Часть I. Проблема

Как это опьяняет, воодушевляет – чувствовать себя

Богом-отцом и раздавать направо и налево категори-

ческие характеристики дурного нрава и склонностей.

Альбер Камю

Только простые и спокойные речи созревают сами по

себе. Ибо смерч не длится целое утро. И ливень с гро-

зой не длится целый день. Кто их автор? Небеса и зем-

ля. Но даже они не могут заставить столь неистовые

явления продолжаться долго. Насколько же истинно

это для поспешных, опрометчивых усилий человека.

Лао-Цзы

Сталкиваясь с бесконечной дискуссией о сущности «промывания мозгов», я иногда вспоминаю дзенскую сентенцию: «Чем больше мы об этом говорим, тем меньше это понимаем». Путаница начинается с самого этого термина, такого нового и в то же время уже превратившегося в часть нашего повседневного языка. Впервые его использовал американский журналист Эдвард Хантер для перевода китайского разговорного выражения hsi nao (буквально оно означает «промывать мозг»). Это выражение Хантер цитировал с подачи своих китайских консультантов, описывавших его применение после коммунистического переворота².

Термин «промывание мозгов» вскоре зажил собственной жизнью. Хотя первоначально он применялся для описания китайских методов индоктринации, его быстро стали использовать по отношению к российским и восточноевропейским подходам, а затем вообще ко всему, что бы и где бы ни делали коммунисты (как это иллюстрируется утверждением одной известной американской леди, заявившей после поездки в Москву, что русские «промывают мозги» будущим матерям, готовя их к естественным родам). Это выражение с неизбежностью проявилось на территории породившей его страны, то есть в США, иногда со спасительным оттенком юмора (карикатуры и комиксы New Yorker, посвященные детям, «промывающим мозги» родителям, и женам, «промывающим мозги» мужьям), но в других случаях с более мстительной эмоциональной окраской, когда южные сегрегационисты обвиняли всех, кто одобряет расовое равенство (включая Верховный суд), в том, что те находятся под влиянием «левого промывания мозгов». Столь же безответственно его использовали люди, выступавшие против фторирования питьевой воды, против законодательства о психическом здоровье, а также всяческие группы, борющиеся против чего бы то ни было, применяя этот термин против своих реальных или воображаемых врагов.

Существует сенсационная жутковатая мифология, выросшая вокруг «промывания мозгов»: «таинственный восточный прием» или обдуманное применение результатов, полученных Павловым на собаках. Есть и другой вариант мифа, утверждение, что ничего подобного не существует и это всего лишь фантазия американских корреспондентов.

Наконец, существует более ответственный – даже навязчивый – самоанализ, заставляющий профессионалов спрашивать себя, не оказываются ли они в процессе своей деятельности виновными в «промывании мозгов»: педагоги – в преподавании, психиатры – в тренингах и психотерапии, теологи – в своих собственных методах религиозного воспитания. Противники такого рода деятельности без какого-либо мучительного разбора весьма бойко могут провозгласить ее «всего лишь промыванием мозгов». Другие видят «промывание мозгов» в американской рекламе, в учебных программах крупных корпораций, в частных средних школах (готовящих к экзаменам в высшее учебное заведение) и в исследованиях, проводимых Конгрессом США. Эти опасения не всегда лишены основания и наводят на мысль, что существует некий континуум от нашего предмета до куда менее крайних видов действий; но беспорядочное употребление данного термина только запутывает поставленный вопрос.

За этой паутиной семантической (и не только семантической) путаницы скрывается образ «промывания мозгов» как всесильного, непреоборимого, непостижимого и магического метода достижения полного контроля над человеческим сознанием. Разумеется, оно не является ничем подобным, и такое вольное применение превращает это выражение во вдохновляющую идею, объединяющий принцип для страха, негодования, побудительных мотивов к подчинению, оправдания неудачи, безответственного обвинения и всего обширного диапазона эмоционального экстремизма. Справедливо было бы прийти к заключению, что данный термин далеко не точен и обладает весьма сомнительной пригодностью; вполне можно даже впасть в искушение и забыть о данном предмете в целом, вернувшись к более конструктивным занятиям.

