Раздел III. Переписка

Переписка с Христофором Николаевичем Гроздовым – самая обширная и богатая по содержанию в эпистолярном наследии Кастальского⁵²⁶. Найдя в своем корреспонденте интересного, эрудированного и тонкого собеседника, с которым он поддерживал отношения в течение почти двух десятилетий, Александр Дмитриевич писал Дроздову охотно и много. В этих письмах отражена творческая биография композитора между 1901 и 1919 годами, его идеи в отношении дальнейших путей развития русской церковной музыки и мирового искусства вообще, настроения, связанные с теми или иными ситуациями служебной деятельности и историческими событиями.

Гроздов очень дорожил общением с Кастальским и бережно хранил его послания. Пережившие ленинградскую блокаду⁵²⁷, письма композитора в большей своей части дошли до наших дней. (Гораздо меньше в этом смысле посчастливилось ответным письмам Гроздова.)

Кем же был этот один из лучших друзей Кастальского, оказавшийся, в отличие от других его корреспондентов-музыкантов, забытой фигурой в истории русской музыки?⁵²⁸

Христофор Николаевич был старше Александра Дмитриевича на два года. Он родился 4 апреля 1854 года в Псковской губернии в семье священника, учительствовавшего в сельской школе⁵²⁹. Когда Христофору было 14 лет, его отец умер от чахотки, и мальчик был отправлен к родственникам в Ригу, где затем закончил духовную семинарию. В 1873–1877 годах Гроздов обучался в Московской духовной академии, завершив ее со степенью кандидата богословия и получив назначение на должность помощника смотрителя Кутаисского духовного училища. В Кутаиси он сблизился с семьей преподавателя пения того же училища Андрея Егоровича Мревлова (Мревлишвили) – одного из первых авторов записей грузинского фольклора и церковных песнопений⁵³⁰. Андрей Егорович рано овдовел, оставшись с шестью детьми; на одной из его дочерей, Александре, которая преподавала в женском учебном заведении Св. Нины и руководила там хором, в 1878 году и женился Гроздов⁵³¹. Вся семья отличалась музыкальностью, а Христофор Николаевич даже писал музыку⁵³². Кроме того, выучив грузинский язык, он увлекся местным фольклором.

Гроздов успешно продвигался по службе. В 1881 году, сдав экстерном экзамен на звание старшего учителя гимназии в университете Дерпта (ныне Тарту), он получил штатное место преподавателя русского языка в Кутаисской мужской гимназии, а в 1889 году был назначен инспектором народных училищ Кутаисской губернии⁵³³. Во время пребывания на этой должности, сопряженной с инспекционными поездками, Гроздов имел возможность познакомиться с различными фольклорными и церковно-музыкальными традициями. Летом 1889 года в сопровождении двух старших учеников Кутаисской мужской гимназии Христофор Николаевич сделал записи мегрельских песен⁵³⁴.

В 1892 году Гроздов был назначен на должность директора народных училищ Бакинской губернии и Дагестанской области. Спустя три года он вновь вернулся в Грузию, где до 1899 года служил директором народных училищ Тифлисской губернии⁵³⁵. Этот период жизни Христофора Николаевича ознаменован сближением с работавшим в Тифлисе директором музыкального училища ИРМО и дирижером симфонических концертов Н. С. Кленовским. Дочь Гроздова О. X. Янович вспоминала:

В Закавказье X. Н. Гроздов прослужил безвыездно двадцать лет. Где бы он не работал, он везде организовывал самодеятельные хоры и оркестры из учащих и учащихся, широко используя и гармонизуя главным образом народные песни. Он много работал над музыкально-теоретическим развитием. Все, что выходило в печати нового и в сборниках русских народных песен и в теоретических сборниках по гармонизации и контрапункту, – все это он выискивал и работал над своим музыкальным образованием⁵³⁶.

В таком же ключе жизнь Гроздова протекала и после того, когда он в мае 1899 года оказался на новом месте службы в польском городе Петрокове⁵³⁷ на должности инспектора народных училищ Лодзинской учебной дирекции. Здесь он, увлекшись польским фольклором, делал обработки польских народных песен⁵³⁸, организовал детский хор, с которым выступил во время приезда в Спаду императора Николая II. Обладавший незаурядными способностями и широкой музыкальной эрудицией, Христофор Николаевич окружал себя музыкантами. Ближайшим его другом был служивший в Петрокове, а затем в Варшаве, талантливый музыкант-любитель А. В. Затаевич⁵³⁹.

В 1901 году Гроздов написал свое первое письмо Кастальскому, в то время проявлявшему большой интерес к грузинскому музыкальному фольклору. Христофор Николаевич предложил его вниманию опубликованные им мегрельские песни, а также неизданные записи. Кастальский с удовольствием поддержал это знакомство, обнаружив в Гроздове поклонника своего таланта и единомышленника.

Конец XIX и начало XX столетия были ознаменованы ярким расцветом российской этнографии. Фольклорное движение охватило не только столицы, но и национальные окраины. Организация многочисленных экспедиций, запись народных песен и их исследование, публикация музыкально-этнографических материалов и устройство фольклорных концертов – все эти события стали приметой времени. Кастальский и Гроздов с увлечением обсуждали в письмах происходящее в мире музыкальной этнографии. Будучи тонким знатоком фольклора и церковного пения Грузии, Гроздов был очень интересен Кастальскому, который, подобно многим русским музыкантам, писателям и художникам, испытывал огромный пиетет к Кавказу.

Еще одна тема для переписки, предложенная Кастальскому Гроздовым – детское музыкальное образование. Служивший долгие годы на педагогической ниве, Христофор Николаевич всячески стремился привлечь Александра Дмитриевича к созданию школьного сборника патриотического содержания. Хотя такого сборника последний так и не составил, однако написал цикл из трех хоров «Песни к Родине», посвященный Русскому собранию в Санкт-Петербурге⁵⁴⁰. Своему же новому знакомому Кастальский посвятил написанные в то время хоры «Былинка» и «Слава».

Вскоре оба корреспондента получили повышение по службе: 27 апреля 1903 года Кастальский был назначен исправляющим должность регента Синодального хора, а Гроздов 20 ноября 1904 года стал инспектором музыкальной части Придворной певческой капеллы⁵⁴¹. Таким образом, Христофор Николаевич оказался в гуще событий петербургского музыкального и церковно-певческого мира« которые, безусловно, интересовали Кастальского.

К сожалению, написанные Гроздовым в петербургский период письма к композитору не сохранились, в отличие от посланий к их общему с Кастальским знакомому А. В. Затаевичу⁵⁴². Так, в письме к последнему от 7 февраля 1905 года Христофор Николаевич рассказывает о своей службе в Капелле:

...Если бы Вы знали, как у меня мало досуга! Вот уж когда не для проформы, а взаправду приходится жаловаться на недостаток времени! Занятия начинаются с 8-ми часов утра, а оканчиваются к 10-ти вечера. За весь этот промежуток времени, в сущности говоря, я должен торчать в Капелле, ибо поминутно требуюсь то туда, то сюда⁵⁴³. <...> Вообще же скажу, что в службу втянулся уже изрядно. Зато в питерскую жизнь, собственно в музыкальную жизнь Питера, еще не начинал втягиваться. В опере не был ни разу, в симфоническом собрании ИРМО – тоже еще не был. Был раз на духовном концерте в шведской церкви («Страсти Христовы» Перози под управлением Шереметева, моего начальника) и в концерте «Современной музыки»⁵⁴⁴.<...> Граф – очень недурной дирижер, нервный и со вкусом. <...> Сослуживцы мои в большинстве люди прекрасные и интересные. Имеются такие «столпы», как в инструментальном классе профессор Жданов, в регентском – Азеев, Лядов, Соколов, Кременецкий (чтение партитуры; уже 70 лет состоит преподавателем!) и др. Самый симпатичный между ними Бармотин⁵⁴⁵.

Писал Христофор Николаевич, конечно, не только о музыке. Были в его письмах и такие строки:

Тяжкие времена мы пережили. Из окна Капеллы пришлось наблюдать ужасные сцены, происходившие 9 января на Дворцовой площади! От воспоминаний жутко⁵⁴⁶ .

Из писем Гроздова к тому же корреспонденту узнаем, что после ухода из Капеллы помощника начальника Н. С. Кленовского, Христофор Николаевич попал в немилость к начальнику Капеллы графу А. Д. Шереметеву⁵⁴⁷. Однако Гроздов не только удержался на службе, но в конце концов поладил с Шереметевым. (Последнего Кастальский знал и характеризовал как человека» «с которым быть в ладу надо очень уметь»⁵⁴⁸.) Более того, в 1912 году Христофор Николаевич получил назначение на должность помощника начальника Капеллы⁵⁴⁹. Вероятно, Гроздов был на хорошем счету у императорской семьи: известно о царском награждении его за хорошую службу роялем⁵⁵⁰.

По словам дочери Гроздова О. X. Янович, бывшие ученики Капеллы, встречаясь с ней через много лет, тепло вспоминали ее отца, который участливо относился к молодежи, подбадривал и воодушевлял учеников, был добрым и сердечным человеком⁵⁵¹.

***

Нужно вспомнить, что в 1910 году высокий пост в Синодальном училище занял и Кастальский, назначенный после смерти С. Н. Кругликова на должность директора. Однако Александр Дмитриевич по-прежнему, еще со времени переезда в Петербург в 1901 году Смоленского, мечтал о переводе на службу в Капеллу. (Работа в придворном ведомстве давала лучшие материальные и карьерные возможности, чем в ведомстве синодальном, и расценивалась как более престижная.) Восхождение Гроздова в 1912 году на вторую, после начальника Капеллы, административную ступень служебной лестницы этого учреждения давало Кастальскому шанс занять оставленный Гроздовым пост инспектора Капеллы. Однако этого не произошло, и Кастальский был обижен на своего приятеля, не оказавшего ему содействия. Впрочем, супруга Кастальского Наталья Лаврентьевна сумела выправить положение⁵⁵². Вскоре переписка между Кастальским и Гроздовым возобновилась с новой силой: Синодальное училище и Придворная певческая капелла в начале 1910-х годов были вовлечены в гущу юбилейных торжеств, и, конечно, руководители учебных заведений спешили поделиться новостями.

Письма этого времени указывают на еще большее дружеское сближение Кастальского и Гроздова: Христофор Николаевич стал единственным коллегой Кастальского, к которому Александр Дмитриевич обращался в письмах на «ты». Личное общение «на короткую ногу» отразилось и на стиле посланий композитора – остроумном, а порой и фривольном, особенно в пору общения Кастальского с артистической братией московской Оперы Зимина во время подготовки премьеры его оперы «Клара Милич».

Христофор Николаевич был и в числе рецензентов духовной музыки Кастальского⁵⁵³. Очевидно, Гроздов имел репутацию интересного автора. Недаром в 1917 году его имя было заявлено в анонсе организуемого П. П. Сувчинским и Б. В. Асафьевым журнала «Музыкальная мысль» в ряду таких известных историков музыки и композиторов, как Н. Д. Кашкин, Ю. Д. Энгель, Г. Э. Конюс, Л. Л. Сабанеев, Н. Н. Черепнин и др. Возможно, от Гроздова ожидались публикации, посвященные грузинской музыке.

16 марта 1914 года Христофор Николаевич прочел лекцию перед первым организованным в Петербурге концертом грузинской церковной музыки, который состоялся в зале Дворянского собрания и стал заметным событием музыкальной жизни столицы⁵⁵⁴. Хорами под управлением А. А. Архангельского и грузинского композитора К. Г. Потсхверашвили исполнялись анонимные грузинские песнопения в аутентичной трехголосной гармонизации и их авторские обработки, выполненные Потсхверашвили, М. М. Ипполитовым-Ивановым, 3. П. Палиашвили, Н. С. Кленовским, Н. И. Компанейским и А. Д. Кастальским. Песнопение «Тебе поем» грузинского напева Кастальского было отмечено критиками как наиболее стильное и отвечающее представлению о грузинском колорите.

По роду службы Гроздову приходилось общаться со многими петербургскими музыкантами и музыкальными учеными – Ц. А. Кюи, А. К. Глазуновым, А. К. Лядовым, Н. А. Римским-Корсаковым, Н. Ф. Соловьевым, С. В. Смоленским, Н. И. Компанейским, А. В. Преображенским, А. А. Архангельским и др. Под влиянием Гроздова Кюи написал духовный хор «Песнь Богородицы. “Величит душа моя Господа”», подаренный автором Гроздову с надписью: «Милому, дорогому X. Н. Гроздову – виновнику этой песни, преданный и любящий Ц. Кюи»⁵⁵⁵.

Вероятно, поступив на службу в Капеллу, Гроздов начал сочинять духовную музыку. (В его архиве сохранился хор «Милость мира»⁵⁵⁶.) Однако издавать свои духовно-музыкальные опыты он так и не решился. Зато в 1909 году в издательстве Юргенсона вышло сделанное Гроздовым переложение для хора фортепианной пьесы из «Детского альбома» Чайковского «В церкви»⁵⁵⁷.

Текст «Покаянной молитвы о Руси» (так была озаглавлена аранжировка) был сочинен Гроздовым и посвящен Кастальскому:

С сердцем покаянным,

С пламенной молитвою припадем к Создателю:

«Боже, храни родную Русь!»

Божье промышленье скорби посылает ей за грехи сыновние...

Боже, спаси родную Русь!

Боже, прости ее!

Боже, храни ее!

Много в удел ей дано испытаний.

Много дано ей еще пережить...

Дай обновление, дай упование

Доблесть и силу ее возродить!

Боже, спаси нашу Русь и храни!

В 1911 году из печати вышел «Ноктюрн» Гроздова⁵⁵⁸. 30 декабря того же года эта композиция в обработке для хора была исполнена в концерте Капеллы под управлением А. Д. Шереметева⁵⁵⁹. В первом отделении концерта исполнялась Херувимская № 7 Бортнянского, «Достойно есть» Чайковского, «Свете тихий» № 3 Кастальского, «Господи воззвах» и стихиры на вечерне в день Св. Троицы П. Чеснокова; во втором отделении – «Был у Христа младенца сад» Чайковского, «Ноктюрн» Кюи, «Венецианская ночь» Глинки в обработке Балакирева, «Ноктюрн» Гроздова.

По всей видимости, музыка Гроздова нравилась царской семье: вкусы императора и императрицы были определяющими в подборе репертуара Капеллы. В некоторых случаях программы концертов составляла сама Александра Феодоровна. Так, 10 сентября 1910 года учитель пения Капеллы П. А. Богданов писал Гроздову из немецкого города Бад-Наугайм (в то время там находился государь с семьей, а также придворные хористы), что получил следующую записку от ее флигель-адъютанта:

«Государыне Императрице Александре Феодоровне благоугодно было приказать, чтобы сегодня же был представлен Вами перечень хорового светского пения, с обозначением имеющихся у Вас с собой нот и тех, которые можно получить из Петербурга, на выбор Ея Величеству пьес для предполагаемого концерта в замке Фридберг. Флигель-адъютант капитан Дрентельн».

Я вписал 30 нумеров, включая и Вашу «В реке бежит». Мне предложено также составить список и духовных пьес. Написал их 35. Все будет составлено самою Императрицей. По слухам, концерт будет состоять из 2-х отделений по 8 вещей. Ваше будет счастье, если Вы в лотерее счастливы⁵⁶⁰.

Во время Первой мировой войны в репертуаре Капеллы появилось сочинение Гроздова «Братские могилы»⁵⁶¹. Содержащее элементы хоровой сцены, эта композиция, по всей видимости, была создана не без влияния недавнего произведения Кастальского «Чтение дьяком люду московскому послания патриарха Ермогена»⁵⁶². С другой стороны, не исключено, что именно Дроздов натолкнул Кастальского на мысль о создании реквиема «Братское поминовение», посвященного «памяти героев, павших в Великую войну», – работа над этим произведением была начата осенью 1914 года.

Гроздов пытался устроить премьеру «Братского поминовения» с оркестром и хором графа А. Д. Шереметева, однако, в конце концов, оно было исполнено 7 января 1917 года хором и оркестром Мариинского театра под управлением А. И. Зилоти. Гроздов и здесь оказал Кастальскому дружескую услугу: подготавливал ноты к исполнению и вносил многочисленные исправления автора. Недаром история сочинения, издания и исполнения «Братского поминовения» отражена в переписке с Гроздовым гораздо более полно, чем в переписке с кем-либо другим.

Сам Христофор Николаевич в это время сочинил целый ряд солдатских песен и хоров патриотического содержания. (Некоторые из них были опубликованы под псевдонимом К. Акаури⁵⁶³.)

***

Во время Февральской революции и Кастальский и Гроздов переживали нелегкие времена. О том, что происходило с композитором и с вверенным ему учебным заведением, становится известным из подробных писем Кастальского к Гроздову. Однако на долю последнего, в силу службы в придворном ведомстве, выпали еще более тяжелые испытания, о которых узнаем из его двух писем к американской переводчице и исследовательнице И. Ф. Хэпгуд. Гроздов сообщал:

... на протяжении нескольких суток нам (в особенности нам – и по месту нашей квартиры⁵⁶⁴ и по другим обстоятельствам) приходилось быть буквально готовыми к разгрому и даже смерти, вместе с тем пришлось и приходится и холодать, и голодать. <...>

Что будет с нами, то есть с нашим учреждением, – об этом достоверно никто ничего не может сказать. Пока действует нынешнее благородное и просвещенное правительство, мы можем быть спокойны, – нормальный ход нашей, по крайней мере, образовательно-воспитательной деятельности нарушен не будет. А что касается дальнейшего, рисующего иногда мрачные картины, до возможности вторжения в Петроград диких германских полчищ, то положимся на Господа Бога и на Его великую милость.

Меня очень тревожит наш пансион. Что я буду делать с ним в случае (не дай Бог!) какой-либо катастрофы? Ведь 140 ребят! А если бы Вы знали, как уже сейчас, даже при установившемся благополучии, трудно их кормить и одевать!⁵⁶⁵

Несмотря на давление по отношению к бывшим служащим царского двора после Февральской революции, Гроздов все же решил выполнить до конца свой служебный долг, воспринимая его как долг гражданина:

Лично я в своей области тоже решил вести борьбу до последней возможности и, во всяком случае, не выходить теперь малодушно в отставку, а оставаться на своем посту, хотя бы и не значительном для дела общего государственного строительства, пока меня не уберут насильно. Когда окончится наша разруха и после победы установится государственный порядок, тогда и в отставку выйду. А, будучи на свободе, может быть, побываю и в Америке и буду иметь честь и удовольствие повидаться еще раз с Вами в лучшем настроении, чем то, которое мне приходится переживать теперь...⁵⁶⁶.

Накануне Октябрьской революции вышло в свет последнее сочинение Гроздова – «Молитва георгиевцев» для мужского хора⁵⁶⁷. Через два дня после начала революционных действий в Петрограде это сочинение было подарено автором Ольге и Сергею Яновичам⁵⁶⁸. Завершалось оно такими словами, которые, вероятно, сам Гроздов неоднократно произносил в то время в своих молитвах:

Боже великий!

К тебе прибегаем:

На Родины тяжкие муки взгляни,

И в сердце солдата,

Тебя умоляем,

Ты пламенный светоч отваги зажги!

Пусть сила несметная грозно восстанет

И двинется, мощная, дружно вперед;

Ударит и сломит;

Последний бой грянет;

И славу былую и честь нам вернет.

Между тем положение в стране стремительно ухудшалось, и перед двумя лучшими дореволюционными церковно-певческими школами, точно так же, как и перед их руководителями, вставали непреодолимые трудности. Дело дошло до того, что и Кастальский и Гроздов даже стали совместно обсуждать идею поступления на службу псаломщиками в заграничные приходы русской церкви. Однако оба были вынуждены остаться на прежних местах и старались приспособиться к новым условиям⁵⁶⁹. Кастальский добился, чтобы Синодальное училище и Придворная певческая капелла были преобразованы в Народные хоровые академии Москвы и Петрограда. По воспоминаниям дочери Гроздова, ее отец остался в академии преподавателем методики хорового пения, которую он вел до революции⁵⁷⁰. Согласно протоколу заседания педагогического совета этого учреждения от 11 апреля 1919 года, Гроздов был председателем художественного и педагогического советов⁵⁷¹. 2 мая 1919 года ему было направлено письмо с просьбой рассмотреть на ближайшем заседании художественного совета проект программы концертов Петроградской Народной хоровой академии на 1919–1920 учебный год⁵⁷².

Приведем фрагмент отчета МУЗО Наркомпроса о том, какие сочинения входили в то время в программу хора Академии:

За время с октября 1918 года по июнь 1919 года хор выступал 60 раз на собственных концертах в Гербовом зале и в районах, и три раза в оперных спектаклях. Программа хоровых концертов, районных и в Гербовом зале, имела в виду дать возможность слушателям познакомиться с народной, главнейшим образом, русской песнью, с ее художественной обработкой, а также с революционной песнью и художественной хоровой литературой. Имена Лядова, Римского- Корсакова, Мусоргского, Чеснокова и других говорят за высокую художественную ценность исполнявшихся произведений. Ряд концертов был посвящен также и духовной литературе: Литургия Чайковского, Всенощная древних роспевов Рахманинова, духовные песнопения Кастальского были несколько раз повторяемы в районных концертах. Кроме того, хор не раз выступал в народных симфонических концертах Государственного оркестра, принимая участие в Девятой симфонии и Мессе Бетховена, «Реквиеме» Моцарта, исполнявшемся в траурные дни памяти героев пролетарской революции, скрябинском «Прометее», музыке к «Царю Иудейскому» Глазунова и т. д.

В будущем году, помимо уже разученной программы, хор Академии предполагает выступить с большим запасом новых вещей: русских песен Римского-Корсакова, Мусоргского, Лядова, Балакирева и других композиторов, хоровых произведений Чайковского, С. Танеева, Аренского, Кюи. Предположено дать несколько духовных концертов, посвященных русской церковной музыке XVI, XVII и XVIII веков и новейшим произведениям русской духовной литературы, а также хоровой литературе Западной церкви эпохи контрапункта (с XV по XVIII век)⁵⁷³.

Однако концертный сезон 1919/1920 года прошел уже без Гроздова: в холодную и голодную петроградскую осень 1919 года Христофор Николаевич заболел воспалением легких и 21 ноября скончался. Он лишь на два месяца пережил свою долго и тяжело болевшую супругу Александру Андреевну, по случаю смерти которой и было написано последнее письмо Кастальского к Гроздову, помещенное в этом разделе.

С. Г. Зверева

Петроков, 8 ноября 1901

Глубокоуважаемый Александр Дмитриевич!

Сегодня я получил от своей родственницы Анны Ал. Беляевой письмо, в котором она сообщает о Вашем разговоре с нею касательно Н. С. Кленов- ского и меня. Я очень рад познакомиться с Вами, и сам желал этого с того момента, как познакомился с Вашими произведениями, которые заставили меня быть усердным поклонником Вашего таланта и Вашего музыкального направления. Я очень рад, что Вы познакомились и сошлись с Николаем Семеновичем, моим лучшим другом⁵⁷⁴. Это милый человек и выдающийся музыкант- этнограф⁵⁷⁵. Меня тем более радует ваше хорошо начавшееся знакомство, что вы оба, в сущности, делаете одно дело и имеете одно общее знамя, которое, Бог даст, доведет в конце концов русское музыкальное искусство до тех его «новых берегов», к которым немец и прочий западноевропеец еще и путей не нашел...

Что касается кавказских напевов, то у меня имеется маленький сборничек мингрельских песен (заметку о нем см. в «Русской музыкальной газете», декабрь 1895 года)⁵⁷⁶. Он представляет некоторый интерес в отношении быта мингрельцев (своим текстом), но, по моему мнению, весьма мало интересен в отношении музыкальном. К сожалению и этого сборника у меня остался единственный экземпляр (еще в прошлом году их было у меня два, да один из них я поднес Государю в Спале 8 октября 1900 года, когда представлял Ему хор учащих и учащихся Петроковской губернии, исполнивший перед Царской Семьей целый концерт из 2-х отделений)⁵⁷⁷. Перед каникулами одна моя знакомая кавказская барыня, бывшая в то время в Московской консерватории, просила меня прислать ей этот сборник для некоего г-на Аракчеева (не Аракчиева ли, заметки которого попадались в «Русской музыкальной газете»?)⁵⁷⁸. Для нее я заставил дома переписать из сборника голос с аккомпанементом, но затем потерял свою барыню из вида (кажется, она больше не состоит в консерватории), а г-на Аракчеева я и тем более не могу отыскать. Так этот список и остался у меня. Его я теперь посылаю Вам. Если он будет для Вас не удобен вследствие отсутствия текста, то сообщите, и я немедленно вышлю Вам свой печатный экземпляр. Но есть у меня в этом отношении горе настоящее: с переездом из Тифлиса в Петроков у меня затерялась моя дорожная нотная книжка (№ 1), вся заполненная записями песен, преимущественно грузинских и хоровых мингрельских. Есть еще книжка № 2, но в ней записей мало. Все, что в ней найдется и что сохранилось у меня в памяти, я Вам вышлю с добавлением 2–3-х номеров из церковного грузинского пения, интересного в гармоническом отношении. Словом, вышлю очень мало, но все, что имею. Уж не кляните...

