Глава IV. Арий и Никейский собор
Приходы в Александрии. – Арий вавкалийский и его учение. – Конфликт с традпционным учением. – Низложение Ария и его последователей. – Арий находит поддержку в Сирии и Никомидии. – Его возвращение в Александрию; его Фалия. – Вмешательство Константина. – Споры о пасхе. – Никейский собор. – Заседания в присутствии императора. Арий вновь осужден. – Постановления, относящиеся к мелитианскому расколу и вопросу о пасхе. – Составление символа. – Дисциплинарные каноны. – Единосущный. – Первые попытки реакции.
После мученика Петра (†312 г.) во главе александрийской церкви недолгое время находился один из старых учителей катехизической школы, Ахилла. Он занимал кафедру в течение лишь немногих месяцев. Его преемником был Александр. Тому и другому пришлось немало вынести от Мелития и его раскола. Но более затруднений Александр испытал с одним из своих пресвитеров, Арием, и это было крупным событием.
К городе Александрии уже в ту пору имелось несколько церквей, пользовавшихся известной автономией под управлением особых пресвитеров. Св. Епифаний215 называет некоторые из них. Это – церкви: Дионисия, Феоны, Пиерия, Серапиона, Персеи, Дизия, Мендидия, Анниана, вавкалийская, из которых, быть может, не все существовали в описываемое нами время. Верховная власть над личным составом этих церквей, клиром и верными, принадлежала епископу. Чтобы обеспечить действие этой власти и сохранить единство паствы, вокруг верховного главы происходили правильные собрания пресвитеров и диаконов.
Существовали известные центробежные тенденции: александрийские пресвитеры помнили время, когда они сами посвящали себе епископа216. Во время управления еп. Александра один из них, Коллуф, потребовал себе возвращения права рукоположения и стал посвящать пресвитеров и диаконов, не обращаясь к своему иерархическому главе. Но пришлось увидеть и не такие дела.
Около 318 года вавкалийский пресвитер217 Арий очень сильно занимал собой общественное мнение. О нем шла речь ужо по поводу мелитианского раскола, в котором он, по-видимому, был некоторое время замешан. После небольших колебаний из стороны в сторону при епископах Петре и Ахилле, он в конце концов обрел равновесие при Александре. Это был человек преклонного возраста, высокий, худой, с печальным выражением лица и изможденным видом. Он был известен за аскета, и это видно было по его одеянию, состоявшему из короткой туники без рукавов, поверх которой в виде плаща было перекинуто нечто вроде шарфа. Голос его был мягкий, речи вкрадчивые. Посвященные девственницы, очень многочисленные в Александрии, питали к нему великое уважение; среди высшего клира он имел решительных сторонников218.
Действительно, он имел свою партию и свое учение. В Александрии было не в диковину иметь свое учение. Мы видели, что могло преподаваться в те времена, когда Климент и Ориген руководили катехизической школой. Школа эта еще существовала и не отступилась ни от метода, ни от мыслей своих старых учителей. Но то была школа, учение же, которое распространял Арий, преподавалось от имени церкви. До её сведения было доведено, что Арий возбуждает трудные вопросы. Впоследствии мелитиане уверяли, что они сыграли здесь известную роль и что именно они пробудили внимание епископа. Более вероятно, что оппозицией против Ария вначале руководил Коллуф, один из его сотоварищей, быть может, тот самый, о котором только что упоминалось.
Как бы то ни было, Арий был вынужден объясниться. В молодости он посещал в Антиохии школу знаменитого Лукиана и оттуда принес свое учение, которое можно изложить в немногих словах.
«Бог един, вечен, не рожден219. Другие существа – твари, и первая между ними – Логос. Подобно другим тварям, Он был вызван к бытию из ничего (ἐξ оὐϰ ὄντων), а не из божественной сущности; было время, когда Его не было (ἦν ὅτε оὐϰ ἦν); Он был сотворен не в силу необходимости, а добровольно. Будучи творением Божиим, Он сам есть творец всех прочих существ, и Его творческое отношение к ним оправдывает наименование Бога, которое дается Ему не в собственном смысле. Бог усыновил Его в предвидении Его заслуг, потому что Он свободен, подвержен изменению (τρεπτός), и по собственной воле определил себя к добру. Из этого сыновства не вытекает никакого реального участия в божестве, никакого истинного сходства с ним. Бог не может иметь Себе подобного. Дух Святой – первое творение Логоса и является еще менее Богом, чем Он. Логос стал плотью в том смысле, что в Иисусе Христе он исполняет функции души».
Идея Логоса-твари, хотя и весьма далекая от предания, имела, однако, точки соприкосновения с некоторыми ранее преподававшимися богословскими системами. От Филона до Оригена и Плотина, не говоря, разумеется, о гносисе, все религиозные мыслители использовали понятие Слова в целях космологии. Их абстрактный Бог, бытие в Себе, неизреченный, недосягаемый, настолько противополагался чувственному миру, что не было возможности перейти от одного к другому, не прибегая к понятию посредника, причастного тому и другому. Слово произошло от Бога, из божественной сущности, но так как кроме творческой силы Оно заключало в себе идею и первообраз всей твари, то в известных отношениях Оно подпадало под категорию сотворенного. Сколь подобным Отцу ни представляли Его, но все же полагали между ними различие в свойствах. Этим путем проблема не разрешалась, а отодвигалась. Два понятия, – конечного и бесконечного, – скрещивались и сталкивались в лице посредника. Связь между Словом и Богом устанавливалась таинственным исхождением, о котором много рассуждали, пользуясь по большей части образами, но которое не поддавалось уяснению. Оно трудно согласовалось или с чистым монотеизмом, или с представлением об отдельной личности, – двумя существенными положениями, данными в предании и имевшими опору в Писании.
