Московское Общество розенкрейцеров

(Второстепенные деятели масонства)

Масонское общество розенкрейцеров, кроме вышеупомянутых крупных лиц, таких, как: Шварц, Н.И. Новиков и Ив. Вл. Лопухин, состояло еще из целого ряда второстепенных деятелей, а именно: И.П. Тургенев, А.М. Кутузов, братья Н. и Ю. Трубецкие, братья А. и П. Ладыженские, В.В. Чулков, Г.М. Походяшин, Ф.П. Ключарев, Д.И. Дмитревский, кн. Энгалычев, П.А. Татищев, П.В. Лопухин и некоторые другие. Характеристике этих лиц и посвящена настоящая статья.

I

Почувствовав жажду к познанию истины, особенно истины сокровенной, масонской, эти простые, иногда наивные люди всем сердцем прилепились к Дружескому Ученому Обществу и Типографической Компании. Их деятельность не была столь громкой и столь блестящей, как Новикова, Шварца и Лопухина. Они не стояли во главе дела, и может быть, не были людьми инициативы, но нельзя представить себе, чтобы без них могло так широко развиться дело и достигнуть таких успехов, каких оно достигло. Даже более: мы уверены, что двое из них, Тургенев и Кутузов, до сих пор недостаточно оценены, что роль их в масонско-просветительном движении XVIII века была более значительной, чем обыкновенно думают.

Среди упомянутой толпы второстепенных деятелей некоторые не могли создать ничего важного и значительного, так как не имели ни талантов, ни умственной подготовки. Но заслуга их в том, что они глубоко почувствовали и восприняли идею о познании себя и о совершенствовании человеческой природы, а почувствовав – они старались служить этой идее, сколько могли, своими материальными средствами. «Складочный» (соединенный) капитал Типографической Компании образовался именно от приношений этих лиц. Так, братья Н. и Ю. Трубецкие пожертвовали 10 т. рублей, князь Черкасский – около 5 или 6 т., В.В. Чулков – 5 т., А. Ладыженский – 5 т. и т.д. По-видимому этим не ограничивались пожертвования бр. Трубецких и кн. Черкасского. Они помогали нуждающимся братьям-масонам в России и особенно за границею, содержали на свой счет (вместе с И.В. Лопухиным) командированного за границу (по делам масонским) А.М. Кутузова и т.д. Все это делали они в такой степени, что совершенно расстроили свои состояния. Но оказать какую-либо другую услугу общему делу не масонского характера вышеназванные лица едва ли могли. Насколько мы знаем, напр., Василий Васильевич Чулков был совсем простодушный и довольно болтливый человек, а про одного из Трубецких, и притом более способного, именно князя Николая Никитича, князь Прозоровский, главный гонитель московских мартинистов, говорил, что он «человек не мудрый», и действовал, как и брат его, Юрий Никитич, главным образом, под влиянием жены своей, Варвары Александровны, урожденной княгини Черкасской. Точно также значительную сумму пожертвовал богач Петр Алексеевич Татищев Дружескому Ученому Обществу, и на эти деньги оно устроило Педагогическую семинарию¹.

Но было бы ошибочно думать, что этот человек имел какое-либо другое значение. Наконец, на те же просветительные цели и на дела благотворительности пожертвовал (как увидим ниже) огромную сумму Григорий Максимович Походяшин. Но и этот человек ничем другим не проявил себя и даже в ордене розенкрейцеров не занимал какого-либо почетного места. Биографических сведений о всех упомянутых лицах сохранилось очень мало и это малое собрано в классической книге Лонгинова².

Когда орден розенкрейцеров был разгромлен, то не все одинаково пострадали, а иные и совсем остались без кары. Князь Ник. Н. Трубецкой был сослан в свою слободу Никитовку (Ливен. у.). Как его состояние, так и состояние его брата Юрия Никитича и зятя (брата жены), кн. Черкасского, были чрезвычайно расстроены и обременены долгами. Хотя с восшествием на престол имп. Павла, кн. Николай Никитич и был произведен в московские сенаторы, но дальнейшая судьба его и супруги, княгини Варвары Александровны, была самая печальная: под конец жизни они едва имели чем существовать и проводили одинокую старость в Костроме, удручаемые нуждою³.

Замок (Собр. Д.Г. Бурылина)

Un cadenas maçonnique

После Новикова сильнее всех пострадал и совершенно разорился богач Григорий Максимович Походяшин. Сын сибирского богача и золотопромышленника, он родился в 1760 году, служил в Преображенском полку и в 1786 г. вышел в отставку премьер-майором. Еще будучи молодым офицером, он принял масонство и в 1785 г. в Москве чрез Ключарева познакомился с Новиковым, который и обратил его на путь благотворительности. Сделавшись мартинистом, Походяшин пожертвовал на дела благотворения значительные суммы, приблизительно до полумиллиона рублей⁴, что по тому времени составляло громадный капитал. Это было в 1787 г., когда в России свирепствовал голод, и мартинисты, с живым сочувствием относившиеся к народному бедствию, искали средств для помощи голодающим. Потрясенный речью Новикова, Походяшин немедленно вручил ему 300 т. рублей, которые и были истрачены на покупку хлеба и бесплатную раздачу его голодающим. Остальная часть пожертвованного Походяшиным капитала, была вложена в предприятие Новикова, т.е. в Типографическую Компанию. С крушением последней, разорился и Походяшин. Несколько лет подряд хлопотал он о возвращении ему хотя части имущества, секвестрованного при аресте Новикова, причем для уплаты по векселям истратил еще 130 т. рублей. В конце всех мытарств, Походяшину достались только книги Типографической Компании на номинальную сумму в 700 т. рублей.

В царствование императора Павла, Тургенев, имевший векселя на него, требовал уплаты по ним. На это Григорий Максимович отвечал таким письмом (13 сент. 1797 г.): «С начала моего знакомства с вами, привык я вас почитать и любить. Сие почтение было искреннее, чему доказательством может служить сие, что я не верю, чтобы вы были первой, который повлечет меня в тюрьму; а сделавши то, что вы намерены, иного следствия быть не может. Поверьте, что мои обстоятельства гораздо хуже, нежели я их изобразить могу».

Далее он говорит, что единственное средство заплатить долг – это продажа его Калужской вотчины, на которую, однако, покупателя не находится.

«Имение, или заведение Типографическое, в которое я погрузил все мое имущество, чрез разорение коего и я теперь разоряюсь, не может удовлетворить не только меня, но разве только воспитательный дом... Неужели один я должен ожидать вышнего благоволения и терпеть между тем все неприятности, когда не я причиною столь необыкновенного приключения».

Общий их приятель Ленивцев также писал Тургеневу о «тесном положении» Походяшина.