Жду с нетерпением выхода в свет Ваших новых произведений. Как жаль, что нет возможности лично повидаться (когда-то я соберусь в Москву!..). А о многом можно бы поговорить. Вот хоть бы это обстоятельство: мы имеем «Обедни» Чайковского, Гречанинова, Протопопова⁵⁷⁹ и пр. Но не имеем ни одной «Обедни» (или чина иного богослужения), в которой были бы даны возглашения для священника и диакона. Ведь их возглашения – то же пение (речитативное); оно должно быть непременно в соответствии (по стилю и характеру) и согласию (по тональностям) с пением «лика»; только при этом условии и возможно цельное художественное впечатление от богослужения⁵⁸⁰.

Ну, Бог даст, и свидимся. Сердечное спасибо за любезное приглашение. А пока – будьте здоровы на пользу и славу русского искусства.

Ваш X. Г.

ГЦММК, ф. 12, № 786, л. 1–2об.

Москва, 20 ноября 1901

Глубокоуважаемый Христофор Николаевич!

Прежде всего простите невежу, который так долго собирался душевно Вас поблагодарить за посылку⁵⁸¹; некоторого снисхождения заслуживаю потому, что только оправился от болезни (жаба, инфлюэнца и проч.). Ваш сборник представляет, по-моему, выдающийся интерес, особенно со стороны сопровождения на чонгури⁵⁸², и в гармоническом отношении, что особенно важно по этнографическо-музыкальной части, и я не знаю, как и благодарить Вас за него. Очень жалею, что не знал его раньше. Дело в том, что я затеял написать ряд фортепианных пьесок на грузинские темы и приурочить этот альбом ко дню столетия присоединения Грузии к России, но опоздал – альбом выйдет у Юргенсона только на днях⁵⁸³. Я давно увлекаюсь Кавказом вообще и в частности, и мне захотелось сделать что-либо приятное для музыкальных грузин. Но естественно я, не слыхавший в натуре их совместного пения, мог наделать немало ошибок по гармонизации их – да, конечно, и наделал, хотя жалеть об этом теперь уж поздно... Мелодиями я пользовался из статьи Ипполитова-Иванова, помещенной несколько лет назад в «Артисте»⁵⁸⁴, и еще кой- чем, выписанным мною случайно из других статей. Ваш сборник теперь мне открывает глаза на манеру гармонизации кавказских мелодий; меня только удивляет, почему в этой манере часто замечается сходство с манерой сопровождения песен также и нашими великороссиянами? Я до последнего времени считал эту манеру принадлежащей исключительно русским крестьянам. В этом надо разобраться...

«Кахетинская литургия» Н. С. Кленовского выйдет из печати, вероятно, к Рождеству⁵⁸⁵. С Кленовским мы знакомы давно – ведь мы почти однокашники по консерватории⁵⁸⁶. Из его «Обедни» Синодальный хор поет с полгода уже несколько номеров за службами в Успенском соборе, и некоторые номера даже нравятся «завсегдатаям» – словом, она привьется. Давай Бог! Этнографической музыкой в ближайшем будущем, по-моему, будет сделан большой шаг вперед и, вероятно, это сильно отзовется на направлении вообще русской музыки, а может быть даже и общеевропейской, которая теперь после Вагнера, по-моему, уперлась лбом в стену и не знает, куда ей идти.

Посылаю Вам из своих духовных сочинений № 21–726 (не знаю, знакомы ли Вы с ними)⁵⁸⁷, еще посылаю «Былинку» на две русские известные песни⁵⁸⁸. Ваша идея о службах церковных с музыкальными возглашениями священнослужителей – идея прекрасная и оригинальная, но как заставить эту братию говорить так, как хотелось бы – вот это вопрос... Уж очень велика их косность в этом деле. Еще раз большое Вам и сердечное спасибо за Вашу присылку и пожелания.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 496.

Петроков, 12 декабря 1901

Многоуважаемый Александр Дмитриевич!

Сегодня у нас католическое Рождество (у нас живут по новому стилю), и я сейчас пишу Вам под звон костельных колоколов, находясь в приятнейшем расположении духа – и оттого что, наконец, «настали праздники», положившие конец рабочей спешке, и оттого что беседую с Вами. Вернувшись из ревизионного объезда по училищам, я застал дома Ваше письмо и ноты. Первым же делом принялся за их просмотр. Ваши новые духовно-музыкальные произведения блещут теми же достоинствами, которыми отличаются и прежние (все 20 номеров у меня уже давно имеются): та же оригинальность, находчивость в гармонизации и голосоведении и диатоническая стильность, не доходящая, впрочем, до сухой педантичности теоретически-измышленных «строгих стилей»⁵⁸⁹⁵⁹⁰. В отношении выдержанности стиля они, пожалуй, даже превосходят Ваши предыдущие труды. В этом отношении мне особенно нравится «Блажен муж» московского Успенского собора. Это – превосходно! Очень нравится такое, по глубине настроения, «Блажени яже избрал». Впрочем, как я Вам уже говорил, мне все Ваши произведения очень нравятся, и если я говорю, что такая-то вещь нравится более, то потому, что без степеней сравнения не обходится не только ни одна грамматика в мире, но и вообще – ни одна вещь на свете. Раз уж я начал перед Вами исповедоваться в том, что мне нравится более, то уж заодно признаюсь, что мне особенно нравится из Ваших прежних двадцати номеров. Это № 7, 8, 9, 10 («Тебе поем»), 11 («Егда снизшел») и 20 («Сам Един»). «Сам Един» – одно великолепие⁵⁹¹. Воображаю, как это должно звучать в голосах, при исполнении большим, хорошо дисциплинированным хором! Ваша «Былинка» прелестна. Темы выбраны очень удачно, – совершенно соответствуют былинному характеру. Отсутствие надоевших трезвучии и преобладание квартовых, квинтовых и октавных сочетаний (искони считавшихся «совершенными» консонансами!) придают ей архаический оттенок и своеобразную, новую для нынешнего времени красоту. Если Вы мне дозволите, то я будущим летом попробую разучить ее с моим хором учащих и учащихся Петроковской губернии, с тем, чтобы исполнить ее в Спале пред Их Императорскими Величествами, – если мы будем приглашены туда Государем и в будущем году. Не знаю, одолеют ли только эту вещь мои малые певцы и певички. Разучить-то разучат и даже твердейшим образом заучат наизусть, да боюсь за диапазон моих дискантишек. Ведь это все мелюзга из начальных училищ, в большинстве имеющая в распоряжении только октаву, а партия дисканта в «Былинке» обнимает две октавы. Верхнее ля бемоль возьмут, насчет нижнего сомневаюсь. Во всяком случае (опять-таки, если с Вашей стороны будет на то разрешение), попытаюсь и постараюсь.

В конце концов, я Вам чрезвычайно и сердечно благодарен за присылку Ваших новых произведений. Это для меня лучший подарок к празднику. Представьте, что я даже и не знал о выходе в свет Ваших новых произведений (а то сейчас же сам приобрел бы их). Живя в этой польской трущобе, только и узнаешь новости о музыкальной жизни в России, что из «Русской музыкальной газеты». Но беда в том, что газета-то эта довольно плоха. Прежде всего, она в весьма малой степени «русская». Правильнее всего – ей к своему титулу следовало бы добавить: «орган вагнерианства». Что и говорить: Вагнер – величина почтенная, а по своему эволюционному значению в истории европейской музыки даже, пожалуй, более почтенная, чем сам Бетховен. Но нельзя же из него делать фетиша и с благоговением падать перед ним ниц – только потому, что так делают немцы (и везде-то, как посмотришь, «княгиня Марья Алексевна!»). А потом: никогда из этой «газеты» не узнаешь, что вышло нового по части музыки в России (за малыми исключениями); а между тем ее обязанность следить за этим. А то – как лежачий камень, под который вода не течет, ждет только, когда ей пришлют что-нибудь новенькое «для отзыва». Словом, много за нею грехов, крупных и мелких, и не стоит об них говорить.

Но я хотел бы отметить одно обстоятельство и, кстати, узнать Ваш взгляд на него. Может быть, я покажусь Вам большим невеждой и дикарем в понимании истинно-прекрасного в музыке, но не могу Вам откровенно не признаться, что меня порядочно возмущает то презрительное отношение и то гонение, которое замечается со стороны «Газеты» на русские инструменты: гусли, балалайку, домру и прочее⁵⁹². Из них я лично слышал только гусли (лет 25 тому назад в Троице-Сергиевой лавре был архидиакон Товия, имевший хорошие гусли и хорошо на них игравший); что же касается балалайки и домры, то я приблизительно представляю себе, что это такое. Мне кажется, что можно будет благословить тот день, когда на Руси Святой фабричная гармоника, этот поистине «анафемский» (по выражению Серова) инструмент, уступит место балалайке. Не знаю, кому принадлежит почин распространения балалайки в войсках (кажется, пока только гвардии), а ведь этому господину деревенская Россия, может быть, будет обязана сохранением своего природного здорового музыкального вкуса, все более и более исчезающего под влиянием фабричной песни, гармоники, шарманки и прочей «цивилизации». Ведь солдатики-то разойдутся по своим деревням, Бог даст, и зашибут своими балалайками гармонику и прочую нечисть. Тому, что в культурном обществе увлекаются балалайкой, можно даже только порадоваться. Ведь и от культурной массы нельзя же требовать, чтобы она питалась только Бахами и Бетховенами; большинству этой массы, только поверхностно знакомой с музыкой, нужна легкая музыкальная пища, – лишь бы она только не развратила вкуса. Балалайка с ее наигрышами русских народных песен вкуса-то уж ни в каком случае не развратит, а вот те глупые цыганские романсы, вальсы, всякие «pièces de salon» и прочая пошлая дребедень, которую обыкновенно вытренькивают на фортепиано, – все это сущая пагуба для истинной музыкальности. Так уж пусть лучше будет балалайка!

Но я иду еще дальше. Почему бы эти великорусские инструменты не допустить в оркестр? Ведь почти все оркестровые инструменты – усовершенствованные народные. Если нужно, то и эти можно усовершенствовать. Да Андреев уже и усовершенствовал их (жалею, что ни разу не довелось слышать его оркестра)⁵⁹³. А между тем, в некоторых случаях они были бы очень у места. Не знаю, как теперь, но мне точно известно, что лет 35 тому назад в Германии на некоторых сценах при исполнении моцартовского «Дон Жуана» употреблялась вместо арфы мандолина – в качестве сопровождения серенады Дон Жуана. Я нахожу, что это прекрасно и весьма кстати! А ведь мандолина – родная сестра нашей балалайки. Впрочем, похода против мандолины я что-то не встречал в «Газете». Ну, еще бы: мандолина-то штука заморская, а балалайка – наша отечественная; на балалайке играют наши российские студенты, а на мандолине самые настоящие испанские. Из наших великорусских инструментов гусли – инструмент прекрасный, со своим особым тембром, отличающимся от тембра арфы. Почему бы их не употребить, например, в «Снегурочке» Римского-Корсакова при пении слепцов-гусляров вместо арфы? Это было бы гораздо естественнее. <...>

Ну, однако, я чересчур разболтался, – даже нить своего разговора потерял. Пора окончить. Впрочем, вот еще что: я Вам наговорил много, но это не значит, что и Вы должны мне непременно ответить, да еще в подобном количестве. <...>

Хотелось бы очень лично повидаться. Мне, кажется, предстоит по некоторым делам поехать в Питер. А буду в Питере – смахаю и в Москву. Но может быть это и не состоится. Тогда, может быть, Вы надумаете отдохнуть на время и прокатиться до меня. Заранее обеспечиваю Вам: помещение (о 2-х комнатах) с отоплением и освещением, домашний стол и инструмент (пианино) со стопкой нотной бумаги и дюжиной перьев. А пока – будьте здоровы, а мы из нашего не прекрасного далека будем приветствовать каждый Ваш новый шаг и каждый новый успех.

Ваш Хр. Гроздов

ГЦММК, ф. 12, № 787, л. 3–5об.

Москва, 14 февраля 1902

Дорогой Христофор Николаевич! Хороший Вы, милый человек!.. а из сего следует, что с этими качествами души своей Вы опять простите, вторично, кажется, мою подлость по отношению к Вам – отвечать на дружеский призыв «спустя лето по малину».,. Ну, черт со мной, хотя еще до получения Вашего письма мне пришлось для нашего предстоящего постом концерта «исторически-обиходного»⁵⁹⁴ погрузиться в совершенно почти неведомую мне пропасть (да все пропасти таковы!) крюков, «аненаек», хомонии и прочих зверей, пришлось даже для полной самостоятельности составить для себя две таблицы крюков – знаменную и демественную и очнуться от сего погружения только недавно. (Конечно, все сие приводится в качестве некоторого оправдания в своем... не скажу чем.)

Теперь дело: в музыкальном отделе Этнографического московского общества⁵⁹⁵ началось движение в пользу непосредственно демонстраций перед публикой (специальными концертами) «для усиления средств отдела на научные экспедиции и издания» всевозможных народных мелодий, раздающихся по Святой Руси (было в этом сезоне 2 концерта)⁵⁹⁶. В последнем концерте (счетом 5-м), между прочим, были спеты 8 песен грузинских (из записей Аракчиева и под его управлением). Мне и пришло в голову, отчего бы как-нибудь не появиться и Вашим мингрельским песням: мелодии интересные, аккомпанемент – характерно бытовой? Как Вы на сей счет думаете? То, что Вы прислали мне, не имеет текста (конечно, лучше его иметь подписанным русскими буквами). Я, будучи в последнем заседании, об Вашем сборнике не говорил, ибо не имею еще от Вас должных разъяснений на сей предмет и буду оных ждать.

Наш знаменитый этнограф, Николай Семенович, поступает в Капеллу в Питер⁵⁹⁷ – это ему будет весьма кстати, особенно по его дирижерским делам в Музыкальном обществе. Давай ему Бог всякого счастия и радостей на новом месте! Кто поступает на его место в Тифлис – не знаю, а любопытно... Я ему писал недавно, но, вероятно, мое письмо его не застало, а на днях проездом в Питер он заходил ко мне, но меня не застал – какая жалость!

Поздравляю Вас с новым годом (немного поздненько!) и желаю Вам того, что для Вас нужней и лучше! Насчет «Былинки», если [у] Вас есть затея кой-что с ней сделать, то посылаю Вам листик с упрощениями, какие следует там сделать. Я сам ее года два не видел, а сейчас проглядевши вижу там кой- что сделанное зря, наспех. Кстати, посылаю Вам свое краткое «историко-обиходное» исследование, которое заставило меня быть перед Вами невежей – словом, посылаю виновника моих невежеств⁵⁹⁸. Догматики и воззвахи мои печатаются – пришлю, когда окончится их корректурное мытарство⁵⁹⁹. Насчет «княгини Марьи Алексевны» в воззвахах я счел все-таки нужным (хотя и после многих колебаний) несколько обращать внимание на «ея сиятельство», но зато в догматиках (особенно в 1, 4, 5-м, кажется) ни Марьи Алексеевны, ни Петры Ивановичи – меня никто не тревожил. Что из них выйдет на практике – увидим.

О гуслях, балалайках и прочих «мужиковских инструментах» мои взгляды тождественны с Вашими. Во Второй сюите Чайковского в скерцо вставлены «аккордеон», гармоника тож – эффект недурен, но он и дает зато толь- ко те два дурацких аккорда – тоника и доминанта, которые составляют все содержание этого прекрасного инструмента, чтоб черт его подрал. Я убежден, что скоро наступит у нас эпоха, когда национализм и в гармонии и инструментовке (мелодическая часть, слава Богу, и теперь уже тронулась в путь) – засветится ярко в нашей музыке... Мы, может быть, до этого не доживем, но дело должно идти к тому...

По части путешествия, меня вот уже несколько лет все влечет к себе Кавказ, который я знаю больше по Лермонтову. Прошлое лето, было, собрался, но... но вместо того состряпал «По Грузии» для фортепиано на грузинские темы... Ну, простите, спешу на урок.

Весь Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 497.

Москва, 18 марта 1902

Дорогой Христофор Николаевич! Большущее Вам спасибо за все присылки: и за фотографию, и за песни, и за объяснения. Аракчиев оказался тот самый, о котором Вы спрашивали, и когда я ему показал Ваш сборник, то он пришел в такое возбуждение, что и описать нельзя; я ему передал то, что Вы просили, взял он у меня и печатный сборник, чтобы вписать в рукописный слова, также брал и Ваши объяснения произношения, которые Вы мне прислали, и сказал, что в ближайшем этнографическом концерте (кажется, 29 марта) непременно споет 1–2 номера из Вашего сборника⁶⁰⁰. (Аракчиев в Этнографическом отделе заведует кавказской музыкой, – он окончил курс в Московской филармонии⁶⁰¹.) Недавно слышал, что какой-то Сараджев издает сборник грузинских песен – это должно быть приятно Вашему сердцу, так же, как и моему (у меня к Кавказу вообще какое-то особенное платоническое чувство).

Что Вы мне прислали в вечное владение Ваш последний экземпляр – это даже мне не понравилось, то есть неприглядной оказалась моя какая-то назойливость, ибо отнимать у автора, так сказать, последнее детище я совсем не желаю. Я себе на досуге спишу Ваш сборник, оставлю себе Ваш автограф, и этот последний экземпляр должен быть Ваш, уж как хотите. Свою грузинскую сюиту пришлю Вам вместе с догматиками и воззвахами – думаю через неделю-две, самое большее, они будут готовы, корректура окончена. Я, собственно, медлил с ответом Вам главным образом потому, что рассчитывал получить их из печати и послать Вам все вместе, но немного дело не вышло. С фотографией моей тоже медлил по следующей причине: сниматься я очень туг на подъем, а была у нас в Синодальном съемка группой года полтора назад; так вышло, что моя фигура оказалась довольно удачной. Когда в прошлом году у нас началась горячка с фотографиями для прощального альбома Смоленскому, то я придумал вырезать свою фигуру из вышеупомянутой группы, наклеил ее на свой же этюд масляными красками (я лет 10 назад грешил по малярной части), подделал своей фигуре скамейку и привел как Смоленского, так и своих сослуживцев в настоящий раж своей выдумкой⁶⁰². Когда ко мне приставали с фотографиями для какого-то словаря, а недавно для «Московского листка » (который Вам и присылаю, только вчера вышел номер), то я повторил подобную же наклейку⁶⁰³ (благо у меня по соседству живет такой субъект, который снимал группу и всегда охотно снабжает меня кусочками этой группы). Я ждал, что не выйдет ли получше снимок в «Московском листке», но он вышел похуже – посему я посылаю Вам два экземпляра (один опять с наклейкой, уж простите – как-нибудь соберусь сняться, тогда пришлю настоящую фотографию (извиняюсь также за скверную скамейку).

Боже мой, как богат Кавказ этнографией и историей! Мне кажется, будущность его должна быть громадной – ведь тут чуть не колыбель человечества, христианства. Удивительная страна! Пока до свидания, крепко жму Вашу руку.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 498.

Петроков, 22 марта 1902 года

Дорогой Александр Дмитриевич!

Самое что ни на есть спасибо Вам за карточку. Ваша выдумка – просто прелесть, и скамеечка вышла отлично. Все в доме у нас единодушно пришли в восторг. Тетя Атя (знакомая Вам Анна Ал. Беляева) говорит, что Вы очень похожи, но что только волоса у Вас на карточке вышли темнее, чем они есть на самом деле. Возвращать мне посланный Вам экземпляр «Мингрельских песен» и не могите думать, ежели только не желаете причинить мне тяжкой злой обиды (не думаю, чтобы Вы мне этого желали). Ведь это было бы еще хуже, чем отвернуться от дружески протянутой руки и заставить ее глупо висеть в воздухе. Я даже не могу себе и представить, что бы я сделал, если бы Вы это только допустили, – вернее всего, что швырнул бы книжку в печку, чтобы ее, ненавистную, больше и не видеть, а с Вами, к вечному моему огорчению и на этом свете и будущем, бесповоротно раззнакомился бы. Итак, не вводите меня во искушение и избавьте от лукаваго. Кстати: если не осталось ни одного экземпляра лично у меня, то все же есть еще 2 экземпляра у меня в семье. Мои старшие дочки (девицы весьма умные и предусмотрительные)⁶⁰⁴ еще очень давно сами позаботились о том, чтобы иметь по экземплярчику. Таким образом, в случае надобности (какой-нибудь справки или тому подобного) я в затруднение поставлен не буду. Словом, вопрос закрывается с тем, чтобы больше уже никогда ему и не подниматься. Аминь, и буди, буди!

Впрочем, вот что: если сборник представляет некоторый музыкально-этнографический интерес, то может быть кто-нибудь (например, Юргенсон) возьмется издать его вновь, но с тем, чтобы Вы снабдили своими комментариями его музыкальную часть (хотя бы в роде, например, того, как это сделал Бурго-Дюкудре в своем сборнике «30 mélodies populaires de Grèce et d’Orient»⁶⁰⁵). Шрифт имеется в Петербурге в типографии Академии Наук. Впрочем, это я сказал так, между прочим. Вам лучше знать, будет ли стоить эта игра хоть одной сальной свечки или нет; несомненно, будут стоить (и много будут стоить) только Ваши комментарии. Опять-таки повторяю: я не выражаю и не в праве выражать по этому предмету каких-либо желаний, а говорю просто так. Во всяком же случае дарю Вам свой сборник (на это я имею право в виде компенсации за ту обиду, которую Вы мне причинили) на вековечные времена, и на этот раз уже не как экземпляр, а как вообще издание, со всеми его потрохами. Делайте, что хотите; полная Вам carte blanche на этот предмет. Ну, а уж теперь об этом окончательно довольно, окончательно аминь.

Есть у меня в Петрокове приятель, с которым, по его искреннему желанию я хочу познакомить Вас, а именно, Александр Викторович Затаевич, советник Петроковского губернского правления (тот самый Затаевич, которому Сергей Рахманинов посвятил свои 6 фортепианных пиес)⁶⁰⁶. Это очень милый человек, обладатель большой музыкальной библиотеки, хороший знаток музыкальной литературы. А главное – натура художественная и очень чуткая в понимании музыкальных красот. Он давнишний почитатель Вашего таланта, и мы Ваши вещи «смакуем» обыкновенно вдвоем, делясь впечатлениями. Давно он хочет познакомиться с Вами, чтобы выразить Вам свое чувство уважения и сочувствие Вашему музыкальному творчеству, и для этого просил меня быть его посредником, что я и исполняю с совершенным удовольствием для этой действительно прекрасной личности. Для первого знакомства он просит принять его три фортепианные вещицы, которые и пересылаю Вам вместе с настоящим письмом.

Решительно не знаю, какой это Сараджев. Уж не посмертное ли это издание того Сараджева (умершего года 4 тому назад), который был преподавателем игры на виолончели в Тифлисском музыкальном училище?⁶⁰⁷ Во всяком случае, любопытно. Вот чего я только боюсь: часто записыватели народных песен на Кавказе помещают в свои записи вещи совсем «из другой оперы», без достаточно критического отношения к записываемому. Даже у такого знатока, как Ипполитов-Иванов, наряду с настоящими грузинскими песнями записана и всякая дрянь со стороны, навеянная итальянской оперой и даже малорусскими (через казаков) песнями.

С нетерпением жду Ваших догматиков и прочего. Чуть-чуть не выписал Вашу грузинскую сюиту (уже заказ был написан). Ну, разумеется, выписку отменили.

Будьте здоровы и не сердитесь на это мое письмо.

Сердечно Вам преданный X. Г.

ГЦММК, ф. 12, № 785, л. 1–2.

Петроков, [весна 1902]

Воистину воскресе, дорогой Александр Дмитриевич!

Вот, наконец, и мой черед пришел извиняться перед Вами за долгое молчание, и уж извиняться не с чистою, в основе, совестью, как на то имели несомненное право Вы при Ваших только кажущихся запаздываниях, а с полным сознанием своей виновности. Ведь нельзя же оправдываться тем, что на Страстной говел, а на Святой закутил... Ну, да уж не будем об этом говорить. Ведь недаром же поется: «Простим вся...»; вот я и рассчитываю на Ваше доброе сердце в настоящем случае.

Итак, к делу. Прежде всего заочно христосуюсь с Вами и шлю Вам свое праздничное поздравление с самыми сердечными пожеланиями всего лучшего. А так как (это я узнал от «тети Ати») Вы имеете и жену и детей, то все то же и в такой же степени я шлю и всей Вашей семье.

Самое сердечное и даже восторженное Вам спасибо за присылку. Об Вашей «По Грузии» Вы думаете хуже, чем эта вещь заслуживает, – и совершенно напрасно. Разрешите мне указать на ее недостатки (ежели только то, что я скажу, можно назвать недостатками). Первое: она не может удовлетворить наших записных пианистов по своей простоте и технической доступности. Ведь теперь после громов и костоломов Листа и Балакирева их только и удовлетворишь нагромождением невероятных пассажей, двухэтажных аккордов на четырех строчках сразу и т. п. Все это называется «фортепианностью». А Вы, вон, и монастырского звона (в № 2) не догадались сработать как следует, чтобы привести и исполнителя и слушателя в надлежащее «настроение». То же следует сказать и о «вариационном развитии тем», к каковой статье Вы отнеслись уж совсем невнимательно. Второе: Вы не совсем угодили грузинам тем, что совершенно выпустили восточный лад (с увеличенной секундой). Правда, это лад в грузинском пении совершенно наносной (от персиан), но грузины так с ним сроднились, что в простоте сердечной считают его своим родным и даже любимейшие свои песни (как, например, «Суло борото»⁶⁰⁸) распевают в этом ладу и более всего от него приходят в умиление. А тут вдруг ни одной такой мелодии! (Кстати: все темы у Вас грузинские, хотя и не все удовлетворительно записаны, но это уж вина записывателей; и лезгинка грузинская, но не армянская; исключение – татарско-персидская мелодия в № 4 – andante tranquillo).

