Глава V. Евсевий и Афанасий

Евсевий кесарийский, его ученость, его отношения к Константину. – Ὁμοούσιος после Никейского собора. – Низложение Евстафия антиохийского. – Движение против Никейского символа веры. – Афанасий александрийский. – Первые столкновения со сторонниками Мелития и Ария. – Подчинение Ария и его возвращение из ссылки. – Новые козни против Афанасия. – Тирский собор. – Низложение Афанасия. – Его первое изгнание. – Смерть Ария. – Маркелл анкирский, его учение, его низложение. – Сочинения Евсевия кесарийского Против Маркелла.

Завязав сношения с восточными епископами, Константин мог убедиться в их разрозненности, в ожесточенности, с какой среди них велись споры, но также и в том уважении, какое питали они к его особе и его власти. Он не замедлил воспользоваться этим уважением, чтобы умиротворить умы, отклонить неосновательные жалобы и привести все к миру и согласию. Епископы Никейского собора были отпущены по домам но без нравоучения, потому что Константин был первый резонер в своем государстве. Он им очень настойчиво посоветовал не раздирать друг друга распрями, в особенности не притеснять тех товарищей, которые выдавались своим знанием, и смотреть на этот дар немногих как на благо для всех.

Евсевий недаром отметил эту подробность²⁶⁴, касавшуюся его очень близко. Император тотчас же отличил этого великого ученого и справедливо смотрел на него как на украшение христианского мира и епископата. От него не ускользнуло, что авторитет кесарийского епископа пострадал от его неудачи на соборе, и, вероятно, до императора дошли дешевые остроты, которые отпускались насчет Евсевия. Он решительно поддержал его своим благоволением.

Евсевий был ценным человеком. Он знал все: историю библейскую и общую, древнюю литературу, философию, географию, летосчисление, экзегетику. В своих главных трудах – «Приготовление Евангельское» и «Доказательство Евангельское» – он выяснил христианство образованным читателям: своей «Хроникой и Историей Церкви» он создал для него летопись; он защищал его против Порфирия и Иерокла. И в преклонном возрасте он продолжал писать. Он составил толкования на Исаию, на псалтирь, на другие книги. Понадобилось разобраться в трудном вопросе о пасхе, в котором переплетались экзегетика, обряд и астрономия, он явился к услугам со своими объяснениями. Святая Земля начинала привлекать внимание; Евсевий, знавший основательно и Палестину, и библию, объяснял имена местностей и народов, упоминаемых в св. писании, описывал Иудею, восстановлял древнее расположение святого города. Он был мастер по части торжественных речей; это был неизбежный оратор в важных случаях – для торжественного освящения церквей, для произнесения похвальных слов императору. К нему же обращался император, когда ему нужен был хороший, безошибочный список Библии. Однажды он у него потребовал сразу пятьдесят экземпляров для всех церквей Константинополя²⁶⁵.

Пользуясь высоким уважением государя, он не оставался в долгу перед ним и не скрывал своего восхищения его личностью. Ему досталось много упреков за это, но напрасно: это был искренний и бескорыстный энтузиазм. Евсевий создал себе положение ранее Константина, и последний только подкрепил его своим личным уважением. Император никогда не бывал в Палестине. Незаметно, чтобы Евсевий виделся с ним в других случаях, кроме Никейского собора (325) и тридцатилетнего юбилея (335). Кесария была отдалена от Никомидии, а епископ был уже не молод, чтобы пускаться по всякому поводу в дальний путь.

Годы, следовавшие за Никейским собором, были довольно печальны для него. Его неудача не давала ему покоя, да, по правде сказать, и не он один был мало удовлетворен Никейским символом. Понятие ὁμοούσιος, навязанное римлянами, почти не имело сторонников на Востоке, за исключением савеллиан или лиц, заподозренных в сочувствии им. В Египте этот термин имел вполне определенный смысл: он означал, что ариане – еретики, но кроме этого пункта все объяснения его не блистали ясностью. На Востоке в собственном смысле он имел еще специальное значение: из него вытекало, что семьдесят или восемьдесят епископов, осудивших в 268 г. Павла самосатского, ошиблись в важном вопросе. Вследствие этого споры вскоре возобновились, несмотря на обещание согласия и скромности, данное с обеих сторон императору. Евсевий кесарийский и его собрат Евстафий антиохийский обменялись колкими письмами²⁶⁶, которые нисколько не выяснили спорного вопроса, а только обострили его. Евстафий был великий и воинствующий противник Оригена. Это не могло снискать ему симпатий в Кесарии²⁶⁷. В антиохийском клире царила рознь. Дотоле епископскую кафедру здесь занимали противники арианства, но Антиохия была его истинной родиной; здесь находилась школа Лукиана. Его духовные потомки не все были разбросаны по иным епископиям; некоторые оставались и на месте. Это обнаружилось, когда епископ Евстафий, довольно резкий на слово²⁶⁸, сделался предметом споров. Распря, обострясь, привела к самому ожесточенному столкновению между евстафианами и их противниками. Враги взводили друг на друга обвинения в савеллианстве и в многобожии. Евстафий упрекал кесарийского епископа в измене никейскому символу; тот возражал, что ничего подобного нет, и что, если Евстафий говорит это, то лишь потому, что он савеллианин.