В 1801 г., уже в царствование имп. Александра I, собрание кредиторов Новикова постановило отдать когда-то секвестрованное имущество Новикова в распоряжение Походяшина, как самого значительного кредитора (462 149 руб. из общей суммы долга в 753 534 руб.). Ему было поручено продать имущество, и вознаградить как себя, так и других кредиторов. В товарищи Походяшину кредиторами был избран А.Ф. Ладыженский. Результатом этой операции явилось по-видимому то, что у Походяшина оказался в руках огромный книжный магазин, который, однако, шел плохо, и он в 1803 г. получил разрешение разыграть его в лотерею. Розыгрыш произошел только в 1805 году, но какую выгоду получил от этого сам Походяшин, нам неизвестно. Мы знаем только⁵, что он умер в ноябре 1820 г. в нищете, и однако, не взирая на это, сохранил до самой смерти какое-то благоговением к Новикову. Даже умирая, он глядел с умилением на портрет своего друга, висевший над его смертным одром.

Масонские печати И.П. Тургенева

Sceaux maçonniques de I. Tourguenieff

Нравственный облик этого масона-благотворителя производил сильное впечатление на неиспорченные души, и вот как говорит о нем молодой Жихарев в своем дневнике: «Это человек тихий, скромный и молчаливый; живет более жизнью созерцательною, однакож, не забывает исполнить и некоторые светские обязанности в своем кружке. Ростом не мал, худощав, и физиономию имеет бесстрастную».

Походяшин никогда не говорил иначе, как вдвоем или втроем. При лишних людях он был молчалив и мог казаться человеком очень ограниченным.

«Был некогда очень богат, но призревал нища и убога, и отдал все в заем Богови. Теперь сам немного разве богаче Максима Ив. (Невзорова)».

Таким казался Походяшин С.П. Жихареву в 1806 году⁶.

* * *

Более замечательными фигурами среди второстепенных мартинистов были, как сказано выше, И.П. Тургенев и А.М. Кутузов.

II

Иван Петрович Тургенев происходил из дворян Симбирской губернии, но родился в Сибири (21 июня 1752 г.), на линии, где временно по делам службы проживали его родители, Петр Андреевич и Анна Петровна Тургеневы. Рос и воспитывался Иван Петрович в Симбирской губернии, в родовом имении Тургеневе и самом Симбирске. Из первоначального, домашнего обучения, о котором до нас не дошло известий, он вынес отличное знание немецкого языка. Для того времени это факт обычный: провинциальные дворяне изучали именно немецкий язык. В 1767 г. молодой Тургенев был привезен в Москву и записан (24 августа) в С.-Петербургский пехотный полк сержантом, а на самом деле поступил в Московский университет и оставался в нем до конца 1770 года. По окончании университета Тургенев был определен в военную службу сержантом в С.-Петербургский пехотный полк, из которого затем переведен в Московский легеон. Многолетняя и трудная военная служба закончилась 21 апреля 1789 г., когда Тургенев вышел в отставку, получивши при этом последний военный чин – чин бригадира. Так не блестяще завершилась его военная карьера и вообще государственная служба. Она возобновилась уже на гражданском поприще только через семь лет, при императоре Павле.

Гораздо важнее и плодотворнее была не служебная, а частная, общественная деятельность Тургенева, именно: масонская, литературно-просветительная. Тургенев, по собственному признанию, принят был в масонский орден в октябре 1776 г., т.е. еще тогда, когда находился в Крымском корпусе на юге. Вслед за этим он, перебравшись в Петербург, сблизился с кружком Новикова и вошел в число тех девяти братьев, которые из двух лож, «Урания» и «Астрея», составили новую ложу – «Гармонию». Среди этого ядра будущих мартинистов были А.М. Кутузов и В.В. Чулков, с которыми Тургенев подружился на всю жизнь, точно так же, как и с самим Новиковым.

* * *

Год рождения Алексея Михайловича Кутузова нам неизвестен, но как товарищ и друг Радищева (род. 1749 г.) и Тургенева (род. 1752 г.), он мог быть их сверстником, и тогда год его рождения падает на 1749‒1752 гг. Достоверно не установлено, учился ли он в Московском университете и был ли уже тогда знаком с Тургеневым. Одно хорошо нам известно, что до 1766 г. Кутузов несколько лет находился пажем при особе имп. Екатерины II⁷. По собственным словам Кутузова, он был пажем при Екатерине II вместе с Радищевым, с которым прожил неразрывно и даже в одной комнате 14 лет, т.е. до самой женитьбы последнего. Пробыв при императрице пажами около четырех лет, они были в 1766 году отправлены в Лейпцигский университет для изучения юридических наук и оставались там до 1771 года⁸.

В конце 1771 г. Кутузов и Радищев возвратились в Петербург и поступили на службу в Сенат протоколистами, причем жили вместе в одной и той же квартире и в одной комнате. Они так основательно забыли русский язык, что им пришлось изучать его снова. В Сенате Кутузов оставался до 1775 года, т.е. до женитьбы Радищева, или даже до 1776 года, после чего уехал в армию. Очевидно в эту эпоху он сблизился с Новиковым и его друзьями, как В.В. Чулков, И.П. Тургенев и другие. Потом, служа в армии, он считался членом их масонской ложи («Гармония»), а когда они переселились в Москву, имея в виду заняться масонско-просветительною деятельностью, то Кутузов и там не порывал с ними связи, и кажется, не один раз навещал их, как это можно догадываться по письмам, хранящимся в Тургеневском архиве Академии Наук. Также скоро возобновились у него сношения и с Радищевым: через несколько лет они вступили в переписку, и дружба их стала еще теснее, не взирая на то, что во время разлуки образ их мыслей сделался «весьма различен». Но они хотя и спорили, а любили друг друга, «ибо видели ясно, что разность находилась в их головах, а не в сердце»⁹.

В какой полк армии уехал Кутузов в 1775‒1776 гг., мы не знаем, но приблизительно с 1780 г. он находился в Луганском полку М. Ил. Голенищева-Кутузова, знаменитого впоследствии князя Смоленского, следовательно, принимал участие в подавлении восстания Крымских татар (1782‒1783 гг.). От этого периода имеются интересные письма, находящиеся в Академии Наук (архив бр. Тургеневых). Но в январе 1783 г. Кутузов выходит в отставку, поселяется в Москве, в переводческой семинарии Новиковского кружка, и делается членом «Дружеского Ученого Общества» и участником всех предприятий Типографической Компании, внеся в складочный капитал 3000 рублей.

III

Вот некоторые сведения из биографии Тургенева и Кутузова до их совместной жизни в Москве (1783‒1787 гг.). Мы переходим к ней. Это была блестящая эпоха деятельности Новиковского кружка, и на долю обоих друзей выпала значительная, даже крупная, хотя и мало оцененная роль. Как мы знаем, оба они внесли в общее предприятие значительные суммы. Но помимо денег они внесли еще свои знания, дарования и огромный труд, которые несомненно должны цениться выше. Они работали как переводчики, редакторы и сочинители книг. По нашему мнению, среди Новиковского кружка Тургенев в этом отношении занимает первое место. Зная отлично немецкий язык и имея решительное призвание к литературной деятельности, он особенно много потрудился для Дружеского Общества и Типографической Компании в качестве переводчика и сочинителя. К сожалению, его литературная деятельность, за недостатком сведений, мало доступна исследованию, но все-таки кое-что известно о переводах и сочинениях, принадлежащих перу Тургенева. Нам известно до семи переводов, сделанных им, и два оригинальные сочинения, одно из которых написано им по поручению Лопухина.

