Правительственные гонения на масонов
За русским масонством еще с конца XVIII века установилась традиция о гонениях, которым оно подвергалось со стороны правительства. Сами главы старого масонства в сильной мере способствовали созданию такой традиции. Известному масону Лопухину весьма нравится венец мученичества, и этим взглядом проникнуты его записки. Так смотрит на дело и знаменитый Иван Перфильевич Елагин: «Воздвигалась, – рассказывает он, – мрачная негодования туча, и на всю братию, особливо на собор Московский, гром запрещения тайных собраний испустила». Многие современники из немасонской среды, как известный канцлер князь Безбородко, Н.М. Карамзин и др., осуждали Екатерининское правительство за воздвигнутые им гонения на масонов.
Но надо строго различать дело Новикова и дело масонства. Новиков пострадал очень сильно, конечно, не за масонство, но за свои политические и общественные идеалы. Гонения на масонов за их собственно масонскую деятельность были весьма незначительны, но даже и та немилость, в которую впали масоны у Екатерининского правительства, была сильным для них наказанием, незаслуженным, потому что чистое масонство, без той окраски, которую придавал ему Новиков, было, разумеется, безвредным в политическом и религиозном отношении.
Мы, прежде всего, остановимся на той позиции, которую постепенно заняла Екатерина II по отношению к масонам. Сначала она не отделяла дела Новикова от дела всего масонства, но познакомившись с тем и другим, она отчетливо расчленила оба явления.
Надо помнить, что Екатерина ІІ, по самому характеру склада своего ума, холодного и наклонного к рационализму, не могла не относиться враждебно к масонству, она не понимала и не любила ничего мистического, туманного. Всякого рода проявления мистицизма, особенно если он складывался в секту, с присоединением чего-либо чудесного, необычного, все это, по ее мнению, было обманом. С другой стороны, всякого рода просвещение, в том числе и масонство, будило умы, требовало для них простора, что уже затрагивало абсолютизм императрицы (Пыпин. «Времена Екатерины». В. Е. 1895 г., № 7, стр. 272‒273). Как известно, такое отношение к масонству она высказала в своих литературных произведениях, и уже в «Шамане сибирском» императрица-публицист высказывает угрозы по адресу «обольстителей» (Семека. «Русские Розенкрейцеры»)48.
С другой стороны, хотя либерализм Екатерины II в начале ее царствования бесспорен, но ее взгляды постепенно изменялись. Еще до Пугачевского бунта увлечение западно-европейскими философами несколько охлаждается в Екатерине II. Правда, переписка с ними продолжается, но она уже не имеет прежнего серьезного значения. Пугачевский бунт, с принесенными им потрясениями, внес в понятия Екатерины II еще большее разочарование. Отсюда – недоверие и вражда ко всякому свободному движению личности.
Аллегорическое изображение. Allégorie. (Музей П.И. Щукина)
Как раз такое настроение Екатерины II совпадает с первыми сведениями о французской революции. Правда, она не сразу разобралась в ходе французских событий. В первых признаках революционного движения во Франции она не видела еще ничего особенного. Она переписывается с Неккером о французских делах, порицает расточительность Версальского двора, держится не очень высокого мнения о французском короле, и временами даже признает мысль о собрании нотаблей «великолепной». Но взятие Бастилии и последующие события «отрезвили» русскую императрицу. Она уже сравнивает членов Учредительного Собрания с Пугачевым, и решает вопрос довольно просто:
«До сих пор считали заслуживающим виселицы того, кто будет замышлять разрушение страны, а тут занимается этим целая нация, или лучше сказать, тысяча двести депутатов этой нации. Если бы повесили из них несколько человек, то я думаю, что остальные бы образумились» (Пыпин «Времена Екатерины II». В. Е. 1895 г., июнь, стр. 753‒763).
Такое отношение императрицы к французскому движению, корни которого она не могла не видеть в предшествующем общественном и просветительном движении во Франции, делали императрицу особенно внимательной к аналогичным движениям внутри ее монархии. К этому надо добавить, что в 80-х годах в Германии началось усиленное преследование тайных обществ, имевших отношение к масонству или иллюминатству. Иллюминатам вменялось обвинение в самых ужасных преступлениях, в стремлении низвергать троны и алтари, в отравлениях и убийствах. В борьбе с представителями тайных обществ немецкие правительства не применяли никаких выработанных юридических норм, преследуя их законными и незаконными способами (Пыпин. «Русское масонство». В. Е., 1867 г., № 12, стр. 42‒43).