Вот Ваши прегрешения, которые, мне кажется, будут отмечены публикой, массой. От себя же прибавлю, что гармонизацилне везде грузинская, могущая удовлетворить грузинское ухо. Для примера возьму № 6: в первых 4-х тактах застольной песни (которая повторяется) бас-грузин ни за что не будет выдерживать на ноте re (как у Вас), но непременно на ті; конец хорош. Затем все остальное очень хорошо: много интересного в отношении гармонии и голосоведения; местами так и проглядывают когти А. Кастальского. Вообще же вещица свежая и оригинальная.

Ну, а теперь насчет Ваших воззвахов и догматиков. Это – нечто совсем хорошее, даже бесподобно хорошее. Прямо целый вклад в нашу духовно-музыкальную литературу! Воззвахи (и старые и новые) превосходны, а догматики еще лучше! Вне всякого сравнения стоит догматик 5, а за ним я поставил бы 7 и 8. Впрочем, я это говорю глупости: они все «лучше», все зависит от того, над которым сидишь в данную минуту. Хоть бы разочек послушать в голосовом исполнении! Только вот что меня смущает и заранее огорчает: найдут ли эти вещи подобающее им распространение в практическом употреблении (при богослужениях)? Как отнесутся к ним наши присяжные церковные музикусы в лице целой армии архиерейских и семинарских регентов? Как отнесутся к этому наши закосневшие в невежестве по части церковного пения духовные семинарии и училища с их начальствами, только признающими те указки, которые исходят от всяких г-д Скворцовых, Миропольских⁶⁰⁹ и прочих самозванцев-«знатоков», безобразничающих под крылышком чуть ли не самого Святейшего Синода?

По этому случаю у меня зародилось несколько мыслей, о которых, если Бог даст, я доложу Вам лично летом. Если наш курс будет праздновать свой 25-летний юбилей⁶¹⁰, то непременно буду в Москве.

Ну, а пока – будьте здоровы!

Весь Ваш X. Г.

ГЦММК, ф. 11 № 794, л. 35–36 об.

Петроков, 18 сентября 1902

Дорогой Александр Дмитриевич! Получил Ваше письмо. Очень рад, что Вам хорошо проездилось и что Вы остались довольны Кавказом, ставшим для меня второй родиной, так как там протекли лучшие 22 года моей жизни; там я женился (на грузинке, от которой и грузинскому-то языку научился), там же родилась и выросла вся моя детвора в количестве пяти экземпляров. Но все- таки жаль, что Вам не пришлось ознакомиться с деревней, с захолустьем, а вместе с тем с подлинным, не измененным на русско-европейский лад бытом населения и его музыкальным творчеством. Больше всего я пожалел, что на это время меня с Вами не было: я навел бы Вас на многое интересное.

Аракчиев меня очень интересует. Собирая и записывая песни, он выполняет дело большой важности и несомненно плодотворное. Судя по фамилии, он или армянин или грузин, во всяком случае, человек, знающий местные языки, а это – первое условие при записи песен. Очень отрадно, что наша кавказская музыкальная молодежь взялась, наконец, за настоящее дело, а то до сих пор старались культивировать французскую оперетку на грузинском языке. Его мысль составить сборник для кавказских школ – очень симпатична. Когда-то об этом подумывал я (несколько грузинских песенок для детей поместил в грузинском детском журнале «Нобати», но теперь об этом сожалею как о совершенно неудачном опыте; хорошо еще, что поместил анонимно, не так стыдно). Мне было бы очень приятно, если бы он кое-что взял и из моего сборника, но разрешить это я ему не имею права на том простом основании, что этот сборник, как уже Вам известно, принадлежит не мне, а Вам: пусть к Вам за этим и обращается.

Насчет гуслей я ему помочь не могу. История их очень печальна, и без сердечной боли я о ней и до сих пор вспомнить не могу. Гусли же были замечательные (помимо их прекрасного тона). В Тифлис они впервые приехали в 1811 году вместе с протодиаконом первого экзарха Грузии из русских, – приехали из Ярославской или Владимирской (хорошо не помню) губернии. Мой покойный тесть Андр. Егор. Мревлов был учителем внука этого самого протодиакона и, будучи большим любителем музыки, получил эти гусли в подарок (упомянутый внук протодиакона, должно быть, еще жив и занимает в Москве значительное место по интендантству; зовут его Н. А. Марсов). Тесть весьма недурно играл на гуслях и аккомпанировал своим дочкам (в том числе и моей жене) при исполнении ими нехитрых романсов Варламова, Гурилева, Глинки, арий из «Эрнани», «Трубадура» и т. п. Я с большим удовольствием заслушивался этими домашними концертами и нахожу, что гусли – превосходный для некоторых случаев инструмент, вполне достойный возрождения.

21 сентября

Только что расписался, как экстренно телеграммой был вызван в Лодзь к начальству. Теперь продолжаю. Выйдя в отставку, тесть поселился у своей дочери в М. Квирилах, Закавказской ж. д.). Когда он в 1889 году умер, то гусли остались в Квирилах, а затем я был переведен в Баку, а мой зять ради воспитания детей переселился из Квирил в Тифлис. Уже служа в Тифлисе, я вспомнил про гусли. Оказалось, что с некоторыми вещами гусли были отправлены зятем в его деревню, где он и поручил присмотр за ними домашней челяди, смотревшей за домом. После моих настояний гусли были вытребованы, наконец, в Тифлис. Долго медлили высылать их из деревни, но, наконец, их выслали... Но в каком виде!! Дека и рама не только разбиты вдребезги, но совершенно прогнили; металлический остов покрылся ржавчиной настолько, что освободить его от этой ржавчины не представлялось уже возможным... Словом, над ними точно нарочно было проделано какое-то невероятное варварство... От огорчения и озлобления я чуть не разревелся, как малый ребенок, а бренные и изуродованные остатки приказал бросить в сорный ящик, чтобы и на глаза не попадались. А между тем эти гусли могли бы с почетом занять место в любом музее. О всей этой истории я до сих пор не могу равнодушно вспомнить...

Перейду к предметам более приятным. Что это за «сербскую» Херувимскую Вы пели в день именин Елизаветы Феодоровны в Успенском соборе? Видите, как мы все знаем, что у вас там в Москве делается! Это, значит, что-то новенькое. Ну, а как двигается Ваша Всенощная? Ведь теперь на очереди стоят тропари и ирмосы, – а ведь эта штука не менее любопытная, чем богородичны. А «Хвалите», а «Великое славословие»? Всего этого мы ждем хоть и терпеливо, но с превеликим нетерпением (да не усмотрят Ваши очи внутреннего противоречия в этих выражениях, ибо на самом деле это так). А в каком положении Ваш чин венчания? Тогда Вы только упомянули о нем, но ничего не сказали касательно преднамеченного его стиля.

По поводу Ребикова Вы на меня не сердитесь. Что он талант – это и я признаю; хвалю и даже очень сочувствую за искание новых путей и «берегов» в музыке; но, восхищаясь даже крайностями Мусоргского, не могу восхищаться многими его крайностями, обильно рассыпанными в известных мне его произведениях (хотя бы, например, в «Марше чертей»⁶¹¹). К сожалению, я еще очень мало знаком с его произведениями; тех вещей, на которые Вы мне указали, я пока вовсе еще не видел. Непременно познакомлюсь. А все-таки для шуточных целей не следовало пользоваться таким величественным народным мотивом, как наша «Слава»; это почти все равно, что написать четвертую фигуру кадрили на мотив «Иже тебе ради богоотец пророк Давид»⁶¹². Согласен, что это произошло от недостаточной внимательности к делу, а вовсе не от тенденциозного пренебрежения к русской народной песне; просто, значит, «в голову не пришло». Беру назад также свою резкость по поводу того, что он заискивает у немецких редакторов, посвящая им свои вещи («Neue MusikZeitung»). Это произошло оттого, что я лично питаю к немцам, как к весьма зазнавшейся нации, большую антипатию, хотя сам я и родился и вырос среди немцев (в Лифляндии) и знал немецкий язык чуть ли не лучше своего родного русского. Вот мне и было досадно: чего он у них заискивает? Коли ты русский человек, так и работай для России и в своей родной среде ищи прежде всего поддержки; а у немцев и своих работников довольно, да и все равно не оценят они русского человека хотя бы только из патриотизма. А захотел посвятить кому-нибудь, так и посвяти Кастальскому, посвяти Кленовскому (своему учителю⁶¹³), посвяти любому своему другу-приятелю, который тебе сочувствует и способен понимать твои намерения, – чего же к немцам ласить? Это я Вам говорю все то, что мне в свое время пришло в голову. Все это, разумеется, пустяки, и ничего такого злокозненного не было, и нет на самом деле. Для меня в настоящий момент ясно и важно то, что он, несомненно, весьма порядочный человек, ибо в противном случае он не пользовался бы Вашим расположением; а вместе с тем я вполне сочувствую и доверяю Вашим ожиданиям от него в будущем чего-нибудь действительно нового и особенного и со своей стороны желаю ему достигнуть возможного успеха и славы на пользу русского искусства.

А теперь со своей стороны обращу Ваше внимание на одного человечка. Знаете ли Вы Панченко? Он недавно появился на горизонте. Я ознакомился почти со всеми его сочинениями (их пока очень немного). Последняя и лучшая из вещей – Литургия⁶¹⁴. В ней есть немножко Мусоргского, «множко» Кастальского и Кленовского; но есть кое-что и очень симпатичное свое, возросшее на каликах перехожих. Не знаю, сознательно это или бессознательно, но это весьма недурно и совершенно кстати, ибо народная песня духовного содержания имеет своим чистым источником то же религиозное одушевление и созерцание, которое руководило нашими клириками в церковно-песенном творчестве. Правда, эта струя у него не везде последовательно проведена, проглядывает пока робко, но она есть. Кроме того, он вообще еще не установился, но направление взял правильное, именно то, сильнейшим и лучшим представителем и насадителем которого являетесь Вы. Если он в этом направлении будет работать и дальше (внося в него, разумеется, кое-что и собственное, индивидуальное), то предвижу, что займет в истории нашей музыки не последнее место, а будущим историком будет отмечен, как ближайшее порождение Кастальского и К⁰.

Кстати, как Вы находите наши народные духовные песни в качестве тематического материала для церковных песнопений? Между прочим, если бы у меня была хоть капелька творческого таланта, то попытался бы написать «блаженны», положив в их основание тему песни о Лазаре.

Вижу, Вы улыбаетесь. Ну, да Бог с Вами. Простите за утомительную болтовню и не забывайте сердечно Вам преданного Вашего поклонника.

Х. Г.

ГЦММК, ф. 12, №789, л. 13–18 об.

Петроков, 7 октября 1902

Дорогой Александр Дмитриевич!

Вчера в Лодзи я был на концерте д Альбера. Превосходный пианист, не «трынжальщик» только, но с искрой и художественном пониманием. Получил большое удовольствие, особенно с голодухи. Еще едучи в Лодзь, пришлось сидеть с ним в одном поезде; разумеется, познакомились. Он очень расположен к России, знает очень много наших музыкантов и весьма высокого мнения о музыкальности петербургской и московской публики und der Russen überhfuht.⁶¹⁵ Я ему кое-что рассказал про Вас; он заинтересовался как Вашей персоной, так и вообще русской церковной музыкой. Ввиду этого я ему дал рекомендательное письмо к Вам. Скоро он будет в Москве, где даст два концерта и, наверное, заявится к Вам (маршрут его после Лодзи такой: Либава⁶¹⁶, Рига, Петербург, Москва, Харьков, Киев, Одесса). Пожалуйста, не откажите мне вот в каком удовольствии: если он будет у Вас накануне праздника или воскресенья, то устройте его как-нибудь в Успенском соборе, чтобы послушать Синодальный хор; а если будет у Вас перед спевкой, то допустите поприсутствовать на ней и угостите его собственными произведениями из числа наиболее забористых для иностранного уха. Если бы он был только исполнитель- ремесленник (хотя бы, например, даже вроде Розенталя⁶¹⁷), то я не хлопотал бы; но он сам довольно крупный музыкант-композитор (между прочим, автор шести опер), а также не чужд музыкальной публицистики. Пущай же изумляется и поучается и разносит славу о своеобразном русском творческом гении и его неведомых (или маловедомых) Западу особенностях по всему свету, по которому он довольно усердно шатается. Все это очень нужно, особенно при нашей российской скромности и чрезмерных трудностях сделаться пророком в отечестве своем.

А затем – будьте здоровы, и да пребудет над Вами милость Духа Святаго.

Сердечно Вам преданный Хр. Гроздов

ГЦММК, ф. 12, № 790, л. 19–20 об.

Петроков, 14 ноября 1902

Дорогой друг Александр Дмитриевич!

Вернувшись из поездки, застал Ваше письмо. Возразить Компанейскому надумала моя супружница. Она у меня «калбатона» (сиречь, баба, по-грузински) ведь бедовая: чуть что, так сейчас и «пынжал» в бок. Вот и решила всадить «пынжал» в бок Компанейскому по самую рукоятку за косвенное оскорбление, нанесенное в заметке Компанейского ее отцу, записью которого пользовался Николай Семенович⁶¹⁸. Разумеется, дело не обошлось без некоторого моего сотрудничества. Хотел, было, я несколько распространиться насчет технической стороны работы Николая Семеновича, да она на это не согласилась: «Не к лицу мне говорить о том, чего сама не знаю», – и великодушно предоставила эту сторону дела А. Д. Кастальскому, буде у него окажутся для того охота и досуг⁶¹⁹. <...>

Счастливец Вы! Наслаждались концертом Синодального хора, слушали догматик 5-го гласа (но не «класса», как говорит Липаев) Кастальского!.. К своему стыду, некоторые имена я встречаю впервые (Комаров, Чесноков). Надо будет познакомиться. Очень интересует меня Ипполитов-Иванов, тоже познакомлюсь. Жаль, что Липаеву не пришлось быть на этом концерте, а вследствие этого и нам не довелось узнать подробностей. Очень рад, что Ваша работа двигается к концу. Не знаю, нашли ли Вы что-нибудь в тех источниках, которые мне вспомнились. В этом проклятом польском городе русской (да и вообще никакой порядочной) книжки не найдешь; только и живешь старым жиром, боясь совсем отупеть. Эх, кабы хоть под старость получить возможность переселиться в Москву...

Скоро Вы встретитесь с «тетей Атей». Разумеется, мы от нее все знаем и про «дядю Сашу» и про его семью. А насчет его наследника и наследницы Вы уж помалкивайте: знаем мы этих ворчливых папаш, сами немножко принадлежим к такой же категории... Пока – до свидания. Сердечный привет Вашей семье и Вам и от меня и от моей супружницы.

Ваш X. Г.

Р. S. Завтра посылается «донос на гетмана-злодея» Финдейзену; только напечатает ли он?⁶²⁰

ГЦММК, ф. 12, № 791, л. 21–22 об.

Петроков, 24 января 1903

Дорогой Александр Дмитриевич!

Получил Ваши оба письма; пишу, имея их пред глазами, дабы не пропустить что-либо из поставленных вопросов без ответа. Из посланного Вам мною в прошлом году материала (помнится, послано что-то очень мало) все церковное принадлежит записи Мревлова. «Алило» впервые записал некто Ра- тиль, бывший тенор Тифлисской оперы (чех), давно уже потерявший голос и занимающийся уроками пения и лет 10 тому назад состоявший регентом грузинского народного хора (из интеллигентов), организованного в Тифлисе (просуществовал не долгое время) неким Ладо Агниевым⁶²¹. Впервые «Алило» я услышал в исполнении указанного хора, а впоследствии запись Ратиля сверил с чисто народным исполнением и нашел, что запись сделана верно. Все остальное записано мною.

К сборнику Бенашвили (или Андрея Бенаева, – как он значится по метрике), рекомендую относиться с большой осторожностью⁶²². Сего господина я прекрасно и давно (с 1877 года) знаю. Это – типичный регент-самоучка (состоит регентом архиерейского хора в Кутаиси) и, как всякий такой регент, любитель «отсебятины» и прочей «фантазии». Его сборника я не видел (должно быть, вышел недавно), точно судить о нем не могу, но, зная хорошо Бенаева, могу и не видав его сборника сделать о нем такое заключение: мелодии песен записаны правильно, но в гармониях и в сопровождающих мелодию голосах кое-где припущена «отсебятина». Больше всего меня смущает то, что в его сборнике оказались песни 2-голосные. Да будет Вам ведомо, что таких песен у грузин вовсе нет: есть только или 1-голосные или 3-голосные; случается, что 1-голосную песню поют двое или несколько, и тогда бывает, что в некоторых местах (изредка) иные голоса отделяются от мелодии и как бы «вторят» ей, но от этого песня не становится 2-голосной, а остается такой же 1-голосной! Тут уж какая-то несомненная «отсебятина» и фальсификация ради «высших соображений» искусства, в коих сей муж частенько бывает повинен. Удивительно, как на это обстоятельство не обратил внимание (ни своего, ни Вашего) Аракчиев.

Записи Тепцова сделаны правильно; до некоторой степени они даже прошли чрез предварительный мой контроль. Интересно, какую Вам песню сообщил Аракчиев? Если знаете ее первых два-три слова, то сообщите. Есть застольные очень любопытные и весьма эффектные. Я себе простить не могу, что не озаботился записать одно застольное «Многолетие», – как-то не пришлось, по той простой причине, что под рукой не случилось не только нотной, но даже никакой бумаги и карандаша. Это «Многолетие», должно быть, известно Аракчиеву. Его особенность, между прочим, в том, что с каждой строфой оно повышается на целый тон.

Меня очень интересует детский сборник Аракчиева. Но только он, бедный, не найдет себе издателя среди грузин. Я ведь этих господ знаю. Люди они все очень симпатичные, но их патриотизм довольно странный: поболтать эффектно и в приподнятом тоне очень любят, [хотя] в сущности весьма легкомысленно относятся ко всякому духовному достоянию своей родины. Мой тесть в свое время тоже не мог найти издателя своей записи, а на свой счет издать не решался, так как знал, что не найдет покупателей среди грузин. На это же мне жаловался и Бенаев, лет 15–18 тому назад издавший свою запись грузинской обедни и затем утешавшийся созерцанием целых груд литографированной бумаги в своей квартире.

Лет двадцать (или больше) тому назад в Кутаисе в концертах действительно игрались мои вещицы под общим названием «По Закавказью» («Вечер на Чакве», «У гельского духана», «В армянской деревушке» и еще что- то) на различные местные темы⁶²³. Тогда я увлекался оркестром, и все это было не более, как упражнение в оркестровке. Как теперь вспомню, все это было довольно наивно и весьма слабо; тематическое развитие не давалось, за контра пунктику следовало пороть, в гармониях открывал Америки, давно уже открытые, – словом, нечто весьма младенческое. Где теперь все это – я не знаю; у меня даже и клочка не осталось. Да оно и естественно: писалось на клочках и постепенно терялось, пока окончательно не растерялось. Впрочем, одна партитурка («На Чакве», на одну турецкую тему) понравилась одной московской барыне, большей частью живущей заграницей (зовут ее Юлией Александровной, а фамилии ее не помню). Так как она сама довольно серьезная и много слышавшая музыкантша, то ее внимание мне очень польстило, и я с охотой подарил ей эту партитурку в вечное владение (или, вернее, на прокормление какой-нибудь бедной мышки в ее пустующей за отсутствием хозяйки московской кладовой). Это было в Кутаисе (где она временно гостила) в году, примерно, 84-м или 85-м. С тех пор я уже и не баловался в этом роде. Потом уже, в Баку, побаловался вокальной музыкой, написал три «застольные песни» и по настоянию племянника послал их на конкурс Думашевского, а потом Бессель их отпечатал⁶²⁴, давши мне за приобретенное право издания 5 экземпляров gratis⁶²⁵. Один из этих экземпляров я Вам посылаю. Хотел утаить от Вас этот мой грех, да вижу, что от Вас ничто не скроется. Орган Финдейзена в свое время нашел эти вещицы пустенькими и суховато-бесцветными. Я с ним совершенно согласен, хотя «Черкесская песня», благодаря своей теме, мне нравится, да и набросалась она впервые с некоторым приятным подъемом, что называется, единым духом, под пьяную руку, в 3 часа ночи в обществе с одним приятелем-художником и после горячего спора на тему о том, что музыка выражает не только настроение, но в известной мере может даже и «живописать». Видите, какие я Вам подробности сообщаю, – а теперь пойте эти вещи на здоровье, если только хватит у Вас решимости произвести над собою и над своим художественным вкусом такое насилие.

Так как Металлов мне представлялся чем-то до отчаяния педантичным, сухим и серьезным, то запросил я о нем на соблазнительной открытке единственно ради противовеса сей персоне, но теперь, прочитавши его статью⁶²⁶, я вижу, что вместо противовеса получилось соответствие. Вот только то не хорошо, что его вопли к городовому (то бишь, к синодской компетенции), чего доброго, будут услышаны, а уж известное дело – куда вмешается полиция, там добра не ожидай. А во всем остальном он шутник преизрядный.

«Русской музыкальной газеты» я еще не получаю (запоздал выпиской), но, прочитавши Ваше письмо забежал к Затаевичу и наскоро проглядел его [Компанейского] творчество – как критическо-литературное, так и музыкальное, и пока – вот какое первое впечатление: г-жа Гроздова в своей заметке заявила, что-де «в огороде бузина» (да, в сущности, только об этом одном она и заявляла) и привела тому доказательства, а Компанейский на это возражает: удивительно, как это г-жа Гроздова, «чтя память своего отца» (повторено 3 раза), может еще утверждать, что «в Киеве дядька»? Что же касается его «опыта переложения», то о нем хочется сказать словами Ганслика: «Das ist eine stinkende Musik»⁶²⁷. Говорю, впрочем, как профан, на основании лишь непосредственного (воображаемого) музыкального впечатления на мое ухо. С большим нетерпением жду почитать Ваше послание по этому же предмету!

Вопросом о школьных сборниках Вы разбередили и оживили во мне одну давнишнюю мою идейку, которая одно время сильно меня занимала, но потом, пометавшись в «безвоздушном пространстве», впала в летаргию. Впрочем, отвечу сначала на Ваши вопросы. Пока скажу лишь кое-что, ибо к надлежащему ответу следует еще мне самому подготовиться. Итак:

1. В сборниках для начальной школы (и вообще для детей) лучше всего помещать те стихотворения, которые помещены в хрестоматиях. Я заметил, что дети очень любят напевать именно те песни, которые помещены в их книгах для чтения, сами даже подбирают мелодии (разумеется, из знакомых). Объем определить трудно, – сколько наберется.

2. С русскими православными школами я имел мало дела; пока могу отметить лишь надобность в молебне, ибо таковой в православных школах всегда правится пред началом и по окончании учебного года, и дети должны уметь пропеть его сами.

3. Лучшие детские стихотворения и песни помещены в «Родном слове» Ушинского. Недурна также хрестоматия Покровского (издана в Москве).

Насчет сказок для музыкальных картинок пока ничего не могу сказать. Но при этом вот какое условие очень важно: следует написать для 3-х однородных голосов, но так, чтобы можно было петь и в 1 голос, и в 2 голоса, и в 3 голоса, так как уменье детей петь бывает в различных школах различно (зависит от учителя). Вот пока все, что могу сказать. Если что подвернется на эту тему, то не замедлю Вам сообщить.

А теперь скажу о моей «идее». Детские сборники у нас все-таки есть (недурны сборники Маренича и Витоля⁶²⁸; для школьного церковного пения кое-что написал Яичков⁶²⁹), а вот нашим взрослым учащимся решительно нечего петь; то есть оно, пожалуй, и есть, что петь, да не то, о чем именно я мечтаю. Для ясности начну по порядку. И в нашем культурно-общественном обиходе, и в числе гражданско-воспитательных средств для нашего юношества замечается один крупный и существенный пробел, именно – почти полное отсутствие песен (хоровых) патриотического содержания. Роль таких песен у народов Западной Европы (а в нашей Финляндии?) громадна. Возьмем хотя бы немцев. В то время, как у них целые поколения воспитались и воспитываются (в отношении национального самосознания) на таких песнях, как «Wo ist des Deutschen Vaterland», «Es braust ein Rut» и пр. и пр. (да им и счет потерял), – у нас, кроме запетого на все лады «Многи лета, Православный Русский Царь», решительно ничего нет! Это даже свинство, и, во всяком случае, большой и даже постыдный дефект в нашей культурности. А вся беда в том, что нет текстов!

Одновременно с этим письмом я пишу по этому предмету моему старому знакомому (по Тифлису) Василию Львовичу Величко, редактору «Русского вестника»⁶³⁰. Он – один из сильнейших современных поэтов и патриотически настроенный человек. Прошу у него штук 6–10 патриотических стихотворений (объясняю, для чего). Коли даст, то тогда держись, мой милый Александр Дмитриевич, – навалю работу! Привлеку еще к этому делу Николая Семеновича, чрез его посредство – Глазунова, а чрез Ваше посредство – Ребикова (или кого Вы пожелаете), и составится сборничек разнообразный, интересный и полезный... Мечты, мечты... <...>

ГЦММК, ф. 12, № 792, л. 23–29 об.