Замечательно, что в данный момент всех объединяло желание выйти из этого безысходного положения. Лукианисты с решимостью пожертвовали неясной идеей в пользу ясной: они отвергали происхождение от существа. Все божество сосредоточивается в Отце. Он один истинный Бог. Слово – первое из творений, но все же тварь. Оно не Бог; оно существенно отлично от Бога. Таким путем они думали спасти монотеизм, а также личность предсуществующего Христа. Философское затруднение было устранено, но вместе с ним исчезла и самая суть христианства. В противоположность Арию, Александр и Афанасий крепко держались за абсолютное божество Слова. Рискуя быть заподозренными в согласии с модалистами, они резко порывают со всяким внешним исхождением, пренебрегают мнимыми потребностями космологии, по мере возможности подтверждают различие лиц, но прежде всего спасают тождество Слова с Богом. Религиозный интерес преобладает над всем. Нужно, чтобы божественное существо, воплотившееся в Иисусе Христе, было совершенным Богом, а не приближающимся к Богу и не Богом лишь по названию. Иначе Он не был бы Спасителем. Быть может, они и отдавали себе отчет, что эти идеи было трудно перевести на тогдашний философский язык, но они об этом нисколько не беспокоились; их занимала религиозная, а не космологическая задача, согласие с преданием220, а не с наукой. К тому же в этих вопросах о Божестве, обязательно ли все объяснять? Generationem eius quis enarrabit. (Род Его кто изъяснит? Ис.53:8).
Такое настроение ума не являлось особенностью александрийского епископа. Мы отметили его уже давно и у других лиц. Рядом со школьными теориями, даже среди очень образованных людей, существовало мнение, которое уважало эти тайны религии, твердо держалось за существенные догматы и остерегалось людей, угрожавших их целости под предлогом их примирения с наукой или выяснения. Еще епископ Петр был представителем этого направления на александрийской кафедре. После Александра оно нашло открытую поддержку у Афанасия, который уже тогда, в момент возникновения этого движения, состоял диаконом и советником своего епископа.
Доктрина Ария сначала подверглась обсуждению на собраниях александрийского клира под председательством Александра, который, по-видимому, руководил прениями с большой умеренностью и благожеланием. Здесь было обнаружено учение, преподававшееся в некоторых городских церквах, и установлено, что оно противно преданию. Обвиняемые пресвитеры, к которым сначала предъявили просьбу, а потом требование отречься от новшеств, упорно от этого отказались. Положение становилось серьезным. Среди высшего александрийского клира произошло разделение в существенном пункте: одни, вместе с епископом, проповедовали абсолютное божество Христа; другие, вместе с Арием, признавали за ним лишь относительную и второстепенную божественность.
Такое положение не могло существовать долго. Раз Арий и его сторонники отказались принять учение своего епископа, они должны были сложить с себя исполнение своих обязанностей. Ничего подобного они не сделали, воображая, очевидно, что в силу автономии александрийских пресвитеров они были главами церкви на равных правах с епископом и могли не принимать его наставлений. Так как относительно они были довольно многочисленны, то Александр счел нужным подкрепить авторитет своего решения голосом всего египетского епископата. В последнем, впрочем, замечалось уже брожение: Арий имел среди него сторонников. Таким образом дело касалось не исключительно одной только Александрии; в нем была заинтересована вся область александрийской митрополии.
Около ста епископов собрались вокруг Александра. Двое из них, – Секунд птолемаидский в Киринанке и Феона мармарикский, – отпали от него и перешли на сторону Ария. Они были низложены и вместе с ними шесть александрийских пресвитеров и шесть диаконов: пресвитеры – Арий, Ахиллей, Аифал, Карпон, другой Арий, Сармат и диаконы – Евзоий, Лука, Юлий, Мина, Елладий, Гаий. Мареот, сельский округ, расположенный по берегам Мареотского озера, также имел своих представителей в списке осужденных. На соборе или вскоре после него два пресвитера этой области, – Харий и Пист, – и четыре диакона, – Сарапион, Параммон, Зосима и Ириней, – заявили себя сторонниками Ария и были, подобно ему, низложены221.
Среди египетского епископата было немного отпадений, но александрийский клир был очень серьезно затронут. Арий и его сторонники, как некогда Ориген, решились покинуть Египет, перешли в Палестину и остановились в Кесарии. Опять-таки, как и Ориген, они встретили здесь хороший прием. Уже несколько лет во главе этой церкви находился ученый Евсевий, у него была громадная известность: его История церкви и апологии успели уже проложить себе дорогу. В области богословия его оригенизм не был непреклонным. Он поступился главным образом вечностью творения, а вместе с этим для него утратили силу основания, заставлявшие Оригена признать вечность Слова. В сущности, он держался арианского образа мыслей, но насколько Арий был откровенен и ясен в речах, настолько кесарийский епископ обладал искусством облекать свои мысли в изменчивый и расплывающийся стиль, говорить много, чтобы не сказать ничего. Можно составить себе понятие об этом по его рассуждениям о рождении Слова, помещенным в начале его Церковной истории222. Другие епископы в Палестине, в Финикии и в Сирии держались тех же идей223.
Епископ кесарийский не был еще тем, чем стал впоследствии, – лицом с видным положением при дворе и с обеспеченным влиянием. Эта роль принадлежала другому Евсевию, престарелому епископу и большому интригану. Ему удалось переместиться из Верита, где он сначала исполнял епископские обязанности, на более важную кафедру, в Никомидию. Там, вблизи двора, в большой милости у императрицы Констанции, сестры Константина и жены Ликиния, он создал себе положение, сила которого вскоре дала себя знать. В то же время он был богослов и ученик Лукиана антиохийского. Он разделял все мысли Ария и с давних пор был в холодных отношениях со своим александрийским собратом. Трудно было мечтать о лучшем покровительстве. Арий написал ему из Палестины224 и не замедлил явиться к нему.
Епископ никомидийскиии немедленно начал хлопотать: он наводнил Восток и Малую Азию посланиями к епископам225, чтобы убедить их перейти на сторону Ария и поддержать его против александрийского епископа, требуя от последнего, чтобы он отменил свой приговор. Арий составил изложение своего учения в форме письма, адресованного еп. Александру226; его пустили в обращение, чтобы собрать подписи сторонников. Евсевий кесарийский несколько раз ходатайствовал пред епископом александрийским227.
Последний не оставался праздным. Он писал письма ко всем епископам, протестуя против вмешательства Евсевия никомидийского, который, «с тех пор как, покинув Верит, остановил свой выбор на никомидийской церкви, и никто не посмел его за то наказать», воображает, что на него возложена забота о всей церкви и выставляет себя покровителем Ария и его сторонников. Александр приводил затем имена осужденных и в заключение излагал вкратце главные черты их учения, «более зловредного, чем прошлые ереси, и являющегося предтечей антихриста». К письму были приложены подписи всего оставшегося верным клира как Александрии, так и Мареота228.
