекательностью для значительного числа людей.

В недавней работе, посвященной нацистской Германии, мне довелось исследовать наиболее зловещий изо всех исторических примеров этого явления. Я обнаружил, что конкретный вид тоталитарной идеологии – биологизированное представление об обществе, или то, что я назвал «биомедицинским видением», – вкупе с сопровождающими его институтами, установлениями и организациями, мог втянуть совершенно обыкновенных людей в кровавые и жестокие действия. Я понял, что в атмосфере тоталитаризма и жестокости даже фрагменты идеологии вполне способны способствовать участию в убийствах, о чем и написал в книге The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide (1986) (Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида). Между нацистским и китайским коммунистическим применением идиомы «болезни и лечения» существуют параллели, поскольку тоталитарные системы вообще склонны пользоваться этими идиомами; в равной степени существенным является общее различие между нацистским «лечением» с помощью массовых убийств и китайским коммунистическим «лечением» путем «перевоспитания».

Я равным образом обеспокоен современной разновидностью фундаментализма, которая может содействовать убийствам в таких масштабах, что она затмит даже совершенное нацистами: это – фундаментализм, связанный с ядерной угрозой. Ядерный фундаментализм может сосредоточиваться на самом оружии: преувеличивать зависимость от него и выступать в роли его сторонника чуть ли не на уровне преклонения. Именно это я называю идеологией нуклеаризма. Оружие становится абсолютной истиной в своей мнимой способности обеспечить уверенность и безопасность, сохранять существование мира, предлагать спасение.

Внешне отличающейся, но по сути родственной формой ядерного фундаментализма является идеология «конца света», в рамках которой ядерный холокост рассматривается как реализация библейского пророчества и неизбежное событие, которое послужит причиной долгожданного второго пришествия Иисуса и воцарения окончательного земного рая. В ходе исследования, которое мы проводили в Центре по насилию и человеческому выживанию в университете Сити (Tne City University Center on Violence and Human Survival), мы были рады узнать, что даже фундаменталистам с сильной верой в идеи конца света трудно безоглядно отдаваться этой формуле без весьма серьезного раздвоения чувств и неуверенности. Похоже, они тоже отчасти разобрались в жуткой действительности последствий применения ядерного оружия, и им трудно поверить, что Бог способен породить такие ужасы или позволить им произойти. Тем не менее в значительной части нашего общества эти фундаменталистские аттитюды оказались различными путями и с меняющейся интенсивностью связаны с данным видом оружия, и они чрезвычайно мешают нюансам мышления и нравственному воображению, необходимым, чтобы справиться с ядерной угрозой.

В то время как тоталитаризм – это феномен XX века, требующий современной технологии и системы коммуникаций, тоталитарный склад ума таковым не является. Напротив, он, вероятно, был гораздо шире распространен в предыдущих столетиях. В любом случае он – часть человеческого арсенала, вездесущая потенциальная возможность, легко проявляющаяся в тех случаях, когда ее приводят в действие исторические условия. Новым оказывается потенциал последствий тоталитаризма, возросший вплоть до исчезновения человека как вида.

Препятствием для современных тоталитарных идей должен служить тип мудрости, имеющий дело с тем, что я называю осведомленностью человека как вида и собственного «я» этого вида: осознание того, что при способности нашего вооружения вовсе уничтожить человеческую жизнь восприятие каждого отдельного «я» оказывается связанным с жизнью всех остальных «я» на планете. Моя критическая оценка идеологического тоталитаризма в данной книге имеет своей целью развитие этой ориентации человека как вида.