Однако поступать подобным образом означало бы недооценивать одну из главных проблем нашей эры – проблему психологии и этики направленных попыток изменять людей. Ибо, несмотря на злоключения термина «промывание мозгов», процесс, который дал повод для возникновения данного выражения, является очень даже реальным: официальная китайская коммунистическая программа szu-hsiang kaì-tsao (по-разному переводимая как «идеологическое перевоспитание, пересоздание», «идеологическая реформа» или, как мы даем в данной работе, «исправление мышления») фактически появилась в качестве одной из саманипулирования человеком. Безусловно, подобная программа ни в коем случае не является абсолютно новой: навязанные догмы, инквизиция и массовые движения по обращению в иную веру существовали в каждой стране и в каждую историческую эпоху. Но китайские коммунисты придали своей программе более организованный, всесторонний и продуманный – более тотальный – характер, а также обеспечили ее уникальной смесью остроумных сильнодействующих психологических методов.

Западный мир слышал об «исправлении мышления» преимущественно в применении к военной обстановке: полученные во время Корейской войны от взятого в плен персонала ООН признания в ведении военных действий с применением синтетического бактериологического оружия и коллаборационизм, которого добились от этих пленных. Однако это были всего лишь экспортные версии программы «исправления мышления», нацеленной прежде всего не на жителей Запада, а на самих китайцев, и энергично применявшейся в университетах, школах, специальных «революционных училищах», тюрьмах, производственных и административных учреждениях, рабочих и крестьянских организациях. В «исправлении мышления» сочетаются это широчайшее распространение со сфокусированной эмоциональной силой. Мало того, что оно охватывает четвертую часть населения земного шара, оно еще и стремится вызвать существенный личностный переворот в каждом, кого затрагивает.

Независимо от конкретных обстоятельств, «исправление мышления» состоит из двух основных элементов: признание вины, разоблачение и отречение от прошлого и настоящего «зла»; и перевоспитание, переделка человека в соответствии с коммунистическим образцом. Эти элементы тесно взаимосвязаны и частично совпадают, поскольку приводят в действие ряд вариантов давления и призывов – интеллектуальных, эмоциональных и физических – нацеленных на социальный контроль и личностное изменение.

Американская пресса и общественность были очень обеспокоены этой темой в целом, и вполне справедливо. Но слишком часто информация, предоставляемая о ней, была сенсационной по характеру, искаженной из-за недостаточной, неполноценной осведомленности или запутанной благодаря сильным эмоциям, пробуждаемым концепцией промывания мозгов, по-видимому, у всех поголовно. Ее аура страха и таинственности больше способствовала полемике, чем объяснению и пониманию.

Тем не менее продолжают возникать жизненно важные вопросы: можно ли заставить человека изменить свои верования и убеждения?³ Если такая перемена происходит, как долго продлится ее действие? Каким образом китайские коммунисты добиваются этих странных признаний? Верят ли люди в собственные признания, даже когда они являются ложными, неискренними? Насколько успешно «исправление мышления»? Одинаково или по-разному реагируют на него западные жители и китайцы? Существует ли какая-нибудь защита против него? Имеет ли оно отношение к психотерапии? К религиозному обращению в иную веру? Китайцы нашли новые непонятные методы? Как все это связано с Советской Россией и международным коммунизмом? С китайской культурой? Как это связано с другими массовыми движениями или изысканиями, религиозными либо политическими? Каково значение «исправление мышления» для образования? Для психиатрической и психоаналитической подготовки и практики? Для религии? Как можно распознавать аналоги «исправления мышления» в рамках нашей собственной культуры и что мы можем с ними сделать?

Именно с этими вопросами я прибыл в Гонконг в конце января 1954 года. Всего за несколько месяцев до этого я принимал участие в психиатрической экспертизе репатриированных американских военнопленных в ходе обменных действий в Корее, известных как Большой обмен; потом я сопровождал группу этих людей на военно-транспортном судне назад в Соединенные Штаты⁴. По описаниям пережитого репатриантами я собрал немалую информацию о китайских коммунистических методах достижения признаний и перевоспитания и был убежден, что этот процесс порождал некоторые существенно важные человеческие проблемы; но практические соображения и требования военной ситуации не позволяли изучать их с необходимой глубиной и тщательностью. Тогда я думал, что с самыми важными вопросами лучше всего было бы разбираться, работая с людьми, которые прошли через «исправление» непосредственно в самом Китае.