Один экземпляр был послан папе Сильвестру229, прочие – еп. антиохийскому230 Филогонию, еп. верийскому Евстафию и многим другим. Как Арий собирал подписи для своего изложения веры, так и посланные Александра искали всюду подписей к его протесту. Много изъявлений о присоединении он получил из Сирии, Ликии, Памфилии, Асии, Каппадокии и соседних стран. Немного позднее он написал письмо другому Александру231, епископу византийскому, чтобы побудить его также оказать ему поддержку. В этом письме он жалуется на козни, какие партия Ария строит против него в Александрии. В дело впутались женщины. Я упоминал уже, что Арий был в большом почете у девственниц. Эти упрямые и сутяжливые особы возбуждали против епископа обвинение за обвинением. Происходили схизматические собрания. Словом, беспорядок не только не уменьшился вместе с удалением осужденных, но с каждым днем все более разрастался232.
Он дошел до крайних пределов вследствие возвращения Ария. Собор, созванный в Вифинии стараниями Евсевия никомидийского, объявил, что отлученные должны быть допущены к общению, и постановил просить Александра о принятии их. Так как последний отказал в этом, то сторонники Ария в Финикии и Палестине, – Евсевий кесарийский, Павлин тирский, Патрофил скифопольский и некоторые другие, – в свою очередь собрались на собор и уполномочили его и его сторонников вернуться к исполнению своих обязанностей, но пребывая в то же время в подчинении у своего епископа233.
Последнее условие было трудно выполнимо. Арий и его друзья вернулись, рассчитывая, очевидно, на количество и энергию своих сторонников, чтобы силой восторжествовать над своим церковным главой. Они ничем не пренебрегали, чтобы возбудить народную массу и заинтересовать ее в пользу протестующих. Были пущены в ход памфлеты и даже песни. Арий сочинил длинную рапсодию, в которой воспевались красоты его метафизики. Это – так-называемая Фалия. От неё уцелело несколько отрывков. Она начиналась так:
По вере избранников Божиих,
познающих Бога,
чад святых, православных,
приявших от Бога Духа Свята,
вот что узнал я,
от одаренных мудростью,
люден благовоспитанных,
Богом наученных,
искусных во всем.
По их следам иду я
иду, как они,
я тот, о котором столько говорят,
который столько претерпел
во славу Божию,
который от Бога получил
мудрость и знание, коими владею.
Портовые рабочие, матросы, праздношатающиеся и уличная чернь заучили эти песни и прожужжали ими уши последователей Александра. Отсюда происходили бесконечные драки.
За пределами Александрии среди епископата было полное разделение. Каждая из двух партий хвасталась своими сторонниками. Из писем, благоприятствовавших Арию, был составлен сборник234; так же поступили и с теми письмами, которые поддерживали александрийского епископа235. Один каппадокийский ритор, по имени Астерий, который не устоял во время гонения и не мог по этой причине вступить в клир, разъезжал по всему Востоку и всюду читал лекции с изложением и защитой нового богословия. Публика интересовалась этими вопросами; интересовалась ими даже языческая публика, которая, конечно, пользовалась этим случаем, чтобы позабавиться насчет христиан и их верований. Распря Ария и Александра отразилась даже на сцене театров236.
В таком возбужденном состоянии Константин застал восточную церковь, когда победа над Ликинием привела его в соприкосновение с нею.
Прибыв в Никомидию, он имел сначала намерение тотчас же посетить «Восток»237; между причинами, удержавшими его от этого, церковные распри занимают видное место. Сведения, которые ему сообщили об александрийской смуте, удивили и огорчили его. Он рассчитывал, что греческий епископат поможет ему прекратить африканский раскол и разрешить эту жгучую задачу его религиозной политики, и вот сам греческий епископат оказался в разделении. И из-за чего? Из-за пустяка. Александр имел неосторожность предложить своим пресвитерам праздные вопросы о значении одного библейского текста238 и о предметах, не имеющих никакого религиозного значения; Арий вместо того, чтобы хранить про себя свои чувства, высказал их и упорно их отстаивал. Своевременно ли было предаваться таким богословским упражнениям? Не лучше ли было бы не поднимать эти возбуждающие, неразрешимые вопросы и мирно жить в христианском братстве?
Император в этом смысле написал письмо, адресованное одновременно Александру и Арию. Оно им было доставлено его верным советником по церковным делам, Осием, епископом кордубским, который последовал за ним на Восток. В трогательных выражениях император настоятельно просил их прийти к соглашению и вернуть таким образом мир Церкви и спокойствие государю.
Потому, как Константин брался за дело, можно тотчас призвать в нем государственного человека, благорасположенного к христианской религии, желавшего даже, чтобы все ее приняли и достигли таким образом нравственного единства (он ясно это высказал), но неспособного интересоваться метафизическими вопросами. Христианство, в котором правительство в данное время нуждалось, было для императора религией Верховного Существа (summa divinitas), получившей для себя конкретное выражение в вере во Христа как носителя откровения и Спасителя и в соблюдении религиозных и нравственных правил, внушаемых церковью во имя Его. Что же касается до мудрствований о summa divinitas, о таинственном отношении Верховного Божества ко Христу, то это могло бы служить предметом исследования для частных лиц; по этим вопросам можно было бы держаться различных мнений, но зачем было высказывать их публично и особенно с той настойчивостью, которая возбуждает протест и порождает распри?239 Государство могло интересоваться подобными предметами, лишь поскольку они касались общественного порядка.
Осий, человек практичный, может быть, в сущности, разделял мнение императора. Однако, когда он прибыл на место, то скоро убедился, что увещание императора будет не в силах успокоить взволнованные умы. Может быть, оно имело бы успех на Западе, где интерес к богословию был очень ограничен. Но с греками-мыслителями, говорунами и спорщиками, было совсем другое дело. Вопрос уже нельзя было замять: его нужно было разрешить.
Однако пребыванием Осия воспользовались, чтобы покончить с некоторыми местными делами. Без сомнения, в это время состоялось осуждение Коллуфа, и его рукоположения были объявлены недействительными. Во всяком случае таковым было признано посвящение некоего Исхира, который впоследствии появляется снова и производит некоторый шум240.
По возвращении в Никомидию, Осий осведомил императора о положении дел, и последний решился созвать большой собор, который, по мнению обоих, должен был внести умиротворение.
Не одно только дело Ария возбуждало смуты. Существовал еще египетский раскол Мелития и разногласие в определении времени празднования пасхи. Оно заключалось в следующем241.
