М.М. Херасков

Среди русских писателей XVIII в. Михаил Матвеевич Херасков занимает исключительное положение: это единственный поэт-масон, который в то время считался, справедливо или нет, это другой вопрос, крупной поэтической величиной в литературе вообще, а не только в масонской. Люди, и не имевшие никакого отношения к масонам, превозносили его, как знаменитого, а иногда и как «первейшего» поэта своего времени. Вполне понятно, что при изучении масонства нельзя обойти молчанием этого забытого теперь писателя.

В истории масонства Херасков имеет значение как человек, как должностное лицо, облеченное довольно значительною властью, и наконец, как писатель.

Кроткий по характеру, гуманный по взглядам, он представлял собою личность, как нельзя более подходящую для восприятия нравственных идей масонства.

И до глубокой старости сохранил он отзывчивость сердца, пытливость ума и удивительную трудоспособность. Он любил повторять характерную для него фразу: «Человек может состариться, но сердце его состариться не может». Современники изумлялись, что его творческие способности с годами не исчезали, не слабели.

«Быв уже украшен сединами, с юношескою пылкостью, играл на златострунной лире своей»²⁸.

«Он и в самую глубокую старость, едва ли не восьмидесяти лет, – рассказывает про него И.И. Дмитриев, – всякое утро посвящал музам, в остальные же часы, кроме вечеров, любил читать... Я заставал его почти всегда за книгою».

Под влиянием одной прочитанной им книги, он радикально изменил свои взгляды на сущность драматического творчества и с горечью говорил Дмитриеву, что сорок лет шел в этом отношении по ложному пути.

«Надобно было видеть, ― замечает, рассказывая это, Дмитриев, ― разрушение во всех чертах лица и во всем составе, слышать дрожащий голос его, чтобы понять, как в эту минуту он меня тронул».

Что-то наивное, детское было в его «странностях»: «кого он любил, тех, когда бывал с ними вместе, трогал пальцем, например: станет, подойдет к кому-нибудь и вдруг тронет пальцем, или проходя мимо, то же делал»²⁹.

Некоторые его «странности» находились в связи с определенными числами, которым Херасков, очень возможно, придавал какой-то мистический смысл.

Херасков очень мало тратил на себя лично, охотно помогал нуждающимся, и по словам одного биографа, не сказал «ни одного ядовитого слова насчет ближнего».

Служебная его деятельность почти вся посвящена была Московскому университету. Двадцатидвухлетним юношей, при основании университета в 1855 г., он был назначен асессором конференции университета. (Родился он в 1733 г. Сам получил образование в сухопутном кадетском корпусе.) С 1763 по 1770 год был директором университета, затем лет пять служил в Петербурге. В 1775 г. вышел в отставку и возвратился в Москву. В июне 1778 г. назначен был четвертым куратором при университете. Первые три: Шувалов, Ададуров и Мелиссино жили в то время не в Москве, и фактически Херасков принял ближайшее начальство над университетом и состоящими при нем учреждениями: двумя гимназиями: дворянской и разночинской, типографией, книжной лавкой и т.д. Эту должность куратора он занимал до 1802 г. Умер он в 1807 г., через 5 лет по выходе в отставку. Таким образом, на службе Московского университета он пробыл 39 лет.

Из рукописи XVIII в. (Собр. С.П. Мельгунова, приобр. у Ланге в Риме)

Du Manuscript Grand Ang. ou Orai maître

В 1775 г., а может быть даже и раньше, Херасков вступил в общество масонов. Вместе с кн. Николаем Никитичем Трубецким, с которым был близок, он принадлежал к Рейхелевским масонам. Он же вел переговоры по делу о соединении Рейхелевских лож с Елагинскими. В Петербурге он познакомился и сблизился с Н.И. Новиковым. Получив 28 июня 1778 г. звание куратора Московского университета, он сделал Новикову предложение снять университетскую типографию, и в начале 1779 г., в связи с этим, Новиков переехал в Москву, где и развернулась его просветительная и общественная деятельность.