Дело дошло до того, что понадобился собор. Неизвестно, кем был он созван. Он заседал в Антиохии и, как во времена Павла Самосатского, вынес решение против епископа этого большого города. Акты его до нас не дошли; церковные писатели говорят о нем различно²⁶⁹. Если верить противникам, которые нашлись там у Евстафия, он был осужден за свое учение, так как Кир, его преемник по епископии в Верии, взвел на него обвинение в савеллианстве²⁷⁰. Писавший столетием позже Феодорит говорит о женщине, будто бы ложно обвинившей епископа в том, что он её соблазнил²⁷¹. Афанасий приводит другую причину: по его словам, Евстафия обвинили перед императором в том, что он оскорбил его мать. В этом могла быть доля истины. Елена посетила Восток при Евстафии. Было известно, что она очень чтила память св. Лукиана, знаменитого антиохийского пресвитера, тело которого, брошенное в море около Никомидии, было отнесено течением – дельфином, по словам легенды – как раз к берегу Дрепана, где императрица родилась и, очевидно, имела поместье. Это был её излюбленный мученик; она велела возвести в честь его пышную базилику. После Лукиана в Антиохии остались воспоминания, питавшие рознь: ариане, очень почитали его, их противники проявляли меньше почтения к нему. Возможно, что Евстафий позволил себе по этому поводу какое-нибудь неосторожное выражение. Позднее св. Амвросий не стеснялся говорить, что Елена была служанкой в гостинице (stabularia); под этим подразумевалось весьма многое в те времена своеобразного понимания гостеприимства. Во времена Константина было неблагоразумно вспоминать о таком прошлом.

Я не желал бы утверждать, что собор именно в этом нашел повод к низложению Евстафия, а скорее был бы склонен объяснить церковный приговор мотивом, указанным Георгием Лаодикийским, – обвинением в савеллианстве. Но действия Константина заставляют думать, что для него дело здесь шло не только о богословском вопросе, и что до него дошли слова насчет его матери. Елена была императрица, (Augusta); значит, было налицо оскорбление величества. Евстафий был арестован и приведен на суд императора, который, выслушав его защитительную речь²⁷², сослал его вместе с известным числом пресвитеров и диаконов сначала в Траянополь во Фракии, затем в Филиппы. Вскоре после этого Евстафий умер²⁷³.

Нелегко было найти ему преемника²⁷⁴. У Евстафия было много сторонников; были у него и заклятые враги, потому что он выказал большую строгость ко всем более или менее явным противникам осуждения Ария. Антиохия заволновалась: курия, должностные лица разделились на партии. Дело чуть не дошло до открытой схватки. Павлин, бывший епископ тирский²⁷⁵, антиохиец родом, некоторое время управлял там церковью, может быть, по временному полномочию. Он скончался через полгода; тогда некий Евлалий был избран епископом, но и он прожил недолго, и волнение возобновилось. Константин послал в Антиохию одного из своих приближенных. Относительное спокойствие восстановилось; удалось объединить большое число голосов на имени Евсевия кесарийского. Но этот последний вовсе не желал променять своей спокойной епископии и своей удобной библиотеки на антиохийский водоворот. Он сослался на то, что правила Никейского собора, согласно установившемуся в церкви доброму обычаю, запретили перемещения епископов. Император горячо похвалил его за скромность и уважение к правилам собора и предложил сирийским епископам выбрать другого кандидата²⁷⁶. Он сам указал им двоих, – Евфрония, пресвитера в Кесарии Каппадокийской, и Георгия, в то время пресвитера в Арефузе, но ранее рукоположенного и затем низложенного Александром александрийским²⁷⁷. Выбор пал на Евфрония. Он был того же направления, что Евлалий и Евсевий. Антиохийская кафедра надолго перешла в руки противников Никейского собора, разумеется, противников скрытых, потому что Константин не терпел прямых нападок на него.

Руководителем этого глухого противодействия был Евсевий никомидийский. Его ссылка длилась всего три года²⁷⁸, и, несомненно, он и его друг, Феогний, уже вернулись к тому времени, когда Евстафий был низложен (ок. 330 г.). Нельзя точно выяснить причины этого возвращения, имевшего важные последствия²⁷⁹. В настроении Константина произошел полный переворот, и с тех пор Евсевии никомидийский имел на него большое влияние²⁸⁰. Оба епископа не только были возвращены из ссылки, но их восстановили на их епископских кафедрах, устранив преемников, посаженных на их места.