Спор между римской и азийскими церквами, имевший место во времена папы Виктора, разрешился в пользу римского обычая. Все были согласны, что воспоминание воскресения Христова должно праздноваться в первое воскресенье после еврейской пасхи. В Антиохии евреям предоставлялась забота определять срок 14 нисана, т. е. полнолуния, с которым был связан праздник. Месяц нисан был первым лунным месяцем; он мог падать на разное время, в зависимости от того, состоял ли предшествующий год из 12 или 13 месяцев. Последний вопрос решался еврейскими властями, по их методам. В Александрии не обращали никакого внимания на евреев и рассчитывали время пасхи сами; неустойчивость первого лунного месяца была устранена особым правилом, в силу которого праздник должен был иметь место не только после полнолуния, но и весеннего равноденствия, падавшего на 21 марта. Так как евреи, – в то время по крайней мере, – не считались с равноденствием, то отсюда получалось, что их 14 нисана могло оказаться на месяц раньше александрийского, и что антиохийская церковь, которая его принимала, в праздновании пасхи могла в свою очередь оказаться на месяц вперед от великой египетской митрополии. Оба соперничавшие между собой расчета имели сторонников и, – как ни странно это может показаться, – сторонников страстных.
Большие соборы не были новостью для восточнаго епископата242. Их состоялось немало в середине III века и после в Антиохии и других местах, куда стекались епископы из восточной части Малой Азии и сирийских провинций. Александрия в свою очередь видала от времени до времени собрания египетского и ливийского епископата. Один из этих местных соборов был созван как раз по делу Ария. Однако эти две группы никогда не сходились вместе, никогда «Восточные» епископы не совещались с египетскими. На этот раз состав собора был гораздо шире. К египетским и восточным епископам присоединились епископы со всей Малой Азии, а также из прежней провинции (а ныне диэцеза) Асии, из Каппадокии, Понта и Галатии. За-босфорские провинции были также представлены, хотя в меньшей пропорции. Еще малочисленнее было представительство от латинских стран. На соборе присутствовали: один епископ из Паннонии, один из Галлии, – дийский, один епископ из Калабрии, епископ карфагенский, наконец, Осий кордубский, которого можно рассматривать в качестве представителя испанского епископата, и два римских пресвитера, посланных папой Сильвестром. Не было страны до самых крайних границ по направлению к Черному морю и Персии, из которой не прибыло бы нескольких епископов. Таким образом в Никее увидели епископа питионтского с Кавказа, епископа Босфорского царства243, двух епископов из Великой Армении; наконец, епископа из царства Персидского.
Точное число членов Никейского собора не было сначала установлено по официальным документам. Евсевий кесарийский244, принимавший участие в этом соборе, говорит, что их было более 250; другой член собора, Евстафий антиохийский245, говорит о 270, Константин насчитывает свыше 300246; та же цифра показана у Афанасия, у папы Юлия, у Люцифера каглиарийского. Со временем ее немного увеличили, чтобы достигнуть символического числа 318, – числа слуг Авраама, принимавших участие в его борьбе с союзными царями247; в таком виде оно и установилось в предании. Списки, дошедшие до нас, приводят лишь 220 имен, из которых четырнадцать принадлежат хорепископам. Возможно, что эти списки неполны, и что в них не сохранились главным образом наименования епископских кафедр, заместители которых прислали своими представителями пресвитеров или других членов клира; исключение составляет римская церковь248.
Весной 325 года все эти люди устремились кто на колесницах императорской почты, кто на верховых животных, предоставленных в их распоряжение императором, к месту собрания, и город Никею, в Вифинии, находившийся по соседству с императорской резиденцией, Никомидией.
Эти духовные сановники обладали различной степенью образования. Самым ученым был, конечно, Евсевий кесарийский. Некоторые из них, как Александр, Евстафий антиохийский, Маркелл анкирский, известны нам по произведениям, направленным против ариан; вопросы эти, обсуждавшиеся уже в течение нескольких лет, конечно, были хорошо знакомы большинству. Некоторые, как Леонтий из Кесарии Каппадокийской и Иаков нисивийский, славились своими добродетелями. Но с наибольшим интересом указывали друг другу на исповедников великого гонения: Павла из Неокесарии в Сирии с его обгоревшими руками, на Амфиона епифанского, на египтян Пафнутия и Потамона, окривевших и хромых со времени пребывания на рудниках. Если это многолюдное собрание возбуждало любопытство верующих и даже язычников, то оно должно было производить не меньшее впечатление и на самих участников его. Впервые церковь производила такой смотр личному составу, стоявшему во главе её управления.
Хотя Евсевий был в этом деле очевидцем и действующим лицом, он почти не сообщает нам о нем никаких подробностей. Что его особенно поразило, так это первое императорское заседание и парадный обед, который был предложен Константином членам собора.
В одной из больших зал дворца по правой и левой стороне были расставлены скамьи; епископы разместились на них и ожидали. Вскоре появилось несколько христианских военачальников, а за ними император, облеченный в пурпур и пышные одежды, которые в то время носили. Это был торжественный момент встречи между главой римского государства и представителями христианских общин, столь долго и столь жестоко гонимых. Теперь черные дни миновали: Галерий, Максимин, Ликиний, – все враги Христа сошли в могилу. Память о нанесенных ими ударах была еще жива, и между присутствовавшими не один носил на себе следы их. Теперешний император, могущественный государь, в течение двадцати лет, защищавший границу от варваров и только что вернувший единство империи и державший всю ее в своих руках, был восстановителем религиозной свободы, более того – покровителем и другом христиан.
Константин занял место в верхнем конце залы. Ближайший к нему епископ справа249, быть может Евсевий кесарийский, или епископ антиохийский, имевший более высокое положение по занимаемой кафедре, произнес речь и выразил чувства, одушевлявшие собрание. Император отвечал по латыни, и ответ его был тотчас же переведен на греческий язык250, после чего начались прения. Император следил за ними со вниманием и иногда принимал в них участие.
Между заседаниями собор был приглашен императором к участию в торжествах по случаю двадцатилетия его царствования. Евсевий кесарийский произнес при этом красноречивый панегирик. Император устроил для епископов большой пир. По пути их следования гвардия отдавала им честь оружием; исповедники видели, как прежде, сверкание стальных мечей, но более не страшились их. Некоторые спрашивали себя, не сон ли это, и не наступило ли уже царство Христово.