Очень естественно, что Екатерина, зная все обвинения, которые на Западе раздавались против иллюминатов, и вообще, против масонства, сделалась подозрительной и по отношению к московским движениям, не проверяя того отличия, которое отделяет его от крайности иллюминатства.
«Забывая все различие между двумя разрядами понятий, – говорит по этому поводу Пыпин, – которые она смешивала, между шарлатанским или простодушным мистицизмом и стремлениями к просвещению и рационализму, ей представилось опасным то, что было только именно младенческим порывом зарождавшейся общественной мысли и деятельности» (Пыпин. «Русское масонство», «Вестник Европы», 1867 г., № 12, стр. 47 и 48).
Надо заметить, что Екатерина была не одинока в своем подозрительном отношении к масонству. Многие из ее современников даже еще более подозрительно и недоверчиво относились к этому движению. Из многих свидетельств этого рода сошлемся на записки Лопухина, которые подробно описывали отношения тогдашнего общества к масонству. Так, например, он говорит, что «люди, как бы почитающие себе за должность осуждать других, и порицать то, чего совсем не знают, распускали разные о нас толки. Шум был велик, потому что людей таких много, и еще больше тех, которые столько же охотно верят всякому дурному о других, сколько не хотят поверить доброму».
Так, естественно, выясняется та позиция, на которую стала Екатерина II в отношении к Новикову и московским масонам, которых она до конца дела не отделяла от Новикова. Познакомившись с делом, произведя следствие, Екатерина уяснила себе это различие, чем и объясняется неодинаковый исход дела по отношению к разным лицам. О Новикове Екатерина выразилась, что он «умный, но опасный человек», и «мартинист, хуже Радищева». Даже еще во время следствия ее не могли разубедить некоторые благоприятные доводы в пользу Новикова, так что и после доклада архиепископа Платона49 Екатерина отозвалась о Новикове «c'est un fanatique». Поэтому, по существу, в преследовании масонов нужно различать два дела: дело самого Новикова и дело всего масонства.
Теперь нам остается проследить внешнюю историю постепенно надвигавшейся грозы по отношению к деятельности Новикова, и вообще, масонства. Надо отдать справедливость осторожности, с которой Екатерина II подходила к этому делу. Деятельность Новикова обратила ее внимание уже в 1784 году, когда Новиковский кружок находился еще под покровительством московского главнокомандующего графа Чернышева. В августе этого года, в особом указе своем на имя Чернышева, императрица говорит, что содержатель типографии Московского университета, Николай Новиков, напечатал в своей типографии в Москве несколько книг, изданных комиссией о народных училищах, что нарушает права комиссии и ее доходы, посему приписывается взыскать с издателя понесенные убытки. Новиков дал объяснение, что книги50 напечатаны по распоряжению московского главнокомандующего. Через месяц уже получился новый указ, воспрещавший печатать в Москве «ругательную историю» ордена иезуитов, так как этот орден взят государыней под ее покровительство. Это опять касалось Новикова, который, действительно, тогда печатал историю ордена51.
Отношение правительства к масонам становилось все менее благоприятным. Это отражалось на отношениях к ним московских главнокомандующих, сменивших графа Чернышева. Первым преемником его был граф Брюс, который считал мартинистов людьми весьма опасными в политическом отношении. Он подозревал, что под покровом этого учения кроются стремления, клонящиеся к ущербу власти и нарушению порядка.
Таково было мнение самой императрицы, на что указал Брюс Лопухину перед его отставкой (Лонгинов, стр. 246‒247). Правда, преемник Брюса, старый воин Еропкин, вступивший в звание главнокомандующего в 1786 году, довольно терпимо относился к масонам (там же, стр. 268). Но в 1790 году главнокомандующим был назначен князь Прозоровский, человек весьма нерасположенный к Новиковскому кружку, и усердствовавший в проведении взглядов императрицы. Сам Прозоровский охотно верил всем тем рассказам и слухам52), которые в обществе ходили о мартинистах (там же, стр. 301). Неудивительно поэтому, что он выказал в нем особое усердие. При таких внешних условиях проходил процесс Новикова. Он представляет собою следующие этапные пункты.