В Египте престарелый епископ Александр умер 18 апреля 328 г.²⁸¹. Его диакон, Афанасий²⁸², уже заметно выдвинувшийся как благодаря тому доверию, которым он пользовался у Александра, так и по той роли, какую он сыграл в Никее, был тотчас же провозглашен епископом и рукоположен 7 июня²⁸³. «Это человек честный, добродетельный, добрый христианин, аскет, настоящий епископ!» – так возглашала толпа. Особенно надо отметить черту аскетизма. Она доставила Афанасию, предназначенному к столь бурной жизни, поддержку египетских пустынников, которые в этой стране становились религиозной силой. Но прежде всего он мог рассчитывать на свои собственные таланты. Кроме качеств превосходного пастыря, Бог дал ему светлый ум, ясное понимание христианского предания, событий, людей, и вместе с этим в высшей степени несокрушимый характер, смягченный добродушием, но неспособный сгибаться ни перед кем и ни перед чем. Никейское православие нашло в нем своего вождя. Уже в эту минуту оно подвергалось опасности; в будущем ему предстояло пережить бурные кризисы. В иные минуты можно было думать, что у него нет иной поддержки, кроме Афанасия. Но этого было достаточно: пусть на Афанасия ополчалось государство и его полицейская власть, соборы, епископы, – силы были все-таки равны, пока такой человек стоял на ногах.

Он не был ни записным ученым, ни простецом. К тому времени, когда его выбрали епископом, он уже издал два апологетических труда²⁸⁴, чрезвычайно искусно составленных и в особенности ясных. Но он охотно предоставлял другим разбираться в философских загадках и погружаться в пучину учености. Ему достаточно было уметь писать и подбирать документы, которые имели для него значение; его талант и тщательность в этом отношении наделали хлопот его врагам.

Борьба скоро возгорелась. Уже в начале 330 года он был удален от своей паствы по недоброжелательству «еретиков». Он жалуется на это в своем пасхальном послании, не указывая точно, от каких интриг он пострадал. Небольшая мелитианская церковь присоединилась к еп. Александру на условиях, установленных Никейским собором. После смерти Александра²⁸⁵ она не поладила с Афанасием; возникли трения. Главой мелитиан после смерти Мелития стал некий Иоанн Архаф, епископ мемфисский. Сторонники Ария в Александрии со своей стороны волновались. В начале 331 года, когда приспело время писать обычное пасхальное послание²⁸⁶, которым александрийские епископы возвещали о времени наступления пасхи, Афанасий оказался опять оторванным от паствы и на этот раз снова по вине «еретиков»²⁸⁷. Афанасий ставил для их возвращения в церковь условия, которые им казались чрезмерно тяжелыми; Евсевий никомидийский издали поддерживал их и посылал молодому епископу письменные увещания и словесные угрозы. Он добился того, что Константин приказал Афанасию принять в общение всех, кто просился, угрожая в противном случае удалить его самого из Александрии²⁸⁸. Были ли эти угрозы приведены в исполнение, или какое-нибудь волнение побудило его временно скрыться, несомненно одно – он вынужден был удалиться из своего епископского местопребывания. Афанасий написал императору, чтобы оправдать свое поведение, но мелитиане вступили с ним в тяжбу. Три их епископа, – Исион, Евдемон и Каллинник²⁸⁹, – отправились к императору жаловаться на него; они обвиняли его в том, что он обложил египтян оброком в виде льняных стихарей. Двое из его пресвитеров, – Апий и Макарий, – случившиеся при дворе в это время, опровергли обвинение, но император вытребовал епископа к себе. Тогда были выдвинуты два новых обвинения: пресвитер Макарий по приказанию своего епископа разбил во время пастырского объезда в Мареоте чашу, сам Афанасий послал большую сумму денег некоему Филомену, заподозренному в злоумышлениях против особы императора. Это последнее обвинение было в особенности тяжко.

У Афанасия в Никомидии был один могущественный и верный друг, префект претория Авлавий. Афанасий оправдался: его обвинители были удалены от императорского двора, и сам он, пострадав от зимних холодов, мог возвратиться в Александрию к пасхе 332 г.²⁹⁰. Он привез с собой императорское послание, которое после длинной проповеди о согласии заключало несколько похвальных слов по адресу епископа, но никакого определенного порицания его обвинителям²⁹¹. Афанасий вновь вступил в управление своей церковью и возобновил пастырские объезды её²⁹².