Вне этих торжеств шла работа собора. Дело Ария было пущено в первую очередь. Вопрос шел о том, остается ли в силе, приговор, произнесенный против него александрийским епископом. Вынужденные защищаться, Арий и его сторонники высказались очень откровенно, так что Александру было совсем нетрудно доказать обоснованность своего решения. Поддержка, оказанная александрийскому пресвитеру епископом никомидийским и прочими его сторонниками, нисколько ему не помогла. Немногие из собравшихся были расположены хладнокровно выслушивать речи вроде следующих: «Было время, когда Сына Божия не было; Он создан из ничего; Он – тварь и существо, подверженное изменению, и т. д.» Приговор Александра не только был оставлен в силе, но и подтвержден. Осужденные упорствовали, и не было возможности обратить кого-либо из них.
Вслед за этим был рассмотрен другой вопрос египетской церкви, – дело Мелития и его раскола. Собор признал Мелития виновным в самых серьезных проступках; тем не менее, желая достигнуть умиротворения, чему, очевидно, очень благоприятствовал император, он остановился на соглашении, в силу которого мелитианский клир оставался при исполнении своих обязанностей и сливался с клиром Александра, но в подчинении у последнего. Однако в случае смерти епископа, рукоположенного Александром, его место мог занять епископ, поставленный Мелитием, но при условии законности выборов и одобрения александрийского митрополита. Что же касается Мелития, то в виду его личной виновности ему оставили лишь звание епископа с решительным запрещением всякой пастырской деятельности.
К Мелитию отнеслись так снисходительно не по внушению Афанасия. Он хорошо знал этих людей и предвидел, что они будут вновь служить причиной жалоб. События оправдали это мнение.
Что же касается определения времени пасхи, то епископ антиохийский и его восточные отцы согласились сообразоваться с александрийским обычаем и праздновать пасху одновременно с прочими церквами.
Постановления эти были сообщены заинтересованным церквам не только собором, но и императором251. Последний принял на себя специальную задачу – добиваться от отколовшихся их возвращения к кафолическому единству.
Кроме этого, в виду разделений, вызванных делом Ария в епископате, было признано необходимым прийти к соглашению относительно единой формулы, которая, всеми признанная, послужила бы препятствием к возобновлению богословских заявлений, возбудивших жалобы. Единственным изложением веры, признававшимся в то время церковью, служил крещальный символ, возникший в Риме, но уже с тех давних времен, когда он стал распространяться, подвергшийся там и здесь различным видоизменениям. Евсевий кесарийский решил воспользоваться случаем, чтобы с этой стороны вознаградить себя за поражение, понесенное покровительствуемыми им египтянами; он предложил собранию текст, употреблявшийся в его церкви. По его словам, символ этот в принципе приняли, так как в нем не было ничего неправильного. Но так как в тех особых пунктах, которые оспаривались, он был безусловно неясен, то его изменили, внеся некоторые добавления и вычеркнув несколько ненужных слов. Знаменитый Никейский символ был формулирован следующим образом252:
«Веруем во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимаго и невидимаго. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, единороднаго253, т. е. из сущности Отца, Бога от Бога, света от света, Бога истиннаго от Бога истиннаго, рожденного, несотворенного, единосущнаго Отцу, которым все создано; ради нас, людей, и нашего ради спасения сошедшаго, воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего, воскресшаго в третий день, восшедшаго на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Духа Святаго».
«Что же касается тех, которые говорят: Было время, когда Его не было; Его не было прежде, чем Он родился; Он был создан из ничего или из другой ипостаси или сущности254; Сын Божий – существо сотворенное, изменяемое, преложимое, – то на них кафолическая церковь произносит анафему».
Кроме этого символа собор установил известное число церковных правил, формулированных им в двадцати канонах.
Внутренние потрясения предшествующего столетия оставили на Востоке следы, которые собор постарался изгладить. Новациане встречались понемногу всюду в Малой Азии; в Антиохии а, быть может, и в других местах, существовали павлианисты, приверженцы учения Павла самосатского. По отношению к первым собор взял весьма примирительное направление (пр. 8). Он предписал допускать их в общение при условии простого обязательства признавать кафолические догматы и не порывать общения с двоеженцами255 и раскаявшимися отступниками. Их клир был оставлен при исполнении своих обязанностей в тех местах, где отсутствовал кафолический клир; там же, где он существовал, оба клира должны были слиться. Что же касается павлианистов (пр. 19), то их крещение было объявлено недействительным, и по отношению к ним было введено перекрещивание. Также и клирики их, чтобы продолжать исполнение своих обязанностей (что собор признал возможным), должны были получить новое рукоположение.
Гонение Ликиния было еще свежо в памяти; несколько правил (11–14) было посвящено различным случаям применения покаянной дисциплины, вызванным этим гонением. По отношению к клиру собор воспретил посвящать добровольных скопцов (пр. 1), новообращенных (пр. 2), кающихся (пр. 9, 10); запретил пресвитерам и епископам переходить из одной церкви в другую256 (пр. 15, 16), всем клирикам вообще заниматься ростовщичеством (пр. 17) и давать у себя приют женщинам, которые могли бы возбуждать подозрение (пр. 3). Было узаконено, чтобы епископы в каждой провинции поставлялись всеми их сотоварищами, чтобы отсутствовавшие вследствие каких-либо препятствий по крайней мере изъявляли свое согласие, и чтобы поставление было утверждаемо епископом главного города, – митрополитом (пр. 4). Епископам запрещалось принимать и особенно повышать в сане клириков, покинувших свои церкви (пр. 16), а также восстановлять в правах лиц, отлученных их собратьями. Так как в этом случае возможны были жалобы на постановления епископов, то епископы каждой провинции приглашались собираться дважды в год на собор для рассмотрения апелляций (пр. 5).
Издавая свои правила об отношении между провинциальными епископами, собор не думал отступать от того, что уже было освящено обычаем. Он оставил без изменения положение, занимаемое александрийским епископом257 по отношению к церквам всего Египта, Ливии и Пентаполя, для которых он был непосредственным начальником; кроме него здесь не было другого митрополита. Древние обычаи Антиохии и других церквей были также сохранены; епископу элийскому в свою очередь были оставлены его традиционные преимущества, но в ущерб, однако, правам кесарийского митрополита (пр. 6, 7).
