О темной силе, влиянии ее на людей и борьбе с нею

Некоторые, даже глубоко верующие люди, признающие Христа Богом и все догматы, приступающие к таинствам св. Церкви и старающиеся жить по-христиански, в то же время сомневаются в существовании диавола.

У меня была духовная дочь, очень образованная особа и глубоко верующая, которая утверждала, что темная сила – это «мировое зло», что в диавола как личность могут верить лишь самые необразованные люди.

Другие говорят, что народная фантазия как бы воплотила в лице диавола представления людей о дурных сторонах человеческой души и их злых поступках, противоречащих народному идеалу добра, правды и справедливости. Таким образом и возник у разных народов образ злого духа, начиная с Мефистофеля, о котором говорит Гете в своем бессмертном творении «Фауст»:

«Частица силы я,

Желавшей вечно зла,

Творившей лишь беды»,

и кончая русским и украинским «чертом», который, кроме стремления творить людям всякие пакости, имеет и некоторые комические стороны и свойства, не лишенные юмора.

Но факты говорят за себя. Мы видим, что Божественный Основатель нашей христианской религии был искушаем диаволом в пустыне, изгонял бесов из людей и дал власть делать это Своим ученикам, а затем Своими страданиями и смертью искупил нас «от клятвы законныя» и освободил от власти диавола, искусившего нашу праматерь нарушить заповедь Господню, вследствие чего человечество лишилось богообщения и «повинно было работе» (рабству) диавола, пока новый Адам не «стер главу змия».

Мы или должны верить в Евангелие и признавать все там изложенное за истину, или отказаться от Христова учения, согласно коему избавиться от диавола людям нелегко. «Сей род, – по словам Спасителя, – изгоняется только молитвой и постом»⁶². В молитве Господней Христос учит нас молиться об избавлении от «лукавого», т. е. от диавола.

Диаволу очень выгодно, чтобы люди не верили в его существование, и он всячески внушает им, что религия является предрассудком, и уже вера в него – диавола – представляется таким абсурдом и чепухой, что допускать ее могут только люди совершенно необразованные, некультурные, по своему развитию приближающиеся к дикарям или к старым деревенским жителям в глухих медвежьих углах, верующим еще в домовых, леших, русалок, в заговоры, в порчу и т. п.

Люди же (мы говорим об обыкновенных, средних людях, желающих быть как все) более всего в жизни боятся быть смешными, казаться глупее, менее развитыми, чем другие, отстать от века. Они, как дети, часто не рассуждая, хватаются за всякую новизну, лишь бы не производить комичного впечатления; отсюда погоня за всем модным во всех сторонах человеческой жизни, отсюда легкомысленное отношение к религии, быстрое отрицание ее культурного значения и духовной силы, в дальнейшем охлаждение к ней (индифферентизм), а в будущем наступление безверия – этих полных потемок души. А диаволу только это и нужно: ему легче плести и закидывать сети, чтобы губить человеческие души, когда люди не признают его существования, теряют духовное трезвение, забывая слова первоверховных апостолов: «Блюдите, како опасно ходите» (поступайте осторожно)⁶³ и «трезвитеся, бодрствуйте, зане супостат ваш диавол, яко лев, ходит, рыкая, иский кого поглотити»⁶⁴.

Если мы верим в реальность Божества личного, в Живаго Бога (а без этой веры нет христианства), то мы должны верить и в существование другой мистической – тоже личной силы, темной, противоположной силе Божественной. Освободить нас от рабства этой силе, кроме нашего искупления (чтобы удовлетворить правде Божией) Своими страданиями и смертью, и приходил на землю Господь наш Иисус Христос.

В наш век скептицизма и великих открытий в области химии, физики, геологии и других наук, утвердивших многих образованных людей в материалистических воззрениях, с развитием исследований в нашей духовной области (сомнамбулизма, гипнотического внушения, ясновидения, яснослышания, передачи мыслей на расстоянии и других явлений), многие ученые люди перестали признавать материалистическое начало единственным носителем истины и уже избегают отрицать то нематериальное, в чем мы эмпирически убедиться не можем. Некоторые же стараются дать им научное обоснование.

Особенно интересуются этими явлениями, называемыми в науке телепатическими, в Соединенных Штатах Америки, где имеются научные общества, их изучающие и пытающиеся дать им научные разъяснения.

С ослаблением скептицизма, отрицающего все мистическое, в обществе стало ослабевать и отрицание темных сил⁶⁵. Об этом довольно ясно, например, говорит Джемс⁶⁶ в своей книге «Многообразие религиозного опыта» и Метерлинк в книге «Жизнь пчел», указывая на возможность введения в заблуждение людей высшим, чем человек, существом и дурного на них с его стороны влияния. Известный русский философ и мистик Владимир Сергеевич Соловьев телесными очами видел диавола и даже боролся с ним, когда однажды ехал на пароходе, о чем он рассказывал писателю Величко⁶⁷, с которым был в хороших отношениях. Видел его писатель Лесков, когда вздумал читать заклинательные молитвы, находящиеся в Требнике Киевского митрополита Петра Могилы, как он сам поведал некоторым близким ему людям.