Во второй половине 1785 года граф Брюс и архиепископ московский Платон получили два указа, которые требовали духовной и светской ревизии всех частных школ и училищ в Москве, а затем и ревизии книг, вышедших из Новиковской типографии. В указе говорилось, что в школах допускается «суеверие, развращение и обман», а среди книг – печатаются «многие странные книги». Затем требовалось, чтобы впредь не появлялись книги, в которых заключается «колобродство, нелепые умствования и раскол». Сверх того, архиепископу предписывалось испытать Новикова в законе Божьем. Это было первое серьезное предостережение, сделанное императрицей.
Московский губернский прокурор А.А. Тейльс нашел только две вредные книги, напечатанные в университетской типографии Новикова, другие же вредные книги печатались в компанейской типографии, или в типографии Лопухина. Так как все эти типографии находились в распоряжении Новикова, то очень возможно, что компания избегала печатать в университетской типографии наиболее опасные книги. Впрочем, на этот раз в руки следователей еще не попали книги, напечатанные в тайной типографии без надлежащих разрешений. Эти книги как раз имели наиболее важное значение. В общем, Тейльс опечатал, считая нужным подвергнуть рассмотрению 461 название книг, продававшихся в книжной лавке Новикова. Книги были рассмотрены цензорами, назначенными архиепископом Платоном. В Управе благочиния Новикову пришлось давать показания о печатании книг в его типографиях.
Митрополит Московский Платон. (Собр. С.П. Виноградова)
Archiérarque Platon de Moscou
С другой стороны, Платон нашел среди книг, предложенных ему для рассмотрения, частью книги зловредные, частью книги мистические, которых архиепископ, по его собственному сознанию, не понимает, и частью книги полезные для общества.
Весь этот розыск кончился для Новикова на этот раз довольно благополучно. Архиепископ Платон признал Новикова хорошим христианином, найдя удовлетворительными все его ответы касательно веры.
Книги, признанные Платоном зловредными, не особенно испугали императрицу, потому что среди них были сочинения энциклопедистов и т.п. Указ 27-го марта 1786 г. запрещал продажу только шести книг, как раз книг масонского направления. Тот же указ вообще заключал в себе угрозу по адресу Новикова и его типографий, запрещая печатать книги, исполненные «странных мудрований».
Но одновременно центральное правительство стало преследовать и благотворительную деятельность Новиковского кружка. Указом от 23-го января 1786 г. повелевалось все частные школы и больницы в Москве, кроме имеющих особые привилегии, и состоящих в особом правлении светского или духовного начальства, подчинить ведомству Приказа Общественного Призрения, и вообще повелевалось иметь наблюдение за всеми учреждениями Новиковского кружка (Лонгинов, стр. 250‒260).
В следующем году преследования приняли уже более серьезное направление. По-видимому, раздача Новиковым хлеба простому народу в голодный 1787 год, послужила толчком к интенсивным мерам против кружка. В этом году последовало запрещение печатать в светских типографиях книги53, относящиеся к церковному или священному писанию, запрещена продажа этих книг в частных лавках, что грозило совершенным прекращением издательской деятельности Новиковского кружка. Наконец, последовало запрещение отдавать Новикову университетскую типографию (Лонгинов, стр. 279‒289).
В 1791 году в Москве появляется известный граф Безбородко, имевший целью негласно произвести следствие о масонах. Он имел очень широкие полномочия, но удалился из Москвы для доклада императрице, не начав формального следствия, видимо, не считая его нужным (Записки Лопухина в «Русском Архиве», стр. 34‒35).
До 1792 года у правительства был ряд подозрений, но, по-видимому, не было еще прочных улик. В этом году оно осведомилось о продаже в московских лавках какой-то запрещенной книги, а также и о том, что у Новикова, в селе Авдотьине, имеется тайная типография (Лонгинов, стр. 31754).
Начались розыски, и Прозоровский установил факт продажи в московских лавках «Новой Киропедии», экземпляры которой были конфискованы у Новикова при первом допросе. Последовали обыски и арест самого Новикова, который тогда находился в своем подмосковном селе Авдотьине. Розыски обнаружили тайную продажу 20 запрещенных книг, и 48 книг, напечатанных без указанного разрешения. Продажа запрещенных книг происходила как в лавках Новикова, так и в лавках, имевших с ним сношение (Лонгинов, стр. 313‒315).