Таково было законодательство Никейского собора258, – законодательство, не носившее синтетического характера и совершенно случайное, как вообще законодательство соборов, не дававшее общих правил для церковных отношений, а просто разрешавшее известное число сомнительных случаев, на которые было обращено внимание членов собрания. До сих пор жили или по незаписанному преданию, или руководствуясь сборниками сомнительной подлинности, прикрывавшимися авторитетом апостолов или их учеников. Эльвирский и Арльский соборы никогда не были приняты на Востоке; Анкирский и Неокесарийский довольно долго дожидались своего признания на Западе; постановления же Никейского собора были повсюду приняты с первой минуты и повсюду поставлялись на первое место среди подлинных документов церковного права.
Правила, касающиеся дисциплины, по-видимому, не возбудили особо оживленных прений. Иначе было с символом. Точность отрицательных положений, которыми он заканчивался, и некоторые выражения, как «рожденный из сущности Отца, истинный Бог, рожденный и несотворенный, единосущный Отцу», всецело исключали арианское учение. Сторонники Ария, вышедшие из школы Лукиана, как Евсевий никомидийский, или из числа присоединившихся оригенистов, как Евсевий кесарийский, не могли подписаться под таким исповедованием, не отступив от своих принципов. Они всячески придирались к слову «единосущный», выдвигая против него то, что оно не содержится в священном писании и было отвергнуто Антиохийским собором во времена Павла самосатского. На это православные отвечали, что древние и уважаемые авторы, как Феогност, Ориген и в особенности оба Дионисия, – александрийский и римский, – употребляли спорное слово, взятое правда, не из писания, но хорошо выражающее мысль, которую желательно было провести. Последний пункт допускал возражения, потому что само по себе слово «единосущный» не отличалось ясностью и действительно не всегда употреблялось в одном и том же смысле259. Но в символе этим словом хотели выразить, что Сын Божий отнюдь не принадлежит к категории тварей и что, какова бы ни была тайна Его рождения, существо Его воистину божественно. Это и обозначает формула «рожденный из сущности Отца», ἐϰ τῆς τοῦ Пατρὸς οὐσίας, которая исчезла в ныне принятом тексте, потому что в действительности составляет повторение данного в термине ὁμοούσιος. Афанасий, для которого весьма обычна формула ἐϰ τῆς τοῦ Пατρὸς οὐσίας, в собственном изложении редко употребляет слово единосущный. Без сомнения, не он и не его епископ подсказали его собору. Скорее оно было предложено римскими легатами. В Риме действительно слово это было в обиходном и официальном употреблении; за шестьдесят лет до Никейского собора там упрекали Дионисия александрийского за его колебание пользоваться им260. Начиная с Зефирина и Каллиста, римская церковь всегда была более озабочена сохранением абсолютного монотеизма и абсолютной божественности Христа, чем разработкой систем для примирения этих двух положений. Эту главную заботу разделяли и модалисты; все, что было на соборе склонного к савеллианству, уже заранее было обеспечено за ним, и в том числе особенно следует отметить Маркелла анкирского, о котором вскоре придется говорить. Такие сторонники единосущия, надо откровенно признаться, мало способствовали тому, чтобы зарекомендовать это учение перед людьми, которые со времен Оригена непрестанно боролись против модализма.
Итак, ὁμοούσιος был принят не без колебаний; он, скорее был навязан, чем признан. Осий энергично его проводил; то же следует сказать об епископах александрийском и антиохийском. Император дал понять, что он дорожит им. Для многих это явилось главным аргументом. Противодействие ослабело; уступили даже Евсевий кесарийский, даже епископы никомидийский и никейский, как и вся лукианистская партия: все подписались, кроме двух ливийцев, Феоны и Секунда, не захотевших отделиться от своей партии. Полиция приняла меры, чтобы водворить их в Иллирик вместе с Арием и его александрийскими сторонниками261.
Составить себе понятие о том, как их вчерашние покровители объясняли обществу свою внезапную перемену, можно, читая жалкое и малоискреннее послание, которое епископ кесарийский не замедлил написать к своей церкви. Афанасий, по справедливости, не питавший к нему ни малейшего доброжелательства, позаботился передать этот документ потомству, приложив его к труду «О постановлениях Никейского собора», изданному им впоследствии. Письмо должно было весьма тяготить совесть его автора. Однако Евсевий не посмел проявить возмущения: он ждал подходящей минуты, чтобы отыграться.
Евсевий никомидийский и Феогний никейский проявили меньше осторожности. На соборе они счастливо отделались, хотя император, принимая во внимание их ответственность в смуте, хотел поступить с ними как с Арием и прочими. Удовольствовались тем, что заставили их дать подписи. Но чувства их не изменились. Вскоре они это и обнаружили. Соборные постановления повлекли за собой в Александрии репрессивные меры, которые вызвали много протестов. «Одни египтяне среди общего мира, – пишет Евсевий, – продолжали разрывать друг друга»262. Как донатисты после Арльского собора, осужденные, ариане и мелитиане начали вновь беспокоить императора. Константин и на этот раз взял на себя роль посредника, вызвал к себе главарей партии и приложил старание к их примирению. Евсевий и Феогний воспользовались случаем, приняли отлученных, как некогда Ария, и открыто встали на их защиту. Но это было уже слишком. Император не мог допустить, чтобы вновь разжигали смуту, с таким трудом погашенную; к тому же у него были свои счеты с Евсевием, о котором было известно, что он не так давно проявлял слишком большую привязанность к Ликинию. Он велел схватить обоих епископов и отправил их в Галлию, а затем написал послание к их церквам, приглашая их избрать для себя новых предстоятелей263, что и было ими исполнено. Епископ Лаодикийский, в Сирии, Феодот, открытый арианин, держал, по-видимому, речи, противные никейскому исповеданию. Император написал письмо также и ему, с целью показать на примере Евсевия и Феогния, каковы могли быть последствия его поведения.
Константин утвердился на том, чтобы не поступаться постановлениями собора. То был его собственный собор; он присутствовал на нем и даже немного им руководил; он с решимостью за него держался.