В августе 1779 г., по ходатайству Хераскова, Шварц получил место профессора в Московском университете. Пока Херасков был фактически единственным куратором, принимавшим близкое участие в делах университета, Шварц пользовался полной свободой действия в университете, и постоянно видел поддержку и сочувствие в Хераскове. Гонения на Шварца в университете начались с возвращения в Москву другого куратора Мелиссино, который относился к Шварцу враждебно, и в конце 1782 г. принудил его выйти в отставку. Все почти просветительные предприятия Новикова и Шварца осуществлялись при содействии Хераскова. Так, по ходатайству Хераскова была учреждена при университете «переводческая семинария», проект которой был составлен Шварцем.

Близок был Херасков Новикову и Шварцу и в работах по организации масонских лож. В конце 1780 г. он вместе с Новиковым и Шварцем организовал новую ложу «Гармония», куда и входит в числе первых членов. Когда в 1783 г. образовался в России и утвержден был «Златорозовый крест», Херасков вошел в немногочисленное число (19) русских розенкрейцеров.

В списке высших должностных лиц масонства за 1789 г., Херасков значился ритором при «Провинциальной ложе», т.е. исполнял ту же должность, какую при «Управлении теоретическим градусом» занимал Н.И. Новиков. Кроме того, оба они входили членами в «Капитул провинции».

Лонгинов считает Хераскова «одним из ревностнейших мартинистов». Тем не менее, когда над московскими масонами разразилась гроза, Новиков заточен в Шлиссельбургскую крепость на 15 лет (просидел 4 года), Лопухин и Тургенев сосланы в свои деревни, Херасков решительно никакой каре не подвергся. Спас его Державин, который ходатайствовал за него у фаворита государыни Платона Зубова. До нас дошло благодарственное письмо по этому поводу от Хераскова Державину (8 декабря 1791 г.). В этом письме Херасков прикидывается простачком, никогда и не слыхавшим о масонстве. Злые люди все на него наговорили:

«Чудно мне, что некто враг мой вздумал оклеветать меня какою-то Мартинизмою, о чем я, по совести, ни малого сведения не имею. – Когда мне думать о мартинистах и подобных тому вздорах? Когда? – будучи вседневно занят моей должностью – моими музами – чтением стихотворцев, моих руководителей. – Взведена на меня убийственная ложь, лишающая меня чести».

Но некоторое время и после этого за Херасковым продолжали следить. 7 июня 1792 года кн. Прозоровский доносил государыне, что Херасков поехал в подмосковную, и что там он разбирал свои бумаги.

Переходим к литературной его деятельности. Печать масонства лежит на очень многих произведениях Хераскова. Возьмем, напр., такой отрывок из оды:

Паду в слезах перед тобою –

Слеза сия есть сердца глас,

Что я не каждый день тобою,

Не каждый занимался час.

Но кто же верность ей докажет?

Пускай другой придет и скажет:

«Я лучше Добродетель чтил!»

В грехах на свете всяк родится;

Но мне вина моя простится,

Когда я ближняго простил.

* * *

Творите добрые дела;

Друг друга искренно любите;

Коль зла терпеть вы не хотите,

Не делайте другому зла!

Все, чтущие добродетель, без различия возраста, – и старцы и юноши, приглашаются вступить «во храм, отверстый Благодатью».

Сединой старцы умащены!

Когда вы правым шли путем,

Не молнией сует прельщены,

Но Добродетели лучом:

С такою на челе печатью,

Во храм, отверстый Благодатью,

Не сомневайтеся войти.

Как лозы, юноши, цветите;

Но Добродетель сердцем чтите,

Да краше будете цвести.

Обращает на себя внимание употребленное здесь выражение «молния сует»: в обряде посвящения в масоны, любопытна следующая подробность: «при спадении повязки с глаз посвящаемого, он видел на мгновение вспыхнувший, и сейчас же угасший свет»; «так проходит слава мира, все удовольствия тленной жизни, все радости земли!» ― восклицал вития или мастер ложи»³⁰.

Из рукописи XVIII в. (Собр. С.П. Мельгунова, приобр. у Ланге в Риме)

Du Manuscript Grand Ecossais Ang. ou Orai maître

Самым замечательным лирическим произведением Хераскова является известный гимн «Коль славен». В «Собрании образцовых русских сочинений» (часть I) гимн этот назван «Переложением псалма 64», но в действительности тут мало общего. Гимн этот, получивший широкое распространение, по происхождению своему, несомненно, является масонскою песнью, которая исполнялась в собраниях масонских лож³¹.