Москва, 11 февраля 1903

Дорогой друг! Что же это, я в каждом письме, что ли, должен Вас бранить: то присылает последние экземпляры, да еще в шикарных переплетах, то тратит деньги на телеграммы (добро бы – важная вещь), не одобряю!! В наказание за это посылаю Вам свои только что испеченные новости⁶³¹ и еще «Дева днесь» для большого хора (как пополнение к № 7–9), которая звучит много интересней, чем в ранее напечатанной редакции. Например, на словах «волсви же со звездою» – в верхнем голосе продолжается [пение] на слоге «вят» («славословят»), славословленье ангелов, – это звучит в голосах очень недурно, особенно, если дисканты поют dolce (корифеи)⁶³².

Насчет последнего номера – «Отче наш» – советую не думать, что я разучился писать правильно (октавы между голосами, которые можно принять за безграмотность). Мне иногда думается, что на хор вполне допустимо смотреть, как на «говорящий большой инструмент» (конечно, в пределах возможного) и постоянное обязательное четырехголосие и самостоятельность голосов вовсе не должны быть всегда присущими хоровому стилю. А впрочем, как угодно, dixi⁶³³, и больше никаких. Разные разности, проданные Юргенсону, еще не приходили из Синода, посему их Вам и не могу послать – да там, кажется, мало любопытного⁶³⁴.

Вчера мой Санька (Александр Александрович) получил письмо и карточку от Юры⁶³⁵ и с большим достоинством вынимал оное из конверта и читал. Но сам еще, должно быть, не сообразил (за новостью положения), что в сем случае ему надо предпринять.

Я, между прочим, теперь смакую московскую новость, «Кащея» Корсакова – много любопытного, жаль, что русского колорита мало, – от такого артиста можно было бы и этого требовать. Надо будет проштудировать партитуру – попробую раздобыть в консерватории. Купил себе еще на днях партитуры Шестой симфонии Глазунова, «Ein Heldenleben» Рихарда Штрауса – штуки очень сложные, особенно Штрауса, но любопытные.

Привет всем Вашим и Анне Александровне.

Ваш А. Кастальский.

ГЦММК, ф. 370, № 499.

Москва, 21 мая 1904

Дорогой, сердечный друг Христофор Николаевич! Не почему иному я Вам долго не писал, как по той, понятной Вам, конечно, причине, что с самой Святой все сидел, сидел над тем, что лежало на сердце – всенощными пьесами... На днях сей долг мой перед совестью закончен (хотя и не совсем, и хотя я рассчитывал раньше его кончить), и вот теперь я Вам хвастаюсь: окончено и послано в Санкт-Петербург 3 «Свете» (известные Вам, причем № 1 и 2 имеются и в «упрощенном» виде; 3 «Ныне отпущаеши» (причем № 1 и 3 имеют тоже дубликаты); 3 «Хвалите имя Господне» (все с облегченными дубликатами), 2 «Шестопсалмия» и 1 «Великое славословие» (обязан еще сделать одно «Славословие» праздничное и одно – «грустное»). Итого, 12 нумеров, не считая упрощенных переложений⁶³⁶. Два недостающих (а, может, и одно) «Великих славословия» сделаю летом исподволь. Не знаю, как Вы, а я доволен, ибо все это время были и экзамены и разная сутолока обычная. Даже дачи до сих пор не нашел, да и не искал (владыкинская наша уже сдана другому...). Но это все суета, я все-таки удовлетворен, несмотря ни на Компанейского⁶³⁷, ни на отсутствие дачи.

Был здесь с месяц назад синодский Соловьев⁶³⁸ (который, между прочим, оказался смущен моим 3-м догматиком, который слушал в Успенском соборе), который обещал мне содействие по ускорению цензурных проволочек к моим изделиям, чем я и воспользовался. Увидим, скоро ли пришлет!

По поводу Ваших 5-ти экземпляров – я смущен не менее Вас и сегодня я напомню Юргенсону его обещание о 50-ти, которое должны помнить оба брата, ибо это было не так давно⁶³⁹. Еще при этом он мне рассказывал, что цензура не пропустила 8-й песни из-за текста. Словом, это дело необходимо устроить. По-моему, и Вы должны без церемоний написать Борису или Григорию Юргенсонам (лучше, пожалуй, Григорию, ибо Борис, кажется, сейчас хлопочет об военщине, куда его, никак, завербовывают в качестве прапора), что, мол, «мне еще покойный Ваш папаша обещал сколько угодно экземпляров», – и я с своей стороны сейчас ему напишу о том же, ибо эти дни всё службы, лично едва ли удастся увидеться с ними... А песенки Ваши, по-моему, пойдут в ход, только надо об них поставить в известность поющую публику; да и переплетать все-таки не надо было... А песенки славные⁶⁴⁰...

Мои «Руси» выдержали давно первую корректуру⁶⁴¹, и тоже Юргенсон, черт его дери, не шлет 2-ю корректуру (до сих пор, впрочем, я был очень доволен этим, ибо с горячкой своих 12-ти всенощных пьес именно все бросил, даже, как видите, и перед Вами соскотствовал, ничего знать не хотел). Теперь я в некотором роде «вольный казак» – даже могу и полодырничать слегка, что уже и начал (хотя до 25 мая много служб). Ваша мазь (тьфу, чтоб не сглазить), кажется, хочет быть волшебной (и даже именно Ваша старая, а не новая, которую я берегу про запас). Во всяком случае, руки мои несравненно лучше стали! Насчет граммофонной записи Синодального хора с тех пор (года 2–3) никаких слухов, – да это все суета! Натулька наша держит экзамен из 7-го класса – пока, кажется, благополучно. Скоро Вам буду еще писать. Пока привет всем Вашим.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 500.

Москва, 19 апреля 1907

Сердечный друг Христофор Николаевич!

Давно собирался написать Вам о себе и о «Кларе»⁶⁴², но... виновата была она, «Клара», а не я; даже и не она, а... Еще на Рождестве заходит ко мне Дейша-Сионицкая (заслуженная певица Большого театра) и начинает рассказывать, что она хочет устраивать «музыкальные выставки» (конечно, исполнительные) новостей⁶⁴³; желательно мое участие. Я говорю, что пишу все Херувимские, есть реставрации, но они не для «выставок», и проговорился, что пишу оперу. Она за это ухватилась, и вынь да положь ей целый акт – привязалась, как с ножом... Подумал, подумал я и выбрал (чтобы была некоторая цельность и понятность для публики) сцену объяснения на бульваре: играет военная музыка (нечто вроде вальса) – приходит Аратов, читает письмо, затем Клара, объяснение, ее уход, размышления и решение Аратова «покончить всю эту историю» (это новое!) под музыку похоронного марша за сценой (конец 2-го действия). Из рукописи, которую я показывал, «жюри» подглядело Кларины два романса и декламацию «Сфинкс», и ухватилось за все это для «цельности». Но тут уже начинается не моя вина. Одна Клара (брюнетка) взялась было, но за отъездом отказалась; первый Аратов (Грызунов) расстроил себе нервы, тоже в отставку! Первый декламатор («сфинкщик») уезжает с труппой (Художественного театра) к Вам в Питер... Словом, дело не идет. Появилась вторая Клара (блондинка Киселевская), второй Аратов (уже бас – Порубиновский)⁶⁴⁴ и второй «сфинкщик» из Малого театра. И вот только вчера я услыхал бульварное объяснение целиком, не совсем еще слаженное, но могущее «пойти». Декламатора хоть и не слыхал, но «жюри «от него в восторге – верю. Романсы оба звучат недурно. Так вот, если все будет обстоять благополучно, в субботу на Святой (после всенощной) частичка «Клары» увидит под рояль Божий свет. По-настоящему Вам бы следовало сюда приехать, а не мне к Вам, как мне настоятельно советует Данилин («а то Гроздов на меня будет сердиться, что я Вас плохо урезониваю»). Но из этих сношений с исполнителями я вынес немало поучительного по части практического разрешения разных музыкальных затей. Пришлось кой-что переделать, кой-где дополнить, иногда вставить один такт (штука не легкая). Оказывается, писать оперу, не имея постоянно в воображении малейших всяких психологически естественных движений и остановок действующего лица – очень глупо! (Что кой-где случилось и со мной!) Вперед буду умней. Переписал (клавир) 1-е действие (не всё, нужны реплики публики во время концерта и еще кой-что); 2-е действие (бульвар) – нужно дополнить хором каких-нибудь бульварных лоботрясов (а то этот акт короток); 4-е действие (финальное) переписал; 3-е – 1-я картина, отравление и 2-я картина, сборы в Казань – только начал. Летом надо спешить с партитурой. Оказывается, что мое «переписыванье» не оставляет часто в нетронутом виде ни одного такта! Хорошо и переписыванье: бумагу деру (и ножами и особой чистилкой) и даже купил флакон чернило выводной какой-то жидкости. Деру немилосердно! Иногда насквозь!

Посылаю Вам экземпляр «Пещного действа», которое исполнялось два раза в этом посте⁶⁴⁵.

Мой купец, фамилии которого я и теперь не знаю (не говорит!) принес мне всего 415 рублей – для него еще ничего не начал, оригинальный заказ!⁶⁴⁶

Но зато этот год (с прошлой весны) мне попала вожжа под хвост заняться малеваньем. Нет-нет да и намалюешь какое-нибудь «произведение» (чаще фантазию на одну из картин, виденных на выставке). Наш учитель чистописания соврал, что если бы..., то даже можно бы и на выставку – словом, новоявленный талант! (Я, впрочем, этому делу никогда не учился, хотя лет 25–20 увлекался масляными красками.)

К Вам приехать... Когда? 2-й день – царский, служба! В субботу – исполнение «Клары»: на бульваре, и романсов, и «Сфинкса», – событие! Да надо же и доканчивать клавир, наконец! Денька бы на два можно было бы съездить, да жалко времени – ведь мы с Вами не будем, конечно, сидеть по своим углам (в праздники-то!) да заниматься делом. Я себе Питера иначе и не представляю, как с катаньем по Неве...

Ну, заочно поздравляю с великим праздником Александру Андреевну и всех домочадцев и заочно христосуюсь.

Ваш А, Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 501.

Москва, 21 августа 1908

Милый друг! Посылаю Вам «Клару» в 137-ми экземплярах⁶⁴⁷, ибо больше не вмещается в ящик. Собственно, следовало бы послать их раньше, чтобы к юбилею (22-го) она могла красоваться в магазинах, – но попросту проморгал...⁶⁴⁸ У Зимина, с которым имел третьего дня разговор, «Клара» еще не скоро пойдет – не ранее декабря (в Солодовниковском театре). Еще не начинали репетировать, ибо заняты «Борисом», «Юдифью», «Скоморохами» Бларамберга и еще чем-то...

Насчет своего «Самоучителя» пока никаких сведений не имею, ибо не виделся с заказчиком, хотя о печатании как текста, так и нотной тетради, я ему преподал должное количество советов, ибо в этом деле он, как каретник, совершенный дитя. Но кой-кто уже интересуется... Собственно, я имею намерение составить учебник нотного пения для первоначальных школ и, вероятно, воспользуюсь отчасти материалом и планом и наглядностью (простотой) объяснений из выше реченного «Самоучителя», ибо требованье и нужда в этом деле, несмотря на массу существующих руководств, все-таки большая. Конечно, такой учебник надо хорошо обдумать и подобрать хороший материал и «светского пения». Но это в будущем. Балалайка у меня избрана главным образом за ее «хроматичность» и точность ладов – моя игра на ней ограничивается только отдельно одной струной, которую я первоначально настраиваю (по камертону) в «до». Собственно игры на балалайке я не касаюсь.

В тетради «Христиане» я не отвел отдела грузинскому пению, – почему? Собственно, следовало бы знать, сколь оно древнее и как его изложить (в гармоническом отношении). Поместить его не поздно еще и теперь⁶⁴⁹. Помогите советом в этом отделе...

При последнем свидании с Зиминым встретил там и либреттиста «Серого волка» Оленина⁶⁵⁰, у которого оказываются готовыми и переписанными уже картин 5 (из 8-ми), а на днях мы уговорились с ним их сообща прочитать, а потом прочитать внимательно сообща и с «инициатором» (то есть Зиминым), основательно сказавшим, что «надо вечера два посвятить основательному прочтению всего, чтобы потом (по изготовлении музыки) не пришлось перекраивать и выбрасывать уже написанное». Словом, предстоящая зима сулит мне, по-видимому, перспективы довольно усиленного протиранья сиденья. Что делать? Жить как-нибудь надо... Спасибо, что работу-то хоть дают! На основании предыдущего следует, что по церковной части мне теперь надо поспешить стряхнуть с себя всякие долги пред духовными сочинениями, как я Вам и говорил; жаль, что сейчас эта работа подвигается что-то плохо.

О Волге, конечно, следует позаботиться и в музыкальном смысле, а то я затеял ее помянуть только красками (мажу на досуге на память красками свои воспоминания и впечатления). Если выйдет что-нибудь сносное, то, может быть, презентую Вам (в виде взятки за комиссионерские дела). Есть у меня путеводитель по Волге Демьянова, где вначале много стихотворений разных авторов о Волге. Кроме того, надо достать расписание рейсов нынешнего года общества «Пароходство по Волге», где тоже достаточно разных стихов. Надо узнать, где помещается контора в Москве. Стихи Розенгейма у меня тоже, кажется, целы.

Удивляюсь Вам, неужели еще не надоела Вам «Клара»? Мне давно... Я нарочно в нее не заглядываю, ожидая при постановке достаточно мозоленья себе ушей своей музыкой. И, наконец, все-таки великое Вам сердечное спасибо за участие к «Кларе» и ее «материальной стороне дела»! Говорят, у Вас теперь интересная выставка зодчих?

Привет всем Вашим и простите (за хлопоты).

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 501

Москва, 20 августа 1909

Дорогой друг, только теперь собрался я Вам написать и послать гостинчик – не осудите: как только попал в Москву, так со всех сторон набросились... А тут еще разгром квартиры – окраска, оклейка, рабочий люд, везде все спешат, – так что почти до сих пор жил вроде скотины в конюшне и грязи, а тут еще теребят во все стороны, а тут прием, спевки к празднику и прочее. Словом, Вы меня понимаете?

Насчет приема племянника А. К. Смирнова – дело не вышло, материал- то у него плоховат; никак нельзя было отставить получше, а взять похуже, сами понимаете⁶⁵¹. Да и кроме меня тут и Кругликов, и прокурор, и Власов, и Толстяков⁶⁵².

В Сухуме, во время остановки парохода я, спеша выкупаться, разбился о каменные ступени набережной, так что повредил у себя что-то внутри, – больно вздохнуть наворочать плечами, – вот уже месяц. Думаю посоветоваться с врачом – надо бы исправить так ли, эдак ли... Прожили неделю в Боржоме, возвратились по Военно-грузинской дороге. Словом, все по ранжиру. Устал порядком.

Как Вы там? Посылаю Вам экземпляр «Пещного действа» с некоторым изъяном: по рассеянности начал писать Вам на обложке, да и написал вместо Вас – себя, пришлось содрать несколько бумагу; со мной иногда бывает: пишу свою фамилию вместо чужой. (Это еще было в апреле, а потом забыл, вот и пошло теперь с исправлением.) На ближайшее время себе работы еще не задал – стою, так сказать, на распутье. Насчет постановки «Клары» тоже еще не спрашивал у Зимина, может быть зимой и послушаем, если его степенству ничего не станет поперечь...

Пока будьте здоровы, поклон всем Вашим.

Весь Ваш А. Кастальский

Масса писем требует ответа – надо писать, не хочется...

ГЦММК, ф. 370, № 504.

Москва, 30 января 1910

Плохи, друг любезный, наши с Вами дела: перевал за 50 совершен – дорога пошла под гору; хоть и неприятно по ней катиться, а приходится⁶⁵³. Вы целый месяц не можете оправиться от инфлюэнцы, это так, но необходимо обратить медицинское внимание не только на нее, а на весь организм от корня. Сужу по себе: ковырялся с песнями три месяца, сидел, как дурак, уткнувшись в разные сборники – очумел; недели полторы назад решил пойти к доктору, ибо почувствовал, что дело неладно... Результат: расширение сердца, какой-то «процесс» в легких (должно быть, «судебный», ибо туберкулеза по исследовании мокроты не обнаружено), ни к черту не годные нервы... <...>

А училище наше ведет себя еще хуже: на Рождестве схоронили ученика, в Новый год умер воспитатель⁶⁵⁴, а директор⁶⁵⁵ с самой осени – то припадки грудной жабы, то воспаление легких, то, наконец, легкая кондрашка, по поводу которой он острит, что «все время лежал на кровати один, иногда с женой, а теперь, вот, все валяется с Кондрашкой». Принимая все сие во внимание, конечно, атмосфера не располагает к должным и правильным занятиям. Время провожу, конечно, и не особенно лечебно, так как приказ беречь свои нервы – исполнил «совсем в отрицательном смысле», как выражается мой Санька. В воскресенье давал концерт в память Смоленского; народу собралось мало⁶⁵⁶. Идут корректуры 3-й тетради реставраций («Христиане»), из которых думаю часть («В катакомбах») пустить как-нибудь в концерте. «Клара» замерзла совсем, теперь, наверное, не пойдет, да и не до нее.

А Вы, все-таки, берегите свои силы, затейте лечение форменное (хоть по Мечникову – простоквашей), а Александре Андреевне скажите от меня, что Кавказ и юг вообще наверно по ней соскучились, так как будучи тамошней уроженкой и надолго отлетев на север на холодный, нельзя обходить свою родину таким долгим отсутствием... Побывать да пожить там следует. А пока до свидания.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 305.

Москва, 10 февраля 1910

Дорогой друг!

Наш Кругликов вчера умер. Сегодня утром наш прокурор Степанов предложил место директора мне. Я не отказался, но даже поблагодарил. Но прокурор наш, который не в ладах с Лукьяновым (обер-прокурор⁶⁵⁷), сказал, что как бы Лукьянов не устроил каверзы в виде назначения на место директора Синодального училища кого-нибудь из близких себе петербуржцев. Если будете иметь возможность что-либо устроить в известном смысле, может быть при помощи графа А. Д. Шереметева, то будет не худо, вероятно.

А пока Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 506.

Москва, 18 марта 1911

Милый друг! По Вашему приказу написал «Христос воскресе», послал графу> переписав насколько мог тщательней экземпляр ему с соответственной надписью и посвящением⁶⁵⁸. Другой экземпляр для Капеллы посылаю Вам, буде графский экземпляр окажется «неприкосновенным». За свое свинство по задержанию Вашего «Ноктюрна» прошу прощения⁶⁵⁹, – до того мотаюсь между письмами (преимущественно заграничными⁶⁶⁰), корректурой Обихода⁶⁶¹, разными заседаниями, уроками и всякой мелочью, что и забыл о нем. Получили Вы его? Я кой-что заметил на скорую руку красными чернилами. Поправлять, по-моему, нечего⁶⁶².

За газетные вырезки спасибо, хотя я их прочитал уже раньше. А вот поп Лисицын в «Колоколе» так ругается и ехидствует не по-священнически, что- то его где-то какая-то блоха кусает⁶⁶³. Конечно, злится, что на него не обращаем внимания, не исполняем его «творений» (о чем он даже не посовестился как-то писать тоже в статье). Субъект!..

Скажите своим регентам (паче Климову), что если надумают «Христос воскресе» петь, то пускай не стесняются его перефасонивать и направо и налево – предоставляю им полную свободу... даже написать другое, если это не подойдет! Я добрый! Если напишут другое «Христос воскресе», то могут даже не ставить под ним моей фамилии... Кажется, только у меня там высока партия 1-го сопрано. Ну, там посмотрите. Насчет разговоров о «Кларе» заранее облизываюсь. Если увидитесь с Порубиновским, передайте мой привет, а также Александре Андреевне и всему семейству. Жена кланяется.

Ваш А. Кастальский

Как-нибудь на досуге поговорим по душам.

ГЦММК, ф. 370, № 508.

Гагры, 16 июня 1911

Дорогой сердечный друг!

Каждый день вспоминаю Вас и Александру Андреевну, но писать... что писать? Что живу среди роскошной кавказской природы на берегу моря, иногда забираюсь на горы (благо, они начинаются прямо от нашего номера), любуюсь и вкушаю ширь гор и морей. Стало быть, от нашего номера залезть на гору и увидать необъятную ширь и простор совсем нетрудно и недолго – пол горы уже как будто прошел. Сюда приехали прямо на период дождей и прохлады, только второй день начинает шпарить настоящая июльская жара. Имея здесь свой велосипед, можно во многих местах побывать (дороги шоссейные очень хорошие). Впрочем, за последнюю дождливую неделю написал вкупе с женой текст юбилейной кантаты для 25-летнего празднования Синодального училища⁶⁶⁴. Написал (то есть набросал) и большую часть музыки (прокурор очень приставал с этой кантатой). Оркестр наш – струнный квартет с неважной техникой (так как скрипка и виолончель – предметы второстепенные), плюс 2 фисгармонии и рояль⁶⁶⁵. Кантата начинается так:

Собегалися речки песенны (Темы – обиходные попевки и фиты)

Речки песенны, что из дальних стран,

Одна реченька – цареградская,

Друга реченька-то славянская –

Старосербская да болгарская.

Слились реченьки, слились песенны

В стальном Киеве, на Руси Святой,

И запел, завел старый Киев-град

Песнь церковную, старокиевску.

Уж из той реки, большой знаменной,

Растеклись ручьи во все стороны

По лицу земли святорусский:

Вся запела Русь песни Божие

По восьми гласам службы правила,

По крюкам-знаменам Бога славила.

(Это вступительный хор. Дальше

.

По обителям, по скитам пошло

Пенье красное сладкозвучное:

Где дьяки поют зычным голосом,

Где же братии поустроены,

Клиры чинные да степенные.

А и сладостно в храмах Божиих:

(Тема Старо-Симоновской херувимской)

.

Хоры стройные умилительно

Со мальцы-детьми ведут пение,

Гласы мужески с гласом детским

Соплетаются, завиваются

(Часть лирическая)

.

И к подножию Бога Вышняго

Золотой трубой поднимаются!

(Далее следует часть поучительная. В роде ариозо)

.

Но не всякому дан великий дар

Бога песнею славословити Д

ар учительства песне Божией,

Дар мусикии песнотворчества...

А и есть талант – так без выучки,

Позаглохнет он, как без дождичка

Злаки сельные, красны цветики.

(Речитатив басов)

.

Для науки же на Святой Руси

Школы певчески по налажены:

Сладкопеяию обучаются

Дети малые-неразумные,

А подросточки-то над грамотой

Мусикийскою ухищряются,

Чтоб самим потом с разумением

В деле Божием подвизатися...

(Заключительный хор)

.

Исполать тебе, школа певческа,

Школа певческа, синодальная!

Двадцать лет прошло, еще пять годов,

Как зачала ты мусикийствовать,

Наставлять-учить стала мальчиков,

Чтобы регентов да учителей,

Мудрых знанием тайн гармонии

Для Святой Руси приготовити,

Всем усопшим добрым трудникам

Для училища Синодального

Память вечная благодарная!

Тем, кто здравствует – многолетие,

А училищу Синодальному

Дай Бог здравствовать, благоденствовать,

Дай ему расти, яко крин цвести

Православным в умиление,

Сердцу русскому в утешение,

Храмам Божиим в украшение!

Заключительный хор – по музыке повторение начала, ибо надоест писать еще новое, так как дело оказиальное, юбилейное, в грядущие века не предположенное.

Ну, пока до свидания. Дай Бог выдержать испытание и тяжелый крест⁶⁶⁶.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 512.

Москва, 12 октября 1911

Дорогой сердечный Друг, в последнее время, оказывается, мы с Вами сделались какими-то кантат-махерами. Мне посчастливилось особенно: за заказом через Вас (12-й год⁶⁶⁷) последовал тут же заказ (но без денег) на кантату в память Гермогена, которую собираются здесь праздновать 17 февраля⁶⁶⁸; затем еще предстоит стряпать нечто подобное к празднованию дома Романовых⁶⁶⁹ (это на 13-й год). Признаюсь – хоть бы и поменьше, и то хорошо. Главное, в этих стряпаньях требуется всегда скорость (срок), к которому я вообще в работе музыкальной приспособлен мало. Собственно, на Ваше предложение я согласился ввиду того, что уже мне говорили, что я должен написать на 12-й год. Получив предложение от Вас, я подумал, что все равно придется стряпать – так уж выгодней получить деньги какие ни на есть, чем писать «в сухую», на авось... По крайней мере теперь, если будут приставать, скажу: я уже сделал!.. Кой-что начальное состряпал, но думаю попробовать порыться в песнях для мелодического материала – не будет ли складней. Присланный текст хотя и гладок, но уж очень глубок (в образном смысле, как говорил наш Санька), ни черта из него не выжмешь, хотя вообще кантатные тексты всегда по возможности дурацкие... Традиция своего рода. Вот не найдется ли у Вас при случае досуга пошарить где-либо текста для прославления Гермогена... Наш Степанов мне предложил положить на хор послание москвичей по другим городам, написанное под влиянием Гермогена (!!). Собственно, это можно сделать, только вообразив себе сцену (а lа Мусоргский) чтения народом этого послания (с разными повторениями фраз, даже возгласами и проч.), словом, хор, по-моему, выйдет сценическим, читающим это послание, а не посылающим... А, наверное, есть песни тех времен и событий – это было бы более подходяще...