Р. Дж. Л.,

Нью-Йоркский университет,

Январь 1989

Предисловие к изданию Norton Library

Период чуть меньше трех лет, истекший с момента первого появления этой книги, по обычным стандартам очень краток. И тем не менее, если соизмерять со скоростью нынешней эры, это, по существу, целая жизнь. В ходе этой «сжатой жизни» у меня возникло впечатление, что предмет данной книги касается нас сейчас больше, чем когда-либо. Я не имею в виду, что организованные программы «исправления мышления» или «промывания мозгов», в Китае ли, или в любом другом месте, являются теперь более угрожающими, чем тогда, когда проводилось данное исследование. Верно, без сомнения, как раз противоположное. Я имею в виду, что гораздо актуальнее стала более широкая проблема, которой посвящена данная книга, а именно – проблема психосоциальных альтернатив человека перед лицом чрезвычайной исторической обстановки. Ибо китайское «исправление мышления», с точки зрения как реформаторов, так и перевоспитуемых, следует рассматривать как происходящее на фоне исторического смещения, утраты жизнеспособности в отношении индивидов и групп к их собственному наследию из-за крушения символической структуры, которая была источником этой жизнеспособности.

Значение исторического смещения как в психологическом, так и в идеологическом смысле четко определилось для меня во время недавней работы с молодым японцем, в ходе которой я изучал взаимодействие индивидуального характера и исторических перемен. Я встретился со многими видами внутренней борьбы, описанными здесь у китайцев, а также с разнообразием дополнительных форм экспериментирования и синтеза, порожденным родственными, но разными культурными традициями, и действующим в более «открытой» и поэтому сильнее сбивающей с толку современной среде.

Историческое смещение, разумеется, не ограничивается китайской или японской или даже просто незападными культурами. Это, в большей или меньшей степени, всеобщее бедствие и, может быть, универсальная возможность. Для азиатов и африканцев в особенности и для многих других обитателей слаборазвитых регионов это часть глубокой революции, нередко называемой «антиколониальной», но, пожалуй, точнее было бы рассматривать ее как психологическую, моральную и идеологическую. Эта революция выражает широкомасштабные поиски опосредованного группой чувства собственного достоинства и самобытности со стороны исторически обиженных народов. И следует иметь в виду, что исторически обиженным можно чувствовать себя в самых разных отношениях: в экономическом смысле (это касается жизненного уровня или даже способности выживать); в политически-военном смысле (это относится к национальной мощи); в образовательном смысле (это имеет отношение в первую очередь к науке и технике); и в смысле расовой эксплуатации (то есть в том, что касается чреватого взрывом ощущения своего низшего статуса и внешнего господства). Эта революция чувства собственного достоинства, как нам наглядно показывают негритянские движения в нашей собственной стране в настоящее время, является революцией огромной мощности, порождаемой как колоссальным количеством участвующих в ней людей, так и моральной безотлагательностью их требований.

Но революции по своей природе стремятся к крайностям, как пытается показать эта книга. И я полагаю, что, изучая «исправление мышления» в его историческом контексте, мы можем многое узнать об ошарашивающе воинственном поведении китайского коммунизма на широкой мировой арене – поскольку соответствующая тоталитарная идеология относится к индивидуальной психологии, с одной стороны, и к групповому политическому выражению – с другой стороны. Эта книга не предлагает никакого конкретного психологического или политического средства для защиты от такого экстремизма. Но в ней я придерживаюсь сильной позиции, которую никоим образом не изменил бы и теперь: мы поступаем наилучшим образом, избегая искушения отвечать тоталитаризмом на тоталитаризм и вместо этого обращаясь к своим интеллектуальным и эмоциональным ресурсам с целью развития исторически уместных альтернатив.