Тем не менее я прибыл в Гонконг без каких-либо ясных намерений осуществить это обстоятельное исследование. Я планировал только краткую остановку по пути из Токио назад в Америку после того, как прожил на Дальнем Востоке почти два года в качестве штатного психиатра ВВС США в Японии и Корее. Но планы могут меняться; и такая перемена иногда служит выражением внутреннего плана, еще не вполне осознанного самим человеком. Таким образом, пока я был в Гонконге, я решил провести некоторые научные изыскания по предмету, казавшемуся столь важным.

Как только я этим занялся, то обнаружил, что ряд западных ученых и дипломатов, находящихся там, задали себе такие же вопросы. Они были потрясены результатами программ идеологической обработки, применяемыми в материковом Китае. Они рассказывали мне о западных миссионерах, которые приезжали в Гонконг после сенсационных «шпионских» признаний в тюрьме, чрезвычайно сильно сбитые с толку в отношении того, во что они верили; о молодых китайских студентах, нарушающих самые священные заповеди своей культуры, публично осуждая родителей; об известных профессорах с материка, отказывающихся от своего «преступного» прошлого, даже переписывающих свои научные труды с марксистской точки зрения. Мои западные знакомые были и встревожены, и увлечены этими событиями, и одобряли мой интерес к данной проблеме. По моей просьбе они устроили мне встречи с несколькими людьми из числа похожих на тех, кого они описывали.

Воздействие этих первых встреч нелегко забыть: пожилой европейский епископ, с трудом сидящий на больничной кровати, так глубоко пораженный могуществом тюремной программы «исправления мышления», через которую он только что прошел, что способен только осудить ее как «союз с демонами»; молодая китайская девушка, все еще потрясенная групповой ненавистью, направленной против нее в Пекинском университете, и при этом все же сомневающаяся, не проявила ли она эгоизм, уехав оттуда.

Я понял, что эти два человека прошли через наиболее фундаментальные китайские программы «исправления мышления»; и что эти программы были гораздо более мощными и всеобъемлющими, чем их модификации, которые применялись к пленным из войск ООН в Корее. Я также понял, что Гонконг предлагал уникальную возможность изучения «исправления мышления», хотя, как ни странно, никто еще не воспользовался этим преимуществом. Я решил остаться там, чтобы предпринять длительное и систематическое исследование данного процесса; и с помощью двух исследовательских грантов мое пребывание в Гонконге затянулось на семнадцать месяцев волнующих психиатрических изысканий.

Гонконг был не совсем обычным местом для психиатрического исследования. Возникла масса проблем, некоторые из них я мог предвидеть, с другими мне пришлось справляться по ходу дела, но все они требовали подходов, значительно отклоняющихся от обычного психиатрического протокола. Основная задача состояла в том, чтобы отыскать людей, прошедших через интенсивный опыт «исправления мышления», и найти с ними общий язык, содержательный и эмоционально глубокий. Ибо я чувствовал, что это был лучший способ изучать психологические особенности и воздействие на человека данного процесса. Я изучал не «психическое заболевание» или модели невроза; я изучал личностные достоинства, источники силы, а также человеческую уязвимость.

Я скоро выяснил, что те, кто подвергся подобному опыту, делятся на две обширные группы: граждане западных стран, прошедшие «исправление мышления» в тюрьмах, и китайские интеллектуалы, которые подверглись ему в университетах или «революционных училищах». В обеих группах сразу же стало ясно, что интенсивная работа с относительно небольшим количеством людей гораздо ценнее, чем поверхностные контакты со многими. «Исправление мышления» было сложным личным опытом, пагубным для доверия; требовалось время, чтобы субъект исследования, особенно в такой пропитанной подозрением среде, как Гонконг, стал достаточно мне доверять, чтобы раскрыть внутренние чувства, которыми он не обязательно гордился. А с китайскими субъектами исследования это усугублялось восточноазиатской культурной моделью, требовавшей (и как форма приличий, и в качестве средства личной защиты) произносить лишь то, что, по мнению говорящего, желает услышать его слушатель. На нескольких первых сессиях именно китайцы с наибольшей вероятностью предлагали тщательно разработанные антикоммунистические клише; только неделями или месяцами позже они раскрывали истинные внутренние конфликты, стимулированные коммунистической реформой.