Посылаю Вам; 1) приглашение на юбилей⁶⁷⁰; 2) просьбу переслать таковое же (при письме) графу⁶⁷¹; 3) просьбу переслать таковое же Кленовскому, который был в Синодальном училище преподавателем и которого адреса я не знаю (простите за нахальство); 4) клавир моей кантаты (на память); 5) просьбу (самую настойчивую) непременно урвать 2–3 дня на эти дни к нам – конечно, получить командировку (чтобы ехать не на свои деньги).

В настоящее время в Москве находится Затаевич, который хлопочет устроить в конце ноября два концерта Синодального хора опять в Варшаве; привез какие-то хоралы польского Палестрины Гомулки с просьбой их спеть, дабы совершенно покорить поляков. Не знаю, устроится ли это дело, – денежный вопрос для нас весьма важен⁶⁷².

А пока всего лучшего, привет Александре Андреевне и дочке... До юбилея, чай, еще спишемся. Александра Чеснокова поется «Достойно», Петров – сбрендил, ничего не прислал⁶⁷³.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 514.

Москва, 10 ноября 1911

Сердечный друг, уж как мы все Вас ждали к себе на юбилей, как ждали! Я с утра все прыгал по подоконникам, не подъезжаете ли, не опоздал ли поезд? Нет и нет... Только от Алексея Петрова узнал, что граф⁶⁷⁴ не пустил. И жена-то (тоже прославленная в газетах как авторша кантаты) все ждала.

Посылаю Вам в утешение вырезки почти из всех московских газет, которые можете утилизировать по своему усмотрению. Хорошо бы всучить из них, что похлестче, в «Колокол», который, к огорчению нашего прокурора, никак не откликнулся на юбилей. Хорошо бы именно туда послать лучшие рецензии (если можно ручаться, что «Колокол» станет перепечатывать «левые газеты»). Телеграмму от Государя Вы, вероятно, прочитали. Остальное узнаете из моих вырезок.

Кантату шпарили и бисировали три дня подряд, – аж надоела она мне⁶⁷⁵. Репетировал ее все время ученик, который должен был ею дирижировать на ученическом вечере 7-го; я провел только 2 репетиции. Прошло все благополучно и даже «с подъемом» – было здоровое оранье, бисы и прочие принадлежности. Спасибо Сахновскому, что кстати приплел и «Клару» и крыс⁶⁷⁶. Устал я за эти праздники, а, главное, за предпразднство здорово, до сих пор не отдышусь...

Сейчас спешу отвезти самолично письмо на почту. Привет всем Вашим. До свидания, Ваш А. Кастальский.

Жена кланяется и жалеет, что не приехали.

ГЦММК, ф. 370, № 515.

Москва, 27 марта 1912

Христос воскресе, Ваше Превосходительство!

Вчера Петров Петр мне сообщил, что Соловьев уже тю-тю... и что Вы будете на его месте – молодчина Вы, Ваше Превосходительство! Одобряю и поощряю сим посланием. Мой сердечный привет и пожелания Александре Андреевне, которой бы теперь, конечно, надо было уехать на юг (авось, деньги найдутся) вкупе с Ольгой Христофоровной, которую также поздравляю со Светлым (вдвойне) праздником.

А вот насчет инспекторства, так весьма сожалею (вопреки воззрениям своей жены), что не удалось попасть мне, а Петрову⁶⁷⁷, которому, по-моему, еще рано, несмотря на его несомненное уменье служить... Вчера он зашел ко мне с некими, по-видимому, соглядатайскими намерениями и сообщил разные подробности касательно вашего капеллинского муравейника.

Я сожалею прежде всего о том, что у Вас в Капелле, послужив хотя немного, имел бы (судя по примерам на моих глазах), конечно, возможность получить приличную пенсию, а из Синодального её получу – предел мечтания – 1000 рублей!

Черным делом (то есть начальническим) я не избалован, до сих пор, кряхтя, даю уроки в городских школах по 50 рублей за годовой час. Затем сослужитие хотя и с бывшим (не настоящим; не знаю, как насчет будущего...), но все-таки «сердечным» бывшим другом. А затем все-таки некоторое variété⁶⁷⁸, ибо здешние все морды мне надоели за 15–10 лет (хотя сам здесь валандаюсь уже 25 лет) нестерпимо! Ну да теперь нечего об этом толковать! А насчет выпирания Соловьева – молодцы (думаю, что тут было дружное сотрудничество и прочих друзей-сослуживцев).

Сейчас сижу, гну спину над вопросом возможности читать старые певческие рукописи⁶⁷⁹. Мне думается, что это дело хоть для меня и довольно глупое (ибо масса дела поважней и ближе к жизни), но не таки уже и трудное. Скажите Антонину⁶⁸⁰, что без его переводов или присылки мне своих открытий (хотя [бы] азбуки, ключа к чтению – наплевать, что наврем – эко дело!) я для него и палец об палец не ударю!

А Ваше Превосходительство, ввиду того, что спорт писания писем, обычно озаглавляемых «дорогой бесценный друг», Вам видимо надоел, прошу не беспокоиться (мне вчера Петров сообщил, что Вы страдаете душевно, собираясь мне писать) и сохранить и пожалеть себя для своей семьи, а главное, лучше укутать и в прямом и другом смысле свою Александру Андреевну, которой желаю прожить лето и весну в хорошем месте, а не в Санкт-Петербурге.

Остаюсь Вашего Превосходительства высокородный слуга (из колокольных дворян⁶⁸¹)

А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 517.

Москва, 31 марта 1912

Бывший друг! («Аффект и скверный осадок на языке» еще не прошел, так же, как и «приниженная нравственная суть» еще не повысилась...)

1) Кривляюсь и язвлю я с досады, что вследствие Вашего долгого молчания ничего нельзя было раньше разъяснить и сообразить, ибо из слов А. Преображенского и Ал. Петрова еще в бытность их у меня зимой: «Стараемся выдвинуть Христофора Николаевича» (на мой вопрос: «Кто же на место Соловьева налаживается?»), – странно было бы что-либо предпринимать с моей стороны... «Друзья-сослуживцы» упомянуты мною именно на основании этого факта. Если бы я не был с Вами в дружбе, то я бы не язвил и не ехидничал...

2) Молодчина Вы за то, что Ваша пенсионная будущность несомненно получает более ценную перспективу, и «домогание» в этом направлении, которое Вы отрицаете, на мой взгляд – хорошее, умное дело. Если бы попал кто другой, мне было бы неприятно. И «поощряю» я Вас к возможно долгому удержанию на этом месте опять-таки из-за той же перспективы...

3) Если Вы обижаетесь на «выпирание», то это дело воззрений Ваших на так называемую «честность». Я бы на Вашем месте не обиделся по той простой причине, что вычищать из чистой горницы всякую дрянь и сор и способствовать этой чистке – я отнюдь не отношу к нечестности (особливо, когда знаешь, что эта дрянь получит хорошие компенсации). Нравственность моя и «честь мундира», как видите, остается в Ваших глазах приниженной... «Выпирание», которым Вы обижаетесь, в моих глазах – нечто вроде заслуги. Было бы подло, если бы нечто подобное я предпринимал здесь относительно покойного Кругликова, ибо тому совершенно некуда было деваться⁶⁸². Обижаться на такие мои воззрения, конечно, честному служаке, может быть, и подобает, не знаю...

4) Ваше, как будто, какое-то оправдыванье своего поведения наводит меня на очень милую мысль (и естественно наводит, ибо с чего же человек начнет оправдываться, если не замечает обвинения), что как будто я досадую на Ваше назначение... Тут дело уже чего-то такого, от чего действительно у меня может остаться надолго осадок горечи...

О, дружба, где ты?!..

5) Мои сожаления относительно инспекторства – не новость для меня: я намекал об этом еще Смоленскому, когда он пригласил Кленовского; я говорил и Кленовскому, а он незадолго перед Вашим туда приездом говорил мне, что еще этой должности может быть и не будет... Пускаюсь в откровенности, ведь это дружба. Припоминаю еще одно заседание нашего совета, где я воевал за одобрение графских духовно-музыкальных сочинений⁶⁸³, – священник Металлов заявил, что я, видно, очищаю себе дорожку к капеллинскому инспекторству... Это было года 4 назад. (Пятна на письме – это не слезы, а ручка выскочила из рук...).

Моя жена собирается Вам писать свои воззрения по этому поводу: наверное, напишет, что, мол, это все у него блажь, нервы... Спрашивает меня: «Можно?». «Валяй», – говорю. Это письмо пишу утром, она еще спит, не знает, что я строчу. Итак, отчего бы мне и не попаясничать: «Смейся, паяц...».

Вашего Превосходительства покорный слуга, кажется, коллежский советник⁶⁸⁴³

А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 519.

Москва, 5 июня 1912

Спасибо за письмо и за все прочее... Послезавтра, 7-го, едем втроем в Ассерн (за Ригой). С Финляндией дело что-то не состоялось, в Ганче, куда было намечали, жена испугалась ветра!.. Если в Ассерне надоест, то, может быть, заберемся еще куда. Очень рад, что, наконец, живете вместе в Петергофе, хотя Александре Андреевне, чай, лучше был бы юг?

Торжества московские прошли, слава Богу, благополучно; в конце августа опять ожидаем такового же⁶⁸⁵. 28 мая Саблер устроил у нас концерт Синодального хора для министров, из которых было человек 6–7. Очень просился на знакомство Ал. Серг. Танеев, наговорил кучу всяких преувеличенных комплиментов, звал непременно к себе в Питер, говорил, что ему нужно со мной очень серьезно (?) побеседовать и проч. Вероятно, хочет пробовать свое перо на божественном⁶⁸⁶.

Хорик мой в Институте прошел очень бойко, – аккомпанемент двух роялей много способствовал гуслярности⁶⁸⁷. Получил от Самарина⁶⁸⁸ за сие 100 рублей, – годится, говорит, многие хвалили, начиная с Государя – тоже не худо, значит, хотя пришлось спешить с работой. Последнее время подготовлял словесные материалы для «В Древней Руси», верней,» В старой Руси», ибо от древности мелодии много, конечно, изменились; пробую реставрировать. Наметил: 1) нечто идоложертвенное, 2) великокняжеский пир, 3) древний базар (этнография), 4) Юрьев день, 5) день весенний (Ярило, Троица и проч.), 6) Купальская ночь, 7) Святки и Масленица. Вероятно, придется присовокупить и свадьбу.

Насчет дела с Антонином Викторовичем. По-моему, сладиться не может, ибо и на мой ответ ему, чтобы он подготовил мелодический материал и дал мне, так сказать, канву для работы и на мое напоминание ему о сем обстоятельстве через Вас (то есть повторение тех же условий), он мне ничего не ответил, хотя и должен очень хорошо знать, какова работа предстояла... А на свой, так сказать, риск, не имея в руках ничего прочного, мне браться за такую работу – значит только доколачивать себя, ибо и так я к настоящему времени осатанел вполне достаточно...

Я ему предлагал нечто интересное: начать религиозную музыку с потопа (то есть от моих реставраций – Китай, Египет и т. д.) и довести сначала до Руси (ибо по времени она так бы и подходила) и потом уже и дальше, по Руси... Но он мне ничего не ответил. По-моему, само Общество должно бы заказать такую работу и оплатить ее хорошо; а то «если работа понравится, то обещают ее приобрести», – это мне не улыбается, да, я думаю, и никому другому не очень улыбнется⁶⁸⁹.

А пока до свидания – привет мой всем.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 518.

Москва, 18 января 1913

Дорогой друг, сажусь Вам писать, только что глубоко облегченно вздохнув – кончил, наконец, свою работу: и «В Древней Руси», тетрадь IV реставраций, и «Народные празднования» (точно еще не придумал заглавие)⁶⁹⁰. Хотя кой-что еще надо подписать и нотное и словесное (между прочим, должное предисловие, которое, впрочем, у меня набросано и даже в нескольких вариантах). Но все-таки главное все сделано и переписано – бумагу драл (то есть, продирал) немилосердно... Видно по следам, что работа была на совесть. Больше всего в последние дни возился с «Базарным днем в Древней Руси», где никак не мог отрешиться от обычной манеры все заключать в симметричную форму; а здесь именно хотелось возможно больше дать калейдоскопа, где все постоянно сменяется, не давая обычных концов: все-таки еще не всем доволен... На музыканта, конечно, эта сцена будет производить впечатление полнейшего сумбура (так же, как и «Масленица»), даже может быть полного неумения излагать музыкальные мысли (как бы лепет какого-нибудь отчаянно самоуверенного аматера). А мне самому хотелось еще много больше дать этого сумбура (то есть, настоящий базар в звуках). Хотя калейдоскопичности в «деревенских праздниках» немало – разрабатывать там нечего, и так вышло 42 страницы самого разубористого мелкого письма. В Кисловодске я работал над этим часов по 10 в день, не менее... Теперь даже Наталья взялась выправлять разные «объяснения», «предговорения» и даже тексты песен. Пущай ее, очень рад, «ум хорошо, а два лучше». <...>

Итак, с новым годом Вас, а себя могу поздравить с новой работой, хотя эта «новая» работа тянулась у меня чуть не целый год... Но при окончании работы мне не раз приходило в голову: «А для чего и кого нужна эта твоя работа? Труда масса, незаметного для читателя, а толк? Конечно, кроме меня ни один черт не взялся бы, да и не сделал бы этого, но это утешение слабое. Разъяснение происхождения многих песен, их место в жизненном обиходе – ведь это интересно не музыкантам и не любителям, а исследователям-этнографам и только... Словом, мрачные мысли по окончании работы. Убедительное внушительное (хотя и краткое) предисловие, конечно, необходимо (что, мол, за фортепиано можно изучить народную фантазию и духовное его творчество). Ну, все равно...

А я на днях сделал под Вас некий подвох: дело в том, что в Синоде для рассмотрения нашего нового Устава (высшего музыкального училища) наметили пригласить в качестве экспертов Лисицына и долговязого Иванова (!!)⁶⁹¹. Я и науськал нашего прокурора донести Саблеру о совершенной несуразности такого предложения и наметил Вас и Ипполитова-Иванова, с чем Саблер, кажется, согласился, так что не удивляйтесь, буде получите такое приглашение. Вы-то, конечно, не станете нам устраивать приятностей, которые, несомненно, можно было ожидать от двух вышереченныя.

Ну, пока мой привет Александре Андреевне и дочке.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 520.

Москва, 20 апреля 1913

Дорогой друг!

Вместо себя, то есть вместо приезда в Питер, посылаю свой «потрет»: снимался на Рождестве в Кисловодске для Зипалова⁶⁹², который пристал ко мне, чтобы «иметь у себя барельеф» (кажется, во pendant⁶⁹³ к Архангельскому, который у него имеется). На днях он мне прислал негатив, и я с него сработал для Вас свой лик. Я вот уж две недели (теперь проходит) оглох на правое ухо – насморчище упорнейший, охриплость, глаза слезятся, 4 раза доктор «продувал», все не отходила глухота, и теперь еще шумит в правом ухе. Схватил какую-нибудь мерзкую «веснянку» в нос.

Так же, как упорен насморк, упорно сижу над «Весной» (которую оканчиваю). Нашел в университетской библиотеке Аничкова «Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян» и нашел там порядочно нового материала, который и распределяю туда и сюда. Как будет дальше, а «Весна» (от начала до «Русалий») выходит недурна и по полноте и по картинности... Жаль, что не удается мне туда поместить «одиночных» песен (кроме духовных стихов, которых мало). Дивлюсь на свое многотерпение: лезут со всех сторон – то Обиход продолжай, то прокурорские духовные сочинения просматривай, то Саблер пристал с тропарем и кондаком св. Ермогену⁶⁹⁴. Жаль, что Святая кончается – пойдут экзамены и всякая дрянь. Когда кончать «Праздники»?

Привет Александре Андреевне и Ольге Христофоровне и от меня и от жены.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 521.

Пункахарви, 19 августа 1913

Дорогой Друг, пишу хоть и из Пункахарви, но накануне отъезда, а посему наспех... Спешу (т. е. заспешил) домой, посему к Вам не заедем, уж не сердитесь..⁶⁹⁵ Впрочем, если из Питера не удастся вечером же завтра тронуться домой, то может быть и повидаемся... Я на прошлой неделе потрепался по Финляндии и довольно устал; впрочем, теперь отошел. Проехался и по морю, и по Сайме⁶⁹⁶. «Праздниками» заниматься бросил уже порядочно – не мог больше, осатанел. Кой-какая еще работа над ними все-таки осталась. Насчет участия в комитете по оперной части Ипполитова-Иванова – надо разузнать, мы с ним в хороших знакомых. Насчет песенных изданий Академии наук – знаком именно по линевским сборникам, которыми она меня всегда снабжает и которые я хорошо знаю (и имею), – издания неважные⁶⁹⁷. Платит ей (Линевой) Академия только количеством экземпляров, по крайней мере, по ее словам. Мне это не улыбается, хотя я еще не уверен, как меня облагодетельствует «Российское издательство», куда я собираюсь отдать свои «Праздники». Во всяком случае, сначала надо их доделать.

Ну, будьте здоровы, привет всем, желаю отпраздновать свадьбу на славу⁶⁹⁸.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 511.

Москва, 17 марта 1914

Друже! Приехал я от Вас домой, думая дорогой о разных песенных обстоятельствах, да и засел опять за расследования в народной музыке. А так как в двух виденных Вами тетрадях уже и места нет – все записано донельзя – то пришлось начать 3-ю тетрадь, в кою буду заносить уже результаты неопровержимые. Начинаю с 2-голосия, с употребления пауз, перекреста голосов и т. д, Словом, окончательную тетрадь-учебник (сначала для себя). Но, оказывается, некоторые важные вопросы, например, параллелизм, противоположное движение голосов, паузы, перекрест, количество унисонов и др., приходится расхлебывать ведь только теперь впервые; или, например, вопрос о распределении хоровых голосов в песне, о вступлениях их среди песни, умолкании на время... Даже, например, прежде недостаточно был мною просмотрен очень важный сборник Лопатина и Прокунина, в коем по части сличения различных вариантов одной песни много поучительного. Побудило меня опять вернуться к этой работе и то обстоятельство, что на днях слушал в своей песенной комиссии сообщение некоего студента о саратовских «матанях»⁶⁹⁹ в сопровождении гармошки – сообщение, могущее повергнуть в полное уныние профана в этой области, – но меня, напротив, побудившее взяться опять за полузабытое было дело... Словом, нет худа без добра. Теперь уже я, вероятно, доведу свое исследование до желанного конца, – так мне чувствуется... Ибо я начал с двухголосия примитивного (и кропотливое же это занятие – находить примеры в песнях), дохожу до 2-голосия более самостоятельного, изучаю (то есть, пока все-таки отыскиваю примеры, теперь это легче, благодаря двум тетрадям) параллельные терции, сексты, квинты, кварты и т. д. Словом, засел... Надолго ли хватит?

От Российского музыкального издательства еще никаких вестей – должно быть, все еще смакуют да размышляют, – пускай себе.

Недавно в хоре Юхова пели мое «Достойно» [роспева царя] Феодора с колокольным звоном (рр в тамтаме) – занятно выходит, бисировали.

Ну, а пока всего хорошего, мой сердечный привет Александре Андреевне и прочим. Собираюсь послать 2–3 бутылки вина из Рачинского уезда, на днях получил бурдюком. Как понравится Александре Андреевне? Сладкое!..

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 524.

Москва, 25 марта [1914]

Друже! Как Вам понравилось «Тебе поем» по-грузински?⁷⁰⁰ На днях у меня был Рахманинов и нашел, что лучше прибавить 3-ю квинту на ля в конце,

но по-моему, довольно и двух, как у меня. Если хотите, то прибавьте третью, разрешаю!

Рахманинов, впрочем, был у меня по другому поводу: «Я вчера (то есть, когда он получил) получил на рассмотрение Ваши «Празднования» (он член жюри Российского музыкального издательства) и пришел с Вами объясняться: почему Вы представляете свой труд как материал, без настоящей разработки, не в партитуре и даже не в настоящем клавире. Я пришел уговорить Вас взяться за эту работу и разработать ее вполне... Это так ново, так интересно, какие удивительные подробности (даже в тексте) в обрядах. Мне просто самому захотелось взяться... Ведь Вам за эту работу кто хочешь даст (то есть за материал) сколько хотите, чтобы Вы уступили ее. Стравинский, – это прямо для него клад! Он вам 100 тысяч за это даст!⁷⁰¹ А в таком виде, как Вы представляете, хоть я и буду отстаивать Вашу работу, я боюсь, что она окажется неприемлемою... (Решается вопрос большинством голосов – закрытыми конвертами, где изложено мнение каждого члена жюри – потеха!). Возьмитесь, хоть частию сделайте ее с разработкой, в оркестре (ведь там прямо постоянно так и просится на оркестр и развитие!). Неужели можно оставлять такую работу в таком несовершенном виде?! Ведь Вы и то часто прорываетесь, то там, то тут начинаете разрабатывать, прибавляете от себя, то здесь, то там... и прочее, и прочее...»

Я: «Что мою работу могут в жюри забраковать, так как она не отвечает требованиям «симфонической разработки» и прочему – я к этому приготовлен, ибо это мне и поначалу приходило в голову самому... Ну что же делать: так – так так! Я готовил свою работу: 1) для любителя, садящегося за фортепиано и могущего в вечер-два пробежать целый годовой круг народных обрядов, сконцентрированных и ритуально и музыкально в нечто целое; 2) я готовил эту работу для деревенских спектаклей, с дерзновенной надеждой, что народ, увидав свое же забытое детище, может быть, увидит, что его мужицкое творчество не так уж примитивно-топорно, что совеститься за него ему, пожалуй, и нечего...».

Рахманинов; «Ну, а дальше что? Любитель за фортепиано, народные спектакли; да Вы любителя-то считаете уж за слишком примитивного – не хотите дать ему настоящего клавира с выписанными голосами, с развитым, художественным аккомпанементом... Ведь вы постоянно хотите сам вырваться из этих кусочков и кусочков!»

Я: «Кусочки – это собственно характер народного творчества, оно получает иной вид потому, что каждый кусочек (то есть куплет, строфа) повторяется много раз, и он (народ) его варьирует при повторении. А если я прорываюсь, то значит, не мог утерпеть».

Рахманинов: «Вот это варьирование Вы и должны были сделать».

Я: «А тогда моя работа вышла бы вчетверо длиннее – невозможно ее дать в один вечер... Да если бы мне ее заказали, то на это ушло бы еще три года».

Рахманинов: «А зато какова работа! Меня просто зависть берет, что у меня нет такого материала».

Я: «Что ж, вот мой материал и даст Вам возможность творить, что хотите... А что такое изложение не ново у меня, посмотрите мои “Из минувших веков” – в таком же роде. Им пользуются и историки на лекциях, и пробуют воспроизводить концертно – никто мне не говорил, что недостает разработки!»

Рахманинов: «Это очень интересно...»

Из сего диалога проглядывает полная возможность «непринятия моих “Праздников” у Кусевицкого». Ибо если Рахманинов не воспринял в таком «сыром» виде, то об остальных и говорить нечего. До решения пройдет еще недели 2–3 (вещь-то трудная, а народ – все занятой...). «Не Юргенсону же сдавать такую работу», – говорит Рахманинов, а я ему: «Что же, я Юргенсону уже сдал четвертую тетрадь “Торжище в Древней Руси”», – то есть, мол, коль не берете, так черт с вами. Но, в общем, разговор интересный, наводящий на мысль.

Еще новость – делаю свои «Минувшие века» возможными на сцене, то есть пишу подробное объяснение постановки⁷⁰², предлагаю тексты (которых у меня в оригинале нет) и уточнения для Юргенсона. Окончил таблицы для Саблера и Сергия и послал⁷⁰³. А Вы все-таки лодырь? Скарлатина Вас освобождает, так же, как и меня; вчера после новых заболеваний пришлось распустить все училище на 3 недели до 17 марта. <...>

ГЦММК, ф. 370, № 525.

Москва, 8 апреля 1914

Дорогой Друг, христосоваться с Вами приходится, видно, заочно: рассчитывал, было, повидаться, да что-то опять у меня (по-прошлогоднему) стало баловаться ухо, – боюсь, с поездкой опять бы не раскисло. <...>

С работой над песнями, конечно, осатанел, как оно и подобает порядочному человеку... «Праздники» мои совет (то есть жюри) не нашел возможным издать⁷⁰⁴, – как я отчасти и ожидал. Еще не решил, что с ними делать, – думаю их основательно пересмотреть сначала, а там увидим. У Шмидта все-таки на всякий случай следовало справиться⁷⁰⁵. Издавать надо, я думаю, большим форматом... Но денег это потребует много, я думаю, не менее 600–700 рублей!

А у меня есть еще (все собираюсь) впереди затрата большая – следовало бы издать голоса к церковным сочинениям, все-таки кой-какой доходишко дадут... Мерекал, не обратиться ли мне за сей помощью в Синод? Попытка – не беда.