Мы не будем теперь разбирать и сообщать многие другие факты сверхчувственного опыта, относящиеся к злой силе, бывшим как в древности, так, в особенности, в средние века и в новые времена, но ограничимся лишь изложением лично известных нам случаев, когда люди или видели злых духов, или попадали под их влияние и более или менее удачно, с Божией помощью, боролись с ними, а также и того, как я лично был стужаем от духов злобы и избавился по молитвам Пречистой Владычицы от их воздействия, и того, как они старались мстить мне, когда я ушел из-под их власти.

1.

В Волховском уезде бывшей Орловской губернии, в довольно глухой, отдаленной от железной дороги его части, в селе Спас-Чекряках, в 20-х годах настоящего столетия скончался священник о. Георгий, оставивший по себе самую светлую память как человек и как пастырь, несомненно, отмеченный перстом Господним.

Он, как великий молитвенник и святой, безупречной жизни человек, принадлежал к числу таких подвижников благочестия, как покойный о. Иоанн Кронштадтский, наш Батюшка о. Алексий, о. Валентин и оптинские старцы: о. Амвросий, о. Анатолий, о. Нектарий и другие пастыри нашего отечества, на которых почила особая благодать Господня.

О. Георгий учился в Орловской духовной семинарии и, будучи в старших классах, сделался духовным сыном оптинского старца о. Амвросия, коим окормлялся. У него не было в епархиальном управлении ни протекции, ни связей, поэтому, когда, по окончании курса духовной семинарии, он изъявил согласие сделаться священником, его назначили в один из самых отдаленных приходов глухой части Волховского уезда.

Прибыл он туда с молодой женой и пришел в большое уныние: обширный церковный дом требовал капитального ремонта, храм был деревянный, очень небольшого размера, убогий, ветхий. Когда о. Георгий поднимался по лестнице, чтобы войти в него, то ступеньки скрипели, шатались и поднимались, как клавиши.

Когда же вечером о. Георгий лег спать в одной из комнат дома, жена уже спала в другой, он услышал голос, который ясно проговорил: «Уходи-ка ты отсюда, мы тебя все равно выживем; лучше добром уйди». Затем начались «страхования»: ясно слышался какой-то вой и шум; кровать, на которой лежал о. Георгий, кто-то качал из стороны в сторону. Наконец он был выброшен какой-то силой из кровати на пол, причем голос снова проговорил: «Лучше уходи отсюда, все равно мы тебя выживем».

Страхования продолжались всю ночь и только под утро о. Георгий забылся в легком сне. Встав усталым, измученным, он рассказал жене о том, что с ним было, и объявил, что едет в Оптину пустынь посоветоваться с о. Амвросием, как ему быть, так как оставаться в селе Чекряках он не может, и в тот же день выехал в Калужскую губернию.

О. Амвросий внимательно выслушал рассказ о. Георгия о бывших с ним страхованиях и сказал: «Темная сила не имеет никакой власти над человеком, если не будет попущения для его вразумления и исправления, и верующий человек, а тем более иерей не должен ее бояться. Ему известно, чем и как побеждаются козни диавола».

Когда же о. Амвросий выслушал сообщение о невозможном состоянии деревянного храма в селе Чекряках, сказал о. Георгию только одно: «А ты строй новый, большой и каменный».

Все это очень смутило молодого пастыря, и он в тяжелом состоянии духа возвратился в свое село.

Здесь скоро ему пришла мысль ежедневно среди дня приходить в церковь и служить там молебен Спасителю или Божией Матери (чем псаломщик был очень недоволен).

Несколько дней о. Георгий служил в совершенно пустом храме, но вот однажды, во время службы, в церковь зашел какой-то старик, в следующий раз пришло еще несколько старух.

В сельских местностях, как известно, церковная служба бывает обыкновенно только в праздники, иногда накануне их, и свободные от полевых работ старые жители села Чекряки, слыша колокольный звон в необычное для них время, стали заходить в церковь не из одного любопытства. Им нравилась истовая, проникновенная, неторопливая служба о. Георгия.

В праздничные же дни на эти молебны стал приходить народ не только из села, но и из соседних селений. Этим воспользовался молодой священник и стал говорить каждый раз проповеди на понятные для всех темы, делая заключение, как нужно жить и что нужно делать истинному христианину.

Прихожане понемногу стали привязываться к своему пастырю и ценить его бескорыстное служение. Тогда он в беседах с народом обратил внимание на печальное состояние, в котором находится храм, и на необходимость выстроить новый. Его слово нашло отклик в сердцах прихожан. На общем их собрании было решено выстроить новый, более обширный храм, притом каменный. Был послан в разные города сборщик для получения доброхотных даяний верующих, кроме специального сбора в храме, который производился во время каждого богослужения. Нашлись и жертвователи, приносившие о. Георгию иногда значительного размера суммы.