Все двадцать пять западных и пятнадцать китайских субъектов исследования, с которыми я беседовал, обладали опытом, подпадавшим под категорию «исправления мышления». Но я не мог игнорировать различия в этих двух группах, различия и в типе программ, которым их подвергли, и в их культурном и историческом происхождении, воспитании, среде. Эти различия были важными факторами, которыми я руководствовался при проведении научных изысканий и при оценке материала, мне пришлось принять их во внимание и при определении структуры данной книги: Часть II относится только к западным субъектам исследования, часть III – исключительно к китайцам, а в части IV я занимаюсь рассмотрением основных проблем, порожденных «исправлением мышления» в целом.

Большинство китайских субъектов исследования были более или менее постоянными жителями Гонконга, покинувшими материковый Китай по причинам, нередко связанным с негативной реакцией на «исправление мышления». Я сумел побеседовать с некоторыми из них вскоре после того, как они приехали оттуда, но большинство прибыло в Гонконг несколькими годами ранее (между 1948 и 1952 годами), когда первая большая волна «исправления мышления» достигла наивысшего уровня, а образованным людям было еще нетрудно покинуть Китай. Будучи интеллектуалами, многие из них поддерживали свое существование, работая с прессой или издательскими ассоциациями, в то время как другие в качестве беженцев получали ту или иную помощь от филантропических и религиозных групп. Я выяснил, что во всех случаях лучше искать подход к ним не напрямую и всегда посредством личного знакомства через членов различных гонконгских организаций. Работа с китайскими субъектами исследования была неизменно усложненной – из-за проблем языка и культуры и из-за их трудного жизненного положения (вопросы, которые подробнее будут рассматриваться в III части) – но в то же время она оказалась чрезвычайно полезной. Их биографии многое раскрывали в истории современного Китая, а реакции сообщали мне немало ценного о китайском характере. Все это стало жизненно важным для понимания самого «исправления мышления». Мне удавалось поддерживать отношения с ними в течение длительных периодов времени, с некоторыми даже больше года; я старался вначале видеться с ними достаточно часто (по две или три сессии в неделю, длившиеся неполный или даже полный рабочий день), а затем с недельными, двухнедельными или месячными интервалами. Поскольку я не говорю по-китайски, с одиннадцатью из пятнадцати субъектов исследования мне пришлось пользоваться услугами переводчика; остальные четверо бегло говорили по-английски, потому что они либо учились на Западе, либо их учили западные преподаватели в Китае. Я был поражен эмоциональной глубиной, которой удалось достичь в этих трехсторонних отношениях. Многое зависело от интеллекта и чувствительности двух моих постоянных переводчиков (один из них был получившим образование на Западе социологом) и от моей способности выработать совместно с ними эффективный стиль интервьюирования.

Ритмы работы с западными субъектами исследования оказались совершенно иными. Для них Гонконг был не домом, а всего лишь промежуточным эпизодом. Они приезжали сразу же после выматывающего испытания тюрьмой, обычно оставались в колонии на период от одной до четырех недель и затем отправлялись в Европу или Америку. Друзья, коллеги или консульские чиновники встречали их и заботились о них, поскольку обычно бывшие заключенные были смущены, сбиты с толку и нуждались в помощи. Их испуг и подозрительность заставили меня искать подходы к ним через тех людей, которым они больше всего доверяли, и опять-таки на основе личных знакомств. Чтобы суметь это сделать, я довел свою работу до сведения западных дипломатических, религиозных и деловых групп в Гонконге. О прибытии европейца, который был заключенным в Китае, всегда сообщалось в гонконгских газетах, и мне обычно удавалось подготовить первую встречу практически сразу же.