Вот список этих трудов:

1) Иоанн Арндт. О истинном христианстве. 5 частей (М. 1784 г., тип. Лопухина).

2) Иоанн Пордедж. (Pordedge). Первый трактат о вечном мире, в двух книгах (М. 1782 г.).

3) Иоанн Масон. О познании самого себя (М. 1783 г., 2-е изд. 1786 г., 3-е изд. 1800 г.).

4) Апология или защищение вольных каменщиков. Перев. с нем. (М. 1784).

5) Избранные сочинения блаж. Августина (М. 1786 г.).

6) Таинство креста, огорчевающего и утешающего... торжествующего Иисус-Христова и членов его.

7) 24 первые главы из Deutsche Theologia, сохранившиеся в рукописи и нигде не напечатанные. Из оригинальных трудов Тургенева нам известны только два.

8) «Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным?».

9) Переложение некоторых псалмов Давидовых (М. 1796 г.).

Нам, конечно, важнее всего познакомиться с оригинальными трудами Тургенева. «Кто может быть добрым гражданином и подданным верным» – сочинение, написанное по поручению И. Вл. Лопухина, который вот как говорит об этом в своих записках: «Для того же предмета, для которого издал я свой нравоучительный катехизис, заставил я написать известную книжку: Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным, которая также переведена на французский и пущена была в продажу. Сочинил ее по моему плану самый ближний друг мой Иван Петрович Тургенев, сей честнейший человек, коего память всегда любезна будет всем его знавшим и любящим добродетель»¹⁰.

Эта маленькая книжечка Тургенева была потом два раза издана по-русски (под тем же заглавием), в 1796 и в 1798 годах. Первое издание имеет такую помету: «с французского на Российский перевел Серп. Протоп. Василий Протопопов (Москва в Университ. Типографии у Ридигера и Клаудия. 1796)». Причем есть и посвящение переводчика преосвящ. Афанасию, епископу Коломен. и Тульскому. Во втором издании (1798 г.) ничего этого нет, а помечено только:«Российское сочинение», и эпиграф на обороте: «Братство возлюбите, Бога бойтеся, Царя чтите».

В первом издании из примечания к стр. 8 можно ясно видеть, что сочинение напечатано еще при жизни имп-цы Екатерины II, так как про нее сказано так: «Великая Екатерина, Исполнительница Петровых начинаний, уже в сей жизни начала свое бессмертие. Законы пишущая и сама им прежде верноподданных своих покоряющаяся, мудрые законы для благоденствия отечества из Божеских почерпающая и собственною десницею своею потомству предающая, может ли изглажена быть из сердец чувствительных? Благо чад Ея есть боль, лежащая на душе Ея. Проклято да будет то перо, которое вдохновенный адом писатель, омочивши в желчь, употребить на очернение Великой Екатерины! В...»

Любопытно отметить, что во втором издании (1798 г.) это хвалебное примечание выкинуто – по какой причине, об этом скажем ниже.

Из розенкрейцерских рукописей

Des manuscripts maçonniques

(Рук. От. Рум. Муз.)

Когда написано Тургеневым это сочинение, мы не знаем, но что Василий Протопопов перевел его и напечатал в 1796 г., это очевидно, как несомненно и то, что переводчику принадлежит вышеприведенное примечание. Получив амнистию в 1797 году, Тургенев в следующем 1798 г. напечатал свое сочинение уже по собственному русскому подлиннику, причем, конечно, выкинул выше упомянутое примечание, как ему не принадлежащее, тем более, что во-первых, в нем восхвалялась его гонительница, и во-вторых, в царствование Павла пожалуй и неудобно было восхвалять Екатерину II.

Такова судьба этой книжки. В ней Иван Петрович стремится разрешить следующий вопрос: «Какие суть сильнейшие побуждения, чтоб учиниться добрым гражданином и верным подданным?» И находит, что таким побуждением не может служить ни богатство, ни похвала и отличия, ни жажда бессмертия в потомстве, ни соблазн известности.

«Сии побуждения должны быть внутренние, а не внешние, Божественные, а не человеческие, кои сами собою не довольны обязать человека к порядочному прохождению должности его».

Во главе всех побуждений должен быть «страх наказания Божия и стыд пред человеками». Вот как это выражено в виде резюме в конце книжки (стр. 32).

«Кто же может быть добрым гражданином и верным подданным? Тот, кто бояся Бога, почитает Государя, повинуется Властям, который не только не убивает, но и в гнев не приводит, который любит врагов своих, и благотворит тем, кои его ненавидят, благословляет тех, кои его злословят и ввергают в бедствие, дает требующему, не отвращается от того, кто в заем просит» и т.д., и т.д. в духе христианской проповеди. «Кто все се может сделать? – Истинный Христианин».

Таково содержание и главная мысль сочинения Тургенева. Конечно, он, как и Лопухин и Кутузов, говорит о необходимости повиновения властям, ссылаясь на послания ап. Павла к Титу. Точно также, как Лопухин, он делает выходку против французской революции: «О! когда бы во Франции больше господствовало истинное христианство, не представила бы она оного плачевного позорища, которое скорбь и ужас наносить должно всем человеколюбивым и богобоязненным сердцам! О Боже! неужели и ныне не видят, что корня зол, погубляющих Францию, должно искать в пренебрежении фундаментальных законов св. религии Исусовой? По крайней мере, нет другого источника нещастия ее. Ибо все другое есть только следствие» (26‒27).

Как известно, Лопухин в своих записках высказывает те же мысли о французской революции. Подобно Лопухину, Тургенев проповедует о необходимости повиновения всякому, даже дурному господину, по принципу: «несть власть аще не от Бога».

«Подражание песням Давыдовым» написано очевидно около 1795 г., во время ссылки в Симбирской губернии, и посвящено «любезнейшему другу», может быть И.В. Лопухину, к которому автор в посвящении обращается так: «Во дни уныния, печали, в грусти, в скуке, во время горести, с любезными в разлуке, ищу я иногда мученье прекратить и чувства горькие в отрадны превратить».

Из переводных работ Тургенева особенно важно обратить внимание на Иоанна Масона «О познании самого себя». Уже тот факт, что книжка эта разошлась в трех изданиях, показывает, как она была нужна публике. С другой стороны нельзя не заметить, что на самого переводчика это сочинение оказало громадное и прочное влияние. На эту книжку указал Тургеневу очевидно Шварц, и свой перевод Тургенев посвящает друзьям своим, членам Дружеского Общества.

«Входя в намерения ваши распространить охоту к подобным книгам, решился и я, – говорит он в посвящении, – споспешествовать видам вашим, клонящимся к пользе и благу сограждан наших».