Большое спасибо за вырезки из газет. Были ли Вы на концерте? Меня особенно интересовало впечатление от «Христиан»⁷⁰⁶. Судя по газетам, вышло, как и нужно было. Но интересно, нет ли перегрузки (в концертном исполнении) в унисонах и исонах? То есть, при слушании не чувствуется ли монотонии? Но пока прекращаю, ибо хочу отвезти письмо сам на вокзал.

Целую ручки у Александры Андреевны и благодарю за память. Жена тоже поздравляет со Светлым праздником. Когда же Натуля кончит лечение?⁷⁰⁷ Ей поклон. Может быть завтра напишу отдельно.

Ваш А. Кастальский

Под картиной в ящике найдете кой-что, может быть, не безынтересное⁷⁰⁸.

ГЦММК, ф. 370, № 526.

Севастополь, 16 июля 1914

Дорогой Друг, долго-таки я Вам не писал, хотя Вашу писульку от 24 июня получил уже давным-давно, – нынче, да завтра, – ан время-то и бежит. Я старательно занимаюсь своими песенными тетрадями, причем оказывается, что выводить гармонические законы народного творчества (за которые я теперь ухватился) не так-то скоро... А все-таки работа подвигается. Составлять сейчас учебник по этой части и для других, по-моему, не резон! А вот что резон: следует начать ряд пьес для фортепиано под общим названием «Из народной жизни», например: 1) «Деревенский вечер», 2) «За околицей» (хороводы и пляски), 3) «Девичье горе», 4) «Тяжелые времена», 5) «Праздник», 6) «За прялкой» и прочее и прочее, выпускать целыми сериями, объединяя пьесы по какому-нибудь плану. Мелодического (из народных попевок) и гармонического материала для этих пьес у меня масса – только обрабатывай для игры да фигурируй. Можно даже иметь в виду среднюю степень трудности, то есть нашу музыкальную молодежь. Как Вы находите эту идею? Я даже буду ждать от Вас и сюжетов для этих сценок⁷⁰⁹. Только пишите мне в Москву, где надеюсь быть в первых числах августа. А то боюсь, как бы письмо не застряло где. В газетах, хоть мы их получаем на третий день (и не каждый день), пошли тревожные вести об австрийцах... Как бы не заварилось каши... Ох уж эта политика...

Довольно старательно еще здесь занимаюсь поигрыванием на глухом фортепиано Баха, упражнений и прочего – развиваю технику, которую за последние годы сильно запустил. Эта штука иногда бывает нужна. В остальном потею, жарюсь, купаюсь. Окрестности все почти изучил. Бреюсь дней через 10 – каждый раз обрезываю морду. Вечером после ужина лежу на лавке кверху пупком и обозреваю небесный свод – занятие, по-моему, великолепнейшее. Здесь после 8-ми часов вечера бывает так дивно хорошо, как, думаю, может быть только в раю. Почти всегда свежий ветер (с моря или степи). Свистят сверчки (перекликаясь на целые версты), точно все время городовые ловят жулика!.. Словом, поэзия и проза сливаются в нечто удивительное. Собирался все набросать на память хоть карандашиком кой-что из окружающих пейзажей, но постоянно забываю захватить бумаги... «Праздники» хоть и привез сюда, но до них не дотрагивался.

Благополучно ли возвратились Ваши автомобилисты? Насчет песен для Ваших квартетистов дело, конечно, стоит, ибо то, что начал в Москве, там и осталось, конечно. Насчет «Клары» советую Вам не волноваться, ибо она мне всецело надоела – черт с ней! А, следовательно, и сюита из оной!

Наша Натулька живет с приятельницами в Алексинском уезде. Кажется, там очень хорошо. Зять готовится с приятелями к государственному экзамену и живет «на кумысе» в Уфимской [губернии]. Санька, сын, сейчас живет с «синодалами» в Новом Иерусалиме⁷¹⁰.

Целую ручки Александре Андреевне. Жена кланяется.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 528.

Петроград, 9 августа 1914

Дорогой друг, пишу Вам опять на Мойку, так как не уверен в Вашем петергофском до сих пор житии... Получили ли Вы последнюю мою открытку? Все ли и всё ли у Вас в порядке? Слышал, что Ваши все регенты – на военной службе, правда? Нам пришлось петь в присутствии Государя всенощную и обедню⁷¹¹, причем выяснилось, что наше «чересчур размеренное» пение стихир и вообще простого пения следует переделать на более плавное и без акцентное. Но ввиду того, что, может, в августе же нам опять придется петь несколько служб в присутствии Государя⁷¹², я и хочу просить Вас написать вообще, что заслуживает из нотного пения большего одобрения, так как, конечно, нельзя же преподносить преимущественно все Кастальского с братиею. А посему, что у Вас принято, то есть больше нравится? Всенощная: «Благослови душе», «Хвалите имя» (вероятно, и то и другое Львова?), «Великое славословие», вероятно, такое:

Что нравится из литургийных песнопений: Херувимская, «Милость мира» (вероятно, до «Тебе поем» – простое), «Тебе поем», «Достойно», «Отче наш». А особенно нужно знать, какие нравятся причастные... Вот какую работу Вам навалил. Думаю, впрочем, что у Вас из долголетней практики уже отлично выработался подходящий репертуар, так что назначить по 3–4 номера (излюбленных) на каждое песнопение не очень трудно.

Пока день мой (как только просыпаюсь) всецело почти уходит на чтение военных известий из разных газет. Впрочем, еще есть забота: в вагоне из Севастополя получил, по словам доктора Штейна, «очень интересную и редкую» болезнь: острое воспаление щитовидной железы (на левой стороне), – которая поддается лечению пока очень немного. Но болей не чувствуется (только опухоль), посему не беспокоит, да и не до нее... Все-таки кроме «официальных» сведений черкните и о своих всех.

Целую ручки Александре Андреевне. Жена кланяется.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 529.

Москва, 21 октября 1914

Дорогом Друг, Ваши все письма получил своевременно, а долго не писал – просто был особенно как-то поглощен работой. Юргенсон прислал ко мне гравера для разъяснений печатания «Торжища в старину на Руси» (вместо «В Древней Руси», так как древность мелодий моих, конечно, была проблематична, а «в старину» – это верней). Оставил я у себя эту вещь для «просмотра», да и провозился над ней 2 недели, усиленно дополнив ее в полтора раза, многое изменив, снабдив массой разъяснений. В конце концов она расширилась минут на 30 исполнения. Непрактично (волей-неволей) вышло то, что действующих лиц (солистов) понадобится не меньше 20-ти, да еще толпа (покупатели) – всего 30–35 человек... Ну, делать нечего. Поправками и дополнениями я доволен – это главное.

В «Битве народов», которую первоначально думал изобразить в качестве вступления к «Шествию», появилось так много различных расширений (да и теперь я все сижу над ней, а не над «Шествием»), что она получит в конце концов целую большую самостоятельную по форме часть (столкновение, комбинации тем, их сопоставление, драматизация общего колорита и прочее)⁷¹³. О немцах навел справки у Юргенс она, оказалось, что «Deutschland über alles» поется на мелодию австрийского гимна – тем для меня лучше. «God save»⁷¹⁴, конечно, у меня не фигурирует. «Wacht am Rein» местами проходит (в искаженном виде). Но, в общем, работы над этим еще немало... Да и, в сущности, спешить-то некуда. Вон теперь, сукины дети, турки⁷¹⁵... Может быть, и их придется ввести в общую свалку? Так что моя композиция пишется в зависимости от политического горизонта.

Панихиду начал, кое-что наметил, удачно ходил к органисту за темами «обиходными»⁷¹⁶. Еле друг друга поняли: «Темы ведь разные у Моцарта, Шумана», но все-таки дал книжку (во время службы сам играл на органе и со мной разговаривал; указал даже, где оторвать клочок нотной бумаги). Я себе выписал нужное: «Dies ігае» (известное) и «Lux perpetua» – а больше, кажется, и нечего было. Нашел погребальные напевы сербские – тоже годятся, кстати...

Гимн тоже смакую время от времени⁷¹⁷. Ведь надо его представить в таком виде, чтобы чувствовалась Русь (хотя бы и 4-голосно) – это уже уступка принятой обычно квартетности. С ним спешить издавать не следует, чтобы не было потом поводов к раскаянию... Даже и вступительное слово к гимну все помаленьку перефасониваю: Русский народный гимн, написанный Львовым в 1833 году, вполне естественно изложен в стиле немецких хоралов, так как в то время никто и не подозревал возможности существования национальной русской музыки. И народным он назван не потому, что в нем имеется какой-нибудь народный колорит, но за 80 с лишком лет к нему привыкли, считают его своим. Ведь считают же многие родной, например, мелодию Херувимской песни Бортнянского, а между тем именно ее облюбовали немцы для помещения в свой сборник под названием «Hirtengesang» (Изд. Peters «Musica Sacra», II)⁷¹⁸. И действительно, она напоминает что-то мендельсоновское:

В хоровом изложении она разложена по голосам. Но сам наш народ сопровождает свои мелодии, конечно, не по немецкой теории (или, как принято говорить, «общеевропейской»), у него имеются свои гармонические приемы и свое голосоведение. Оставляя в неприкосновенности мелодию львовского гимна, которую знают все наизусть, я старался придать гармонии склад, более соответствующий народной манере и более подходящий названию его народным⁷¹⁹.

Несомненно, такая гармонизация вследствие долговременной привычки к общепринятой покажется многим слишком необычной, да и музыкальные симпатии нашей культурной публики направлены волею судеб более в немецкую сторону, несмотря на существование гениальных откровений в народном духе Глинки, Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского и других, несмотря на существование самобытной музыкальной системы в народных песнях. Это мне кажется слишком многословно, как по-Вашему?

Недавно здесь был Затаевич⁷²⁰, играл «Торжище», кое-что из «Праздников» – здорово он читает ноты! <...>

Сегодня идем на генеральную репетицию «Король, народ и свобода! (Бельгия) Леонида Андреева⁷²¹ – плата за места в пользу бельгийцев, посему взял ложу. Советую прочитать очень трогательную статью Метерлинка об Альберте (вечернее приложение вчерашних «Русских ведомостей»). На прошлой неделе меня позвал к себе Зимин и сказал, что он намерен поставить «Клару» (в который это раз?), чтобы я ходил почаще в театр и прислушался к голосам – кого облюбую... Я не очень-то верю, да и охладел к «Кларе!» А пока привет всем.

Ваш А. Кастальский

Пьесой Ренникова интересуюсь⁷²²; если можно, то пришлите. «Братские могилы» тоже жду⁷²³.

ГЦММК, ф. 370, № 530.

Кимры, 23 июня 1915

Забрались мы хоть и далеко от Москвы (120–130 верст), но все-таки в настоящую коренную поволжскую сторону: 15 верст от Савелова в имении на Волге, в коей купаемся. За день в обе стороны проходит до десятка пароходов, пассажирских и грузовых с баржами, белянами и прочим. По вечерам на Волге горят, как свечки, освещенные бакены, проплывают не спеша фонари-пароходы, посвистывая при близости высадки пассажиров. Снуют рыбачьи лодки, перетягиваются через реку паромы, иногда с целыми обозами...

Дом стоит на пригорке, с террасы открытый вид на реку и заречье, везде видны церкви (Белгородок, Белое село). Пароходы здесь (между Тверью и Рыбинском) преимущественно композиторские: «Глинка», «Даргомыжский», «Серов», «Чайковский», «Мусоргский», «Римский-Корсаков» и... «Щедрин- Салтыков» (коего имение было здесь поблизости на Волге⁷²⁴). Соблазнительно, конечно, жить на Волге – постоянно при виде парохода зудит и позывает проехаться «вниз по матушке». Думаю не утерпеть, тем более, что верстах в ста отсюда – Углич, коего я отродясь не видел, кроме открыток, – а дальше, за Рыбинском – великолепные берега (где, впрочем, мы с женой лет 7–8 как- то в августе проехались до Ярославля). На далекую дистанцию, конечно, терпения не хватит, а так деньков на 3, 4, 5, пожалуй что и сорвусь с цепи...

Занимаем три огромные прохладные комнаты, с нами до 25-го живет Натулька, которая на июль–август едет от нас в Ставрополь-Самарский⁷²⁵ на кумыс. Собралась, было, к мужу в Холм⁷²⁶, а там как раз теперь напирает немец, конечно, не до гостей там...

Занимаюсь разными делами: пересматриваю, подделываю орган к «Поминовению» (достал английский текст) – дело оказалось, паче чаяния, довольно кропотливым... Хотя, впрочем, спешить с ним еще нечего, по-моему... Сижу опять, конечно, над песенными тетрадями – дело еще более сугубо-геморроидальное: одно дело выводить ярко самобытные приемы, а совсем другое – вывести из них правила и разобраться в массе материала (хотя бы и подобранного довольно систематично...). Вчера, например, пришла мысль: на кой черт в русских песнях немецкая тоника, доминанта, субдоминанта – только для того, чтобы сбивать? Неужели нужно притягивать за волосы эту глупую терминологию, в русской песне не имеющую ни малейшего значения? (Или, верней, приложимая к минимальной части песен, может быть, именно не коренных?) Нужно еще поработать за это время и над «Кларой», в коей заметил недочеты при оркестровых репетициях... Нужно и «Праздники» просмотреть, и хорошенько... Словом, дела достаточно. Ну, пока до свидания, пишите по адресу: Кимры, Тверской губернии, Юркино, В. И. Зазыкиной (наша хозяйка) для передачи А. Д. Кастальскому.

Целую ручку Александре Андреевне и остальным низко кланяюсь.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 532.

Кимры, 10 июля 1915

Дорогой друг, только вчера получил Вашу открытку от 12 июня с извещением о новом Вашем адресе, – а я Вам отсюда махнул письмо со старым адресом (Старая ул., 4) – неужели Вам его так-таки и не доставили? Жаль... А Ваша открытка пришла в Москву через три дня по нашем отбытии. Мой адрес до 10 августа: Кимры, Тверской губернии, Юркино, В. И. Зазыкиной для передачи А. Д. К., где мы живем вот уже месяц: Волга, пароходы, купанье, гулянье и прочее. Воздух здесь, впрочем, как-то тяжел, не имеет той прозрачности и свежести, как, например, в Крыму или Финляндии или даже в Ассерне... – здесь, должно быть, глинистый грунт Приволжья не дает воздуху прозрачности.... Две недели здесь жила с нами Натулька, которая теперь уехала на кумыс в Ставрополь-Самарский. Санька жил с синодальными ребятами в Новом Иерусалиме, где загрязнил себе на левой руке мозоль, и пришлось ее лечить и ежедневно перевязывать уже в Москве, под наблюдением доктора; теперь дело, по-видимому, обошлось, но, конечно, надо быть осторожным и не зевать.

Что до делов, то здесь за месяц:

1. Просмотрел партитуру «Клары», в коей сделал кой-какие изменения в инструментовке;

2. Кой-где подделал и подписал английский текст и партию органа в «Поминовении»; написал московскому английскому органисту – нет ли у него популярных английских церковных мелодий (для помещения в «Поминовении», так как англичане у меня поминаются только текстами), но еще не получил от него ничего;

3. Засел за песенные тетради – именно за отдел модуляций как наиболее новую вещь в головах людей (коих большинство, привыкших считать русские песни не модулирующими). Я хочу проделать все модуляции, какие только могут существовать, но пользуюсь только переходами, записанными собирателями. Оказывается, что в моих тетрадях имеются песенные переходы (часто в средине песни), с помощью которых можно каждую модуляцию проделать даже в многообразии, а не только на один манер. Хотя это дело весьма кропотливое, но модуляции выходят по большей части совсем не похожие на употребляемые в «культурной» музыке, хотя они и довольно-таки примитивны...

Ну, пока до свидания, пишите до августа сюда. Целую ручки Александры Андреевны, а прочим низко кланяюсь. Может быть, раздобудете мое послание на Старую улицу?

Ваш А. Кастальский

Наступили жары, голова работает очень плохо – размаривает, несмотря на купанье по два раза в день...

ГЦММК, ф. 370, № 531.

Москва, 9 октября 1915

Однако Вы, Ваше Превосходительство, лодырь порядочный! Рассказывает о каких-то двух письмах, как будто и невесть что... (Говорю со слов П. А. Петрова.) Моя эпопея с дачного переезда начинается опять с катара евстахиевой трубы⁷²⁷ (это по части инструментовки); ходил к нескольким докторам – и шум и глухота стали проходить, хотя и не совсем. <...>

Музыкальные дела обстоят тоже в стадии переходной. В Реквием решил вставить два номера: «Ingemisco» («Молитву пролию») и «Confutatis» («Ты еси Бог сошедый во ад») на английские церковные мелодии, которые взял из похоронного сборника английского органиста Дона. А то неловко было писать поминальную вещь без участия, так сказать, английских хитрецов. Жалею, что не провел разрешения Синода печатать одновременно несколько текстов при Самарине. Волжин для меня – звук пустой⁷²⁸; даже не знаю, ведомо ли ему слово «Кастальский»? А хотелось бы знать; это для меня немаловажно.

Недели две-три назад явился ко мне директор синематографического общества «Ханжонков» Гончаров, напел комплиментов за мою «Русь», будто бы «созданную для синематографической оперы», принес либретто «синема-оперы» «Бедная Лиза» с предложением сработать музыку (это его, Гончарова, изобретение «синема-опера»), да через два дня после этого и умри!⁷²⁹ Я, конечно, возвратил либретто в правление – тем и кончилась эта затея...

Поселился сейчас в Москве Затаевич, приходил раза 2–3, играл разные мои разности; хлопочет как-нибудь устроиться при музыкальных делах...

К «Кларе» рисуют эскизы декораций, Затаевич видел, а я еще не видел – стал к этому делу совсем равнодушен. Просматриваю «Праздники», много делаю поправок, дополнений – через солидный интервал времени как-то много видишь того, чего прежде не замечал. Летом я проделывал (еще не кончил) очень интересную штуку – из своих тетрадей при помощи наличных примеров модуляций в песнях производил таковые во все (даже и очень далекие) строи и лады и на каждую модуляцию находил по несколько примеров – так что чисто народной манеры модулировать (не по гармонической европейской системе, а по русской народной) у меня набирается примеров достаточное и разнообразное количество, а во многих случаях совершенно самобытных – очень любопытно. Буду посвободней – займусь продолжением этого опыта.

Пока целую ручки Александры Андреевны и желаю поправиться.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 533, л. 5–6 об.

Москва, 18 декабря 1915

Дорогой друг» знаете ли Вы, что до сих пор я все возился с «Поминовением» и только-только развязался (совсем ли?)⁷³⁰. Почти полгода назад, когда демонстрировал его у Вас, я был уверен, что его почти кончил, а вот теперь не уверен в этом, провозившись усиленно до осатанения месяца два. Конечно, оно теперь имеет вид совсем другой (сохранив, в общем, сущность) против проигранного Вам, но зато туда попали «дерзания», за которые я теперь больше опасаюсь (для синодского разрешения). С месяц назад я послал в Синод не рукопись, а только примерный план текстов. Мне Гурьев (управляющий Канцелярией обера) ответил, что необходимо прислать самую рукопись (которую мне жена еще тогда не переписала). А теперь с жениной рукописи я дал нашим ребятам (благо, начались каникулы) переписать еще чистовой экземпляр (про запас, так как один, конечно, застрянет в Синоде). Опасения мои (кроме касающихся текстов) относятся еще и к аккомпанементам: так как я себе «представлял, что при торжестве поминовения павших воинов кругом храма расположены части союзных войск, откуда по временам доносятся трубные звуки (то есть различные фанфары: «на молитву», «похоронный сигнал», выписанный из «Школы» Вурма⁷³¹ и др.), а в конце к храмовому пению присоединяется и военная музыка (марш на «Со святыми упокой» вместо Шопена) – что я, впрочем, оговариваю в примечании. Но недавние синодские строгости о духовных концертах⁷³² (Вы, конечно, их читали) направили мысль на возможность издания моей работы и без русского текста (что, конечно, будет весьма огорчительно – хотя бы и по «не зависящим от автора причинам»). Получится нечто насильственно самооплеванное. Глупо, но возможно. А вещь-то должна бы выйти, кажется, не дурная. Затаевич (с третьим «Владимиром» на шее⁷³³), заходя ко мне, всегда ее проигрывает, и я почти каждый раз наталкиваюсь на места, которые переделываю к лучшему и упрощенному (октависты) для «заграницы». Есть идея показать ее Сафонову, который в январе будет в Москве, для заграничного демонстрирования⁷³⁴. Есть и еще идея: вставить № 13 без текста (может быть, с закрытым ртом) – инструментальное «іnterludium» для поминовения героев не христиан... Хотелось бы (может быть, поможете?) найти мелодии заупокойные индусов, сингалезцев и проч. Не знаете ли, где найти их: [у] Антонина Викторовича Преображенского? Может быть, в Публичной библиотеке? Я кой-что обрящил на всякий случай. Но может быть, найдется что-нибудь и более ценное (я-то нашел в статье Петра «об арийской музыке»⁷³⁵). Конечно, у нас о сей идее во всеуслышание объявлять нельзя.

Если хотите иметь некоторый литературный іnterludium, то в третьем номере «Музыкального современника» найдете «О моей музыкальной карьере» Кастальского и еще в № 231 (7 ноября) найдете рецензию – благоприятную – на «Самоучитель церковного пения»⁷³⁶ (р котором так старательно замалчивает «Регентское дело»).

Недавно меня вызывал Зимин и изрек, что «хотя мы и будем учить “Клару”, которую, вероятно, поставим постом, но я очень заинтересован Вашими “Празднованиями” – во что они могут вылиться для сценической постановки? Поговорим с Комиссаржевским...». Я сказал, что померекаю.

«Праздники», конечно, в этом случае подлежат капитальной перечистке и дополнениям (которые я мимоходом время от времени и делаю). Данилин, посмотрев первую половину «Поминовения», пристает, чтобы его постом исполнить Синодальным хором. Но аккомпанемент? Что с ним делать? Большой консерваторский орган заколочен – там лазарет. Малый орган разбит от усиленных занятий консерваторцев. Наш ученический оркестр не годится, это не кантата.

Может быть, в понедельник 21-го удеру отдыхать на юг, пишите до понедельника или после праздников, с которыми поздравляю Александру Андреевну.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 534, 7–8 об.

Москва, 23 декабря 1915

Дорогой друг, так как я до сих пор еще не удрал из дому (хотя намеревался еще в понедельник), то вчера получил Ваше письмо и надумал вот что:

1. Так как я теперь имею на руках два чистых экземпляра и один черновой, то на праздники посылаю Вам женин как более текстово-разборчивый (посылаю казенным пакетом; сделайте и Вы также, чтобы не пропал, когда будете его возвращать). Если Вы найдете человека, который бы мог полно изобразить «Поминовение» на фортепиано перед графом для решения, исполнять его постом или нет⁷³⁷, то в случае «да» отдавайте его на праздниках переписывать (а еще лучше, если его переписать до демонстрации, – тогда можно попробовать на двух роялях, что я пробовал у себя), он тогда ведь явится в гораздо более правильном и симпатичном образе. <...>

2. На праздниках думаю заняться «Праздниками», но теперь займусь инструментовкой «Поминовения» и не думаю, чтобы она не поспела к..., ну, к концу января, что ль. Партии оркестровые написать не долго, так как мелких нот там очень мало.

3. В случае решения исполнять, надо иметь в виду следующее: так как Синод издал (через полицию!?) довольно строгие (хотя и крайне нелепые) правила концертного исполнения духовных сочинений, то в случае запрещения петь по-русски (я пошлю рукопись в Синод после праздников) можно петь по латыни и ad libitum по-английски (как тасовать тексты – предоставляется на волю исполнителей). В числе правил синодских есть еще существенная глава о помещениях, где можно петь духовную музыку, – например, в театре нельзя (поэтому, кажется, запретили рахманиновскую Всенощную в Питере⁷³⁸), а, например, у Вас в Капелле, конечно, можно.

4. Относительно графского органа следует иметь в виду, что если это орган (трубный, а не гармониум⁷³⁹), то его переносить с места на место – процедура невозможная, так как его весь разбирать и собирать чуть не неделями... Посему, я думаю, надо инструментовать так, чтобы при отсутствии органа его заменяло «духовенство» ad libitum, то есть или так или этак, а не вместе с органом и духов[вые]. Хороший большой гармониум при наличности опытного и не глупого игрока может в данном случае с успехом заменить и орган.

5. Я хорошо придумал, заставив ребят написать мне еще чистый экземпляр (руки развязаны).

6. Пожалуйста, просмотрите рукопись и внесите нужные знаки нюансов, а, может быть, и легато, которыми я специально не занимался и сделал их мимоходом. Конечно, это свинство заставлять приятеля, да еще на праздниках, делать черное дело – ну, как-нибудь на том свете угольками рассчитаемся...

7. Ваша идея – предложить графу – мне очень улыбнулась (именно при возможности послать свободный экземпляр на праздники), «хвала Вам и честь» (как говаривал достоуважаемый Десятовский⁷⁴⁰).

У нас на последнем концерте (Всенощной Рахманинова) был Анастасий (теперь Кишиневский)⁷⁴¹, и на мое сообщение о написании «Братского поминовения» тотчас же расфантазировался: «Это бы исполнить у братских могил в присутствии союзных войск и знамен и с военной музыкой – это было бы грандиозно!». Значит, почувствовал нечто (он мне, впрочем, всегда отсыпал комплименты...).