Особенно характерную мысль встречаем мы в заключительной строфе:

О Боже! Во твое селенье

К Тебе, как утреня роса!

Да взыдут наши голоса!

Тебе в сердцах алтарь поставим:

И наше взыдет умиленье

Тебя, Господь, поем и славим.

Две промежуточные строфы, которые при исполнении гимна теперь часто опускаются, содержат намеки на застольный характер этой религиозной песни:

Тебя Твой агнец златорунный,

И зиждешь нам в Сионе град.

Тебя изображает нам!

Ты смертных, Боже, посещаешь...

Ты нас трапезой насыщаешь,

И плотию своей питаешь.

В последних двух стихах можно видеть намек на «трапезы любви», совершаемые масонами в воспоминание Тайной Вечери. На этих трапезах происходило и причащение масонов.

В VII томе «Творений» Хераскова, где собраны его стихотворения, довольно значительный отдел представляют «оды нравоучительные». Это все рассуждения на различные нравственные темы, что видно из самих заглавий: «Добродетель», «Терпение», «Честь», «Умеренность», «Спокойство», «Правда» и т.д. Идеи, высказываемые здесь, большею частью не отличаются оригинальностью, это все излюбленные в XVIII в. размышления о тщете земного, об истинной и ложной славе, о равенстве всех перед смертью.

Виньетка к поэме Хераскова «Владимир»

Vignette pour le poème de Kheraskoff «Woldemar»

Счастье полагается в неустанном делании добра:

Все корысти в мире тленны:

Делай и люби добро –

Бисер, золото, сребро;

В нем все блага заключены.

Не следует падать духом, не следует наводить уныния на других:

Любуйся прелестями счастья,

На светлый луч его гляди,

Но взором пасмурным ненастья

Другим сердцам не наводи...

Фортуна будто сон минется,

Но если мы разумно спим,

На сердце радость остается,

Коль счастье с ближними делим.

В другой оде («Спокойство») читаем:

Когда твой дом обилен,

Со ближними делись;

Когда в народе силен,

О ближних ты пекись.

Эта филантропическая жилка самая характерная особенность Хераскова, как одописца.

Один отдел VII тома назван «Анакреонтические оды»³², но мы напрасно искали бы здесь прославления наслаждений жизни, как в «Анакреонтических песнях» Державина. У Хераскова и в этих одах та же проповедь воздержания и нравственного самоусовершенствования. Анакреонтическими же Херасков назвал их, очевидно, не по содержанию, а по форме. В противоположность нравоучительным, они написаны белыми стихами (без рифм), и большею частью, трехстопным ямбом.

Из духовных стихотворений, напечатанных в Собрании сочинений Хераскова, обращают на себя внимание «Три главы из премудростей Соломоновых» и «Утешение грешных». В первом осуждаются те, кто мыслят ложно, что мы случайно в свет рождены, что

Угаснет искра, тело будет

Единый пепел, хладный прах;

И мир со временем забудет

О нашей жизни и делах...

Цветы доколе не увянут,

Сплетем из них себе венец;

Да в сладость наши дни нам станут...

Такие рассуждения приводят подобных людей к очерствению сердца:

Бессильных, праведных погоним,

К чему нам праведник полезен?

И добродетель утесним;

Злословит наши он дела;

К старейшим слуха не приклоним,

И грех, который нам любезен,

Печальных вдов не пощадим.

Сей грех – в его устах хула...

Но Бог не потерпит нечестия и воздаст каждому по делам его.

Отвержен будет нечестивый,

И меж святыми не вмещен;

Гонитель кротких, горделивый,

От Бога будет отвращен...

Блажен, кто не был сладострастен,

Хотя плода и не принес,

Он будет жребия причастен

Счастливых жителей небес,

Кто подвиг к святости имеет,

Того благословится труд;

Как древо он цветет и зреет,

Плоды его не отпадут.

В стихотворении «Утешение грешных», имеющем характер песни, знаменательны самые заглавия отдельных глав: «Иисус всех грешников приемлет» (II гл.); «Порядок принятия грешников» (V гл.); «Что есть принятие» (VI); «Умножает приемлемых». Последние строчки отдельных строф в каждой главе большею частью совпадают, что еще более подчеркивает их песенный характер.