Другой профессиональный опыт, полученный мной в прошлом году, – изучение психологических последствий взрыва атомной бомбы в Хиросиме – дал мне дополнительное ощущение неотложности этой проблемы. Хиросима представляет собой даже более «чрезвычайную» историческую ситуацию, являющуюся пробным выражением того, что можно было бы назвать потенциально смертельной революцией: поразительное состояние дел, когда человек обладает способностью ликвидировать себя как вид или, по крайней мере, оказывается рискованно близким к осуществлению этого. Хотя по происхождению это только побочный результат двух других революций – в научной и технологически-индустриальной сферах, – эта потенциально смертельная революция приобретает собственную фундаментальную реальность. Она имеет далеко идущие психологические последствия, которые мы только начали исследовать. Это, по сути, уникальная проблема, затмевающая все другие и тем не менее имеющая некоторое отношение к проблеме тоталитаризма, обсуждаемой в данной книге, особенно к той части последнего раздела, в которой трактуется «разделение существования» и связанные с ним тенденции. Ибо природа нашей термоядерной технологии такова, что любой человек или группа (каковы бы ни были их видимые психологические или идеологические склонности), рассматривающие или поощряющие применение этого оружия, вступают в царство тоталитаризма последствий. Здесь мы сталкиваемся с несоответствием между психической жизнью и технологией – не только в смысле неспособности первой подчинить себе последнюю, но и в смысле опасного отставания мыслительных констелляций¹, связанных с использованием ядерного оружия, от потенциально фатальных, смертельных последствий его применения. Или, выражаясь иными словами, тоталитаризм последствий ускользает от нашего понимания, потому что по крайней мере сейчас он функционирует относительно независимо от наших мыслей и чувств.

Следовательно, данная книга является нравственной и психологической попыткой перебросить мост через эту пропасть путем лучшего осознания одного из аспектов современного исторического положения. Китайское «исправление мышления» служит и прямым объектом изучения, и в более косвенном плане – дорогой к более широким вопросам. Я полагаю, что психиатрия и психоанализ были нерадивы и невнимательны, занимаясь этими ключевыми по важности проблемами, сопровождающими беспрецедентно радикальные социальные перемены, которые теперь засасывают нас. Я также считаю, что психоаналитическая психиатрия с ее способностью к систематическому глубокому индивидуальному исследованию и к дисциплинированному обдумыванию потенциально вооружена, чтобы способствовать возникновению важных озарений, внезапных догадок весьма определенного рода. Проблема заключается в том, чтобы ввести ее классический инструмент, клиническое интервью, в историческую перспективу – или, может быть, ввести психиатра в историю. Для меня такой шаг со стороны психиатров и других представителей гуманитарных наук выглядел бы, по меньшей мере, нравственным императивом. Дело не в том, что мы способны снабжать выдающимися решениями всемирных дилемм. Но если мы не займемся вопросами наиболее важными для современного существования – или небытия, – мы едва ли можем считать себя учеными, изучающими человека.

Комментарий о «Великой пролетарской культурной революции»

События в Китае, связанные с Великой пролетарской культурной революцией, начавшиеся летом 1966 года и продолжающиеся до настоящего времени, имеют исключительное значение для Китая, для революций вообще и для человеческого будущего. Кроме того, они являются экстраординарным вызовом ученому, занимающемуся психологией и историей или «психоисторическим процессом».

Мое изучение китайского «исправления мышления», точно так же, как и других последующих событий на этом материке, не позволило мне предсказать такой катаклизм. Но, думаю, было бы честно сказать, что психологическая среда и общие принципы, описанные в этой книге, обеспечивают основание для объяснения, почему произошел такой переворот и что случается с людьми, вовлеченными в него. Мы фактически являемся свидетелями полного расцвета моделей тоталитаризма, описанных в данной книге. Я полагаю, что мы можем теперь рассматривать этот тоталитаризм как часть поисков того, что я в другом месте назвал «революционным бессмертием» – стремлением создать столь чистую и интенсивную национальную среду, чтобы сделать бессмертной саму революцию и участие в ней индивида.