8. Я, между прочим, нашел мелодию индусского гимна в честь Кришны, о котором прочитал, что он принимает в свои заоблачные селения и героев, павших на поле брани; посему я считаю гимн ему подходящим в данном случае. Большое спасибо за готовность пошарить между языческими народами!

9. Делаю последний (?) удар перед отправкой Вам: засел над Sanctus’oм – оживляю его аккомпанемент. (Затаевич еще не видел!) Словом, попала последняя вожжа под хвост, а, может быть, и предпоследняя. Словом, порю горячку.

10. Найди «Марсельезу» в Sanctus’e! Впрочем, кое-где ее уничтожаю.

11. Не надо ли в последнем английском «Lord, have mercy» (№ 11) чего прибавить в аккомпанементе?

Над последними номерами до того порол горячку, что, вероятно, чего- нибудь наврал, – ну, Вы там рассмотрите.

Засим опять шлю праздничные пожелания, целую ручку Александры Андреевны.

P.S. Номера не сшивал – так, думаю, Вам удобнее, особенно если отдавать переписчику (чтобы не потерял, не измазал).

Еще раз – всех благ.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 535, л. 9–10 об.

Москва, 26 декабря 1915

А ведь я еще не удрал! 24-го собрался поехать на вокзал к 1-му часу дня (так как по расписанию поезд из Питера должен прийти в 1 час 50 минут).

Но мой злосчастный поезд опоздал сначала на 2 с половиной часа, затем на 4 с половиной и, наконец» на 6 часов. Я все сидел, дежурил там до того, что от ужасной атмосферы (предпраздничной!) стало у меня мутиться в голове и я опасался за дурноту... В заключение удовольствия – ни одного билета! Собрав пожитки, я [поехал] домой и вчера отдыхал от вокзального времяпровождения... Хочу попытать [счастья] сегодня, удастся ли...

Вчера, соображая инструментовку, нашел еще кое-что переправить (уж я Вас дойму-таки!). Не сердитесь, авторское сердце, сами знаете, ажитироваться склонно. <...>

Странно – начало Реквиема у меня (1-й такт) одинаково с началом «Клары» – и тоже начинают тромбоны, и тоже – си минор! Ну, делать нечего...

27 декабря – а еще не удрал! Это все Вы: инструментуй да инструментуй. А что я, Римский-Корсаков, что ли? Раз два и пошла писать? Не тут-то было: сижу с утра до вечера, отмечаю в черновике, соображаю, ведь до сих пор только в 6-ти номерах отметил подробно инструментовку, – сказать-то скоро... Все-таки такая подробная подготовка оркестра, конечно, мне очень ускорит писание партитуры (жена разлиновывает бумагу, пишет хор – дело значительно облегчается тоже).

А вот спать я стал совсем скверно: 5 часов в сутки очень мне мало, голова с утра налита, как свинцом. После обеда соснуть редко удается – праздники, кругом суета, наверху, внизу (с боков только не хватает) по квартирам музыка, конечно, громкая и ерундовая – положеньице для композитора, нечего сказать! Да еще и нервы растрепаны... Вообще праздники, проводимые дома, при моем всегдашнем на них рассчитывании поработать, для меня по большей части сущее испытание и наказание.

Может быть, завтра удеру хоть недели на полторы, и то спасибо: еще не был у матери с поздравлением, чай, думает: «Вот негодяя и каналью родила», – сукиным сыном только, чай, не ругается – «А еще духовный композитор! Тоже тропарь, кондак, “С нами Бог” написал, стервец! Рождественские ирмосы, “Августу единачальному”, еще там что, – а поздравить мамашу – все завтра, да завтра... А ведь борода седая, к празднику даже не побрился, “золотая рота”⁷⁴². Ну и детки пошли! Еще директором прозывается, с хорошими господами из Петрограда компанию водит. Другой раз рожу-то (начисто) моет только часов в 11, а поднимется ни свет ни заря, будто и путный... Эх, отца нет, – показал бы он тебе, как родителев почитать, не посмотрел бы на твою седую мочалку-то...».

Вам, чай, все смешки; а мне вот по каких пор дошло. Получили ли по крайней мере мои открытки? Три, кроме письма, да еще вот это. Мне хоть знать, о каких местах (поправляемых) я Вам писал, чтобы по возвращении женина экземпляра знать, где что переделать, ибо у себя-то я этих мест не отметил, а память у меня, что дырявый горшок.

Ну, будет, пошутил, – до свидания, привет Александре Андреевне и прочим домочадцам.

Ваш А. Кастальский-Осатанелый (двойная фамилия). <...>

ГЦММК, ф, 370, № 536, л. 11–12 об.

Москва, 12 января 1916

Дорогой друг, получили ли мои последние послания?

Я имею к Вам серьезный вопрос. 6 марта предполагается концерт Синодального хора из Кастальского, куда я предложил Данилину вставить а cappella (может быть подыграем на фисгармонии) три отрывка: а) «Со святыми упокой» (18 тактов русского текста [из] 1-го номера), связав его б) с № 8 («Покой Спасе») и в) присоединив из № 12 «Во блаженном успении» до tempo di marcia, приделав особое окончание. Дабы не обидеть графа, не назвать ли: «Памяти павших воинов союзных армий» вместо «Из «Братского поминовения”»?⁷⁴³ А если желательно осведомить публику о моем новом творении, то я могу попросить критиков упомянуть, что, мол, это отрывки хоровых экстрактов из новой работы Кастальского, которая пойдет в первый раз целиком (с оркестром) в Петрограде у графа Шереметева тогда-то. Как Вы полагаете? Для меня интересно, как это будет звучать а cappella и кстати осведомить (предварительно) публику новым опусом. Вписываю органную партию в качестве поддержки местами хора, а местами, чтобы связать инструментальные краски. В общем, не зная точно регистров графова органа, то есть, верней, не имея их в ушах, нельзя уверенно давать ему ту или иную роль, хотя это – тонкости, пожалуй, и не достижимые, ибо надо еще принять во внимание, насколько тот или другой регистр звучен, чтобы быть всем слышимым. У меня с год стояла фисгармония (я ее продал из-за опасения увлечься ею в ущерб сочинительству), где были прелестные эфирные звучности, но, конечно, комнатные, а не зальные.

В Крыму, хотя пробыл всего 6–7 дней, зато оркестровал три с хвостиком номера (кроме хора, который вписывает жена, и органа, который вписываю теперь). Обворожен Гурзуфом, где три дня прожил в большой гостинице (с роялью), только имея одного жильца еще. Тишина – абсолютная, выйдешь во двор – благодать, солнце, тепло... <...>

До свидания. Ваш А. Кастальский

[Приписка на 1-м листе письма:] Можно ли, не поздно ли уже теперь вносить поправки в клавир? Очень бы было желательно все-таки их внести.

ГЦММК, ф. 370, № 537, 3–4 об.

Москва, 23 января 1916

Друг мой, конечно, неудобно и несколько неприятно «во время горячей работы получить удар обухом по башке и при этом помнить, что работу надо обязательно продолжить и скорей кончить», но все-таки Ваше мне состояние духа достаточно ясно. Мне-то это не в диковинку (Зимин, например). Но главное, уж очень сладко по губам помазали⁷⁴⁴. Я надумал предложить мою вещь Зилоти (мы давние приятели). Хорошо, что Вы его не нашли, я ему пошлю экземпляр более полный и выправленный (ребячий), а только женин поскорей верните – он мне необходим. Я кое-что сделал с русским текстом (переделав на вольный перевод), может быть так можно будет и в театре. Партитуру, если Зилоти решит ставить, передайте ему из рук в руки, я ему напишу (Крюков канал, 14). Может быть, клавир от меня ему передаст Рахманинов, который в понедельник едет в Питер, а если не возьмет, то вышлю ему так. Словом, сейчас жду женина клавира, а в ребячий для Зилоти попробую внести и вольный перевод, ему будет ясней все дело...

Пока Ваш А. Кастальский

Привет и поцелуй и прошение всепрощения за причиненные осатанения за отказ пения «Поминовения».

А. Кастальский.

Александре Андреевне привет.

Телеграмму получил.

ГЦММК, ф. 370, № 543, л. 11–11 об.

Москва, 26 января 1916

Друг мой, все Ваши письма пока получаю аккуратно, как и «скорбное».

Последнее (с таблицей) оказалось как будто распечатанным: беру его в руки конверт раскрывается сам собой, по-видимому, ни черта нет клею; или, может быть, Вы нарочно так его послали ввиду вложения таблицы?

Таблица сия – список с таблицы Римского-Корсакова (в его «Инструментовке»⁷⁴⁵), гг. профессора просто издали чужое, собрав его на маленькую бумажку (поэтому ее, конечно, нет и в продаже, ибо это жульничество). Насчет контрафагота – это мой недосмотр, так же, как и в трубах, и Владимирову⁷⁴⁶ вместо «недопустимо» надо было сказать: «Это описка...». Высокие ноты труб (в звоне), их резкость меня не смущают, так как «мягкого» перезвона в начале я и не ищу; в дальнейшем, среди пения – дело другое. А, впрочем, померекаю.

Меня интересовало бы знать, какое впечатление производит вообще моя партитура на такого практика, как Владимиров; не отдельные промахи – а общее? Не перегружена, не бедна ли фигурацией (которой вообще в моем аккомпанементе мало). Впрочем, у меня и в Москве приятелей – мастеров этого дела – достаточно: Василенко, Сахновский, Рахманинов (которого, впрочем, еле-еле поймал для разговоров по телефону, он трепется всю зиму по концертам повсюду с юга на север и обратно).

Насчет Зилоти, вспомнив, что он дает теперь концерты в Мариинском театре, где русский текст богослужебный, конечно, не пройдет, отложил свои «предложения», попросив Рахманинова (который теперь в Питере), когда увидится с Зилоти, сообщить последнему о появлении моего опуса с кратким описанием обстановки оного и предупреждением о значительных затратах – хор, оркестр (а не навязываться «по-приятельски»). Если Зилоти захочет познакомиться, можно будет ему послать клавир. Но я уже твердо решил в «Братском» экземпляре (то есть с латинским и английским текстами) русский богослужебный заменить или вольным переводом (кое-что и сделал) или же прямо «отсебятиной», например, вместо «Вечная память» – «В селениях подзвездных пусть вечной славой блистают», «вечный им подай покой» и прочее. Этот вопрос надо было разрешить, конечно, еще гораздо раньше (еще у Вас в прошлом году ведь я искал таких текстов), а не надеяться на «авосьное» разрешение Синода, которого, конечно, не добьешься... А издать «русский» экземпляр (а cappella) с богослужебным текстом (выбросив из него, может быть, и «Молитву пролию» или переделав его с хоровым аккомпанементом для исполнения русскими церковными хорами, пожалуй и стоит⁷⁴⁷. И даже (так как Синодом разрешено вставлять в такие концерты «прославление родины» и вообще «патриотический» момент), можно этот экземпляр заключить и «не богослужебным» номером, а так сказать «апофеозом», для которого, конечно, текстов найдется достаточно. Будут и волки сыты и овцы целы.

Говорят, Мироносицкий много писал «белых стихов» на богослужебные песнопения – сегодня поищу. Кстати, он мне прислал свою «благоприятную» рецензию (январское «Народное образование») на посланный мною ему «Самоучитель»⁷⁴⁸.

Ну, пока всего доброго.

Ваш А. Кастальский

Жду клавира и партитуру, ибо думаю их показать Сафонову (в ребячьем экземпляре скверно написаны тексты, очень тесно, неразборчиво).

ГЦММК, ф. 370. № 544, л. 13–14 об.

Москва, 3 февраля 1916

Милый друг, если Вы с Александрой Андреевной достаточно похохотали и развеселились над последней моей эпистолой, то с Вас за это надо взятку, а именно: уступите мне «графский» экземпляр, если это не будет для Вас невыразимо тяжело. Дело вот в чем. Мы с Александром Викторовичем в воскресенье в директорском кабинете консерватории, прорепетировав предварительно в Синодальном на говённых роялях, демонстрировали на двух роялях хороших (Затаевич – аккомпанемент, я – хор) по двум клавирам «Поминовение» перед «генералами»: Сафоновым (с которым я предварительно уговорился), Ипполитовым-Ивановым и Сахновским (которого я пригласил), – мой Санька привязался «перевертывать ноты». «Генералы» смотрели в партитуру 8 номеров, а остальные – из-за наших спин.

Сафонов мне предложил списаться с лондонским издателем каким-то, неким Черчиллем (сегодня узнаю точно) [приписка: оказывается, Честер⁷⁴⁹], что, мол, «я написал такую-то и этакую штуку» (причем послать ему сначала тематический перечень музыкальных тем с описанием сочинения с идейной стороны) «и играл оную в присутствии таких-то и таких-то «генералов”, у которых, мол, можете спросить» (Сафонов с ним увидится никак в феврале), что, мол, «моя вещь вызвала в них снотворность или нечто иное»...

[Приписка на верхних полях л. 16 об.:] Я никак не пойму, как это посылать целое сочинение черт знает куда, где оно и полученное может быть брошено в помойку за ненадобностью?

Сафонов (дело было около 10-ти часов вечера) приехал с репетиции усталый, по-видимому, и, вероятно, не особенно расчухал; Ипполитов-Иванов высказал: «И так хорошо обставлен аккомпанемент, славную вещицу написал Александр Дмитриевич»« Сахновский, одобрив оркестровку (он дока), изрек, что это какой-то особенный стиль, где соединены веяния Бородина, Римского-Корсакова и Мусоргского, и с другой – отдает Бахом, Генделем (?), что сразу трудно высказаться. Но, впрочем, время от времени он подпевал.

[Приписка на нижних полях л. 16 об.:] Сахновский удивился, почему пропущен такой благодатный номер, как «Dies ігае», «Tuba mirum» и, кажется, не понял моих объяснений. Предложили исполнить в симфоническом собрании, когда откроется зал, занятый лазаретом⁷⁵⁰.

Сафонов расслышал только несколько своих старообрядческих попевок: «А “Dies ігае”, а остальное? Я думал, что темы все Ваши, сочиненные» – и поэтому, по моем разъяснении («какое же это, к черту, было бы “Братское поминовение”»?), просил и ему дать «спутник тем», чем я сейчас и занят (кончаю). Говорил, что в Англии такие вещи любят, что там-то и там-то есть хорошие хоры, что у него приятель – дирижер, которому он скажет и т. д.⁷⁵¹ Что-то говорил и о французах, что Юргенсон склоняется так: родительный – Юрген-сына, дательный – Юрген-сыну и т. д., что он (Юргенсон) ничего не сделает в смысле пропаганды (это, конечно, и правда), и если этот Честер (сын? или может быть Чертила?) решится, то надо будет ему послать совершенно чисто переписанный экземпляр. Вот тут-то я и вспомнил о «графском», так как мои оба теперь «за авторскими» поправками приняли далеко не чистый вид. Так как я все-таки хочу попытаться снестись с этим Чертилой, то на всякий случай и хочу вымозжить у Вас сей «графский» экземпляр. (Только будьте такие добрые, скажите, сколько стоит переписка – написано здорово, хотя и придется там дополнять.) Если он не понадобится, то я его, конечно, Вам верну. Переписчиков хороших теперь в Москве, говорят, не водится, а если и водится, то завалены работой. Жену засаживать, конечно, не стану (вообще это дело длинное, кропотливое) – достаточно с нее и того; вот еще «темник», может быть, мне перепишет, хотя уже скипидарится загодя. «Темник» этот, конечно, может пригодиться и для русских исполнителей, буде сие, паче чаяния, случится.

[Запись на верхних полях л. 17:] Собственно идея (самое ценное, конечно) у них, чистых сынов музыкального сочинения, осталась где-то на заднем дворе – братства, по-видимому, никто не учуял, – им только музыка...

[Запись на нижних полях л. 17:] Новая идея: не устроить ли в № 1 (до хора) речитатива баса (от себя): «Помянем (или вечная память) детей и братьев – героев, павших на полях великой брани».

Третьего дня пристал ко мне Держановский – прийти познакомить с этой вещицей приехавшего к нему Игоря Глебова (псевдоним). В четыре руки с сим последним я воспроизвел еще «Поминовение». Держановский сзади что-то строчил (вероятно, для «Музыки») и фантазировал на тему «ознакомить Дягилева». Жду результата разговора Рахманинова с Сашей Зилоти⁷⁵².

С «Коммеморацией»⁷⁵³ у меня случилось нечто вроде того, что когда человеку говорят: «Тебе бы следовало то-то и то-то сделать», – он рад и благодарен, что о нем заботятся, а когда воочию видит то, что как-то проскакивают мимо, то... (ну, вроде касторки, что ль), сразу «фронт переменяется». Это заглавие в торжественном образе как-то сразу мне припомнило мои гимназические экстемпоралии⁷⁵⁴ или какого-то семинарского профессора. Словом, ощущение перед принятием касторки. Уж Вы простите, но как у Островского: «Претит, Аграфена Кондратьевна». Надо сделать, кажется, и по-русски как-то иначе, по-видимому.

Придумал, по-русски выходит. «Други! Помянем братьев и детей наших, сынов великого союза, павших на полях великой брани за свободу и покой народов и вознесем Творцу горячие (за них) молитвы».

Нет худа без добра; не расчухавшие музыки «генералы» навели на счастливую мысль.

Вся музыка остается неприкосновенной.

ГЦММК, ф. 370, № 545, л. 16–17 об.

Москва, 1 апреля 1916

Отче Христофоре!

Что тя разбирает?

Аль какое горе?

Муза ль напирает?

Укажу спасенья

Я те верный путь:

От души – трясенья

(Сиречь – вдохновенья)

Бегай как-нибудь,

Музу что б надуть...

Верно! А я вот, старый дурак, окончив всю оркестровку, затеял опять чуть не сначала переделывать, то тут, то там; 2-й номер («Kyrie») чуть не заново! Осатанел совсем... Будь проклято композиторское дело! Черта ли в нем... Газетная слава! Зависимость от господина дирижера, антрепренёра – понравишься ему или нет, захочет или нет он тебя осчастливить, – все дело, и слава, и популярность – в этом одном. А то, – бегай за ними, обивай пороги, коли охота (тут по крайней мере хоть забота есть – волка ноги кормят). А в итоге всех достижений – подвохи соратников, скрытая зависть со стороны и обессиление вследствие непомерно напряженной работы.

Посылаю документы «газетной славы». Результаты оной: 1) запрос (и мое согласие) Зилоти о первом исполнении целиком «Поминовения» в Питере (в будущем сезоне); 2) предложение Сувчинского дать духовный концерт из Кастальского (с включением отрывков из «Поминовения» и просьба приехать для личного дирижированья⁷⁵⁵; 3) посещение и проигрыванье «Поминовения» Купером (дирижер Большого театра), который что-то проектирует тоже с «Поминовением». Сей мне дал несколько (по-моему, дельных) советов о транспонировке некоторых номеров (во избежание обилия си минора), об увеличении роли оркестра и прочее. Назвал некоторые номера гениальными. Тут же пришел и Н. Д. Кашкин, который следил по партитуре и который тоже отозвался очень лестно и благодарил за ознакомление с сочинением. Теперь дело за окончательным выполнением намеченных и приходящих попутно в голову дополнениях и исправлениях и – сдача Юргенсону для обязательного поспевания к осени и клавиров и хоровых голосов (а затем и оркестровой кампании). И тут же (что, по-видимому, недостижимо) сохранение трудоспособности мозгов, кои у меня расклеиваются зело. Получил (кроме баритона на братских могилах⁷⁵⁶) письмо с изложеньями гимна, о которых могу сказать, что

Ваше стремление

Почистить голосоведение

Привело к появлению... (верней, выглядыванию из-за спины) немецкой пивной рожи (члена квартетных ферейнов), ядовито ухмыляющейся и хотящей сказать: «А без нашей культуры-то вам все-таки не обойтись». Но так как Вы собираетесь говеть, то я этот грех Вам, конечно, прощаю (сам я говел на первой неделе). У меня гимн время от времени приобретает новые изменения, которые как-нибудь Вам пришлю.

На днях здесь актер Максимов декламировал под оркестр мой «Сфинкс» (то есть не мой, а Тургенева), звучит недурно⁷⁵⁷. Музыканты мычали в нужных местах – все в порядке.

Насчет возни с Андреевым; думаю, что это суета с Вашей стороны, а, впрочем, благодарю сердечно, хотя и отношусь беспечно.

Целую ручку Александре Андреевне.

Ваш А. Кастальский

[Приписка на левых полях л. 19:] Газетную славу сохраните, может быть и понадобится при случае.

ГЦММК, ф. 370, № 546, л. 19–20 об.

Москва, 25 апреля 1916

Петроград, Петроград

Кой черт будет тебе рад?

(Из будущей старинной песни)

Меня манил ты Петроградом,

Но слезы не текли все ж градом,

Что дома Пасху я провел –

Опять свой Реквием завел:

Ведь так естественно желанье

Его приблизить окончанье.

Пишу, кончаю и сдается –

Моцартов прах перкувырнется,

Иль злобным хохотом зальется,

Когда мои звук его коснется.

Коль в Реквиеме нету фуги

(Плод композиторской натуги),

То классика трясут испуги!

Каноны, имитации – Серьеза аттестации!

Но так как у меня их мало,

То дело патента пропало!

.

Тебе стишок на память шлю.

Надень на музу ты шлею

И, оседлав, скачи в опор,

Пиши, мой друг, весенний хор

(Что воспевать одне могилы,

Когда у нас еще есть силы!)

Хор

Пришла весна, кругом – смехи!

Деряся, кошки, пауки

Кричат про старые грехи.

Мы тож, ища по лавкам пасху,

Не прочь задать друг другу таску.

Свиньей набито брюхо свеся,

Галдим: «Воистину воскресе»!

.

Совсем нет в тексте слова morte⁷⁵⁸

Притом закончить можно forte;

Тут можно и грехом пугнуть,

«Христос воскресе» пристегнуть!

Ну, словом, текст мой – благодарный,

Ты не отлынивай, коварный,

На музыку клади, спеши,

Побольше верхних нот пиши...

.

Я одному уж предложил,

Что б он для соло положил,

Коль он тебя предупредит,

Твоей он славе повредит.

.

А сотворив такую штучку,

Целуй ты у хозяйки ручку,

Не задала б она мне бучку

На старости за «штучку»...

Шутки шутками, а не будь в голове идеи братского объединения в борьбе с немцами – забросил бы, не моргнув, все «Поминовение» со всеми его требухами! До того надоело! Едва ли найдется 2–3 номера, оставшиеся в целости, все перефасонено (спасибо, что хоть хор остался, конечно, в общем, но не в деталях, которые тоже трещали по швам при переделках). 2-й заново, 7-й тоже, 9-й понижен на полтона и введен новый аккомпанемент (новое вступление). И дополнительно состряпал японский гимн (для interludiума, так как не нашел похоронных мелодий и придрался к тому, что японцы почти не понесли потери в людях). Состряпал другой interludum из индусского гимна Индре, опять за неимением похоронного и придравшись к тому, что Индра принимает в свое ложе павших воинов. Жена, конечно, на это ругается, что, мол, ни к селу, ни к городу пришел, и почему только индусов и т. п. А для меня важно только показать, что не забыты и азиаты. Я, было, пристегнул новозеландское похоронное пение, но тоже дикарское, – бросил. Хочу сходить в японское консульство, не найдут ли чего?

Хотел, было, воспользоваться ранним окончанием экзаменов, поехать в Железноводск, списался уже и с Зипаловым, и вдруг наш прокурор, получивший отпуск до половины июля по случаю сердечной болезни, объявляет, что я должен заменять здесь его и посему всякие поездки отлагаются до июля, когда, вероятно, нигде ничего не найдешь. Благодарю, не ожидал! Буду пока ютиться в номере новоиерусалимской гостиницы (куда переезжают в конце мая наши ребята). Саньку нашего, может быть, заберут. Хочу ходатайствовать «ради отца устроить в артиллерийское училище или инженерное». Как адрес А. Д. Шереметева, А. С. Танеева?

Привет Александре Андреевне и прочим.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 547, л. 21–22 об.

Москва, 18 сентября

1916 Дорогой друг, давно не имею вестей; все ли в порядке? У меня дело обстоит так, что, видно, чем старее, тем больше работы. Не успел приехать, переписчик стал присылать партиями оркестровую партитуру (литографированную) «Поминовения» для корректуры, Юргенсон – окончательную корректуру клавира и хоровых голосов; еще предстоит возня с корректурой оркестровых партий.

«Шествие» остановилось на полдороги, ибо в довершение всего свалилась на голову горячка (семейная, ибо участвуют и жена и Санька) по переоркестровке многих мест из «Клары», за которую ухватились у Зимина совсем всерьез (как бы не сглазить). Прошли оркестровые репетиции (коих последствием и явилась вышереченная переоркестровка): ведь мало обдумать то или иное место – надо все это внести в уже восемь лет назад написанные партии, которые, к счастью, так широко были написаны (для обдирания, конечно, Зимина), что можно оказалось вставлять целыми десятками новые такты. Пересмотрел и дополнил вставное ариозо Ромео и такты (15) для перемены картины уборной на сад у Капулетов. Репетиции под рояль идут полным маршем ежедневно. Режиссирует Комиссаржевский – человек бесспорно талантливый. Клара-Кошиц, будет, думаю, очень хороша, Аратов-Холодков – молодой парень с хорошими актерскими задатками, думаю, справится с действительно трудной (черт ее дери) партией. Купфер-Книппер – будет молодцом, Платоша-Евгеньева – тоже⁷⁵⁹. Говорят, будто 8 октября пойдет (если его степенство что-нибудь не кольнет)⁷⁶⁰.