Указывает на это и заключительная строфа всего стихотворения.

Кто любит Бога, тот целит раны Спасителя, кто равнодушно смотрит на распятие, умножает Его муки.

После этой мысли и идет заключительная строфа:

Исцелителя целите, Люди! верою своей;

Плачем жажду утолите,

Страждет, страждет Агнец сей;

Раны током слез омойте,

Плачьте вы и плача пойте:

Распят, Боже, ты за нас,

На кресте и мы распнемся,

Да Твоими наречемся

Воскресенья в страшный час!

Наибольшим уважением у масонов пользовалась мистическая поэма Хераскова «Владимир». В первоначальном виде она закончена была в 1785 г., но потом старательно исправлялась и дополнялась автором, и в третьем издании (1809 г.) состояла уже из восемнадцати песен. «Ежели кто будет иметь охоту прочесть моего «Владимира», – писал Херасков в предисловии к 3 изданию, – тому советую, наипаче юношеству, читать оную не как обыкновенное эпическое творение, где по большей части битвы, рыцарские подвиги и чудесности воспеваются; но читать как странствование внимательного человека путем истины, на котором сретается он с мирскими соблазнами, подвергается многим искушениям, впадает в мраки сомнения, борется со врожденными страстями своими, наконец, преодолевает сам себя, и находит стезю правды, и достигнув просвещения, возрождается. Не учительским скучным голосом преподаю наставления, как достигать света истины; не с важностью проповедника, мне неприличною, возвещаю, как возродиться человек может, но в духе, свойственном песнопевцу, робкому песнопевцу, единственно о христианском просвещении Владимира Пламенеющая звезда поведаю, Владимира, России просветителя и нареченного равноапостольным. Повесть важна, велика и восторгов достойна...».

Пламенеющая звезда

Etoile flamboyante

Хотя автор и заявляет, что не хотел давать наставлений и читать проповеди, вся поэма проникнута характерною для масонства идеей необходимости нравственного возрождения. Противополагая «внутреннюю» церковь церкви «внешней», масоны, как известно, большею частью относились отрицательно к духовенству: они находили, что громадное большинство русского духовенства христианство свое выражают только в обрядах. Максим Невзоров писал: «духовные сделались совершенными торгашами, стараются только умножить свои доходы...».

Параллели подобным мнениям щедро рассыпаны в поэме Хераскова.

Когда бы истинной людьми был познан Бог,

Россошствовать бы жрец, ни сеять зла не мог,

Но там утратится благоустройства мира,

Где царствует обряд...

Многое в Ветхом Завете толкуется в поэме в переносном смысле. Греческий мудрец, рассказав князю о том, как был создан человек, и как он пал.

Преподал он царю преданий смысл буквальный.

Потом открыл и свет и дух во буквах дальный.

Святые письмена, он рек, есть тайный храм.

Яснее самых звезд премудрость скрыта там.

Во всю вселенную, как крылья простирая,

Премудрость Божия преходит в край из края...

Тебе поведал я Адамово паденье,

Поведал грех его, поведал искушенье;

Но ведай, князь, и верь, что древо и Адам

Не есть никто другой, но все сие ты сам...

Тебе о том плоде, о князь, я возвестил,

Которым праотца лукавый змий прельстил...

Коварство, гордость, лесть, надменности ума,

Пороки скотские, болезнь и смерть сама,

Все крылось яко змий в плоде, толико малом;

И всякое добро своим убило жалом,

Единой не могло в плоде отравы быть,

Могущей из сердец надежду истребить.

От кающихся Бог не вовсе отвратился,

Он, весь надеждой став, в сердцах у них светился...

Затем мудрец рассказывает про два пути в жизни, которыми идут все люди. Один путь «цветущий», «ровный».

Там слава громкая с трубами смертных ждет,

Там гордость на полях кровавы лавры жнет,

Там злато, там пиры, там прелести плотские,

Но в вечный мрак ведут веселости такие.

Взгляни, о государь! на тесный путь Христов:

Он скользок; нет на нем ни злата, ни чинов,

Но в недра сам Господь идущего приемлет...

Есть стадо малое у Пастыря сего,

Которое Творца и чувствует и внемлет,

Но весь отставший мир под тенью смерти дремлет.