Князь Прозоровский сам занялся допросом арестованного Новикова. По наблюдениям князя, Новиков оказался человеком «натуры острой, догадливой». Он робел на допросе, но не «замешивается», он показался Прозоровскому человеком «коварным и лукавым». К делу были привлечены книгопродавцы (Кольчугин и др.), продававшие запрещенные книги, взятые ими у Новикова (Лонгинов, стр. 315‒318).
После первого же допроса Прозоровского, Новиков с большими предосторожностями, кружным путем, был отправлен в Шлиссельбург, и здесь попал в руки известного следователя Шешковского. Основная цель Шешковского заключалась в том, чтобы установить, не преследовал ли Новиковский кружок политических целей, или целей противорелигиозных. Известно, что следствие кончилось заключением Новикова в Шлиссельбургскую крепость на 16 лет.
Одновременно с арестованием Новикова, Прозоровский производил следствие о его сообщниках. Тургенева тогда не было в Москве. Поэтому, допросу прежде всего подверглись князь Н.Н. Трубецкой и И.В. Лопухин. Последний в своих записках передает подробности допроса. Сам Лопухин вынес впечатление, что московский главнокомандующий «ожидал раскрыть во мне превеликого злодея государственного, и надеялся, что доведется меня арестовать».
Из первых слов Прозоровского Лопухин мог усмотреть, какую важность он придает всему этому делу. Лопухин сам писал ответ на вопросы, заготовленные в Петербурге при участии императрицы. Много раз во время допроса Лопухину пришлось заявлять о своей верноподданнической преданности и верности государыне, и о том, что он не уступит ни князю Прозоровскому, ни кому другому в обязанностях верного подданного и сына отечества.
Лопухину, Трубецкому и Тургеневу, согласно указу императрицы, угрожала ссылка. Но, по-видимому, на Екатерину показания Лопухина произвели очень благоприятное впечатление, и ссылка его не состоялась. Он оставлен в Москве под присмотром полиции. Трубецкой и Тургенев были сосланы55.
Князь Н.В. Репнин, котораго переписка с Шредером сделалась известной императрице, оставлен был в подозрении, и в последующее время уже не пользовался милостями государыни.
Окончив допрос ближайших сотрудников Новикова, князь Прозоровский продолжал розыски запрещенных книг. По его распоряжению два цензора со стороны университета и два – со стороны духовенства, рассматривали книги во всех московских лавках, руководясь строгой инструкцией главнокомандующего. Найдено было новое отделение в Гендриковском доме, где оказались недозволенные книги, несколько книг в книжных лавках были признаны «весьма недостойными существовать», в том числе и Карамзинский перевод «Юлия Цезаря» (Тихонравов. Сочинения, т. III, ч. 2, стр. 56).
Ложа мастеров
L'Orient des Maîtres représentant le temple de Salomon56
(Les Francs-Maçons ecrasés. Amsterd. 1747)
Из других сотрудников Новикова, правительство оставило в покое А.М. Кутузова57), жившего в Берлине по масонским делам, известного купеческого сына Походяшина, истратившего свое состояние на предприятия Новиковского кружка. Гамалея подвергся легкому допросу полицейских чиновников, князь Енгалычев, В.В. Чулков, О.А. Поздеев, куратор Московского университета М.М. Херасков и многие другие, прикосновенные к делу, отделались только одним испугом (Лонгинов, стр. 352‒354).
Значительно большее внимание было уделено двум молодым воспитанникам Новиковского кружка, только что возвратившимся из-за границы после 4-хлетнего здесь учения, Невзорову и Колокольникову. Оба они были арестованы в Риге, и немедленно доставлены в Петропавловскую крепость. Оба были подвергнуты строгим допросам. Допросу был подвергнут и доктор Багрянский, тоже из числа воспитанников Новиковского кружка, в то время находившийся как врач, при больном Новикове. Следствие стремилось выяснить отношение этих молодых людей к Новикову и его кружку, равно и отношение их к масонству. Показания этих молодых людей интересны лишь как биографический материал, так все трое были слишком далеки от участия в масонской деятельности, и сами были воспитанниками Новиковского кружка. Невзоров и Колокольникову заболели во время допроса, и их перевели в Обуховскую больницу, где Колокольников вскоре умер. Невзоров некоторое время оставался в больнице, как душевнобольной. Его последние ответы на следствии производят бесспорное впечатление ответов душевнобольного. Багрянский же получил разрешение ухаживать за Новиковым в крепости (Лонгинов, стр. 355; Сб. И.Р.И. О-ва, II).