Через несколько лет в Чекряках, вместо убогого, приземистого деревянного храма высился красивый каменный храм.

Страхования больше не повторялись. Темная сила оставила о. Георгия, который побеждал ее молитвой. Молитва его всегда была горячей, дерзновенной с крепкой надеждой и уверенностью, что она будет услышана, и его надежда не была тщетной: по молитвам о. Георгия стали даваться исцеления больным, оказывалась всякая помощь лицам, впавшим в беду или которых постигла какая-нибудь жизненная неудача. К нему скоро стали обращаться за советом и утешением интеллигентные лица, причем некоторые из них приезжали издалека, например из Москвы, настолько о. Георгий стал известен за пределами Волховского уезда.

Приток денежных средств дал этому выдающемуся пастырю расширить и свою приходскую деятельность: он устраивает в с. Чекряки приют для сирот и выстраивает для него каменный дом. Во главе приюта стала его духовная дочь, титулованная девушка, всецело посвятившая себя делу, которому она сочувствовала.

Таковы были результаты трудов о. Георгия в когда-то бедном, глухом приходе.

О. Амвросий уже скончался, когда все, что он предвидел, совершилось: темная сила была посрамлена, а смиренный пастырь с Божией помощью стал молитвенником и утешителем всех верующих, к нему обращавшихся.

2.

Многие помнят митрополита Уральского Тихона⁶⁸. Он был довольно популярной личностью в Москве, жил в Марфо-Мариинской обители, где иногда служил, служил в церкви в Кадашах (Воскресения Словущего), и, когда скончался Батюшка о. Алексий, то накануне его похорон служил в нашем храме парастас (во дворе).

Митрополит Тихон был по образованию медик. По окончании университета он занял скромное место врача в одном из крупных уездных городов, стоящих на Волге.

Будучи хорошим врачом, а также отзывчивым, доброжелательным и совершенно бескорыстным человеком, митрополит Тихон вскоре заслужил любовь и уважение всех жителей города, так как не щадил ни здоровья, ни сил, чтобы прийти на помощь бедным больным и спасти тех из них, коим угрожала смерть.

Незаметно прошло десять лет. Городской голова, члены городской управы, городской Думы и наиболее уважаемые жители, собравшись в зале городской управы, обсуждали вопрос о том, как ознаменовать десятилетие пребывания любимого и уважаемого человека в должности городского врача. Решили сделать по подписке обед, на котором отметить все заслуги врача и поднести ему подарок.

Город, название которого я забыл, был патриархальным, все жители были глубоко верующими люди, посещавшими храмы, которых в городе было много. Особенно богомольным был городской голова, искренно сокрушавшийся, что любимый ими городской врач был неверующим.

Произошло это таким образом: соприкасаясь в студенческие годы с материей во всех ее видах и проявлениях, при изучении на практике анатомии, при производстве опытов по химии, при изучении биологии, гистологии и других положительных наук будущий митрополит понемногу утвердился в мысли, что материя вечна, что закон сохранения энергии показывает, что она не может исчезнуть, а только видоизменяется и что материя находится в вечном движении. В дальнейшем он стал отрицать существование личного Бога, перестал молиться и, сняв с себя нательный крест, держал его в одном из ящиков письменного стола.

Когда он снимал две меблированные комнаты, хозяйка квартиры просила разрешения оставить в одной из комнат, им занятых, большую старинную икону Божией Матери в серебряном окладе, объяснив, что ее негде повесить в других комнатах. Врач на это согласился, говоря, что икона ему совсем не нужна, но, если некуда ее устроить, то пусть остается.

За несколько дней до чествования врача городской голова написал письмо о. Иоанну Кронштадтскому, где изложил, как они будут чествовать любимого и уважаемого врача, выражая скорбь, что тот ни во что не верит, почему и просил усердно помолиться за врача, чтобы Господь просветил его светом разума Своего.

В день чествования врача городской голова получил из Кронштадта телеграмму без подписи, составленную из одного слова: «Молюсь». Обед прошел хорошо, тепло и сердечно. Участники провозгласили много тостов за любимого врача, говорились речи, и высказывались ему лучшие пожелания.

В конце обеда городской голова не вытерпел и высказал, что их радость, что город получил такого гуманного, бескорыстного врача, омрачается тем, что он неверующий человек. Как-то не пристало ему, по всем своим поступкам истинному христианину, отрицать существование Бога и Христа.

Доктор сперва отшучивался, а потом призадумался. Он понял скорбь этих простых, сердечных, хотя в большинстве и малообразованных, но глубоко верующих людей, и ему стало больно, что он невольно огорчает их.

В своем заключительном слове врач благодарил городского голову, городскую управу, членов Думы и всех участников обеда за любовь, внимание и большую честь, ему оказанную; со многими из присутствующих врач, прощаясь, облобызался. Он был очень умерен в пище и питии, водки совсем не пил, а вино редко и очень мало, почему, несмотря на многие тосты, провозглашенные за обедом, был совершенно трезв.