Исследование психологических последствий применения атомной бомбы в Хиросиме привело меня к общему ощущению важности не только человеческого предчувствия смерти, но и стремления человека пережить самого себя: его побудительного мотива «продлить существование» в каком-то бессмертном принципе или «потомстве», будь они биологические или биосоциальные, творческие, теологические или природные. Потребность в ощущении бессмертия ни в коем случае не ограничивается революционерами или умирающими. Это скорее фундаментальный элемент психологической жизни вообще, существенно важный для психической жизнеспособности. Борьба за сохранение этого ощущения человеческой целостности и преемственности становится все более трудной в наш век, когда нас, с одной стороны, осаждает беспрецедентное ускорение исторического процесса и угроза ядерного истребления – с другой. При особенно крайних условиях, как сегодня в Китае, эта борьба может принимать отчаянные, чреватые поражением и опасные направления.

С этой точки зрения мы можем рассматривать недавние события китайской революции как нечто большее, нежели просто отчаянную попытку отсталой в промышленном отношении нации догнать современный мир или попытку древней культуры сгладить результаты столетия унижения со стороны Запада. Страдания Китая во многом олицетворяют усилия современного человека придать смысл собственной жизни, достичь символического бессмертия.

Нам следует лучше понять эти страдания не только потому, что мы должны научиться жить с четвертью мирового населения, охваченной ими, но и потому, что благодаря такому пониманию мы начинаем узнавать кое-что о собственном психологическом состоянии.

Р. Дж. Л., Уэллфлит, Массачусетс (R.J.L. Wellfleet, Mass.)

Предисловие

Это исследование началось как психиатрическая оценка китайского коммунистического «исправления мышления», или «промывания мозгов». Оно, главным образом, таким и остается; но вместе с тем оно неизбежно превратилось и в психологическое изучение экстремизма или тоталитаризма – и даже еще шире – в изучение «закрытых» подходов к человеческому изменению по сравнению с «открытыми» подходами к нему.

Эта работа основана на исследовании, проведенном мною в Гонконге в 1954–1955 годах. Потом оно обернулось более чем четырьмя годами дополнительных исследований и преподавания в Соединенных Штатах. Моя работа с западными и китайскими субъектами исследования – соединение эмоциональных деталей, которые были одновременно и горькими, и чрезвычайными, – и психологический, моральный и исторический вызов данного материала сделали эту научную работу исключительно захватывающим личным и профессиональным опытом.

Книга об экстремизме призывает к особой мере объективности. Это не значит, что ее автор может претендовать на полную личную или моральную беспристрастность, непредубежденность. Допущение о подобной беспристрастности в психологической (или любой другой) работе в лучшем случае является самообманом, а в худшем случае – источником опасного искажения. И кто в эту эпоху осмелится претендовать на то, что он остался в стороне от проблем психологического принуждения, идентичности и идеологии? Уж конечно не тот, кто ощутил потребность изучать их столь подробно.

Взамен я попытался быть и разумно беспристрастным, и ответственно преданным: беспристрастным в своих усилиях стоять достаточно далеко от материала, чтобы изучать природу данного процесса, его воздействие на людей, подвергнутых ему, и некоторые из факторов, влияющие на тех, кто этот процесс осуществляет; преданным собственному анализу и суждениям в пределах ограниченности и пристрастности моего знания.

Многое в этой книге является чрезвычайно критическим по отношению к специфическим аспектам китайского коммунизма, который в ней исследуется, но я не делал никаких попыток вынести окончательный приговор этому революционному движению, чреватому серьезными последствиями. Я настроен критически по отношению к психологической тактике «исправления мышления» не потому, что она коммунистическая (или китайская коммунистическая), а из-за ее специфической природы. В последнем разделе данной книги эта тактика сравнивается с методами, применяемыми в рамках нашей собственной культуры, которые также трактуются критически в той мере, в какой они напоминают идеологический тоталитаризм «исправления мышления». Вместо того чтобы противопоставлять «хороших нас» «плохим им», я скорее попытался идентифицировать и объяснить конкретное психологическое явление.