По мнению Тургенева, книга, переведенная им, содержит в себе «нужнейшее учение о Познании Самого Себя, о преимуществах сего познания пред прочими и о способах к достижению оного, а вы находитесь уже при Источнике, из которого желающие утоляли жажду к познанию могут почерпать обильно учение сие. Книга сия научает человека познавать обязанности свои и его отношения, в каковых он находится к Богу, Творцу своему, к природе, яко творению, и к самому себе». Работая над переводом этой книги, Тургенев в письмах к своему другу, Ал. Мих. Кутузову, советовал «проницать» в изгибы человеческого сердца и искать там, «как наши слабости от глаз наших укрываются». Такие советы действовали на Кутузова очень сильно, и судя по его письмам из Луганского полка (в конце 1782 г.)¹¹, наводили на него «ипохондрию».

На самого Тургенева книжка Масона оказала также громадное влияние. Без ошибки можно сказать, что он на всю жизнь усвоил основные выводы этого автора. По крайней мере позже, в 1800г., в письме к детям своим, рекомендуя им новое издание своего перевода Масона, Тургенев говорит так: «я уверен, что она может вам принести истинную пользу. Я нравственностью своею много должен сей книге»¹². Следующие мысли особенно врезались в душе Ивана Петровича: «Всякий, кто себя знает, гораздо ведает, коль сильно в нем господствует желание похвалы» (глава 12). Или: «теплая и твердая молитва есть сильнейшее средство к достижению истинного о себе самом познания» (10-я глава второй части).

Тургенев запомнил также и советы Масона:

1) беречься всех родов невоздержания в удовлетворении похотений и страстей своих

2) употреблять записную книжку, в которой «все вкратце изображено быть должно, и прочитывать ее каждый год».

Сохранился листок, начало дневника, писанный рукою Тургенева в 1788 году, т.е. шесть лет спустя после его работ над переводом Масона, и несмотря на это, мы в листке находим те же мысли, что и у Иоанна Масона. Тургенев даже начал было делать заметки вроде дневника, рекомендованного его любимым писателем, но к сожалению, скоро оставил это намерение, или же эти заметки не дошли до нас.

Столбы на масонском ковре

Objets maçonniques

(Рум. Музей)

Если книжка Масона «О познании самого себя» оказала на Тургенева огромное влияние, то перевод «Таинства креста» оказал несомненно большое влияние на главу московских «мартинистов», Николая Ив. Новикова. «Таинство креста, огорчевающего и утешающего, умерщвляющего и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и членов его» – старая книжка, написанная в 1732 г. Дузетаном, изображает таинство страданий, которые очищают человека и приводят к спасению. Здесь встречаются обычныя нападки на разум: «мудрые мира не признают в человеке иного света, иного вождя к познанию истины, кроме разума». Но есть и такие любопытные мысли: «Доколе христианство было под крестом гонений при имп. Нероне, Домициане, Траяне и т.д., дотоле оно пребывало славным и плодородным в чадах и воспитало бесчисленное множество мучеников, коих кровь служила семенем к порождению новых христиан. Но как только христианство успокоилось по плоти, стало наслаждаться довольством, благами и честями мирскими при Константине, то скоро переродилось в Антихристианство, каково оно и ныне».

Ниже этих слов идет самая резкая критика духовенства, которое стало думать «только о брюхе, о весельях, о пирах и пустых беседах... Честолюбие духовенства так возросло, что вошло даже в пословицу, равно как и корыстолюбие его». Эта именно книжка оказала заметное влияние на Новикова, отразившееся в его письмах к Лабзину, писанных в 1797‒1802 гг.¹³, и конечно, в переводе Тургенева, так как Новиков не знал немецкого языка, а новый перевод Лабзина напечатан только в 1814 году. Точно также Новиков любил Пордеджа¹⁴ и восторженно отзывался об этом комментаторе Я. Бема, но и с ним он мог познакомиться только в переводе Тургенева. Отсюда прямой вывод, что глава московских масонов, Н.И. Новиков, мог знакомиться с главнейшими западно-европейскими мистиками по переводам Тургенева да Кутузова.

Яков Бёме

I. Bhӧmé

Огромное трудолюбие Ивана Петровича в качестве переводчика, подтверждается его переводом Иоанна Арндта «О истинном христианстве». Это очень большое сочинение в шесть томов (книг), из которых каждый содержит по 500‒600 страниц, переведено по-видимому одним Тургеневым и отпечатано в типографии Лопухина в 1784 году. Последний перевод его – двадцать четыре первых главы из «Deutsche Theologia», нигде не был напечатан и сохранился в рукописи среди бумаг Тургеневского архива.

Как переводчик, Тургенев избегал по возможности иностранных слов и терминов, стараясь переводить их по-русски: напр., вместо «эгоизм» стоит у него ячество, самственность, собственнолюбие, собственночестие и т.д. «Deutsche Theologia» по своему духу напоминает сочинения Масона и Арндта; напр., там есть следующие фразы и выражения: «вхождение в свое собственное сердце и в нем пребывание, изучение и познание самого себя и испытание себя, чего еще недостает гораздо лучше, нежели взирание на других людей и на их примеры». Или: «К просвещению ведут три пути: очищение, просвещение, соединение». Или: «понеже жизнь Христова есть всего горше для натуры и собственныя любви, потому натура и восприять оную не хочет, а живет злочестиво, ложно, беспечно, понеже сие для нее всего приятнее и веселее» и т.д. Таковы главнейшие мысли этого неизданного перевода.

Тургенев не только сам переводил, но также проверял и исправлял переводы, сделанные другими, молодыми сотрудниками переводческой семинарии, в числе которых были Ал. Андр. Петров, Д. И. Дмитревский, отчасти Карамзин и другие. Редакторские обязанности Тургенев разделял с другом своим, Ал. М. Кутузовым, и из писем последнего к нему¹⁵ видно, что переводы эти, и их редактирование, иногда приводили двух друзей к страстным спорам, за которыми следовали небольшие размолвки.