Возвратясь домой, он долго сидел, задумавшись, вспоминая все пережитое им за десять лет в городе, где ему так улыбнулась жизнь, и у него не выходили из головы последние слова старика – городского головы.

Время приближалось к полуночи. Он разделся и стал размышлять над тем, что для таких простых, искренних, немудрых, малообразованных, но в то же время сердечных и верующих людей, как горожане, его атеизм может показаться действительно чудовищным и они могут быть оскорблены в лучших своих чувствах.

«Чем же я виноват, – воскликнул он, – что вера моя утрачена, что я пришел к заключению, что веру и науку согласовать нельзя!» Вот если бы я увидел телесными очами диавола, то убедился бы на опыте в существовании бесплотных духов, и следовательно, для меня было бы гораздо легче признать существование Бога как Личности и истинного Духа». (Этот путь, которым врач думал помочь себе, несколько напоминает математические доказательства от противного.)

Едва он проговорил эти слова, как отворяется дверь и входит тот, которого он так жаждал лицезреть. Диавол был громадного роста и очень гнусного вида. Подойдя к кровати, на которой лежал врач, сатана сказал: «Вот ты так хотел меня видеть, я и пришел, давай поцелуемся!» Врач оцепенел от ужаса, ибо в реальности видения не было никакого сомнения. Он совершенно забыл о силе крестного знамения и молитвы, а диавол тянулся к нему. Вдруг врач почувствовал, что кровать приподнимается и диавол не может уже дотянуться до него. Тогда сатана проговорил: «Ну ладно, я приведу того, кто выше меня», – и с этими словами вышел.

Вскоре дверь снова отворилась, и вошел бес такого внушительного роста, что было ясно, что он дотянется до врача. Забыв о крестном знамении, он вспомнил, что в письменном столе у него хранится нательный крест, и, сделав прыжок с кровати, быстро открыл ящик письменного стола и схватил крест. Видение немедленно прекратилось.

Он пал на колени пред иконой Божией Матери в какой-то молитве без слов. В этот момент от иконы послышался голос: «Если ты хочешь спастись, то должен посвятить себя Богу».

Этот голос заставил его очнуться и вскочить на ноги.

«Что же это такое происходит со мной? Я уже испытываю настоящие галлюцинации, вижу бесов и тут же слышу еще даже «гласы». И все это переживаю я, имеющий дело с положительной наукой, не допускающей мысли, что есть духовный мир. Прочь от этого мракобесия».

В этот момент от иконы послышался снова голос: «Я тебя не неволю и не утруждаю, поступай, как хочешь. Я только говорю тебе, что если ты хочешь спастись, то должен посвятить себя Богу».

Не было никакого сомнения, что это не была галлюцинация.

Легко можно себе представить, что пережил за короткий промежуток времени врач, бывший до поступления в университет глубоко верующим человеком. Все наносное – скептицизм, агностицизм, а затем и полное неверие, как результат рационализма, спали с него, как чешуя.

Душа потянулась к Богу, как в детстве, к Богу любви и милосердия, к Источнику жизни и бессмертия, после долгих лет «окамененного нечувствия» и жизни без Бога из уст врача вырвалась искренняя, сердечная молитва. Это была вдохновенная молитва, исходящая из глубины сердца; в ней не было ни прошения, ни мольбы, одно лишь славословие и благодарение за то, что Создатель поставил на стезю спасения, просветив светом Своего разума.

На другой день врач выехал в Петербург, а оттуда проехал к о. Иоанну Сергиеву в Кронштадт. Долго беседовал о. Иоанн с врачом и принял его исповедь. Здесь он узнал о просьбе городского головы и об ответе, посланном о. Иоанном по телеграфу.

От этого пастыря врач вышел просветленным, твердо решившим посвятить себя Богу. Осенью он поступил в Духовную Академию, прекрасно ее окончил и принял затем пострижение. Постепенно подвигаясь по иерархической лестнице, он, еще далеко не в старом возрасте, был посвящен во епископы.

Такова история обращения к Богу по Промыслу Всевышнего будущего митрополита Уральского Тихона.

3.

В Москве до революции проживал молодой человек, некто Майков, происходивший из хорошей купеческой семьи и пользовавшийся прекрасной репутацией. Он занимал место маклера на бирже, добросовестно относился к своим обязанностям и пользовался расположением товарищей и посетителей биржи, ценившими в нем искренность, приветливость, желание всем быть полезным и доброе сердце.

Майков имел небольшие средства и получал приличное вознаграждение, так что мог хорошо жить, но он не признавал жизни только для себя, следуя велениям сердца, делал много добрых дел, причем старался приходить на помощь бедным или впавшим во временную нужду людям тайно. Между прочим, он много помогал нуждающейся учащейся молодежи.

Как ни скрывал Майков свою благотворительную деятельность, о его щедрости скоро узнали многие бедные люди и в тяжелых случаях своей жизни стали обращаться к нему за помощью.