Читатель-масон легко мог под «стадом малым» подразумевать масонское братство. Герой поэмы – князь Владимир, как масон, проходит целый ряд ступеней богопознания. Узрел князь чудесный край:

Там лев покояся с невинным агнцем спит,

Колючий терн, созрев, не жалит, не вредит;

Там ястреб горлицу не гонит, не терзает;

Борей покоится, зефир струи лобзает.

Масонские символы

Symboles maçonniques

Но князь, втайне руководимый праведным Законестом и добродетельным старцем Идолемом, не остался в этой роскошной долине. Владимир проходит эти «места прелестны».

Преходит, следуя светильнику возженну,

И видит меж цветов тропинку проложенну;

На все внимательный и тихий мещет взор;

То Законестов был отверстый первый двор,

Где в полной красоте казалася природа,

Толико скрытая от мудрых и народа.

Владимир малыя в преграде зрит врата,

Непроходима есть сквозь оны теснота,

Златыми буквами на них изображено:

Чье сердце чистою любовью возженно,

Кто в Боге хощет жить, в сии врата гряди;

Но грешный человек страшись и не входи.

От многого должен отрешиться человек, вступающий на путь спасения: от жажды славы, от чувственности, но самый ужасный бич человечества – это самолюбие.

Пороки, старяся, как тени идут мимо,

Но самолюбие вовек неизлечимо.

Те, кто во власти самолюбия,

Ни нежностей любви, ни дружества не знают,

Собой кончают мысль, собою начинают.

Кто хочет спастись, обязан «усыпить» это чудовище при помощи чудесного зеркала: совести.

Склонность к аллегориям и символам заметна у Хераскова и в других его произведениях. Такова, напр., поэма «Селим и Селима», где описываются чувства слепого, который считает себя при слепоте своей счастливым, но потом он прозрел и тогда узнал счастье, которого раньше и представить себе не мог.

Поэма «Пилигримы», где Херасков хотел перейти на несвойственный ему легкий, шутливый тон, кончается типичной для масонов мыслью, что счастье не во внешних условиях нашего существования, а в нас самих нужна не политическая свобода, а свобода духа.

Где ты любезная сияешь добродетель,

Там счастливы равно раб, пленник и владетель.

В поэме-сказке «Бахариана», где герой, – Неизвестный, после длинного ряда приключений, отыскивает и освобождает от власти злой волшебницы красавицу Фелану, следует, по указанию самого Хераскова, видеть аллегорию. Неизвестный, плывущий в лодке, это всякий человек, несущийся по морю житейскому в бренной ладье бытия. Фелана – непорочность, которую скрывают от человека страсти – прельщения злой волшебницы. Отыскать эту непорочность можно только при помощи истинного просвещения.

«Наша жизнь», ― говорит Херасков в заключение своей поэмы, – «лишь только сказка есть

Чудная и баснословная,

Появляются и царствуют,

Где мечты и привидения

Ум приводят в замешательство.

И в «Бахариане» находим мы всюду любимые нравственные идеи Хераскова. Все исчезнет, все позабудется, – говорит он – все: «слава, пышность, сочинения», «мимо идут небо и земля»; одно только не исчезнет во веки веков: «добрые дела душевные».

Интересны размышления его о случае, о бессмертии души и т.д.

В мире часто случай правит всем;

Что ж такое в мире случай есть?

Думаю, то сила Вышняя,

Во громаде всей вселенныя

Тайные пружины движуща,

Бытиями управляюща.

По поводу бессмертия души он рассуждает так: если в материальной природе ничто не исчезает совершенно, а только меняет свой вид («горы стерты времени рукой, но еще их существует прах»), то как же допустить, чтобы могла исчезнуть душа Петра Великого или разум Ньютона?

В одах Хераскова мы встречаем мысль о «мировой душе», или, как он выражался, «всеобщей».

Высоких гор хребты сотрутся,

Столпы порфирны распадутся,

Престанет океан кипеть;

А что былинку оживляло,

Леса и волны составляло,

Сия всеобщая душа

Жить будет, узы разреша.

Бесспорно, Херасков с полным правом мог бы применить к себе слова Гнедича: «ни словом единым бессмертной души не унизил».

Масонская сумка. (Ист. Муз.)