Присматриваясь ближе к переводам Тургенева, мы можем заметить, что литературная деятельность его носила чисто масонский, мистическо-религиозный характер. Будучи одною из христианских сект, масонство стремилось к чистому, неискаженному христианству первых веков нашей эры, – христианству, стоявшему выше национальных и сословных предрассудков. Масонство отрицало церковную иерархию и обрядовую сторону религии, оно призывало к широкой и неустанной благотворительности. Но относительно Тургенева мы с уверенностью можем сказать, что он всегда оставался истинно православным человеком, любил духовенство и дружил с ним, так что масонство не внушало ему реформаторских идей или отчуждения от церкви, и в масонстве скорее всего его привлекала тайна, искание истины и проповедь о совершенствовании самого себя. Тем не менее он был деятельный масон. Его масонское имя было: «eques ab aurora boreali», и он был членом директории, управлявшей 8-ою (русскою) провинцией. В этой директории членами были также: Чулков, Шнейдер, Ключарев и Крупеников. Тургенев, вместе с своим братом Петром Петр. Тургеневым, деятельно насаждал масонство и у себя на родине, в Симбирской губернии, что подтверждается многими известиями (см. Бартенев, «XVIII век», II, 369‒370). В орден розенкрейцеров Тургенев был принят в четвертую степень, и по-видимому имел большое влияние на братьев. Есть основание предполагать, что он часто говорил речи в масонских собраниях. По крайней мере в неизданных бумагах Ивана Петровича сохранилось несколько черновых набросков проповедей, несомненно сочиненных им и произнесенных в масонских собраниях (одна от 1784, две от 1785 и одна от 1789 г., а на некоторых дат не обозначено). Речи Тургенева похожи на обыкновенные проповеди: с выдержками из Свящ. Писания, с молитвенными обращениями к Спасителю и т.д. Они хорошо изображают его миросозерцание, а также дают понятие о его характере, темпераменте и склонностях. В начале одной речи Тургенев говорит, что он «должен представить растение свое в святом Ордене и показать», какие он приобрел познания, «до Натуры ли то, до сердца ли человеческого, или до Феософии касающиеся». Некоторые речи носят характер исповеди пред братьями, и мы можем видеть, что читал и о чем думал Тургенев. Братьям-масонам, членам Ордена, были рекомендованы некоторые книги для прочтения, и вот Тургенев делится своими впечатлениями по поводу прочитанных книг. Среди его масонских бумаг нашелся также список книг, вероятно, рекомендованных Орденом. Из них девять книг о животном магнетизме, много сочинений о масонстве и несколько книг разного содержания, например: 1) Зенд-Авеста, 2) Книга Сивилла, 3) Маgia Аdamica, 4) Die Geheime Naturlehre и т.д.

Иван Петрович, как и другие члены, упражнялся в познании самого себя, творения и Творца по правилам той науки, о которой говорить Соломон в «Книге Премудрости», – науки, «открывающей начала всех вещей, без познания коих никогда натура вещей истинно известна быть не может»¹⁶.

Одна проповедь Тургенева дает особенно ясное понятие как о нем самом, его наклонностях и интересах, так и об ордене розенкрейцеров. Проповедник говорит о таинстве, которое хранится в Ордене и дошло до него от самых древних веков. Таинство или тайна эта известна только главным начальникам Ордена, и она весьма ценна, потому что от нее зависит «может быть, судьба человечества».

«Из степени Шотландской видно, что таинство сие есть таинство натуры». Таинству этому был научен Адам по изгнании из рая. Его научил ангел, «и он узнал таинство сие в естественном деле искусства, в деле, подобном творению мира. Какого искусства? – очищать все тела от прилипшей к ним клятвы, и соблюдать наши человеческие тела от всех болезней, даже до естественного их разрушения»¹⁷.

Цель масона, по мнению Тургенева, и состоит в познании этого таинства. Розенкрейцер имеет право надеяться, что Орден, «приявший и сохраняющий великое таинство таинств», даст каждому своему сочлену «в надлежащее время предохранительное средство от скудости и болезней», и «от несносной бедности».

Мы убеждены, что розенкрейцеры стремились открыть тайну – средство исцелять болезни, т.е. искали жизненный эликсир, а также и средство, избавляющее от «скудости», бедности, т.е. они чуть ли не искали философский камень, создающий золото. Так незаметно увлеклись розенкрейцеры алхимией.

Граф Калиостро

Comte Kaliostro

(Из издания, излаг. процесс его в Риме в 1790 г. Рим. 1791)

Жена Калиостро

(Адарюков. Доб. к слов. Ров.)

La femme de Kaliostro

Что Тургенев увлекался алхимическими тайнами, это доказывается тем списком книг, о котором упомянуто выше, и его черновыми рукописями. Одна из них, носящая заглавие «Нужное показание», посвящена каким-то странным размышлениям о числах. Эти последние являлись предметом обсуждения также и в переписке его с Кутузовым, из одного письма которого можно сделать вывод, что числа иногда заменяли у них какие-то термины. Напр., советуя Тургеневу во всем держаться средины, Кутузов пишет: «Кто преступит, тот ниспадет глубочее, нежели где был он прежде» (август 1788). Впоследствии, в показании на допросе, Тургенев говорил о масонстве так: «Учение сие состоит в снискании великого таинства или magisterium, кое только тот получит, кто удостоится чрез исправление нравственного характера душевного сделаться столь совершенным, сколь человеку возможно быть. А посему и тайны Ордена сей один только в существе ее знать может». Этой-то тайны Иван Петрович по-видимому и доискивался в упомянутых книгах и в масонских работах.

По тем же (пока не обнародованным) масонским бумагам Тургенева можно составить довольно ясное понятие как о его характере, так и о темпераменте. Под влиянием книги Масона «О познании самого себя», он пытался вести заметки, в которых, беседуя сам с собою, он делает как бы исповедь и покаяние в содеянных грехах. Таких исповедей дошло до нас около трех. В одной из исповедей, никак не ранее 1784 года¹⁸, мы читаем следующее:

«Столь мало старался я изыскать слабую мою сторону, что по сию пору не знаю ее точно. Кажется, гордости есть во мне больше, нежели любострастия. Ибо шаги, в жизни моей деланные, имеют начало свое все гордость под разными масками: то приобретение хвалы, то снискание познания, коим бы мог отличиться от других. Ежели и делал какие добрые поступки, то всем была основанием гордость. Я не тверд, но могу сделать геройство из гордости». В другой исповеди Тургенев со всею откровенностью и чрезвычайно метко указывает на свои недостатки. «Главный грех мой есть, в рассуждении тела, – невоздержание, и любимая страсть моя есть сластолюбие, или лучше сказать, обжорство, ибо тонкого вкуса и в пище я не имею. От сей склонности к обжорству происходит и склонность моя к блудодеянию, и так сильна во мне, что я каждый день борюсь с нею. Не могу до такого ощущения дойти, чтоб воображение мое чисто было от сего скверного порока. Сию склонность причисляю я к скотской моей душе; от обжорства же, отягощающего желудок мой и посылающего пары в голову, усиливается порок сложения моего [и] леность. Что касается до духовных моих страстей, то кажется мне, главная в них есть гордость, являющая себя в приятности слушать похвалу людскую, а паче тех людей, коих я высоко почитаю. В виде заслужения хвалы сей не знаю, чего б не предпринял и не исполнил я? В гордости духа моего усматривается малодушие. Сим именем называю я и потачку к жене и моим домашним, а паче к жене. Признаюсь в сем пороке, и в знак откровенности моей, не постыдился бы описать здесь в подробности потачки мои, ей сделанные, кои сочтены мною, и кои я, к стыду моему, все знаю...

Итак:

обжорство, невоздержание ― леность

любление хвалы, потачка жене ― малодушие, которое, понеже гордость велит скрывать оное, производит лицемерие или притворство».