Незадолго до мировой войны Майков женился на прекрасной, очень недурной собою девушке по взаимной, горячей любви. Молодожены были очень счастливы, и, казалось, их блаженству не будет конца. Они никогда не расставались и лучшим временем считали, когда могли остаться одни.

Но вот Майкова поразило внезапное горе: нежно любимая жена его заболела и через очень короткое время скончалась. Горе молодого вдовца не поддается описанию; одно время ему даже приходила мысль о самоубийстве, и, если бы не друзья, следившие за каждым его шагом, быть может, он и привел бы в исполнение свой замысел.

Видя состояние, в котором находился Майков, кто-то посоветовал ему обратиться к известному спириту В. Быкову⁶⁹, издававшему тогда в Москве журнал «Спиритуалист», в квартире коего, близ храма Спасителя, происходили спирические сеансы, во время которых наблюдались удивительные явления. Майкова познакомили с Быковым, и тот предложил ему прийти на один из сеансов.

Придя в назначенный день, Майков сел в стороне и не принимал участия в сеансе, но когда столик стал выстукивать и начали записывать все то, что говорил столик, Майков по содержанию записанного и по отдельным фразам, словам и выражениям с радостным чувством убедился, что это его умершая жена обращается к нему со словами утешения и одобрения, прося его не падать духом, вспомнить ее и, если он хочет, то вступать с нею в общение, в чем и он, и она будут находить тоже большое утешение.

Когда он сообщил Быкову с великой радостью, что он узнает мысли, слова и выражения жены, тот порекомендовал ему установить связь с женой при помощи планшетки, что доставит ему немало отрадных минут и облегчит перенесение скорби.

Возвратясь домой, Майков немедленно сел за стол и стал при помощи планшетки вызывать душу умершей жены. Скоро она пришла, и планшетка едва успевала отмечать буквы, записывая которые, Майков вступил в оживленную беседу, как он был убежден, с умершей женой. Часто он засиживался за сеансом до зари и всегда вставал из-за стола с радостным чувством, что он разговаривал с дорогим существом.

Майков несколько повеселел и не производил уже впечатления человека, убитого горем. Между тем он продолжал заниматься благотворительностью.

Когда однажды Майков начал свой спиритический сеанс, планшетка отметила буквы, показавшие, что с ним будет беседовать преп. Сергий. Вслед за этим записанные буквы выявили обращение «преподобного» к Майкову: продолжать занятие благотворительностью, причем ему было указано, что если он купит на бирже такие-то бумаги, то, продав их после, он наживет большие деньги, на которые может затем расширить помощь ближним.

Майков послушался. Курс на приобретенные им процентные бумаги и акции скоро очень поднялся, и он, продав их своевременно, действительно получил большую сумму денег. Вечером вступил с ним в беседу опять якобы преп. Сергий, и планшетка передала Майкову следующие слова «преподобного»: «Ты видишь, что все, мною сказанное тебе, подтвердилось. Ты в большом выигрыше и получил немало денег. Вот завтра к тебе придет игуменья одного женского монастыря, которой рассказали о том, что ты щедро помогаешь нуждающимся. Она строит в монастыре новый собор, и ей недостает двадцати трех тысяч, чтобы окончить постройку колокольни. Дай ей недостающую сумму, и Бог благославит твои начинания».

Майков отсчитал 23 тысячи из вырученных им от продажи купленных бумаг и акций и положил их в особый пакет, остальные же деньги присоединил к своему довольно значительному капиталу.

На другой день, действительно, приходит игуменья, называет монастырь, коим она управляет, рассказывает о постройке нового собора и просит помочь ей, дав 23 тысячи рублей, чтобы достроить колокольню собора.

К ее изумлению, Майков говорит: «Сумма, в которой вы нуждаетесь, готова», – и, взяв из столика пакет с 23-мя тысячами рублей, вручил игуменье, которая не сразу пришла в себя от происшедшего с нею и удалилась, рассыпаясь в благодарностях.

Вечером, после беседы с душой умершей жены, Майков по движению планшетки, узнал, что с ним хотят говорить. Оказалось, что это снова «преподобный Сергий». Отмеченные планшеткой буквы дали следующее обращение к Майкову: «Вот видишь, все, что я говорю, сбывается, поэтому ты должен меня слушаться. Завтра же купи акции (было названо предприятие), как бы тебя от этого ни отговаривали, и ты снова выиграешь на разнице в курсе бумаг громадные деньги. Это настолько увеличит твои средства, что ты получишь возможность делать добрые дела и помогать несчастным и нуждающимся так широко, как ты и не думаешь. Но ты должен купить акции на весь имеющийся у тебя капитал, без всякого сомнения в успехе».