Ликвидировав дела с представителями Новиковского кружка и с самим Новиковым, правительство занялось ликвидацией финансовых дел Новиковской компании. Конфискованные книги, напечатанные тайно, или напечатанные с разрешения, а затем запрещенные, были сожжены в количестве 18656 экземпляров.
В 1794 году в Гендриковском доме было открыто еще одно помещение с книгами, ранее неизвестными, и часть этих книг также была сожжена.
Дела компании были в весьма расстроенном состоянии. Личное имущество Новикова было невелико, компания же оказалась имеющей большие долговые обязательства, значительно превышающие ее имущества. Попытки продать с публичных торгов дом компании, ее аптеку, типографию, оказались неудачными, ибо не было охотников торговаться (Лонгинов, стр. 359). Все материальные дела Новиковской компании были ликвидированы в окончательном виде при императоре Павле.
Сделав общий обзор преследований, необходимо теперь особо выделить дело Новикова, отношение его к остальному масонству. Так как в науке долгое время дело Новикова в представлении ученых совершенно сливалось с делом всего масонства, то для многих суровое осуждение Новикова казалось величайшей несправедливостью. Но думается, что Новиков вовсе не нуждается в оправдании, и что историку не приходится выступать в роли обвинителя императрицы.
В этом деле получилось то, что всегда бывает, когда представитель власти стремится удержать существующий порядок вещей, оберегает его от тех элементов, которые способны внести новую прогрессивную струю в общественные или политические соотношения. И Екатерина поступила так, как только и мог поступить государь с убеждениями, в которые он веровал, а Новиков подвергся обычной участи общественного и политического деятеля, пошедшего в разрез с курсом правительства, без надежды на возможность убедить его в правоте своих идеалов.
В самом деле, история вопроса в науке такова.
Один из первых исследователей, Лонгинов, считал Новикова совершенно невиновным, и искал причины его заточения в нерасположении к масонам фаворита императрицы графа Дмитриева-Мамонова. Он же говорит о недоброжелательстве к дружескому обществу куратора Московского университета, графа Мелиссино (Лонгинов. «Новиков и московские мартинисты», стр. 269 и др.).
Недавно профессор Иконников высказал мысль, что первое дело, возникшее против Новикова в конце 1785 года, было результатом внушения лица, желавшего сделать неприятность архиепископу Платону поручением ему испытать Новикова в религии (Иконников. «Значение царствования императрицы Екатерины II», стр. 87).
С особенной обстоятельностью останавливался на деле Новикова покойный академик Пыпин, обращая внимание на моральную сторону дела. Он особенно подчеркивает то обстоятельство, что участь Новикова была решена без формального суда. Это замечание правильно, но напомним, что тогдашний суд нашел бы в Уложениях и воинских артикулах еще более суровую форму наказания для Новикова. Пыпин настаивает на том, что никаких неоспоримых доказательств для взведенных на Новикова обвинений найдено не было, не было найдено никаких указаний на какие-либо сокровенные замыслы. Таким образом, Новиков был осужден за печатание неразрешенных книг, что в глазах правительства большого значения не имело. Оправдывая Новикова, Пыпин однако не может не признать того, что обвинения были направлены против общественной деятельности Новикова, но отрицает за ним «какие-нибудь политические затеи» (Пыпин. «Времена Екатерины II», «Вестник Европы», 1895 г., № VII, стр. 292‒293). Впрочем, по существу, в объяснении этого вопроса Пыпин следовал за мнением, уже ранее его высказанным Якушкиным (Сборник «Почин», стр. 173).
Для Незеленова, который очень много разъяснил в этом деле, суровое осуждение Новикова сравнительно с судьбой, постигшей главу этого ордена князя Трубецкого, не совсем ясно. Поэтому автор высказывает догадку, что Новикова судили как журналиста за убеждения, высказанные им в журнальных статьях (Н.И. Новиков, издатель журналов, стр. 431‒432). Напротив, новейшие исследователи прямо указывают на общественно-преобразовательный элемент в деятельности Новикова (Семека. «Русские розенкрейцеры», стр. 6), даже на политический элемент (например, проф. Сиповский, хотя, по его мнению, «Екатерина не могла обличить Новикова, судя по обнародованным документам». Н.М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника», приложение I, стр. 16).
Обескураженный масон.
Сатирич. изобр. из «Les Francs-Maçons ecrasés» (изд. XVIII в.)