Константин продолжал еще не только быть верным Никейскому собору, но решительно осуждать Ария, его сторонников и покровителей. Ему нужно было на Востоке мирное и единообразное христианство. Немного спустя после низложения Евстафия, он принял строгие меры²⁹³ против старых отщепенцев церкви – новациан, валентиниан, маркионитов, павлианистов, монтанистов и вообще всех еретиков, запретив их сборища и конфисковав места их богослужебных собраний. В 332 или 333 году чиновники императорской канцелярии (magistriani), Синклитий и Гавденций, привезли в Александрию два письма императора, адресованные одно к епископам и верным²⁹⁴, другое к Арию и арианам²⁹⁵. Последнее, довольно длинное, было официально прочтено во дворце префекта, который назывался тогда Патерием. Это – очень странный документ; если бы его подлинность не подтверждалась таким количеством внешних признаков, трудно было бы поверить, чтобы столь резкие нападки на несчастного изгнанника могли быть написаны государем или от имени монарха. Но сомнение невозможно. Из этого следует, что в то время Константин был еще очень дурно расположен к тем, кто внес смуту в александрийскую церковь и во всю восточную половину империи. Но в конце концов, погрозив еретикам некоторыми взысканиями финансового характера на случай, если бы они упорствовали в поддержке Ария, он обращался к последнему и приглашал его явиться для объяснений с «человеком Божиим», как он сам себя называл.

Арий сдался не сразу. Он имел поддержку при дворе. Бывшая императрица Констанция²⁹⁶, вдова Ликиния, не желала никакого зла тем, кому покровительствовал её старый друг, Евсевий никомидийский. Она умерла около того времени, о котором идет речь, но перед смертью она представила своему царственному брату пресвитера, которому вполне доверяла²⁹⁷. Этот вскоре сумел внушить, что Арий вовсе не так далек, как думают, от того, чтобы принять догматы Никейского собора. Император дал себя убедить и повторил свое приглашение в менее враждебдных выражениях. Арий прибыл с Евзоием, одним из своих товарищей по изгнанию. Он имел беседу с Константином и в конце концов удовлетворил его, вручив ему исповедание своей веры, довольно неопределенное, но относительно близкое к православию и допускающее возможность примирения с Никейским символом веры²⁹⁸. Император объявил, что удовлетворен. Он решил, что все пришли к соглашению, и что теперь остается лишь ввести Ария и его сторонников в общение с епископом александрийским. Однако последний отказался от этого²⁹⁹, что не могло понравиться властителю.

Интриги возобновились. Вновь выплыла история с разбитой чашей. Утверждали, что чаша эта принадлежала одному пресвитеру, Исхиру, имевшему церковь в Мареоте. Действительно, в тех краях был некий Исхир, посвященный когда-то Коллуфом, но это посвящение не было признано действительным, так что жители Мареота воспрепятствовали ему отправлять богослужение, и он ограничился совершением его в кругу своей семьи. Стали рассказывать, будто Афанасий опрокинул его алтарь и разбил его чашу. На самом деле в тот день, когда его представители прибыли к Исхиру, тот был болен и лежал в постели, так что никакому богослужению нельзя было и мешать. Исхир, одумавшись, сам письменно удостоверил, что ни слова не знает обо всей этой истории. Афанасия обвиняли еще в том, что он предал смерти одного мелитианского епископа, Арсения ипсельского, предварительно отрезав ему руку. Арсений этот оказался живым и с целыми руками. Мелитиане спрятали его в одном монастыре, но Афанасию удалось обнаружить его убежище. Арсений также письменно просил прощения, – и вовремя, ибо Константин уже поручил своему сводному брату, цензору Далматию, произвести расследование этого уголовного дела. Дело прекратили; собор, созванный по этому поводу и уже съехавшийся в Кесарии Палестинской, после долгого выжидания был распущен, и епископ александрийский получил новое, на этот раз более определенное письмо императора, направленное против интриганов, которые чуть не погубили его. Это было в 334 г.³⁰⁰. Мелитианский архиепископ Иоанн Архаф на время примирился с Афанасием. За это он получил благодарность от императора и приглашение ко двору. Это была несчастная мысль: вождь мелитиан завязал вредные знакомства при дворе. В следующем году (335) все надо было начинать сызнова; мелитиане вновь были в ссоре с Афанасием и сплотились против него, войдя в соглашение с арианами и их покровителями.