Майков, придя в большом волнении назавтра на биржу, дал приказ закупить акции названного «преподобным Сергием» предприятия на все принадлежавшие ему деньги. Едва он сделал это распоряжение, как к нему подходит гофмаклер и говорит: «Что вы делаете? Отмените сейчас же ваше распоряжение: акции, которые вы хотите купить, бешено падают в цене. Дела предприятия, их выпустившего, идут из рук вон плохо. Мы с минуты на минуту ожидаем телеграмму с уведомлением, что по делам этого предприятия будет назначена администрация, и тогда, по правилам, акции его вовсе не будут котироваться на бирже. Одумайтесь, пока не поздно».

Но Майков, веря «преподобному», настаивал на заключении сделки по покупке акций шатающегося предприятия. «Я убежден, что дела предприятия поправятся, – упрямо твердил он, – и я буду не в убытке, а в большом выигрыше». Сделка была заключена и утверждена гофмаклером. Майков уплатил все бывшие у него деньги, чтобы получить ничего не стоящие акции. Перед закрытием биржи была получена телеграмма, что по распоряжению правительства над сомнительным предприятием утверждена администрация. Майков потерял весь свой капитал. Неудача страшно его потрясла.

Возвратившись домой, он немедленно сел за стол и положил руки на планшетку. Она быстро задвигалась, и Майков к своему ужасу, записав те буквы, которые она отмечала, прочитал: «Ха, ха, ха, ха». Он понял, какой «преподобный» являлся его утешать, выдавая себя за умершую жену, и как он над ним надругался.

Майков от огорчения заболел. Выздоровев, он стал как ребенок: ничто его не интересовало, иногда он даже плохо соображал и, можно сказать, потерял вкус к жизни.

Над ним сжалился известный коммерсант Прохоров: нанял Майкову комнату, ликвидировал его квартиру, нашел ему небольшое место и вообще заботился о нем, как любящий близкий родственник. Майков уже не жил, а существовал.

Все это мне рассказывала незадолго до своей кончины Вера Михайловна Хлудова, которая владела когда-то известной Ярцевской мануфактурой, принадлежавшей прежде ее умершему мужу М. А. Хлудову, а потом товариществу, пай коего принадлежал ей, Прохорову и ее брату Максимову.

«Темная сила» осталась верна себе, и только поэт мог сказать про диавола: «И зло наскучило ему».

4.

Когда я служил еще при церкви общины, ко мне однажды пришла одна дама, окончившая курс института и бывшая замужем за человеком, когда-то служившим гофмаклером на бирже. В то время он был «валютчиком» и посещал так называемую «черную биржу» близ Ильинских ворот и зарабатывал большие деньги.

Эта дама имела лет сорок пять и была «стужаема от духов нечистых» с молодых лет. В самом юном возрасте она пристрастилась к вину и, имея всего 16 лет, будучи во время летних каникул у матери, убегала тайно из дома и посещала все соседние пивные и трактиры, так что многие ломовые извозчики ее знали. Сделавшись совершеннолетней, она продолжала тот же образ жизни.

Замужество не внесло в ее жизнь никаких перемен. Она, в отсутствие мужа, уходила из дома по-прежнему и пила горькую, причем могла выпить громадное количество водки и пива. Мужа своего любила и очень страдала от того, что она, кроме огорчения, ничего ему не доставляет.

От природы эта дама была не глупая, была добрым человеком, очень верующей, понимала всю низость своего падения, боролась со своей страстью, но ничего не могла с собой поделать. Это не был болезненный запой, так как дома она не пила и производила впечатление домовитой хозяйки, думающей и заботящейся о муже и своей воспитаннице (детей у них, слава Богу, не было), но ее неудержимо тянуло или в пивную, или в трактир, где атмосфера, насыщенная алкоголем, доставляла ей своеобразное наслаждение. Она там преображалась и чувствовала себя счастливой.

Случайно придя в храм, при котором я состоял, отстояв литургию и прослушав сказанную мною проповедь, она почему-то решила, что я буду в состоянии помочь ей избавиться от кошмарной жизни, которую она ведет около 36-ти лет.

Подойдя ко мне после службы, она со слезами на глазах рассказала всю свою жизнь и просила помочь ей избавиться от воздействия темной силы, которая, как она чувствует, поработила ее волю, действуя на воображение, так как своеобразное наслаждение, которое она испытывает, нагружаясь водкой (пьяной она почти не бывает) и обоняя кругом алкоголь, весьма сомнительное, и в минуты просветления ей противно вспоминать свои падения и делается совестно своей двойной жизни, которую она ведет дома и в пивной или трактире.

Я отказался сделаться руководителем ее жизни, ссылаясь на свою неопытность и рекомендовал ей обратиться к Батюшке о. Алексию.

Но она стала настаивать, объясняя, что если я не возьмусь за это дело, то она погибла, что это мой долг и т. п. Тогда я ей сказал, что возьмусь вести ее по пути спасения только в том случае, если меня на это благославит мой духовный руководитель – Батюшка, причем я буду передавать на его одобрение все свои действия и указания, которые буду ей давать, и просил прийти ко мне послезавтра.