Действительно, в деле Новикова и во всей его деятельности, общественная и политическая сторона должна быть поставлена на первом плане, и сам Новиков хорошо это понимал, называя ее «осью всего делопроизводства» (Лонгинов, стр. 074). Даже более того, масонство самого Новикова, после исследования Незеленова, может быть заподозрено, по крайней мере, чистота его. По характеру своему Новиков и не мог быть чистым масоном, ибо не признавал орденских обрядов, ему приходилось отрекаться со слезами от своей «умственности», от веры в свои силы, каяться в небрежении об обучении братии (Незеленов, там же, стр. 242, 243 и 312).
Как журналист, Новиков проводил многие передовые идеи, которые не могли не вызвать тревоги в Екатерине II. Но императрица не касалась вопросов журнальной деятельности во время производства следствия. Следствие дало иной материал, который хотя и не дал правительству удовлетворительного ответа на многие из поставленных вопросов, но оно во многих случаях могло убедиться в том, что арестованные без вреда для себя и не могут дать отчетливого ответа.
Так, для следователя было очень важно выяснить отношения Новикова и его кружка к иллюминатству. Новиков на следствии очень отрицательно отзывался об иллюминатах, тем не менее, в руках следователей были документы противоположного характера (Сб. И. Р. Ист. Общ., т. II, стр. 128).
В научных взглядах на этот вопрос существует разногласие. Пыпин, например, сомневался, что у нас были последователи иллюминатов («Вестник Европы», 1895 г., VI, стр. 46‒47). Напротив, новейший исследователь проф. Сиповский в деятельности Шварца видит отражение тенденций иллюминатства, находя подтверждение своему мнению и в его биографии (Карамзин и пр., стр. 12). Те же черты практической деятельности на почве политического обновления русского общества характеризуют также и Новикова (там же, стр. 15).
В деле Новикова не все шло так гладко и невинно, как это иногда представляют исследователи. Нельзя не обратить, например, внимания на то, что даже в своих показаниях Новиков далеко выходит за пределы той деятельности, которая была бы свойственна чистому масонству. Он, по собственному признанию, выпускает в свет «мерзкие» книги, принимает деятельное участие в сношениях с Павлом, имеет в руках бумаги, от которых сам приходит в «ужас», однако, переписывает и сохраняет их. В своих ответах Шешковскому, Новиков несколько раз хитрит, запирается, говорит неправду, два раза он давал подписку о том, что не будет продавать запрещенных книг, и все же продавал. В руках правительства были еще какие-то бумаги, уличавшие Новикова (Сиповский, Карамзин, приложение I, стр. 14‒15).
Но разумеется, в вопросных пунктах Новикову особо важное значение придавалось его сношениям с великим князем Павлом Петровичем. Показания самого Новикова о сношениях его с великим князем Павлом, как это естественно ожидать, отличаются величайшею осторожностью. Ясно одно, что Новиков еще раньше и по собственному почину подносил великому князю книги. Новиков не отрицал и того, что архитектор Баженов был в милости у великого князя, и вел с ним какие-то переговоры.
Нельзя было скрыть и того, что великий князь милостиво относился к самому Новикову. Сношения Новикова с великим князем не были его личным делом: о каждом шаге в этих сношениях он совещался с князем Ю.Н. Трубецким, и вообще, со старшею братьею, ничего в этом деле не предпринимал без своего друга Гамалеи.
При этих сношениях принимались меры крайней предосторожности. По своему обыкновению, Новиков в ответных пунктах обо многом отзывался запамятованием. Но он не мог скрыть того, что всякого рода пересылки от масонов к великому князю принимались последним очень милостиво. В одном из докладов Баженова было что-то «конфузное», было что-то такое, что заставило Новикова с Гамалею «испугаться», так что приятели «тогда же бы ее (бумагу, записку Баженова) сожгли от страха», и не сожгли только потому, что надо было записку показать князю Трубецкому. В записке было что-то такое написано, что Новиков не отдал ее в подлинном виде даже князю Трубецкому, но сам переписал ее и несколько «оранжировал», сократил, и «все невероятное выкинул». Конечно, были приняты меры к тому, чтобы чья-нибудь болтливость не выдала дела (Сб. И. Р. И. О., II, стр. 120, 121).