Итак, казалось, что все было кончено, и что остается лишь незначительная кучка протестующих, против которых были обращены око и рука императорской полиции. Однако в действительности это было не так: настоящая борьба только теперь начиналась. Во втором веке, после некоторой тревоги, гностический кризис в конце концов сам собою разрешился. Христианство устранило болезнетворное начало простым отпором сильного организма. Позднее модалистическое движение, взволновав до некоторой степени церкви повсюду, – в Азии, в Риме, в Африке, в Киринаике и Аравии, – мало-помалу угасло и локализировалось. Не потребовалось ни собора, ни императора, ни символов, ни подписей. Распря между Оригеном и его епископом, довольно резкая вначале, в конце концов сама собою улеглась. В деле же Ария были пущены в ход чрезвычайные меры. От этого в результате получилось лишь довольно краткое затишье, вслед за которым началась ужасная и братоубийственная война, разделившая весь христианский мир от Аравии до Испании и прекратившаяся лишь по прошествии шестидесяти лет, исполненных соблазна, оставляя в наследие грядущим поколениям зачатки расколов, отзывающихся на церкви и поныне.
* * *
Примечания
Haer. LXIX, 3.
T. I, стр. 62–63. Должно быть, в то время что-нибудь сохранялось от этого обычая, потому что о нем упоминается еще в V в. (Apophthegmata Р. Р., II, 78; Migne, Р. G. Т. LXV, р. 341).
Это все, что можно сказать: хронология начала событий весьма неточна. Так как нет возможности уместить все события между победой Константина над Ликинием и Никейским собором, то приходится восходить ко времени, предшествующему гонению Ликиния.
О начале истории Ария, кроме официальных документов, указанных ниже, почти нет сведений, которыми можно было бы пользоваться. Повествовательные тексты вообще запоздалы, опрометчивы, спутаны. Однако несколько подробностей можно извлечь из сочинений св. Епифания (Haer., LXIX) и особенно из Истории Созомена (I, 15), имевшего под руками документы, из которых не все сохранились до нашего времени. По свидетельству Созомена, Арий принадлежал сначала к мелитианской партии; став на сторону епископа Петра и будучи посвящен в диаконы, он опять поссорился со своим начальником. При Ахилле он получил возможность вновь вступить в должность и даже был возведен в сан пресвитера. Ср. выше стр. 66–67. (Глава III, 2. Мелитианский раскол – Редакция Азбуки веры).
В то время еще не полагали различия между γενητός (ставший, созданный) и γεννητός (рожденный), как и между противоположными им ἀγένητоς и ἀγέννητος.
В Александре чувствовалась еще оригеновская школа. Следы этого видны в его двух посланиях. Подобно Евсевию кесарийскому, он был оригенист, пожертвовавший половиной системы; но он удержал лучшую, согласную с преданием.
См. окружное послание Александра Ἑνὸς σώματоς и приложенный документ, Кατάθεσις Ἀρείου (Migne. Р. G. Т. XVIII, р. 573, 581). Окружное послание было подписано 17 пресвитерами и 24 диаконами из Александрии и 19 пресвитерами и 20 диаконами из Мареота. Во главе александрийских пресвитеров расписывается какой-то Коллуф, быть может, тот самый, о котором упоминалось выше.
I, 2.
В своем письме к Евсевию никомидийскому, кроме епископа кесарийского, Арий упоминает об епископах Лидды (Аэтии), тирском (Павлине), веритском (Григории), Лаодикийском (Феодоте), аназарбском (Афанасии) «и о всех Восточных». Однако он сам признается, что епископы антиохийский (Филогений), иерусалимский (Макарий) и трипольский (Елланик) были против него. Его противниками были еще и другие.
Epiph., LXIX, 6; Theodoret., I, 5. В этом самом письме он называет Евсевия никомедийского солукианистом (συλλουϰιανίστα).
Одно из этих писем, адресованное Павлину тирскому, сохранилось у Феодорита, Н. Е., I, 5. Павлин, по-видимому, колебался принять какое-нибудь решение.
Athanasius, De Synodis, 16; Epiphanius, LXIX, 7, 8.
Письмо, упоминаемое Евсевием никомидийским в вышеупомянутом документе, (примеч. 1); другое письмо, отрывки из которого приведены в актах VII вселенского собора, см. Mansi, Т. XIII, р. 317. Ср. Sozomen., I, 15, в конце.
Это – то самое послание (Ἑνὸς σώματος), которое называется Томом Александра (Р. G., Т. XVIII, р. 572). Е. Schwartz (Nachrichten, 1905, S. 265) хочет присвоить это название документу, сохранившемуся в одном сирийском манускрипте Британского музея (Add., 12, 156, переписанном в 562) и изданному Мартеном (Pitra, Anal. sacra Т. IV, р. 196; Шварц дает его греческий перевод). Этот документ, по-видимому, своим источником имеет один экземпляр Тома, адресованный какому-то епископу Мелетию (трудно предположить, что тому самому, о котором говорит Евсевий, H. Е. VII, 32; он упоминает о нем как об умершем; см. скорее Афанасия Ер. ad episcopos Aeg., 8); к нему прибавлены довольно сомнительные топографические указания, а также сомнительная подпись антиохийского епископа Филогония.
Цитируется в одном письме Либерия от 354 г. (Jafié, 212).
Theodoret, Н. Е., I, 3.
P. G., Т. XVIII, р. 548.
Быть может, Арий уже возвратился, когда это письмо было написано.
Athanasius, De Synodis, 17.
Я не могу признать действительным Антиохийского собора 324 года, к которому Е. Шварц (Nachrichten, 1905, S. 171 et sqq.) относит изданное им по парижской сирийской рукописи № 62 мнимое соборное послание, адресованное Александру византийскому (Νέας 'Ρώμης). Ср. Harnack, Sitzungsber. (d. Berl. Akad. d. Wiss. 1908, S. 305; 1909, p. 401.
Eusebius, Vita Const., I, 61.
Надо разуметь здесь Сирию и Египет.
Заметьте в послании императора следующее любопытное сравнение: «Сами философы (принадлежащие к одной школе) все сходятся на определенной точке зрения (δόγμα); если они расходятся в решении некоторых вопросов, то это разногласие не мешает их согласию в существенном». (Eusebius, Vita Const., II, 71).
Athanasius, Apol. с. Ar., 74. По свидетельству Сократа, III, 7., с Осием обсуждали тогда вопросы о существе и ипостаси, по поводу савеллиан и их учения.
См. мою статью La question de la Pâque au concile de Nicée в Revue des questions historiques, T. XXVIII (1880), p. 1.