Приближалось время тридцатилетия царствования Константина. Он решил отпраздновать этот юбилей большим церковным торжеством, – освящением храма Гроба Господня, который, наконец, был окончен. При этом должны были присутствовать в большом числе епископы. Константину подали мысль, что можно воспользоваться этим удобным случаем для окончательного умиротворения распрей, вечно вспыхивающих в Египте, и разрешения споров путем епископского суда. Уже в предшествующем году были близки к тому; так как решение, данное этому вопросу императором, не привело к умиротворению, то было естественно вернуться к мысли о церковном соборе. Разве не желательно было, чтобы служители Господа, прежде чем праздновать иерусалимское торжество, водворили сперва мир и согласие между собою? Император согласился с этой мыслью, и город Тир был назначен местом собрания епископов. Все враги, каких только имел в империи Афанасий, собрались туда в надежде, что они наверстают там неудачу с собором в Кесарии и найдут средство отделаться от непокладистого александрийского епископа. Императорское послание³⁰¹ призывало собор выполнить свою примирительную задачу и заверяло, что государственная власть заставит появиться на соборе всех, чье присутствие будет сочтено полезным. Эта последняя оговорка имела в виду Афанасия. Его пригласили явиться и пригрозили принуждением в случае отказа. Пресвитер Макарий был привезен в Тир в оковах. Высокий сановник, комит Дионисий, был послан на собор со специальной миссией, Афанасий подчинился³⁰². Зная наперед, что ему предстоит явиться перед враждебно настроенным собранием, он привез с собой человек пятьдесят египетских епископов, но так как они не были приглашены на собор, то не вошли в состав судей³⁰³. Последних тщательно подобрали, – ни одного врага Афанасия не позабыли. На соборе оказались даже два молодых паннонских епископа, Урсакий сингидунский (Белград) и Валент мурсийский (Эчег), ученики самого Ария, который воспользовался изгнанием, чтобы завербовать себе последователей в этих отдаленных краях. Присутствовали также антиохийский епископ Флакилл и Евсевий кесарийский, очень раздраженный неудачей собора, собиравшегося в предшествовавшем году. Пригласили также несколько епископов, равнодушных или даже довольно хорошо расположенных к Афанасию, как, напр., Александра фессалоникского, но большинство и общее руководство собором принадлежало противникам александрийского епископа.

Собор не коснулся ни одного богословского вопроса³⁰⁴. Ариане и их сторонники не выступали в деле в качестве таковых: весь спор происходил между Афанасием и мелитианами. Последние представили на него жалобу, которая восходила к моменту его избрания: принимавшие участие в выборах епископы согласились не рукополагать никого, пока не будут устранены между ними разногласия³⁰⁵; так как рукоположение последовало, не взирая на этот договор, то мелитиане отказались от общения с избранным. Он принуждал их вернуться к общению путем насильственных мер, и частности заключением в темнице. Пять мелитианских епископов, – Евпл, Пахомий, Ахиллей, Исаак и Ермеон, – обвиняли его в том, что он подверг их телесному наказанию; Исхир, вновь переметнувшись, присоединился к мелитианам; он жаловался на то, что его чаша была разбита, а кафедра опрокинута, что Афанасий несколько раз сажал его в темницу и оклеветал его перед префектом Игином, рассказывая про него, будто он бросал камнями в статую императора; когда Калинник, (мелитианский) епископ Пелузы, отказался от общения с ним по случаю истории с чашей Исхира, Афанасий низложил его и заменил другим. Опять заговорили об Арсении. Наконец, прочли запротоколенные крики александрийских жителей, которые из-за Афанасия не хотели посещать церквей. В общем его упрекали в тех мерах принуждения, которые он счел нужным принять против вновь впавших в мелитианский раскол.

Афанасию удалось оправдаться по некоторым пунктам; по другим он просил отсрочки. Арсений был жив, и таким образом самое тяжкое обвинение отпало. Собор остановился на истории с Исхиром, на прерванном богослужении и разбитой чаше. Решили произвести расследование. Афанасий не уклонялся, но потребовал отвода в качестве следователей своих самых ярых врагов.

Они-то как раз и были выбраны, и не в общем собрании, а на частном совещании. Кроме того, так как Исхир выдавал себя за главу мелитианской церкви в Мареоте, а в Мареоте, как всем было известно, не было ни одного мелитианина, то главари секты послали вербовщиков по всему Египту, чтобы набрать ему кучку прихожан. Эти приемы возбудили протест не только египетских епископов, тесно сплоченных вокруг своего папы³⁰⁶, но также и фессалоникского епископа, весьма уважаемого старца, и самого комита Дионисия, который на соборе играл роль, подобную роли самого Константина на Никейском соборе. Все было бесполезно: на сановника оказали давление, и следственная коммиссия отправилась в Египет.

Следствие дало односторонний материал. Не только пресвитер Макарий, к которому прямо относилось обвинение, был задержан в Тире, но ни один член клира, подчиненного Афанасию, ни в Александрии, ни в Мареоте не мог присутствовать при следствии. Напротив, префект Египта Филагрий оказал поддержку уполномоченным собора и так круто повел дело, что они добились нужных показаний. Следователи вернулись в Тир с подавляющими документами³⁰⁷.

Что касается дела Арсения, которое сперва, казалось, повернулось против обвинителей, то эти последние нашли для себя выход, рассказывая, будто некий Плусиан, подчиненный Афанасию епископ, по приказанию последнего сжег дом Арсения, привязал его самого к колонне и велел бичевать, а затем запер его в тесном чулане. Арсений бежал оттуда через окно и скрывался, так что епископы, принадлежавшие к партии Иоанна Архафа и сожалевшие об исчезновении столь выдающегося человека, бывшего прежде исповедником веры, сочли его мертвым и разыскивали через власти³⁰⁸. Поэтому им извинительно было ошибиться.