В поисках такого объяснения я регистрировал все, что казалось релевантным, включая детали любого психологического и физического насилия, с которым сталкивались мои субъекты исследования. Я считаю, что такой всесторонний подход предлагает наилучшие средства сделать вклад в общее знание и в разъяснение этого эмоционально нагруженного предмета; и я надеюсь, что, таким образом, данный труд, в конечном счете, поможет скорее разрешению, чем интенсификации страстей холодной войны. Фактически одна из трагедий холодной войны заключается в том, что моральная критика любой стороны немедленно эксплуатируется другой стороной в плане одностороннего преувеличения. Помешать тому, чтобы это происходило, нельзя; но можно хотя бы выразить дух, в котором была написана работа.

Такой подход требует, чтобы я сообщил читателю о своих пристрастиях как в психиатрических, так и в политических вопросах. В сфере психиатрии я испытал серьезное влияние как неофрейдистского, так и фрейдистского течений: первое – благодаря сотрудничеству с Вашингтонской школой психиатрии как в ходе данной исследовательской работы, так и непосредственно после ее завершения, и последнее – в кандидатской работе в Бостонском психоаналитическом институте в более поздний период. Оба влияния также присутствовали во время моего предшествовавшего прохождения психиатрического тренинга в рамках повышения квалификации в Медицинском центре университета штата Нью-Йорк. Я обнаружил, что труды Эрика Эриксона, особенно касающиеся вопросов личной идентичности и идеологии, были особенно полезными для данной монографии. В то же время я постоянно искал новые способы добиться такого психологического понимания, которое могло бы служить опорой для исторических сил, обеспечивая при этом гуманистическую фокусировку. Поэтому я широко воспользовался биографическими данными своих субъектов исследования и постарался включить в это изложение описание истории их жизни из «плоти и костей» в связи с релевантными социально-историческими течениями, а также скрупулезный психологический анализ их реакции на «исправление мышления». Это казалось мне наилучшим способом справиться с неразделимыми отношениями между стрессом и реакцией и (выражаясь словами Уильяма Джеймса) «передать истину». Мои политико-философские пристрастия влекут меня к либерализму, весьма критически настроенному по отношению к самому себе; а также к антитоталитаристскому (выражаясь психологическими терминами данного труда, антитоталитарному), пронизанному интересом к истории, проявлению сомнения в существующем порядке вещей, изложенному Альбером Камю в его блестящем философском эссе «Бунтарь». Никто лучше Камю не понимал человеческих проблем, связанных с данным исследованием.

Я хочу хотя бы упомянуть о многих людях, чья прямая личная помощь была незаменима для завершения этого труда. Дэвид МакКей Риоч (David МсК. Rioch) оказал начальную поддержку, когда помощь нужнее всего, и постоянно продолжал обогащать эту работу благодаря своему утонченному эклектицизму, дерзкому, провокационному критицизму и личной доброте. Эрик Эриксон в ходе многих незабываемых бесед в Стокбридже и Кембридже давал стимулирующие советы по конкретным случаям и по проблемам изложения, которые позволили осуществить более глубокий подход. На более поздних стадиях работы Дэвид Рисмэн (David Riesman) щедро предлагал свою выдающуюся интеллектуальную широту и уникальную личную способность максимально пробуждать в человеке его творческое начало. Карл Бингер (Carl Binger) был мудрецом, всегда готовым помочь советом. Все четверо, как и Кеннет Кенистон (Kenneth Keniston) и Ф.К. Редлих (F.C. Redlich), сделали богатый по мыслям критический разбор этой рукописи. Я также чрезвычайно признателен другим психиатрам и специалистам из родственных психиатрии областей – Лесли Фарберу (Leslie Farber), Эриху Линдеманну (Erich Lindemann), Маргарет Мид (Margaret Mead) и Беате Ранк (Beata Rank). Бенджамин Шварц (Benjamin Schwartz) и Джон Фэйрбэнк тонкостям и оттенкам китайской культурной, интеллектуальной и политической истории. Оба они читали отдельные части этой рукописи. На более ранней стадии работы меня консультировали Лу Пао-тун (Lu Pao-tung), Ma Мен (Ma Meng), Говард Бурман (Howard Boorman), Конрад Брандт (Conrad Brandt) и А. Доак Барнетт (A. Doak Barnett).