Новиков, очевидно, показал то, что необходимо было показывать, что скрывать было бы бесполезно и вредно. Таинственные документы, фигурировавшие в деле, до нас не дошли. Но и из этих показаний ясно, что сношения с великим князем выражались не в одной пересылке книг, и очевидно имели какую-то политическую подкладку. Недаром сам Новиков признавал себя достойным жесточайшего наказанья. И следователи Новикова вынесли общее впечатление, что в его ответах «есть нечто сокрытым быть желающее» (Пекарский, стр. 136).
Не входя в подробности, напомним, что цесаревич Павел, действительно, был окружен ревностнейшими масонами, которые потом в его царствование играли первенствующую роль (Соколовская. «Русское масонство», стр. 10). Новиков не только подносил великому князю книги, но некоторые посвящал ему, например, «Опыт исторического словаря о российских писателях». Он принимал горячее участие в поднесении конституционных планов наследнику (Летопись Русск. Литер. и Древности, т. V, стр. 92). Еще Шварц предлагал признать великого князя великим провинциальным мастером, на что тогда не решились, но все же должность мастера русской провинции оставалась вакантной (Лонгинов, стр. 116). Масонские песни58 очень часто обращаются к Павлу. В них Павел для масонов представляется «зраком ангела», будущим отцом, в Павле масоны видели идеал царя.
В таком виде представляется дело Новикова, по крайней мере, в той его части, которая нам теперь известна. Но бесспорно, правительству Екатерины II были известны еще некоторые подробности, не дошедшие до нас, и более того, оно было уверено в том, что Новиков далеко не открыл всего того, что мог бы сделать.
Свое окончательное суждение по этому делу Екатерина II высказала в указе на имя князя А.А. Прозоровского, от 1 августа 1792 года59. Здесь она, частью на основании показаний самого же Новикова, повторяет свои обвинения по адресу масонства, которые она высказывала еще в своих литературных произведениях. На первом плане стоит обвинение масонства в применении таинственных обрядов и клятв, обвинение в том, что они подчинили себя герцогу Брауншвейгскому, что они пользовались шифром при переписке, что они пытались уловить в свой орден великого князя, равно и то, что они печатали запрещенные правительством книги, но главный упрек заключается в том, что Новиков далеко не открыл своих сокровенных замыслов (Лонгинов, стр. 0114). Это – официальный указ, в котором Екатерина хотя говорит многое, но не все договаривает.
Следователи новиковского дела, особенно Прозоровский, в интимной переписке идут гораздо дальше в своих предположениях относительно того, что было утаено Новиковым на следствии. Так, князь Прозоровский был уверен в том, что Новиков и его друзья – «совершенные иезуиты», поэтому он был уверен в том, что масоны таили те политические замыслы, которые ими были тщательно скрыты на следствии. Прозоровский тогда уже приписывал масонам умыслы против жизни Екатерины, по крайней мере, в том случае, если бы им удалось залучить в свою среду и наследника престола: «Если бы успели они персону привести, как и старались на сей конец, чтоб привести конец злому своему намерению, то бы хуже сделали французского краля». Быть может, и сама Екатерина доходила до этих предположений.
Кн. А. А. Прозоровский. (Изд. В. Кн. Ник. Мих.).
Prince Alexandre Prosorowsky
Подводя итоги тому, что вскрылось в деле Новикова в связи с его общественной деятельностью, мы можем подчеркнуть прежде всего то обстоятельство, что дошедшие до нас материалы не дают еще права высказать окончательного суждения. Ясно только, что Екатерининское правительство отделяло Новикова и от масонства, и даже от членов Новиковского кружка, и имело на это основания.
Сравнительно с духом и правом данного периода, правительство поступило относительно мягко. Что же касается вопроса о виновности или невиновности Новикова, то он совершенно не нуждается в оправдании. Это был крупный общественный деятель, сознательно положивший свою жизнь на дело широкого общественного развития, быть может и в целях, хотя бы отчасти, содействовать политической перестройке общественных соотношений. И как всегда, трудные и важные процессы общественного развития требуют жертв. Такою жертвою для блага общества и был Новиков.
М. Довнар-Запольский
Масонский запон. (Ист. Музей)
Tablier maçonnique
Масонская грамота
Diplôme maçonnique
* * *
Примечания
Ж.М.Н. Пр. 1902 г., февраль, стр. 345‒400. Ред.
См. т. I, 241‒242 стр. «Масонство».