Мои соглашения о встречах со всеми субъектами исследования были весьма гибкими и менялись в зависимости от обстоятельств в каждом случае. По возможности я просил их приходить в мою служебную квартиру; но мне нередко приходилось посещать западных жителей в домах или миссиях, где они останавливались, или в больницах, где поправляли свое здоровье. Я настаивал только на возможности вести беседу в уединении; хотя даже в этом пункте мне пришлось однажды сделать исключение, когда один священник из-за своих опасений потребовал, чтобы его коллега оставался в комнате во время наших разговоров.

Я старался проводить как можно больше времени с каждым западным жителем в период его недолгого пребывания в Гонконге; но это время очень сильно различалось и зависело от субъекта исследования, характерных особенностей его положения и моего собственного графика на данный момент. Обычно, как только мы начинали, субъект исследования так же, как и я, страстно желал интенсивной работы. В среднем я проводил с каждым из них в общей сложности от пятнадцати до двадцати часов; с некоторыми я потратил более сорока часов за несколько месяцев, и в одном или двух случаях у нас была единственная беседа. Сессия могла длиться примерно от одного до трех часов. Таким образом типичные отношения с западным субъектом исследования состояли из восьми или девяти двухчасовых интервью в течение восемнадцати – двадцати дней.

С большинством западных жителей общение было интенсивным и дружеским, свободным от формальностей. Хотя преимущественно это были европейцы, никаких языковых проблем не возникало, поскольку английский был лингва франка⁵ для западных жителей в Китае, и все они бегло говорили на нем. Подавляющая часть бывших заключенных испытывала огромное внутреннее стремление говорить о пережитом; они изливали свои истории без колебания, хотя порой и умалчивали о некоторых деталях до более поздних бесед. Некоторые из них, как мы увидим, боялись людей, относились ко мне с подозрением или неохотно открывали, что они делали в тюрьме; но почти во всех случаях потребность облегчить душу превозмогала сдерживающие факторы.

Когда я представлялся и немного рассказывал им о своих научно-исследовательских изысканиях (отождествление себя с профессией и связями было чрезвычайно важно в данной среде), я обычно принимался задавать вопросы об их тюремном опыте – если они фактически уже не начали сообщать мне об этом. Я стремился охватить этот опыт как можно подробнее, в то же время следуя общему психоаналитическому принципу поощрения субъекта исследования к свободному общению, не прерывая его. Что поразило меня в этом материале больше всего, так это его непосредственность: вышедшие из тяжелого испытания «исправлением» буквально на днях, эти мужчины и женщины все еще несли с собой всю его атмосферу. У них не было времени установить какую бы то ни было дистанцию между собой и своими переживаниями или начать создавать искажающие реконструкции, которые в конечном счете возникают в любой стрессовой ситуации. (Мне довелось полнее оценить эту непосредственность после того, как я столкнулся с такими реконструкциями в ходе последующих посещений многих из них в Европе и Америке тремя и четырьмя годами позже; см. главы 10–12.) Свежесть данных была чрезвычайно полезна в выражении подлинных эмоциональных токов «исправления мышления».

Почему эти субъекты исследования вообще соглашались со мной встречаться? Какова была их побудительная причина принять участие в данных научных занятиях? Многие, находясь в состоянии весьма серьезного замешательства, казалось, просто следовали советам людей, которые о них заботились. Некоторые заявляли мне, что хотели бы внести вклад в систематическое изучение проблемы «исправления мышления», чтобы помочь будущим жертвам или сразиться со злом.

Другие достаточно искренне говорили, что они приветствуют возможность обсудить свой опыт с профессионалом, обладающим познаниями о данном предмете, таким образом признавая потребность лучше понять свои тяжелые испытания. Независимо от того, был ли он открыто сформулирован или нет, этот терапевтический фактор становился в ходе бесед все более и более важным почти для каждого западного субъекта исследования (а также и для многих китайцев). Главным образом, я слушал и записывал, но когда они выражали свою заинтересованность, я обсуждал с ними такие вещи, как механизмы чувств вины и стыда, а также проблемы идентичности. Бывшие заключенные нуждались в психологической поддержке и понимании, а мне нужны были данные, которыми они могли меня снабдить. это был справедливый обмен. Большинство их перед отъездом из Гонконга говорили мне, что наши беседы оказались для них благотворными, полезными, целительными. Поскольку они участвовали в работе эмоционально, мы сумели изучить их прошлое и общие психологические черты и таким образом разработать измерение, важное для данного научного исследования.