Литературные консультации и насущный хлеб любви моей жены, Бетти Джин Лифтон (Betty Jean Lifton), едва ли можно обосновать документально. Мой отец, Гарольд А. Лифтон (Harold A. Lifton), также усиленно поощрял эту научную работу.

Первые семь месяцев гонконгское исследование финансировалось Фондом Азии (Asia Foundation), а остальную часть года – Вашингтонской школой психиатрии (Washington School of Psychiatry). Рукопись была завершена благодаря грантам от Фонда Форда (Ford Foundation) и Фонда средств для исследований в области психиатрии (Foundation’s fund for Research in Psychiatry). Оба гранта были предоставлены через Гарвардский университет.

Наконец, я должен выразить признательность моим сорока субъектам исследования, китайским и западным, чей личный опыт «исправления мышления» является основой данного труда. Степень их интеллектуального сотрудничества в этой работе очевидна в биографических главах. В них я изменил некоторые детали, чтобы защитить анонимность объектов исследования; но ни одно из этих изменений не влияет на существенно важные психологические модели.

Предисловие к российскому изданию

Эта книга имеет особое значение для меня, как потому, что она была первой моей книгой, так и потому, что психологическая проблема, которая исследуется в ней, никогда не прекращала громко звучать в моем сознании.

Я провел исследование для этой книги в конце третьего десятка лет своей жизни, закончил в начале четвертого десятка и прожил все последующие годы с тем, что я рассматриваю как аллергию на тоталитаризм любого вида.

Я особенно рад, что эта книга стала доступной российской аудитории. Безусловно, она главным образом о китайском коммунистическом проекте «исправления мышления» и экстраординарном диапазоне и интенсивности этого проекта. Но, совершенно очевидно, что советский коммунистический режим сделал важный вклад в «исправление мышления» – наиболее конкретно в неустанных методах извлечения признания и более широко в марксистско-ленинистском акценте на критику, самокритику и «идеологическую борьбу». Я полагаю, что для российских читателей важно исследовать некоторые из этих аспектов их недавнего прошлого.

Но, в конце концов, эта книга не столько о Китае или России, сколько об определенной психологической склонности человеческого сознания к идеологическому тоталитаризму – к бескомпромиссным претензиям на абсолютную истину и нравственность. В этом издании я приписываю эту склонность длительной зависимости, связанной с человеческим детством и поисками «всемогущей инструкции». К этому я теперь добавил бы наш особенный статус существ, которые знают, что смертны, но стремятся достичь некоего высшего статуса, который позволил бы нам победить смерть или волшебным образом ее избегнуть.

В то время как я пишу эти слова, и Россия, и Соединенные Штаты заняты в современной борьбе с тоталитаризмом. В России эта борьба имеет отношение к посткоммунистическим формам правительственного контроля и с религиозными и светскими формами национализма. В Соединенных Штатах они – часть опасного образца политического и военного превосходства, ответа исламистскому апокалиптическому насилию американской версией такого насилия. Я попытался осветить этот импульс к управлению результатом истории в недавней книге Синдром супердержавы: Апокалиптическая конфронтация Америки с миром. Эта книга в значительной степени испытала на себе влияние изучения «исправления мышления», изданного сорока двумя годами ранее.

Я предлагаю это издание российским читателям в духе общего стремления к демократической открытости и к оппозиции тоталитаризму, объединяющим наши страны, памятуя о той величайшей ответственности, которую мы несем перед будущим человечества.

2 июля 2004

Роберт Джей Лифтон

Кембридж, штат Массачусетс