Тем временем я сходил к Батюшке и рассказал ему обо всем происшедшем. «Да я ее знаю, – воскликнул о. А. – Она у меня была несколько раз. Несчастная женщина. Ее воля, несомненно, порабощена чужой волей. В роду у них алкоголизма не было, так что наследственность не играет тут роли. Хотел я ей помочь, но она не пошла по пути, мною ей указанному, и кончила тем, что... объяснилась мне в любви. Трудно вам будет с нею».

Посоветовавшись с Батюшкой, я предложил моей новой духовной дочери постоянный режим духовной жизни, объяснив, что Спаситель прямо сказал, что темная сила изгоняется «только молитвой и постом», при этом я ей запретил бесконечно возиться и делать центром своего внимания козу, которую она любила какою-то болезненною, странною любовью. Взамен пребывания у козы советовал ей молиться и читать Евангелие, не забывая Иисусовой молитвы.

Должен сказать, что Батюшка о. А. категорически мне воспретил читать заклинательные молитвы, имеющиеся в Требнике⁷⁰, и велел молиться за бедную женщину как за больную.

Все пошло, казалось, хорошо. Дама, о которой я рассказываю, перестала посещать трактиры и пивные, заходила к козе в хлев, чтобы только накормить и напоить ее, часто бывала в храме, исповедовалась и причащалась св. Тайн, много молилась, и ее перестало тянуть из дома в трактиры и пивные. Она поздоровела и телом, и духом. У нее исчезла угрюмость, она перестала смотреть исподлобья, взор стал открытым и светлым. Я, конечно, усердно за нее молился.

Так прошло полгода. Можко было подумать, что несчастная на пути к полному выздоровлению. Она бесконечно радовалась и от души благодарила меня за помощь, хотя я это и запрещал ей делать, объясняя ей, Кого нужно благодарить.

Такой длительный светлый промежуток у нее был впервые. Муж тоже был счастлив, и дома у них водворился мир и лад.

В это время серьезно заболела моя жена. Доктор нашел, что нужно во что бы то ни стало улучшить питание, а мы были так бедны, что полтора года питались черным хлебом, с которым пили чай и ели один раз в день пшенную кашу без масла.

Я был сверхштатным, в дележе кружки не участвовал, трудясь за больного настоятеля безвозмездно, советская же служба давала нам в месяц сумму, на которую нельзя было существовать. (Это происходило в 1921 году, когда все были миллионерами и голодали.)

Случайно узнав о болезни жены, моя духовная дочь стала присылать жене куриный бульон, жареную курицу, ветчину, икру, яйца и т. п., так что жена, которая уже вставала с постели, быстро поправилась. Этот сердечный порыв дамы нас еще более сблизил.

Как вдруг у нее заболела коза. Это, казалось, был для несчастной женщины не только неприятный эпизод ее жизни, а страшное горе. Она приходила в полное отчаяние. Перестала ходить в храм, забросила домашнюю молитву и стала жить исключительно для козы. Она перевела ее из хлева в кухню, где устроила для нее мягкое ложе, и стала спать на полу на тюфяке рядом с козой. Домашнее хозяйство забросила, на мужа и на воспитанницу не обращала никакого внимания. Она подняла на ноги ветеринарных врачей и, наконец, пригласила (что стоило ей больших денег) известного Москве ветеринарного врача Тоболкина. Тоболкин прямо сказал, что коза не выживет и что нужно ее прирезать.

Я тоже предъявил это требование, объяснив, что она может тушу отдать бедным, так как, конечно, она сама не будет есть мясо любимого животного, и, наконец, она может усыпить козу. При этом я напомнил, что я согласен руководить ею, содействуя при помощи Божией и по молитвам Батюшки избавиться от порока, которому она предана, лишь на условии полного подчинения мне ее воли, и что, если она не исполнит моего требования, я буду вынужден отказаться руководить ее жизнью. По она мне объявила, что не в силах покинуть козы: «Что будет, то будет».

Коза в страшных мучениях издохла от воспаления легких, а несчастная ее хозяйка на другой день побежала в трактир, откуда на этот раз вернулась домой совершенно пьяной. Муж ее побил и пригрозил, что выгонит ее из дома. Она пришла ко мне вся в слезах, но я категорически отказался с нею беседовать и не пошел ее навестить.

Кончилось дело тем, что муж потребовал ее удаления, и я потерял ее совершенно из виду. Из Москвы она исчезла. Прошло года два или три. Одна из моих духовных дочерей и близких мне по духу людей отправилась как-то с дочерью поклониться мощам преп. Серафима. В храме там к ней подходит какая-то незнакомая женщина с приятным лицом и спрашивает, не из Москвы ли она. Узнав, что оттуда, незнакомка пригласила ее к себе, объяснив, что она навсегда осталась жить вблизи преподобного. Жила она в соседней деревне у крестьянина. По словам моей духовной дочери, она не производила впечатления пьющей, была уравновешенна и спокойна. Узнав, что приезжая меня хорошо знает, она тепло меня вспоминала, просила передать мне привет и высказала сожаление, что меня огорчила, не исполнив моей воли.