Третья исповедь носит совершенно интимный характер, и очевидно, нигде в масонском собрании не читалась. Это – беседа с самим собою. Вот конец этой исповеди, относящейся к январю 1788 года:

«Каков я встретил новый год? Таков, каков был в старом. Еще стыжусь вспомнить 9-е число сего месяца в Тургеневе¹⁹ – 3-х суточная лихорадка, произведенная напряжением силы воображения, была следствием моего во блуде падения. Ах! Какой плачевный опыт имел я над собою!»

Далее Тургенев говорить, что он «ленивее стал отправлять обыкновенную молитву». Одну из причин этого он усматривает в том, что он читал одну книгу, в которой рекомендуется внутренняя молитва, а не наружная. И вот он начал отставать от последней, но еще не усвоил и первой.

В приведенной беседе с самим собою и в вышеупомянутых исповедях, пред нами проходит человек второй половины XVIII века, со всеми достоинствами и недостатками, свойственными той эпохе. Желание познать свои недостатки, стремление совершенствоваться и очищать себя от замеченных грехов – все это несомненно есть влияние масонства. Это входило в круг «работ» свободных каменщиков.

Но в то же время у наших масонов это стремление очистить себя чрез познание своих грехов – весьма напоминает обыкновенное очищение себя молитвой и сокрушением о грехах, предписываемое нам религией. И что наши масоны оставались христианами и глубоко православными, в этом нет никакого сомнения. Вот, напр., что говорит Иван Петрович Тургенев в конце вышеупомянутой беседы с собою: «На сих днях, прощаясь со мной мой начальник и сбираясь меня снабдить своими наставлениями, советовал читать молитвы: Царю небесный, Отче наш, Пс.91 – ежедневно и непременно, доказывая опытами пользу сея молитвы и произношением молитвенного псалма сего». Конечно, это советовал масон такому же масону.

IV

Обратимся теперь к другу и сотруднику Тургенева, Алексею Михайловичу Кутузову²⁰. Водворившись в Москве, как мы видели, с 1783 года, он четыре года (1783‒1787) разделял все труды членов «Типографической Компании» и был, можно сказать, одним из самых полезных сотрудников Новикова, а после смерти Шварца (1784 г.) и наиболее образованным членом, знавшим не только французский и немецкий, но еще и английский языки. Вместе с Тургеневым он был главным переводчиком и редактором Переводческой семинарии. Эти годы он жил вместе с Карамзиным и другом его, преждевременно угасшим А.А. Петровым, и влияние его на этих молодых сотрудников несомненно было значительное. По крайней мере, по «Письмам русского путешественника» мы можем судить о сильной привязанности Карамзина к Кутузову.

О литературной и масонской деятельности Кутузова за это время нам мало известно. Он занимался исключительно переводами, и еще находясь в полку, перевел «Плачь или нощные мысли» Юнга. За время московской жизни им переведены:

1) Парацельса – «Химическая псалтирь, или философические правила о камне мудрых»

2) «Страшный суд и торжество веры», сочинение Юнга, и

3) «Мессиада» Клопштока, в прозаическом переводе.

Все эти переводы появились в печати в 1785 году. Это и все, что осталось нам от Кутузова. Литературная заслуга его состоит в переводе сочинения Юнга «Ночные думы» (The complaint or night thoughts), которые содействовали распространению сентиментализма в русской литературе.

Как старший современник и друг Карамзина, Кутузов оказал на него и на литературу неоспоримое влияние. Такое же влияние он несомненно оказывал и на других, особенно на бр. Трубецких, Лопухина и Тургенева. Это заметно из их переписки.

Шкатулка

Une boîte

(Музей П.И. Щукина)

Кутузов оставался в Москве до 1787 года. В начале этого года он по делам ордена розенкрейцеров был послан в Берлин, где и оставался до конца своей жизни. Он вложил в дело Типографической Компании все свое состояние. В 1783 г. он внес в складочный капитал 3000 руб., а в 1786 г. сделался поручителем за Новикова с залогом своего имения. Естественно, что у него почти ничего не было, и он получал содержание от своих товарищей по Ордену, главным образом, от Лопухина и бр. Трубецких, и кое-когда от своего брата, небогатого помещика. Кутузов и его московские друзья часто писали друг другу. Часть этой переписки сохранилась, вследствие тайной перлюстрации со стороны московской полиции, и напечатана в «Русской Старине»²¹. Кроме того, среди бумаг И.П. Тургенева²² найдено до десяти писем Кутузова, писанных из Берлина. Любопытно отметить, что биографических данных эти письма представляют весьма мало, так как Кутузов, по свойствам своей натуры, почти никогда не упоминает о том, кто и что его окружает, что он делает и т.д. Почти единственным содержанием его писем служат философские, иногда нравоучительные размышления. Можно, однако, по письмам его корреспондентов из Москвы сделать заключение, что Алексей Михайлович оставил после себя самые горячие симпатии в сердцах друзей, что им интересуются и беспокоятся о нем. Видно также, что первое время его заграничной жизни, т.е. приблизительно годы 1787‒1791, ему жилось недурно, и он совершал некоторые путешествия; напр., был во Франкфурте и Париже. Эти-то путешествия и были причиною, что Карамзин в 1789‒1790 гг., во время своей поездки за границу, никак не мог встретиться с Кутузовым, что и отмечает с сожалением в своих «Письмах русского путешественника». Живя в Берлине, Кутузов вместе с бар. Шредером попались в сети темной компании розенкрейцеров, руководимых Вельнером. Они выманивали у него деньги, и давали ему обещания посвятить его в такие высшие тайны, которые и не снились московским масонам. К концу 1790 г. Кутузов задумал было возвратиться в Россию вместе с Шредером и еще каким-то «братом», поселиться в деревне у брата и жить в полном удалении от мира. Но кажется, ссылка друга его Радищева напугала его, а известие о том, что его подозревают в сношениях с Радищевым, привело Кутузова к решению не возвращаться в Россию.

В конце 1791 года, он, не подозревая предстоящего крушения Типографической Компании, решает остаться в Берлине еще на три года. «По благости Всевышнего» он вступил в сношения с какими-то двумя братьями «высоких знаний. Они получили ко мне совершенную доверенность... Они открыли мне то, о чем я писать не смею», но с условием, чтобы Кутузов остался с ними, по крайней мере, три года, «дабы привести общими трудами в совершенство наше намерение», т.е. достижение высших масонских знаний. Вследствие этого, Кутузов просит своих московских товарищей принять надлежащие меры к содержанию на свой счет его, Кутузова, и двух его товарищей, «дабы не иметь со стороны сей никаких беспокойств, ибо мирские заботы суть все и главнейшее препятствие». Если бы друзья не согласились оказать ему поддержку, Кутузов намерен был продать последнее свое именье²³.