Западная группа субъектов исследования распределяется следующим образом: общее количество – двадцать пять человек; по профессии – тринадцать миссионеров (двенадцать католических священников и один протестантский), четыре бизнесмена, два журналиста, два врача, один филолог-исследователь, один университетский профессор, один морской капитан и одна домохозяйка; по национальности – семь немцев, семь французов, пять американцев, один голландец, один бельгиец, один канадец, один итальянец, один ирландец и один русский белогвардеец; по полу – двадцать три мужчины и две женщины; по возрасту – от двадцати до семидесяти лет, преимущественно между тридцатью пятью и пятьюдесятью годами.

В своих беседах с субъектами исследования в обеих группах я имел в виду следующие вопросы: каков был характер процесса, через который этот человек прошел? Что было общего с другими субъектами в его эмоциональных реакциях? Как реагировал на этот процесс данный конкретный человек? Какое отношение имели характер и прошлое этого человека к его специфической реакции? Я старался избегать преждевременных обобщений и стремился оставаться непредубежденным в отношении обширной массы личных, культурных и исторических данных, с которыми мне пришлось столкнуться.

Я также прилагал все усилия, чтобы расширить информацию общего характера. Помимо самих субъектов исследования, я говорил со всеми, имеющими хоть какие-то познания об «исправлении мышления» среди тех, кого мог найти в Гонконге (китайцев или западных жителей), будь то ученый, дипломат, священник, бывший коммунист или просто человек, видевший других людей, испытавших это. И одновременно с этим я читал все, что мог найти по данному вопросу; особенно ценны были переводы китайской коммунистической прессы, подготовленные американским консульством, а также дополнительные переводы, которые делали мои сотрудники.

По мере того как я продолжал заниматься этой работой, я понял, что одна из главных причин неразберихи с «исправлением мышления» заключается в сложности самого процесса. Некоторые люди считали его жестоким средством подрыва человеческой личности; другие рассматривали как глубоко «моральную» – даже религиозную – попытку привить китайскому народу новую этику. Оба эти взгляда отчасти верны, и все же каждый из них в той мере, в какой он игнорировал противоположную точку зрения, оказывался чрезвычайно обманчивым. Ибо это была комбинация внешней силы или принуждения с обращением к внутреннему энтузиазму через евангелистскую проповедь, что и придавало «исправлению мышления» эмоциональный размах и мощь. Принуждение и разрушение, конечно, были более заметны в тюремных и военных программах, в то время как увещевание и этический призыв особенно подчеркивались для остальной части китайского населения; и чрезвычайно трудно определить, где же заканчивается проповедь и начинается принуждение.

Я пришел к заключению, что очень важно было рассмотреть: что скрывалось за «исправлением мышления» и побудило китайских коммунистов осуществлять такие чрезвычайные меры в столь широком масштабе. Сложности их мотивировок будут обсуждены позже; но теперь, прежде чем заняться тюремным опытом западных жителей, нам необходимо кое-что узнать о китайской коммунистической философии и о логическом обосновании данной

Их ведущие политические теоретики много писали об общих принципах, хотя и обходились без технических подробностей. Сам Мао Цзэдун в известной речи, произнесенной перед членами партии в 1942 году, изложил основные принципы наказания и излечения, которые всегда цитировались более поздними авторами. Чтобы преодолеть нежелательные и «неортодоксальные» тенденции, он определил, что

...следует соблюдать два принципа. Первый – «наказывать прошлое, чтобы предупредить будущее» и второй – «спасать людей, излечивая их болезни». Прошлые ошибки должны быть разоблачены, невзирая на чувства или лица. Мы должны использовать научный подход, чтобы проанализировать и критиковать то, что было нежелательным в прошлом... в этом смысл принципа «наказывать прошлое, чтобы предупредить будущее». Но наша цель в разоблачении ошибок и критике недостатков подобна цели врача при лечении болезни. Суть намерения заключается в том, чтобы спасти человека, а не залечить его до смерти. Если у человека аппендицит, врач делает операцию, и человек спасен... мы не можем занимать опрометчивую позицию по отношению к болезням в мышлении и политике, но [должны занимать] позицию «спасения людей путем лечения их болезней»⁶.