Судебное разбирательство принимало плохой оборот для Афанасия. Враги обзывали его колдуном, насильником, объявляли его недостойным епископского звания. В заседании поднялся такой шум и вспыхнуло такое возбуждение против обвиняемого, что присутствовавшие охранители порядка должны были вывести его тайком. Сам он понял, что от таких судей ему нечего ждать добра, сел на корабль и направился в Константинополь. Собор в его отсутствие произнес приговор об его низложении и запретил ему пребывание в Египте. Напротив того, он допустил к общению с собою Иоанна Архафа и его сотоварищей, считая их жертвами несправедливых притеснений, и восстановил их в церковных должностях. Эти постановления собора были сообщены императору, александрийской церкви и всем епископам. Последних просили не поддерживать более общения с Афанасием: он был обвинен по тем пунктам, которые были на суждении собора, что же касается прочих, то его бегство доказало, что он не чувствовал себя в силах защищаться. Ведь уже в прошлом году он отказался предстать перед собором в Кесарии; на этот раз он прибыл, но окруженный многочисленной и шумной свитой; он то уклонялся от защиты, то поносил епископов оскорблениями, отказывался появиться перед ними, отвергал их право суда. Его виновность в мареотском деле была установлена.

Вынеся свое решение, собор переехал в Иерусалим, и освящение храма Гроба Господня было отпраздновано 14 сентября пышными церковными торжествами и речами. Кесарийский митрополит в особенности блистал ими, как и следовало ожидать.

В самом Иерусалиме имело место еще заседание по вопросу об Арии и его сторонниках. Исповедание веры, представленное Арием и Евзоием императору и показавшееся Константину удовлетворительным, было передано им на рассмотрение собора. Тот тоже удовлетворился им. Ариане были допущены к общению; императору об этом доложили, и сообщение об этом было послано египетским епископам и церкви александрийской³⁰⁹.

Однако Афанасий прибыл в Константинополь и добился аудиенции. Под впечатлением его жалоб Константин вызвал к себе членов Тирского собора³¹⁰. Но на деле явились лишь самые ярые противники Афанасия и между ними Евсевий кесарийский, которому предстояло произнести по случаю тридцатилетнего юбилея торжественную речь. Константин выслушал их. Если верить Афанасию, они остереглись перетряхивать старые истории, обсуждавшиеся на соборе, – говорить о чаше или об Арсении; они придумали гораздо лучшее средство. Афанасий, – заявили они, – решил помешать подвозу хлеба в Константинополь. Обречь на голодовку его детище, дорогой его сердцу новый Рим! Императору не нужно было бы иных обвинений. Во всяком случае остается тот факт, что Константин, не выслушав новой защиты, отправил епископа александрийского вглубь Галлии. Его водворили в Трире³¹¹.

Когда Афанасию вернули милость, то объяснили, что его послали в изгнание единственно для того, чтобы оградить от ярости его врагов. Маловероятно, чтобы Константин принял без проверки обвинение, касавшееся подвоза хлеба. Вернее всего принять факты так, как их приняли современники, и как сам Константин изложил их в весьма серьезных документах³¹². Епископ александрийский был судим и осужден в большом собрании своих собратьев. Тирский собор его низложил и запретил ему пребывание в Египте. Во исполнение этого приговора правительство приняло меры в пределах своей власти – удалило Афанасия.

Так закончилось первое действие афанасиевой трагедии. Нам иногда думается, что дело приняло бы тогда и впоследствии лучший оборот, если бы молодой епископ отнесся к мелитианам менее сурово и облегчил побежденным на Никейском соборе воссоединение с церковью. Не жертвуя никаким существенным принципом, он избежал бы ожесточения противников, его не так легко было бы представить императору человеком неуживчивым и сеятелем смуты. На склоне лет Афанасий стал миролюбивым и миротворцем; в то время, о котором теперь идет речь, он был прежде всего воителем. Он был прав, но вследствие этого слишком многих приходилось признавать виноватыми.

Арий остался при дворе. Императорское благоволение вернуло его из изгнания, постановление Тирского собора открыло ему врата церкви. Ему оставалось только открыто и торжественно возвратиться в лоно её. Если верить позднейшим рассказам³¹³, он вернулся в Александрию, а затем был вновь отозван в Константинополь в виду смут, какие вызывало его присутствие. В духе Константина было удалить временно из Александрии всех людей, могущих послужить поводом к распрям: Ария, как и Афанасия. Однако, считая объяснения Ария искренними и достаточными, он употребил свое влияние, чтобы побудить к общению с ним константинопольского епископа³¹⁴ Александра, который не благоволил к нему. Но Арий внезапно умер; таким образом Александр избавился от огорчения принять его в лоно своей церкви. Афанасий уже отправился в изгнание, но один из его пресвитеров, Макарий, находился в Константинополе. С его слов повествовал Афанасий 25 лет спустя о печальном конце своего противника³¹⁵.