Но он и не догадывался, что приблизительно с 1791 года, беды обрушились на его московских друзей, и они не могли уже поддерживать его материально. Положение его сделалось незавидным. Тогда только он понял угрожающую ему опасность в виду разорения Типографической Компании. В письме к кн. Н.Н. Трубецкому он пишет о своем затруднительном положении, и сообщая о том, что барон Шредер, уехавший вместе с ним в Берлин, был поражен московскими вестями (разгром типографии Новикова), «якобы громовою стрелою», Кутузов прибавляет: «не менее и я почувствовал мороз, льющийся во всем моем теле, узнав все сие обстоятельно; и вот истинная причина моей меланхолии». (Письмо 4/15 июля 1791 г.)

Виньетка ложи Урания 1788 г.

Vignette de l'Orient «Urania»

Не зная трех последних писем к И.П. Тургеневу, писанных после 1791 г., мы сделали предположение в вышеупомянутой статье²⁴, что едва ли Кутузов пережил 1792 год. Недавно найденные письма не подтвердили наше предположение: Кутузов пережил гонительницу масонов, имп. Екатерину, и дожил до воцарения имп. Павла, но в Россию почему-то не успел возвратиться и умер, по-видимому, вскоре после 1797 года. Из одного письма Ал. Ив. Тургенева к отцу из-за границы (в 1803 г.) видно, что после смерти Кутузова, в Берлине остались долги в 80 талеров. Это доказывает, что несчастный Алексей Михайлович умер в очень стесненных обстоятельствах.

Мысли Кутузова всегда имели серьезное, и даже философское направление. Он по своему характеру был молчалив, а настроение его нередко бывало мрачным. Вот почему письма его не имеют ни острот, ни шуточного тона. Он – человек вдумчивый, он – мыслитель, обращенный к мистическому созерцанию самого себя, своего внутреннего мира. Он вечно роется в своих мыслях, ища там сорные травы и плевелы. Совершенствование себя, своего духа путем самопознания, – вот цель его стремлений, вот постоянный предмет его забот. Что бы он ни делал, ни говорил, всегда возвращается к этому предмету. Такая односторонность свойственна ему по преимуществу, и напр., Лопухин, Тургенев, Новиков не были такими односторонними людьми.

Так, узнав, что Карамзин собирается издавать журнал, Кутузов писал Плещееву: «Ежели в нашем отечестве будут издаваться тысяча журналов, подобных берлинскому и Виляндову, то ни один россиянин не сделается от них лучшим. Напротив, боюсь, чтобы тысяча таковых журналов не положили миллионов новых препятствий к достижению добродетели и к познанию самих себя и Бога».

Кутузов был способен весь отдаваться служению какой-либо идее, и это видно из того, что он пожертвовал всем состоянием и карьерой, может быть, даже семейным счастьем для масонских предприятий. Для того времени это явление редкое. При этом, служение идее он связывал непременно с служением обществу. Это ясно из того, что он всяких пустынников и анахоретов, удаляющихся от мира и не служащих обществу, считал тунеядцами.

Много, однако, вредили Кутузову его слабохарактерность и неуравновешенность, заставлявшие его часто колебаться, и быть неуверенным в своих силах. Сюда присоединяется также и его непрактичность, плохое знание людей. Так, например, его легко провел и до конца пользовался его расположением такой подозрительный человек, как барон Шредер, личность несомненно темная, втершаяся в круг мартинистов по иностранной рекомендации. Новиков скоро раскусил его и относился к нему холодно, а Кутузов принимает его под свою защиту, и совершенно доверяет этому проходимцу. Он клянется живым Богом, что Шредер «преисполнен богобоязненности», что сам он, Кутузов, не может равняться с ним ни в каком отношении, будучи в сравнении с ним «мерзок и гнусен». Такое нежное отношение к человеку недостойному может быть объяснено отчасти его добротою и сердечностью.

Сердечность и искренность были отличительными чертами Кутузова. Он любил говорить друзьям голую правду, не умел «ласкательствовать», и был врагом всякой политики в дружеских сношениях. И за это он пользовался любовью многих из тех, кто сталкивался с ним в жизни.

Это видно и по письмам его друзей к нему в Берлин. Особенно трогательна привязанность и дружба к Кутузову его товарища по учению, знаменитого А Н. Радищева – дружба, сохранившаяся до конца их жизни, несмотря на их разлуку, и даже на различие во взглядах. Радищев посвятил Кутузову оба свои сочинения: «Житие Ф.В. Ушакова» и «Путешествие из Петербурга в Москву». «Любезнейшего друга» своего сердца, Кутузова, хочет он оставить после своей кончины «в вожди» своим детям. Дружба Кутузова составляет для него утешение в дни скорби и «надеяние... для дней успокоения».

Несмотря, однако, на дружбу, взгляды Радищева и Кутузова резко расходились. Сам Кутузов в одном письме говорит, что большую часть положений Радищева касательно религии и государственного правления нашел он противоположною своей системе. Особенно не нравилось ему то, что Радищев коснулся «некоторых пунктов, которые не подлежат к литературе», ибо критика настоящего правления есть непозволенное дело.

«Смело можно сказать, – пишет Кутузов в одном письме, – что из среды нас не выйдет никогда Мирабо и ему подобные чудовища. Христианин и возмутитель против власти, от Бога установленные, есть совершенное противоречие».

V

При разгроме московских мартинистов пострадал и Тургенев. В 1792 г. его спокойная жизнь была неожиданно нарушена. 11 августа за ним послан был в Симбирск подпоручик Иевлев, с приказанием доставить его в Москву для допроса по делу Новикова и Типографической Компании. Для последней наступил роковой час, и почти все ее участники, так или иначе, пострадали за свою просветительную и филантропическую деятельность, сделавшись жертвами подозрений правительства, напуганного французской революцией и книгою Радищева.

Привезенному в Москву Тургеневу были предложены вопросные пункты, числом 18, в которых он объясняет свою масонскую деятельность, и просит прощения, если в чем поступал против закона. Его допрашивал князь Прозоровский, бывший когда-то его начальником в первой Турецкой войне. Он называет Тургенева «лукавым» в сравнении с простодушным князем Н. Трубецким. Но в сравнении с Новиковым, Тургенев, по мнению Прозоровского, «не так тверд», хотя «напоен совершенно роду мыслей Новикова».

После допроса Тургенев, в конце того же августа, был сослан, в виде наказания, в свои деревни на безвыездное, и оставался до смерти императрицы Екатерины II, т.е. четыре года (1792‒1796).

Пис. Левицкий.

А.П. Мельгунов, основатель масонской ложи в Ярославле

A.P. Melgounoff

С вступлением на престол имп. Павла (6 ноября 1796 г.) судьба Тургенева резко изменяется. 11 Ноября 1796 г. «ему разрешен въезд в столицы. 15-го того же месяца он получил чин д. ст. советника, и назначен директором Москов. университета (1797‒1803).