Данная тема развивается следующим образом: «старое общество» в Китае (или в другом любом некоммунистическом обществе) было (и остается) порочным и коррумпированным; это истинно из-за господства «эксплуататорских классов» – землевладельцев и капиталистов или буржуазии; каждый подвергался воздействию такого типа общества и поэтому сохраняет «порочные пережитки» или «идеологические яды»; только «исправление мышления» может избавить от них и превратить в «нового человека» в «новом обществе». Когда эта логика применяется к китайским интеллектуалам, то, кроме того, указывается, что они происходят из «эксплуататорских классов» или из близко связанной с ними мелкой буржуазии, поскольку только люди из этих классов имели средства, чтобы получить образование. Обширные философские трактаты подчеркивают необходимость привести «идеологию всех классов» в гармонию с «объективными материальными условиями»⁷ – или, другими словами, объединить личные убеждения со строящейся коммунистами социальной реальностью.

В тюрьмах западные граждане (и их китайские сокамерники) сталкиваются со специальной уголовной версией этих принципов:

Все преступления имеют определенные социологические корни. Оставленные старым обществом порочная идеология и порочные привычки, призывающие наносить ущерб окружающим ради личной выгоды и стремиться к наслаждению без труда, все еще в заметной степени сохраняются в умах некоторых людей. Следовательно, если мы собираемся в корне уничтожить все преступления, помимо должного наказания преступника мы должны также применить различные эффективные меры, чтобы преобразовать порочные идеологические концепции в умах таким образом, чтобы обучить и перевоспитать преступников в новых людей⁸.

О тюремных учреждениях говорится как о «центрах перевоспитания», «домах размышления» или даже «госпиталях идеологического перевоспитания». В коммунистических тюремных кодексах описаны четыре типа учреждений⁹: дом предварительного заключения, тюрьма, трудовая служба в корпусах реформы и учреждение для малолетних преступников. Западные граждане проводят большую часть времени в первом, чья функция заключается в том, чтобы арестованные «приняли на себя ответственность за понимание состояния преступников, ожидающих приговора». Это означает, что длящееся от одного до пяти лет тюремное заключение иностранцев по существу посвящено «разрешению их дел»; и их не судят или не выносят им приговор как раз до того момента, когда их нужно освобождать из заключения. Некоторых отправляли в заведение второго типа, собственно тюрьму, где они занимались различными видами работ. Но крупномасштабная политика «перевоспитания через труд» – использование заключенных в трудовых батальонах – предназначалась, главным образом, для самих китайцев.

Во всем этом важнее всего понять: то, что мы рассматриваем как набор принудительных маневров, китайские коммунисты считают нравственно возвышающим, гармонизирующим и с научной точки зрения терапевтическим опытом.

После коммунистического переворота в 1948–1949 годах наступил краткий период медового месяца, в течение которого с иностранцами, живущими в Китае, обращались весьма любезно и поощряли их там оставаться. Затем режим начал использовать враждебность, возбужденную Корейской войной, а также национальную политику дискредитации определенных религиозных и образовательных групп (а фактически устранения любого некоммунистического западного влияния), чтобы однозначно дать понять западноевропейцам и американцам, что они являются нежелательными гостями. Многие добровольно уехали, но другие, удерживаемые чувством миссионерского долга или определенными возможностями для бизнеса, получения гуманитарного образования или просто из желания рискнуть, предпочли остаться. Часть людей из этой группы были арестованы. Большинство арестов произошло в 1951 году в ходе национальной кампании «подавления контрреволюционеров», когда напряженность относительно «подрывной деятельности» была очень велика. Западных жителей обвиняли в опасной «шпионской» деятельности на основании ненадежных или даже сфабрикованных доказательств. В результате их подвергли такому испытанию на прочность всех представлений о жизни, какому мало кому приходилось подвергаться.