В Александрии епископская кафедра оставалась незамещенной. В это время даже не пытались найти заместителя изгнаннику, оттого ли, что император этого не желал, или скорее потому, что христианское население Александрии не было расположено к такой замене.

Возникли смуты³¹⁶. Верные не переставали требовать своего епископа, производить открытые манифестации в пользу его на улицах и в церквах. Выдвинули посредником знаменитого отшельника, Антония, который несколько раз писал императору. Все было тщетно. Четыре пресвитера были арестованы и сосланы. Константин писал александрийцам и в особенности клиру и девственницам, приказывая держаться спокойно и заверяя, что он не изменит своего решения и не вернет сеятеля смуты, осужденного правильным церковным судом. Святому Антонию он объяснил, что, конечно, некоторые судьи могли руководиться ненавистью или услужливостью, но что он отказывается допустить, чтобы столь многочисленное собрание мудрых и просвещенных епископов могло ошибаться до такой степени, чтобы осудить невиновного; Афанасий был дерзким, горделивым человеком, сеятелем розни.

Мелитиане, оправданные Тирским собором, попытались извлечь пользу из своей победы, но очевидно, они принялись за дело, пренебрегая умеренностью, потому что их глава, Иоанн Аркаф, был сослан в свою очередь. Решительно, египтяне, к какой бы партии ни принадлежали, были непокладистые люди. Один только Исхир мог похвастать успехом. Чтобы вознаградить его за перенесенные испытания, мелитиане поставили его епископом. В его селении³¹⁷, столь малом, что оно никогда не имело пресвитера, ему построили на счет казны собор, где он мог бы блистать своим епископским саном.

За пределами Египта победители продолжали свои подвиги, облегченные по местам чрезмерным усердием и ошибками их противников. Анкирская церковь с конца великого гонения имела епископом некоего Маркелла, человека почтенного и знакомого несколько с богословием. На Никейском соборе он выдавался своим рвением в борьбе с учением Ария, так что на римских легатов он произвел самое лучшее впечатление. В последующие годы он продолжал точить язык насчет обоих Евсевиев, Павлина и прочих более или менее явных защитников побежденной ереси. В те времена не отваживались писать. Богословское учение ариан доходило до широких кругов читателей только через посредство бесед Астерия³¹⁸, которые в конце концов были изданы небольшой книжкой. За неимением лучшего, Маркелл принялся за их автора и составил для его опровержения довольно объемистый труд, в котором сильно отделал выдающихся людей противного лагеря как живых так и мертвых: Павлина, Наркисса, обоих Евсевиев и других. Даже сам Ориген не получил пощады. Маркелл присутствовал на соборе в Тире, но отказался присоединиться к осуждению Афанасия и восстановлению Ария, не захотел даже принять участие в праздновании освящения базилики Гроба Господня³¹⁹. Но зато, окончив книгу, он поднес ее императору с посвящением, переполненным похвал ему. Быть может, Константин взглянул подозрительно на это подношение; как бы то ни было, он поручил собранным в Константипополе после иерусалимских празднеств епископам рассмотреть книгу и дать ему свое заключение о ней. Это значило отдать Маркелла в распоряжение его врагов. Они нашли в его сочинении предосудительные следы савеллианской ереси и вынесли приговор о низложении его, о чем и сообщили императору, восточным епископам, анкирской церкви, назначив Маркеллу, который уже 20 лет был епископом, преемника в лице некоего Василия. Этому тоже суждено было впоследствии сыграть известную роль. Однако под влиянием того, что многие негодовали и выставляли Маркелла невинной жертвой, собор просил ученого кесарийского епископа оправдать вынесенное решение, изложив и опровергнув заблуждения осужденного. Это и составляет содержание двух книг Против Маркелла, появившихся немедленно затем. Несколько позднее Евсевий принялся за ту же тему в другом труде, посвященном антиохийскому епископу Флакиллу и разделенном на три книги под заглавием «О церковном богословии».