25 декабря 1796 г. Иван Петрович со всею семьею приехал в Москву (см. Истрина. Архив Тургеневых, вып. 2, введ., с. 21). Теперь наступил для него блестящий и лучший период его жизни. Из бригадиров он переименован в статские советники и поселился в университете. Под его председательством находилась канцелярия (из пяти лиц), которая ведала всю хозяйственную часть университета. По отзыву Третьякова, чиновника этой канцелярии, Тургенев был «начальник добрый, честный и справедливый». Ему же была подчинена, конечно, и учебная часть: выбор преподавателей, профессоров и общее направление преподавания. Есть полное основание думать, что Тургенев старался придать университету тот «мартинистский» дух, которым отличались в своей деятельности Новиковский кружок и Дружеское Ученое Общество. Так, в университетском благородном пансионе питомцы каждое утро после молитвы, обязательно читали духовные песни и благочестивые размышления Штурма.

Тургенев способствовал также обновлению университета приглашением нескольких немецких профессоров из Германии, например: Шлецер-сын, Буле, Грельман и другие. В его доме профессора находили самый радушный прием.

Он также посылал многих молодых людей заграницу для довершения своего образования. Так, были посланы: в 1802 г. Воинов, Двигубский, А.С. Кайсаров, Успенский и немного раньше М.И. Мудров. М.И. Невзоров, близко знавший Тургенева, называет его «добрым другом юношества» и говорит, что он многим молодым людям оказал благодеяния, открывая возможные способы к учению, ободряя, награждая, и даже по выходе из училищ, снискивая разные пути к должностям и благосостоянию жизни. Не без основания Тихонравов называет Тургенева «добрым и самым благонамеренным пестуном Московского университета». Узнав слухи о предстоящей отставке Тургенева, молодой профессор Мерзляков почти с отчаянием сообщает об этом своим друзьям в Геттинген.

Как директор, Тургенев был подчинен трем кураторам, и у него с ними были нередкие ссоры, особенно с Голенищевым-Кутузовым, по-видимому из-за того, что этот последний хотел поставить университет по военному, а университетский благородный пансион превратить в кадетский корпус. Кажется, кураторы и оклеветали Тургенева перед высшею властью, так что, когда образовано было Министерство Народного Просвещения, то министр, гр. Завадовский, отнесся к Тургеневу недоброжелательно, будучи недоволен им за какой-то «кабинет польской», и за медленную постройку шкафов, вследствие чего пострадали препараты. Потом (с 1802 г.) пошли слухи о коренном преобразовании университета, и положение Тургенева сильно пошатнулось. Почувствовав это, он пишет в Петербург Лопухину, и просит его ходатайствовать за него пред министром Завадовским и пред Державиным.

Когда же преобразование университета началось, и вместо кураторов назначен был попечителем Муравьев, друг и товарищ Тургенева по университету, а должность директора заменялась избираемым ректором, Тургенев стал хлопотать о назначении его или сенатором, или же о сохранении в виде пенсии получаемого им жалованья (1875 руб. в год). Он пишет об этом и к Лопухину, и к Н.Н. Новосильцеву, и к Державину. В конце концов, за ним сохранили получаемое им жалованье и, кроме того, дали ему чин тайного советника, но ему пришлось пробыть целый 1803 год в неопределенном положении быть свидетелем коренной ломки университетских порядков. В отставку он вышел 21 ноября 1803 года. К огорчению по службе присоединилось и страшное горе, постигшее его 8 июля 1803 года, именно смерть его старшего сына Андрея, его любимца, друга и почти что товарища. Так что, когда он расстался с университетом и переехал в собственный дом на Маросейке, то здоровье его было уже подорвано.

Отсюда начинается последний период его жизни, так сказать, постепенное увядание. Ему было 51 год, но здоровье его оказалось настолько непрочным, что в 1804 г. он опасно заболел. По-видимому, вследствие тучности, он был наклонен к апоплексии, и хотя выздоровел, но в 1805 и 1806 гг., по совету врачей, ему пришлось пользоваться в Липецке минеральными водами. Ему стало легче, он мог ходить, но орган речи у него настолько испортился, что трудно было с ним вести беседу (см. письма Дмитриева и Жуковского к А.И. Тургеневу, 1805‒1806 гг.). В конце же этого (1806) года он, по свидетельству Жуковского, был очень слаб, и собирался ехать в Петербург лечиться к тамошним медикам. Действительно, 25 января 1807 г. он выехал из Москвы со всею семьею, и приехав в Петербург, лечился у лейб-медика Франка, впрочем безуспешно, и 28 февраля скончался, очевидно внезапно, от последнего удара апоплексии. Он похоронен в Александро-Невской лавре, на Лазаревском кладбище, рядом с любимым сыном.

Табакерка. Une tabatière

(Музей Костр. Арх. Комиссии). Т.С.

Литературе и искусству Тургенев предан был так же горячо, как и мистическо-масонской философии, если не более. По крайней мере, давая показания кн. Прозоровскому о том, что заставляло его участвовать в масонских собраниях, он говорит, что его влекло туда единственное желание иметь общество образованных друзей и узнавать там все, «до учености касающееся». Переводчик «Таинства креста», Тургенев был в то же время центром, около которого группировались, в пору его директорства и ранее, тогдашние московские литературные знаменитости во главе со «старостою» и «десятником российской литературы», т.е. Херасковым и Карамзиным. У него первого встречали ласку и одобрение все начинающие писатели. Известно, что он вывез Карамзина из Симбирска и пристроил его в Переводческой семинарии Новиковского кружка. Он же заметил и обласкал казанского купца Каменева, одного из первых представителей романтизма в России, предшественника Жуковского, а этот последний чуть ли не более всех обязан старику Тургеневу; недаром же он называет его своим отцом: «он был живой юноша в кругу молодых людей, из которых каждый готов был сказать ему все, что имел на сердце, будучи привлечен его прямодушием, отеческим участием, веселостью, простотою».

Судьба окружила юность Жуковского людьми самыми чистыми и праведными. Кружок Андрея Тургенева лелеял молодость поэта-романтика, направляемый дружескою рукою старика Тургенева. В этом кружке, и особенно, в семье Тургеневых, слагались черты нравственной физиономии Жуковского. Отсюда он заимствовал умственное и нравственное направление. Именно старик Тургенев указал ему главнейшую цель жизни: нравственное самосовершенствование.

Таким образом, имя масона-Тургенева навсегда сохранится в истории русской поэзии. Его семья была гнездом, из которого вылетели первые русские романтики ― Андрей Тургенев и Жуковский. Друг юности и школьный товарищ Тургенева, М.Н. Муравьев, изображает его как идеал истинно-свободного человека, который скуку жизни украшает ученьем, дух которого исполнен любовью истины, любовью красоты, и который «без гордости велик и важен без чинов, на пользу общую всегда, везде готов».

Масонский запон из собр. Д.Г. Бурылина

Tablier maçonnique

Масонская грамота

Diplôme maçonnique

Как человек, Тургенев производил на всех прекрасное впечатление, и даже желчный Вигель говорит о нем с похвалою, называя его «честнейшим человеком», а Лопухин называет Тургенева «самым ближним другом..., коего память всегда пребудет любезна всем его знавшим и любящим добродетель»²⁵.