Затем при таких же обстоятельствах с нею встретилась там же моя другая знакомая.

Был ли это у нее светлый промежуток, или она исцелилась по молитве преп. Серафима при раке его мощей, или погружаясь в источник, – мне неизвестно. Если она исцелилась, то я первый порадовался бы, так как очень жалел несчастную, в основе хорошую, добрую женщину и глубоко верующую, которую «сатана связал» более чем на тридцать лет.

5.

Принятие мною сана священника, по повелению покойного Батюшки, изменение всего уклада моей жизни, которая стала осмысленной; ясная цель, которую я имел перед собой, и сознание того великого служения, которое я возложил на свои слабые рамена и громадной ответственности⁷¹, принятой на себя, заставили меня очень следить за каждым своим действием, словом и помышлением, чтобы мое личное поведение, отношение к людям и к своим обязанностям соответствовали званию пастыря и руководителя человеческих душ по пути спасения, а молитва была искренней и теплой, возносимой с глубокой верой, дабы всегда чувствовать пребывание Спасителя в сердце.

Эта борьба со своими недостатками, грехами и страстями и особенно молитва очень не нравились и раздражали врага рода человеческого, и он на меня ополчился. Сперва он мне мешал молиться, отвлекая посторонними мыслями, так что, бывало, остановишься среди молитвы и погрузишься в эти мысли и улетишь за тридевять земель, забудешь, что стоишь на молитве; потом начал раздражать разными мелкими досаждениями, которых на каждом шагу в домашнем быту, если человек не следит за собой, может быть бездна, но к ним прибавились и специальные «досаждения»: предметы вырывались из рук и падали или закатывались так, что приходилось их искать; при исполнении какого-нибудь дела возникали всякие препятствия, в коих ясно чувствовалась рука «окаяшки».

Все это иногда приводило меня в большое раздражение, и я, вместо того чтобы молиться и просить помощи свыше, гневался (я был прежде вспыльчивым) и награждал «окаяшку» разными нелестными эпитетами.

В результате он мне отомстил так называемыми «навязчивыми идеями». Совершаю я как-то литургию, как всегда благоговейно и сосредоточенно, настает самый великий, потрясающий ее момент – освящение даров⁷², воздымаю чашу и дискос, возглашая «Твоя от Твоих», – вдруг мозг прорезает нецензурное слово, гадкое, мерзкое, которое никогда в жизни не употреблял. Вслед за этим является внушенная мысль: «Вот тебе, вот тебе»...

Несколько секунд стою в смущении. Прихожу в себя, делая все усилия, чтобы забыть происшедшее, сосредоточиться и благоговейно продолжать литургию. С помощью Божией это удается, но на душе остается какой-то осадок.

В следующий раз дело обстоит хуже: в самый торжественный момент литургии мозг пронизывает мысль о каком-либо соблазнительном поступке или сладострастном моменте, за чем следуют нецензурные слова и целые выражения. После совершения литургии я чувствую себя смущенным, и у меня нет спокойствия и умиления.

Все эти переживания заставили меня пойти к прекрасно ко мне относившемуся старцу Исайе (иеромонаху Пантелеймоновского подворья, бывшему келейнику старца Аристоклия, там погребенного).

О. Исайя выслушал меня со вниманием и сказал: «Конечно, все, что с вами происходит, дело врага рода человеческого, но вам не следует раздражаться, а тем более бранить его, как вы делаете. Имейте в виду, что он зол, мстителен, но и обидчив. Чем меньше вы на него обращаете внимания, тем более он стушевается. Обращение с ним должно быть корректным».

Это последнее определение мне особенно понравилось: не нужно подавать повода темной силе делать зло, мстить, а просто ее игнорировать, не замечать, как ничтожество, как существо бесполезное и вредное.

Батюшка о. Алексий, к которому я обратился позднее по этому делу, в дополнение к тому, что сказал о. Исайя, прибавил следующее: «Обращая внимание на выходки врага рода человеческого, вы не только поощряете его на разные поступки, но сами ему помогаете: вот вы ожидаете, что в известный момент должно наступить то-то и то-то, оно действительно и совершается. Но часто может совершаться без его участия: в известное время слова и выражения вам могут придти уже по ассоциации идей. Вам нужно стараться совершенно забыть и не вспоминать того, что с вами происходило во время совершения литургии; не настораживаться, ожидая, что вот мысль к вам придет, и, верьте, все обойдется благополучно и вы не будете посрамлены».

Так все и произошло. Постепенно навязчивые мысли меня перестали беспокоить, и совершение литургии стало происходить беспрепятственно.

По поводу изложенного скажу, что внушение темной силой нецензурных слов и выражений дело обычное: нередко одержимые девушки из лучших семейств, совершенно невинные, никогда не слышавшие дурных слов, не имеющие понятия о дурных действиях и безнравственных поступках, во время припадков выкрикивают, к ужасу близких, гадкие слова и выражения, делают соблазнительные движения и жесты, а после ничего не помнят.