Судя по выдержкам из труда анкирского епископа, приводимым у Евсевия и достаточно пространным, чтобы по ним можно было произвести оценку, учение Маркелла действительно приближалось к савеллианству, не доходя, впрочем, до тождества с ним. Савеллиане того времени³²⁰ представляли себе Бога как монаду, которая расширяется (πλατύνεται) в Троицу. Имена Отца, Сына и Святого Духа обозначают три последовательных проявления, три роли (πρόσωπα, personae). Как Отец, Бог есть законодатель Ветхого Завета; как Сын, Он проявляется в воплощении; как Святой Дух, – в освящении душ. Эти расширения временны, они вызываются потребностями тварей. Как только потребность прекращается, прекращается и расширение, и Божество сокращается. Это двойное движение (πλατυσμός, συστολή) подобно руке, раскрывающейся и сжимающейся. Мир, в направлении которого происходят эти последовательные расширения, является творением Бога, рассматриваемого под аспектом Слова. Проявление Слова в отличие от прочих непрерывно: оно длится столько же, сколько мир. Этого нельзя сказать про Сына Божия. Савеллиане не были согласны относительно божественного сыновства: одни полагали его в человеческой природе Христа (τὸν ἄνϑρωπον ὃν ἀνέλαβεν ὁ Σωτήρ, – в человеке, которого воспринял Спаситель)³²¹, другие – в соединении Слова и человеческого начала, третьи, наконец, учили, что Слово становится Сыном Божиим в момент воплощения. Последнее было преходящим моментом: оно перестало существовать перед сошествием Святаго Духа³²²; проявление, именуемое Сыном Божиим, тогда закончилось, божественная длань опять закрылась. Что сталось с человеческой природой Христа, когда кончилось воплощение? Об этом мы ничего не знаем.

Маркелл³²³ также учил о своего рода расширении Божества (πλατυσμός). Каким образом монада могла бы вечно оставаться монадой и в то же время произвести мир? Вечный Разум Божества (λόγος) как бы выходит из Него (προέρχεται) силой действенной энергии (ἐνεργείᾳ δραστικῇ), не переставая, однако оставаться в Боге. Так объясняется творение и воплощение; последующее излучение Логоса производит откровение Святаго Духа³²⁴. Эти излучения не служат причиной возникновения отдельных ипостасей, лиц; существует лишь одна божественная ипостась. В конце мира, после того как минует тысячелетнее царство, излучение прекратится, и Логос вместе со Святым Духом, от него проистекшим, вернется в лоно Божества. До воплощения, – и Маркелл ссылался в этом случае на язык Св. Писания, – существовало только Слово. Лишь вследствие воплощения Слово становится Сыном Божиим³²⁵; но оно перестанет быть таковым, когда земное царствие Сына закончится.

При помощи этой системы, в которую входили очень древние воззрения, конечно, чуждые и предшествующие оригеновскому богословию, Маркелл очень хорошо защищал принцип божественного единства и единосущия; как полемист, он стоял в этом случае на той же почве, на какой стояли римская церковь, Никейский собор и св. Афанасий. Но в лагере противников не все стороны учения были осуждены на погибель. Арий, Евсевий и прочие шли против предания, когда оспаривали вечность Слова и его безусловную божественность; напротив, они опирались на предание, когда отстаивали действительное обособление ипостасей. В этом пункте их усилия увенчались успехом, но после долгой борьбы и поражений, когда в конце концов все устали от братоубийственной войны, когда решились добросовестно отнестись друг к другу, выслушать один другого, и, не говоря этого прямо, не провозглашая себя победителями или не признавая себя побежденными, пошли на уступки и связали вместе две идеи: об едином существе и о трех ипостасях Божества.

Но до этого еще было далеко. В конце царствования Константина, поскольку правительственное давление не сдерживало воинственного пыла, противники еще рассчитывали победить один другого и искоренить друг друга всеми правдами и неправдами.

Евстафий, Афанасий и Маркелл, три главных бойца за никенский символ, уже были выбиты из строя, и по крайней мере последний – за ересь, которая могла подорвать уважение к учению об едином существе, обнаружив, что за этим столь одобренным выражением могут скрываться предосудительные доктрины. Другие епископы пострадали от недоброжелательства победителей³²⁶. Однако никейский символ еще держался. В Тире ничего не предприняли прямо против него. Реабилитация Ария не могла быть истолкована как отказ от знаменитого догмата: исповедание веры, представленное ересиархом императору, признано было за равноценное тому, какое составили триста епископов на соборе. Нельзя, однако отрицать, что, допуская замену одного исповедания другим, открывали путь многим уверткам.

Между тем Константин умер 22 мая 337 г., приняв крещение на вилле поблизости Никомидии. Престарелый Евсевий, местный епископ, неутомимый защитник Ария, руководил окончательным присоединением к Церкви первого христианского императора. Его собрат и соименник в Кесарии начал немедленно составлять надгробную речь в четырех книгах, известную под именем «Жизни Константина», свидетельствующую об его преклонении перед тем, что он считал добрыми делами покойного императора, и об его искусстве затушевывать другие дела. В ней ни слова не упоминается об убийстве Криспа и Фаусты; автор изловчился рассказать о Никейском и Тирском соборах со всеми церковными событиями, которые были с ними связаны, не упоминая имени ни Афанасия, ни Ария. Это – верх совершенства в деле умолчания и обиняков.