Акты Никейского собора, если они и были составлены, не дошли до нас. Только рассказ Евсевия (Vita Const. III, 22) принадлежит очевидцу, присутствовавшему на соборе. Евстафий Антиохийский (Theodoret., I, 7) и Афанасий (особенно Dе decretis Nicaenis и Ер. ad Afros), тоже присутствовавшие на соборе, сообщают лишь несколько подробностей. Во времена императора Зинона (476–491) некто Геласий, родом из Кизика, составил в Вифинии историю собора, в которую внес известное количество официальных документов. Повествовательная часть его сборника заимствована у Евсевия, у Руфина (из его греческого перевода, сделанного другим Геласием), у Сократа и у Феодорита. Эти авторы (за исключением Руфина) доставили ему много документов; известное количество их он заимствовал также из ранее существовавшего сборника, составленного одним пресвитером, Иоанном, о котором других сведений мы не имеем. Кроме того в его распоряжении имелись извлечения, сделанные им самим во время пребывания в Кизике, из книги, принадлежавшей Далматию, епископу этого города (члену Ефесского собора в 431); книга эта была вымышленным произведением, выдававшим себя за точное воспроизведение разговоров между различными философами и членами собора. См. об этом предмете Gerhard Loeschcke, Das Syntagma des Gelasius Gyzicenus, труд, напечатанный в Reinisches Museum, 1905, 1906; автор слишком благосклонен к Геласию и книге Далматия. Сочинение Геласия разделялось на три книги. Первые две находятся в греческой патрологии Миня (Migne, Т. LXXXV, р. 1192–1344); за третьей книгой, из которой Mai (Spic. Rom., Т. VI, р. 603) приводит только оглавление и несколько ничтожных отрывков, следует обращаться к Ceriani, Monum. Sacra et profana, T. I, p. 129. To, что дает Минь в качестве третьей книги, состоит из трех писем Константина, из которых первое действительно извлечено из этой книги, как показывает её оглавление, приводимое Маи, и её издание, выпущенное Ceriani. По-видимому, эта книга была полнее (ср. Photius cod 88) и могла таким образом включать в себя и два других письма. Что же касается до Никейских подписей, имеющихся в неодинаковых рецензиях на разных языках (Patrum Nicaenorum nomina ed. Teubner [Gelzer, Hilgenfeld, Cuntz] 1908), то они в конце концов извлечены не непосредственно из актов, но из какого-то сочинения, где они были расположены в географическом порядке. Работу эту, по-видимому, следует отнести к концу IV века.
Это, без сомнения, Скифия, о которой говорит Евсевий, Vita Const., III, 7.
Vita Const., III, 8.
In Prov., VIII, 22 (Theodoret., I, 7).
Послание к александрийской церкви, Socrat., I, 9.
Великий авторитет перваго вселенского собора сделал его предметом легенд. С конца IV века о нем рассказывались более или менее сомнительные вещи, которые уже в следующем столетии заняли место в исторических трудах. Частные законодатели, которым мы обязаны столькими апокрифическими книгами канонического характера, сначала прикрывались мнимым авторитетом апостолов (См. Т. I, стр. 358–359), теперь же они стали ссылаться также и на авторитет 318 отцов.
Евсевий не называет его по имени. Составитель надписаний к главам его Жизни Константина (III, 11) полагал, что речь идет о самом епископе кесарийском; Феодорит (I, 6) называет Евстафия антиохийского. Осий, как принадлежавший к приближенным императора, мало подходил для такого приветствия. Епископ антиохийский председательствовал на Анкирском и Неокесарийском соборах; естественно допустить, что он председательствовал и на Никейском. Права первенства еще не были хорошо установлены: позднее на таких собраниях Александрия занимала первое место, принадлежавшее прежде Антиохии. В настоящий момент Антиохия была резиденцией комита Востока, игравшего роль как бы вице-императора, от которого зависел Египет, как и Сирия.
Евсевий, Vita Const., III, 12, сохранил нам речь императора.
Послание собора к александрийской церкви, Ἐπειδὴ τῆς τоῦ Θεоῦ, Socrat., I, 9; Theodoret, I, 8; Gelasius, II, 34: послание Константина к александрийской церкви, Χαίρετε ἀγαπητοί, Socrat., I, 9; Gelasius, II, 37; послание Константина к Восточным, Пειρὰν λαβών, Eusebius, Vita Const., III, 17–20; Socrat., I, 9; Theodor., 1, 9.
По рассказу св. Василия, Ер. 81 (ср. 244, 9), редакция его была поручена Гермогену, впоследствии епископу Кесарии Каппадокийской. То был, вероятно, пресвитер или диакон этой церкви, подобно Афанасию сопутствовавший своему епископу на собор.
γεννηϑέντα μоνоγενῆ
ἐξ ἑτέρας ὑποστάσεως ἢ оὐσίας.
Здесь, разумеется, речь идет о последовательном двоеженстве, о втором браке, а не об одновременном двоеженстве.
Это касалось епископов ннкомидийского и антиохийского, переместившихся один из Верита, другой из Вери и; но закон не имел обратного действия.
Здесь собор ссылается на римские обычаи: ἐπειδὴ ϰαὶ τῷ ἐν τῇ ῾Ρώμῃ ἐπισϰόπῳ τоῦτо συνηϑές ἐστιν (так как это обычно и римскому епископу). Действительно, в то время папа распространял свою митрополичью власть на всех италийских епископов. В некоторых латинских переводах это правило приведено с большей точностью: оно ограничивает юрисдикцию папы, как митрополита, suburbicaria loca (пригородными местами), т. е. церквами, которые не относились к округам Милана и Аквилеи, учрежденным после Никейского собора.
Чтобы ничего не упустпть, упомянем еще о двух правилах: против превышения власти диаконов (пр. 18) и против обычая молиться на коленях в воскресение и во время пятидесятницы (пр. 20).
Когда, например, говорят, что Христос, единосущный Отцу по божественной природе, единосущен нам по человечеству.
Т. I, стр. 326.
Philostorgius, Supp. (Migne. P. G., T. LXV, p. 623).
Евсевий имеет в виду это дело, Vita Const. III, 23; общие выражения, какие он употребляет, не дозволяют разобраться, идет ли речь об арианах или о мелитианах, или об обеих партиях одновременно. Та же неопределенность имеет место и в упомянутом выше письме Константина. В последнее время из этого факта делали весьма преувеличенное заключение о вторичной сессии Никейского собора. Евсевий совсем не говорит о новом созыве епископата, но лишь о приглашении, обращенном к «Египтянам».
Послание к никомидийской церкви сохранено у Феодорита, I, 20, и у Геласия Кизикского, I, 10.