Porte-sac maçonniques

Масонский запон из собр. Д.Г. Бурылина

Tablier maçonnique

Из повестей Хераскова наиболее интересна первая – «Нума Помпилий или процветающий Рим», где дан идеал доброго и просвещенного государя. Несмотря на то, что написана эта повесть была в 1768 г., когда Херасков еще не был масоном, и не чужд был рационализма, много тут высказано было взглядов особенно дорогих и характерных для масонов. Эпиграфом к повести он взял изречение: «Да памятуют все человеки, что они братья суть!»

Херасков уже и в это время придает цену внутренней религии, а не внешней церкви. Храм благодетельной Весты, как рассказывается в повести, «не имел гордых украшений, и не блистал златом и другими каменьями, которые тщеславие и подлая робость обыкновенно божеству посвящают». У жрецов этого храма «доброе житие, попечение о неимуществующих и вспоможение бедным составляли лучшее упражнение». Не чужды мистицизма и идеи нравственного возрождения и другие повести Хераскова: «Кадм и Гармония», «Полидор».

Вряд ли кто из русских поэтов пользовался славой, столь громкой при жизни, и столь бесследно потом исчезнувшей, как Херасков. Современники называли его «Российским Гомером», поэтом «знаменитым», «великим» и т.д. Карамзин в 1787 г., в письме к Лафатеру, называл его лучшим из русских поэтов. Перечисляя своих любимых авторов в стихотворении «Поэзия», он указал на одного только русского (все остальные были англичане и немцы), и этот один был Херасков. В кружке Жуковского Андрей Тургенев развивал мысль, что Херасков принес больше пользы русской литературе, чем Карамзин, который привлек внимание читателей к предметам малозначащим, отучил смотреть на литературу, как на средство внушения важных и серьезных мыслей. Один из поклонников автора «Россиады» так описывал удовольствие, доставляемое чтением этой поэмы:

«Прочитавши Россиаду, воображаем, что мы прогуливались в прекрасном саду, где природа и искусство истощили дары свои, где различные деревья и цветы, одни других приятнее, пленяли наши взоры, услаждали обоняние. Мы не знали, на чем остановиться, чему отдать предпочтение: все на своем месте, все цветет и благоухает! Выходя оттуда, обещаемся снова насладиться таким удовольствием» (Труды Общ. Люб. Рос. Слов., ч. I. 1812 г.).

Необходимо, впрочем, отметить, что Хераскова гораздо больше уважали, чем читали. Этим объясняется тот факт, что, несмотря на свою знаменитость, престарелый поэт долго не мог найти издателя для своей «Бахарианы». Мало читали и Семена Боброва, единственного заметного в поэзии последователя Хераскова Его поэмы «Таврида» (Херсонида) и «Древняя ночь вселенной», содержат целый ряд возвышенных и благочестивых мыслей. Вторая поэма «Древняя ночь вселенной или странствующий слепец» в 2 томах (1807‒1809 гг.) особенно близка к творчеству Хераскова. Автор рассказывает о скитаниях в поисках истинного света одного слепца. Это, конечно, аллегория.

«Главнейший предмет поэмы, – говорит автор, – истина бессмертия души». Как и у Хераскова (напр., в поэме «Селим и Селима») слепец, в конце концов, прозревает.

В 1810 году Бобров умер, и по этому поводу некоторые журналы, касаясь его литературной деятельности, отозвались о ней пренебрежительно, а через пять лет дошла очередь и до славы его учителя, Хераскова, который умер еще в 1807 г.

В 1815 г. статьи Строева и Мерзлякова поколебали авторитет Хераскова, а затем ему стали совершенно отказывать в поэтическом таланте. Пренебрежение к нему, порицания, иногда довольно ожесточенные, с тех пор стали в порядке вещей.

Масонская грамота. (Нац. библ. в Париже)

Diplôme maçonniques

За последние годы отношение историков литературы к нему стало несколько справедливее. Когда начались нападки на автора «Россиады», один из его защитников замечал: «Кто не знает, что бросают камнями в те деревья, на которых много плодов». И, без сомнения, как незаурядный деятель на пользу родного просвещения, как высоко нравственная и гуманная личность, и в особенности, как самый видный у нас поэт масонства, Херасков заслуживает большего внимания, чем ему обыкновенно оказывают.

И. Розанов