Это были «Сокращенный катехизис» и Руководство к чистописанию. Документы по этому делу приведены у Лонгинова «Новиков и Шварц», стр. 18‒20. Ред.
Документы, см. Лонгинов. «Новиков и Шварц», стр. 21. Ред.
Нелепые слухи и всяческие обвинения масонства нашли себе яркое выражение в длинном стихотворении: «Изъяснение несколько известного проклятого сборища франк-масонских дел». Отрывки, см. Ешевский. Сочинения по русской истории, изд. Сабашниковых, стр. 173‒175. Полностью стихотворение это напечатано в «Чт. Общ. ист. и др». 71 г. Ред.
Указ Сенату о воспрещении печатать в светских типографиях книги, касающиеся веры – был издан еще 23 янв. 1786 г., а 27 июля 1787 г. был издан указ Синоду, воспрещавший продажу таких книг: «не продавать молитвенники и книги церковные, изданные не от Синода, и книги, касающиеся веры, священного писания, толкования закона или же не изданные от комиссии народных училищ». Ред.
Книга, о которой идет речь – «История о отцах и страдальцах Соловецких». Указ о допросе и обыске у Новикова см. Р. Арх., 66 г., стр. 74. Ред.
Кн. Николай Трубецкой и бригадир И.П. Тургенев высланы были в свои имения – первый в село Никитовку Воронежского наместничества, второй – в село Тургенево Симбирской губ. Ред.
Ложа мастеров представляет храм Саломона с его тремя стенами... Но храм в состоянии разрушения, со взломленными работами, с проломленными стенами, с разрушенной лестницей и колоннадой, и разобранная флагом; солнце, луна и звезды в фазе затмения; окна разбиты; жертвенник и алтарь опрокинуты. По середине гроб, окруженный слезами и девятью зажженными свечами.
См. статью Е.И. Тарасова «Московское Общество Розенкрейцеров. Второстепенные деятели масонства». Ред.
См., напр., в «Магазине Св.-Каменщическом», стр. 132. Ешевский. Статьи по русской истории. Изд. Сабашникова 198 стр. Ред.
Приводим из указа обвинительные пункты: «Первое. Они делали тайные сборища, имели в оных храмы, престолы, жертвенники; ужасные совершались там клятвы с целованием креста и Евангелия, которыми обязывались и обманщики и обманутые вечной верностью и повиновением ордену Злато-розового креста с тем, чтобы никому не открывать тайны ордена, и если бы правительство стало сего требовать, то храня оную, претерпевать мучение и казни. Указания о сем, писанныя рукою Новикова, служат к обличению их. Второе. Мимо законной Богом учрежденной власти, дерзнули они подчинить себя чертогу Брауншвейгскому, отдав себя в его покровительство и зависимость, потом к нему же относились с жалобами в принятом от правительства подозрении на сборища их и чинимых будто притеснениях. Третье. Имели они тайную переписку с принцем Гессенкассельским и с прусским министром Зельнером изобретенными ими шифрами и в такое еще время, когда Берлинский двор оказывал нам в полной мере свое недоброхотство. Из посланных от них туда трех членов, двое и поныне там пребывают, подвергая общество свое заграничному управлению и нарушая чрѳз то долг законной присяги и верность подданства. Четвертое. Они употребляли разные способы, хотя вообще, к уловлению в свою секту известной по их бумагам особы в сем уловлении, так как и в упомянутой переписке, Новиков сам признал себя преступником. Пятое. Издавали печатные у себя, непозволенные, развращенные и противные закону православному книги и после двух сделанных запрещений осмелились еще продавать оные, для чего и завели тайную типографию. Новиков сам признал тут свое и сообщников своих преступление. Шестое. В уставе сборищ их, писанном рукою Новикова, значатся у них храмы, епархии, епископы, миропомазание, и прочие установления и обряды вне святой нашей церкви не позволительные. Новиков утверждает, что в сборищах их оные в самом деле не существовали, а упоминаются только одною аллегорией для приобретения ордену их вящего уважения и повиновения, но сим самым доказываются коварство и обман, употребленные им с сообщниками для удобнейшего слабых умов поколебания и развращения. Впрочем, хотя Новиков и не открыл еще сокровенных своих замыслов, но вышеупомянутые обнаруженные и собственно им признанные преступления столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы однакож, и в сем случае следуя сродному нам человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодействах покаяния, освободили его от оной, и повелели запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость...». ― Ред.