И только авторское самолюбие теперь начинает страдать от мысли, что опера написана скверно, трудна для исполнения, многое сделано легкомысленно (то есть зря увеличены были трудности вступлений, интонаций), необдуманно. Теперь поздно! Кой-что упрощаю, где можно. Если будет 2-е издание – сделаю.

Зилоти назначил «Поминовение» на 17 декабря (в компании с Равелем, Роже-Дюкасом). Пишет, что вещь «страшно красивая, местами даже потрясающе красивая», что закралась боязнь, «исполнит ли достойно хорошо эту вещь»: «Есть какой-то для меня новый стиль, который все время выдержан». Это меня очень порадовало, если сказано искренно⁷⁶¹.

Целую ручку Александре Андреевне.

Ваш А. Кастальский

[Запись на верхних полях л. 25:] Закидывайте удочку на командировку в Москву на «Клару». Следует.

ГЦММК, ф. 370, № 549.

Москва, 22 сентября 1916

Дорогой друг, Вы не очень кипятитесь. Хотя я слышал от кого-то, что «Клара» назначена на 8 октября, но вчера Зимин на мой вопрос ответил, что «вероятно», к половине октября («как ведь будет готова»). Судя по тщательности работы Комиссаржевского и по множеству повторений им одних и тех же мест, ее не готовят наспех (да это и хорошо). Так что Вы имейте в виду срок примерно около половины октября. Мне Кошиц сама говорила давно, что 8-го поет у Зилоти, да я как-то запамятовал. С «Поминовением» в Москве (Купер, который было взялся за него, сейчас хворает) дело обставляться хочет, по-видимому, en grand⁷⁶². На днях Ипполитов-Иванов мне предложил теперь же приступить к разучке «Поминовения» консерваторским хором и Хоровым обществом (присоединив их к хору Большого театра), –- что ж, слава Богу, что есть радетели⁷⁶³. Ну, а пока всего наилучшего.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 571.

Москва, 15 октября 1916

Дорогой дружище, получил все Ваши послания, но за этот промежуток был так поглощен (вместе с женой) переделкой «Клары», что прямо каждой минутой дорожил. Очень рад, что репетиции прерывали новыми постановками (последний раз на две недели – «Ромео» Гуно), ибо в эти перерывы сделано (и еще есть что сделать) мною так много существенного, что, например, последняя картина (вчера сыграли в новой переработке) уже мне самому местами кажется неожиданной (по инструментовке), а главное, нет глушения певцов. Вчера и хозяин, прослушав ее, изрек: «Очень красиво звучит...». Вообще, вводим и еще (пока будет возможность) введем (одному, без дранья и переделки партий этого сделать немыслимо) все, что возможно, для обогащения публики «Кларой» (хотя публика, черт ее разбери, тоже сфинкс). Мне особенно по сердцу, что над «Кларой» охотно работают и режиссер и артисты (Кошиц давно выучила, но, скотина, редко посещает спевки). Между прочим, когда я ей сказал, что у меня в Питере приятель волнуется гораздо больше меня, [она сказала:] «Ах, какой он милый!». Заочно покоряете сердца.

Но все-таки она страшная скандалистка при всех своих талантах. Поругалась с дирижером, что он мало следит за ее нюансами, требует, чтобы ее романсы шли под один рояль и т. п. Раз на репетиции на словах «В последнее с тобою говорю» (цифра 252, Allegretto)⁷⁶⁴, после отравления, бросается на колени и поет adagio; я недоумеваю. Вдруг пение прерывается, и слышу: «Александр Дмитриевич, может быть это с моей стороны нахальство, но умоляю позволить мне это adagio (она переделала это место в предсмертную молитву, оказывается, без моего ведома, чем, конечно, и смутила меня неожиданностью). Но так как замысел оказался хорошим, то и мне пришлось в своих мозгах произвести пертурбацию и, конечно, коренную переинструментовку и даже перегармонировку, приспособляясь к новому замыслу. Также и с концом вальса (фа минор), придав ему должную драматичность. Дирижер сначала не хотел следовать за ее идеями, но, видя мое сочувствие к ее хорошим замыслам и охотность им способствовать, смирился.

Скандал между ними грозит разрастись так широко, что мне пришлось просить Зимина вызвать Плотникова и в моем присутствии внушить ему, что [делать] с «бабами», особенно с «такими бешеными». «Она вчера и меня в лицо назвала эксплуататором, я ее отчитал, и завтра мы опять будем друзьями», – Зимин убеждал Плотникова. Но окончанием заключительной части своей наставительной речи («впрочем, все бабы – поголовная сволочь») привел нас (здесь был и Комиссаржевский) к полному примирению и веселому настроению. «А для такого автора, как Александр Дмитриевич, стоит постараться; это не то, что Гречанинов – мы его оперу поставили («Беатрису», года 3–4 назад), а он нас облаял»⁷⁶⁵. Хозяин ко мне что-то последнее время благоволит, называет «Клару» «Кларочкой», все спрашивает, списался ли я с хорошим либреттистом по вопросу об осценаривании «Праздников»« Но наученный восьмилетним опытом с «Кларой» я не очень поддаюсь. Меня у Зимина, по-видимому, любят. Кошиц как-то выразилась: «Кого ни спросишь – вас все любят, и Сергей Васильевич (Рахманинов) говорит то же». Я ответил, что едва ли все... Зимин, между прочим, заводит студию для разных оперных мелочей; думаю ему предложить «Из минувших веков», как освобожусь от «Клары».

Приводит меня в восхищение идея Комиссаржевского ко времени объяснения на бульваре устроить сумерки, как при бульварной музыке и бывает, и зажечь фонари – это, по-моему, по своей естественности прямо гениально. Хотя Комиссаржевский скромно говорит: «Я думаю, это создаст настроение после разных шуток и веселья и бульварной пошлости».

Посылаю два экземпляра «Поминовения» Вам и Александру Викторовичу [Затаевичу]. Купер будет еще месяц поправляться в санатории, так что «Поминовение» в Москве оттягивается. «Клара» пойдет в конце октября. Когда узнаю точнее – сообщу. Все зависит от ее «готовности». Буду стараться, чтобы пошла 29-го в субботу, если нет в этот день абонемента. Об остальном ([номере] трамвая) сообщу своевременно. Теперь в Питере устроена целая билетная зала с массой касс – по-моему, получить билет не трудно»

Сию минуту получил извещение о внезапной кончине брата Сергея (моложе меня) от перитонита после операции гнойного аппендицита. Запустил болезнь, вовремя не прибегнув к операции, а доктора все врали, не могли определить точно болезнь.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 550.

Москва, 4 ноября 1916

«Клара» идет 11 ноября, но... в первый абонемент, где все места (почти) абонированы, но «конечно, мы найдем место для вашего приятеля». Мне дают бельэтажную литерную ложу, но туда пущай садится наша молодежь. Жене тоже найдут место; словом, место будет, только рядом-то нам сидеть не придется; ну, ничего, посудачим в антрактах. Теперь хорошо было бы загодя знать, на какой поезд возьмете билет (времени – неделя, спишемся), я бы встретил. Но на всякий случай маршрут, если слезете у Николаевского вокзала: если с Вами не будет тяжелого чемодана, то идите пешком до Красных ворот (5–10 минут), промнитесь, и у Красных ворот садитесь (трамвай останавливается у самых ворот и проходит сквозь ворота) на № 22 (по направлению к Мясницкой), который Вас подвезет к университету на самой Никитской; там не слезайте, а слезайте на остановке у Кисловки, с которой, повернув направо, очутитесь на Средней Кисловке, – тут и есть. А лучше уведомьте о поезде.

«Клара» идет у главных персонажей – лучше не надо, но с оркестром (помимо постоянной работы моей над улучшением звучности) беда в том отношении, что он постоянно (по случаю призыва в войска) меняется, иногда являются субъекты со скверными инструментами (тромбон, например) – никак не добьешься настоящего рр и стройности, несмотря на рррр в партиях. Пробовал и ехидничать с ними, и карточки дарить желающим – мало помогает, хотя опытные люди уверяют, что спектакль пройдет безукоризненно. Приходится повторять: «На святое провиденье положился я давно», но в декорациях местами есть отменное говно! Например, зала на Остоженке изображает предбанник (для выделения «дешевого вкуса княгини» – глупо). Комната Аратова тоже сделана не по-моему, хотя я им твердил 20 раз. Сцена на сцене (художник Федотов – дурак!) сделана так, что Ромео (паршивенький теноришко) поет задом к невидимой публике. Костюмы у гостей и на бульваре пересалены в сторону дешевки (блестящие коленкоровые, например, штаны). Но режиссерская работа, особенно в сценах «публичных», сделана мастерски и местами весьма талантливо. Андрей Ильич (Люминарский) хотя дает тип не тот, каким представлял его я, но выдержан артистом довольно забавно. Он читает и «Сфинкса», тоже приближаясь более к забавному. Ну что ж, пускай его, – он, видимо, роль продумал и талантливо ее передает. Серьезности «Сфинкса» публика все равно не поймет. Я очень рад, что «Клара» даст возможность сильно выдвинуться Кошиц как драматической артистке, и то польза, хотя молодой по сцене Холодков тоже старается вовсю, для него это здоровый будет шаг вперед как с успехом певшего очень трудную партию.

А пока до скорого свидания. Привет Александре Андреевне и прочим.

Ваш А. Кастальский

[Запись на нижних полях л. 29:] Непременно напишите, где слезете – на Николаевском вокзале или на Курском. Если на Курском, садитесь на № 31 и слезать у Манежа, откуда пешком по Никитской.

ГЦММК, ф. 370, № 551

Москва, 26 ноября 1916

Милый мой, таблицу исправлений я послал Зилоти (так как ему настоятельней) с просьбой по исправлении передать Вам; снеситесь с ним по телефону так через неделю. Для Юргенсона таковую же таблицу изготовил на французском языке для вкладыванья в печатный экземпляр. На днях схоронил свою матушку (86 лет), которая угасала постепенно уже несколько последних лет: «Ныне отпущаеши». Вчера был у Зимина, который говорил о необходимости купюр, а так как это дело затеяли вчера же на спектакле наспех, то в антракте вполне естественно произошел крупный скандал у дирижера с артистами, которые вполне справедливо возмущались, что ими играют, как пешками: «Мы переживаем роли, вдумывались в каждую фразу, а Вы только палкой машете». Кошиц, молодец, заявила: «Посмел бы он (дирижер) мне в антракте сказать о купюрах, я бы ему показала такую купюру!». Все-таки вчера выкинули «Сфинкса», «сократили» и выкинули всю предпоследнюю картину (на пробу).

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 572. Открытка.

Москва, 9 декабря 1916

Милый друже! Вчера «Клара» шла в 7-й раз; я раздал участникам сей мой памфлет (имевший огромный успех в дамской и мужской уборных), чтобы не очень скучали в антрактах. Я частенько судачу с ними в уборных, подружился с ними. «Кларе» иногда приношу разные четверостишия, например:

За «Клару» Вам раскрыл, было, объятья,

Но вспомнив тут о Вашем муже,

Тотчас же возвратился вспять я,

Бояся очутиться в луже.

Или:

Я в жизни написал лишь два романса Кларе,

Романсы – так себе, не шли в репертуаре.

Кой-кто их пел, и ничего я в них не увидал,

Пропела ты – я потрясен был, я рыдал.

.

Исполнителям «Клары Милич»:

Меня за «Клару» раскатали,

В газетах лихо оттрепали:

Бранили музыку, либретто, –

Не опера, а таіебепо!⁷⁶⁶

(Советовал Сергей Иваныч

О критиках не думать на ночь.)

Кричат, что надо сокращать;

Ах, станет Кларочка тощать!

Пойдут купюры да купюры, –

Останутся одни турнюры...

Да, если бы не добрый гений,

Куда б мне деться от гонений?

Не спас бы Плотников Евгений.

О, дух тургеневской мечты,

О, Нина Кошиц, это ты

Мой добрый гений-избавитель,

Грехов либретто искупитель!

Спасая Клару от провала,

Ты пела даже из подвала...

И милый Паша Холодков

Немало заслужил хлопков:

Его Аратов-то каков!

Евгеньева дала Платошу,

Не села тетушка в калошу.

Роль Купфера кто ярко выпер?

Не кто иной – Владимир Книппер.

Не Люминарский ли Василий

Сатиры кончиком бича

Слегка касаясь, без усилий

Создал Андрея Ильича?

Чуть не забыл я, виноват,

Всем прочим прокричать виват:

Княгиня, режиссер, Ромео, –

Все было сделано умело.

Хористы пели, танцевали,

Высоко ноги задирали...

Помянут должен быть добром

Мороженщик с его ведром.

Старался и Федотов Ваня,

Салон его – немножко баня,

Но сцена, комната, бульвар, –

Он заслужил свой гонорар.

Комиссаржевский (!!) ставил «Клару»

И поддавал артистам жару...

Но... повезет ли пашей «Кларе»,

Привьется ли в репертуаре,

В забвеньи ль скоро будет скрыта,

А я... – я у разбитого корыта...

Зимин тоже взял себе экземпляр. В антрактах везде все читали (артисты, конечно). Советуют непременно напечатать (еще чего!). Первый и последний куплет поются на мотив «Под вечер осенью ненастной», а остальное можно декламировать на ту же музыку – в разных тонах.

В подарок Кошиц взял у нее ее рабочий клавир (новый она не хочет: «Мой растрепанный счастливый»), отдал в переплет, а снаружи дал обтянуть черным муаром, на котором заказал в Строгановском училище вышить шелком алые розы (эмблему ее появления с романсами Клары) и снабжаю клавир такими виршами:

И алые розы в тяжелых косах,

И голос то скорбью, то ласкою полный,

Призыв и страданье в черных глазах –

Все в памяти будит созвучные волны:

Восторги и слезы,

И грезы и... алые розы.

А пока привет Александре Андреевне и прочим.

Ваш А. Кастальский

Исполнение «Поминовения» в Москве что-то застряло. Купер молчит. Пожалуй, числа 4-го притащусь к Вам, коли соберемся к Зилоти на «Поминовение». На праздники и хочется и колется куда-нибудь удрать.

ГЦММК, ф. 370, № 552.

Москва, 23 декабря 1916

Дорогой мой, получили ли Вы мой памфлет о «Кларе» и от Зилоти поправки партитуры? Хоть я через родственника и надеюсь получить железнодорожный билет на 3 января, но думаю, что у Вас теперь, то есть на праздники, будет здоровая сутолока и без того. Меня очень зовет к себе Сувчинский, который на днях был у меня три раза, так что со стороны квартирной, от постоя, могу Вас освободить. Вместе с тем думаю, что приехав 4-го утром и прослушав репетиции 5-го и 6-го, я совершенно могу быть сытым и, стало быть, не дожидаться 7-го, да еще 8-го (когда могу отбыть), ибо трепаться пять дней у меня не хватит силы воли. Мне интересно, как это будет звучать, а как примет публика – это я узнаю от Вас и из газет, не так ли? А вот просьба: не может ли Петров собрать несколько учеников на 4 января для производства им некой инспекционной процедуры в моем присутствии, о которой нас запрашивает Синод⁷⁶⁷, и в котором часу? Да, кстати, попросите к этому времени написать мне сведения о его учениках по Училищу Смоленского за прошлый год.

Ваш А. К.

ГЦММК, ф. 370. № 574. Открытка.

Москва, 30 декабря 1916

Дорогой мой, Вы так соблазнительно описываете удобства и комфорт помещения, что меня и сейчас потянуло к Вам. Так как я думал, что репетиции будут 4, 5, 6-го, то и рассчитывал удрать без 7-го. Но Зилоти разбил мои планы: «Твой отъезд 6-го будет означать, что ты удрал, возмущенный исполнением». Я этого не учел и потому смиряюсь и еду с женой (Санька на охоте в Новом Иерусалиме) до 8-го. Поезда (скорые) – мерзость, самый ранний приходит в Питер к 10.30, а репетиция начинается в 9.30 (5-го не будет). Надо ехать или с почтовым 3-го или 2-го.

Вожусь с корректурой 2-го издания «Поминовения» («Вечная память героям»), где переделал порядочно, написал новое «Молитву пролию», изменил концы и прочее. Эта вещь пойдет в «Музыкальном современнике» в марте (1-е отделение, а 2-е – из моих духовных сочинений). Намеченное «Великое славословие» здорово переделываю (вожжа под хвост попала). Видно, в этих переделках намеченных сочинений пройдут все праздники до Питера. Судьба! Жена отказывается ехать только в случае моего удирания до 7-го, а теперь она желает. Я говорил о Сувчинском только в случае переполнения Ваших апартаментов праздничными наездами родственников, их же у Вас, кажется, порядочное количество.

Ну, впрочем, там увидим – помещение у нас видимое все-таки есть. Целую ручку Александре Андреевне и поздравляю с Новым годом.

Ваш А. К.

ГЦММК, ф. 370, № 573.

Москва, 12 января 1917

Дорогой мой, спасибо за письмо. Я первые дни тоже чувствовал себя как-то неловко, чего-то не хватало значительного. Вчера ели кашу Яновичей и благодарно облизывали ложки, распивая и напиток, смакуя его, как нектар... Газеты все достал здесь. Рыжий и Коломийцев достаточно распотешили. Особенно недурно вышло замечание, что поминать надо было подождать, когда накопится побольше смертей (а то мало еще!) и тогда бы «деликатнейший вопрос» был разрешен!

Спасибо за нахождение ошибок; нашел еще и сам одну: 5-я страница, последний такт в теноре, на 2-й четверти надо поставить соль-диез? Так?

Я пишу благодарность Зилоти за готовность внести ошибки в партитуру и еще прошу его прислать через тебя по одному голосу хоровому с поправками. Будь добр переслать мне вкупе с партитурой. Обещал мне Толстяков⁷⁶⁸ тоже через тебя «Игрока» Прокофьева, да, должно быть, забыл или раздумал. Интересно бы посмотреть. Начинаю кой-что мараковать над Страстной неделей.

Бедная Александра Андреевна все хворает, а ведь и погода-то у Вас была недурная. Целую благодарно ее ручку и мерсикаю Яновичам за ядрицу, а Ниночке и Ивану Ивановичу шлю привет также и от Наталии⁷⁶⁹.

Ваш А. Кастальский

Пиши на «ты» – пора.

ГЦММК, ф. 370, № 576. Открытка.

Москва, 18 января 1917 года

Дорогой мой, шлю к Вам, то бишь, к тебе, две просьбы.

1) Продолжить поправки в «Поминовении»: <...>.

2-я просьба: будь добр, пришли вырезку от 9 января «Речь» (Тимофеева)⁷⁷⁰, ибо свою я отдал Энгелю для посылки в Париж, чтобы там осведомили публику об исполнении и качествах «Поминовения». («Биржевые» и статью Ренникова я нашел в Москве.) А то у меня для себя не останется статьи Тимофеева.

Не ожидал я, что этот паршивый мальчишка Виктор Беляев с таким апломбом обхает «Поминовение»⁷⁷¹. Я предвидел подобные рецензии, когда писал тебе:

Коль в Реквиеме нету фуги

(Плод композиторской натуги),

То критика трясут испуги...

Хорош бы я был, если бы старался явиться во всеоружии западной контрапунктической техники! Поминая воинов, освобождавших нас от немецкого ига! До чего заел немец всех и вся в музыке! Слава Богу, хоть я тут не поддался. Но в том же номере (кажется, 10 января) есть очень дельная и интересная статья Кашкина о необходимости стряхнуть рутину [в] преподавании теории и прочее⁷⁷². Вот, старик, какой молодец, не то, что молодые молокососы со своими апломбами!

Получил от Толстякова клавир (литографированный) «Игрока» Прокофьева – озорника в гармонии, но в некоторых случаях (я посмотрел только полтора акта) положительно озорника-молодца! Талант яркий (в изобретательности аккордовых соединений), жаль, что без царя в голове: лупит себе, что попало, лишь бы было здорово!

Купил я еще «Речь», «Биржевые» и Ренникова для передачи П. Сесси (с которым познакомился в третьем году летом) – атташе при итальянском консуле, чтобы он отправил корректуру в римские газеты, – что делать, надо хлопотать, волка ноги кормят.

Говорят, у вас были здоровые морозы, теперь вчера перешли к нам: вчера было 22–23°, сегодня полегче. Как поправки партитуры у Зилоти? (Ишь, заведует отделом в «Русской воле»⁷⁷³.)

Привет всем, Александре Андреевне особо – с пожеланиями особыми быть поздоровей. Жена кланяется.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 553, л. 1–2 об.

Москва, 4 февраля 1917

Милый мой, спасибо за весточку. <...>

А про статью Игоря Глебова (который 3-го дня был у меня вместе с Сувчинским – они устраивают от «Музыкального современника» концерт в Синодальном училище), могу сказать: «Благодарю, не ожидал!» – и только⁷⁷⁴. Прочитал его «большую», рецензию о «Поминовении»... (и черт их всех, прости, Господи, дергает – Рыжего и Беляева и других); сообразить откуда-то (?), что я намеревался в «Поминовении» произвести или создать какое-то «братство народов» и «духовное единение народов на основе религиозного искусства...». Ведь, кажется, определенно говорю (в предисловии) как себе представляю «Поминовение», именно как картину, возможную, так нет, не тут-то было, врешь, брат! Ты хотел ведь «создать произведение, в котором нашли бы отклик современные религиозные течения (как вам нравится, а?) и воплотились бы мечты о религиозном искусстве...». (Excusez du peu, mes amis!⁷⁷⁵) Вот уж прямо ум за разум зашел! Я его (Игоря) считал простым, право. Напорол, напорол – упаси Боже! Л в общем все-таки скорей обругал, чем остался удовлетворен. Право, Тимофеев и Коптяев, да и Ренников, по-моему, отнеслись правильней, так как не вдавались в глупое философствование. Не мудрствуя лукаво, уж сказал бы по крайней мере, коль так нужно ему было, что мол это «Поминовение» наводит на мысль о возможности объединения в молитве, ритуале (при помощи музыки) разных вероучений, что ли. Л то сам втемяшил в свою башку, да и примеривает, подходит ли кто к его втемяшенью или нет. Да и пора бросить эту, обидную для нас уж самих глупую «корявость» Мусоргского, ибо в ней-то и спасение. Уж до того заврался, что будто и «тевтонов» тут нет только по случаю «личного религиозного произвола протестантизма». Каково? Л то бы, пожалуй, я взялся и немцев поминать. Черт знает что! Избави, Боже, от таких благожелателей!

Сувчинский пристал дать статью в книгу «Музыкального современника», посвящаемую русскому церковному пению – не охота мне тратить время на словоизвержение, все это попусту; а придется нацарапать, обещал, все-таки друзья. Там будет «Значение творчества Кастальского», «Предчувствия и прозрения», опять Иг. Глебова. Л сам по себе этот Игорь Глебов скромный симпатичный малый, ну да черт с ним, что мне с ним, кашу есть, что ли? <...>

До свидания, твой Л. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 554, л. 3–4.

Москва, 18 февраля 1917

Дорогой мой, получил ли ты мое письмо о моей племяннице? Она ко мне пристает об ответе от Затаевича⁷⁷⁶. Можно ли теперь дать ей какой-нибудь определенный ответ? На днях получил от Игоря Глебова известие, что он и Сувчинский вышли из «Музыкального современника», разойдясь с Римским-Корсаковым; зовет сотрудничать в новый будущий журнал⁷⁷⁷. Я, было, готовил «взгляд и нечто», начиная с необходимости борьбы с немецким засильем в музыке, кой-что уже написал, хотя писательство дается мне очень туго – не способен, видно, я к свободному языкоболтательству. Еще взялся за что-то музыкально-философское. Если не читал, прочти Булгакова «Искусство и теургия» в «Русской мысли», 1916 год, № 12, и князя Е. Трубецкого «Два мира в нашей иконописи» и «Умозрение в красках»⁷⁷⁸. Занятно. Привет Александре Андреевне.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 575. Открытка.

Москва, 14 марта 1917

Вот те и вековые устои!

Фюйть! И нет ничего...

Остались одни лишь отстой

Да название: «Царское село»!

Дорогой мой, ждал я, ждал от тебя весточки, да так и не дождался. Конечно, первые дни переворота вы все себя чувствовали тревожно и даже много более того. Как ваши дела теперь? Определенного, конечно, ничего, но за ближайшее будущее вы должны быть покойны, пока у власти такие люди с твердой и определенной программой.

Фу ты, черт! До сих пор себя чувствую живущим точно в сказке! Особенно сказочно невероятно поведение Москвы, где накануне переворота везде в «надежных» местах были приготовлены команды с пулеметами –- расстреливать бунтовщиков. И вдруг, о чудо, – расстреливальщики выкидывали красные флаги и братались с бунтовщиками и сейчас же шли вместе с пением «Вставай, подымайся». И так везде. Впрочем, к сожалению, кой-где были и столкновения (недоразумения), в общем, убито человек 5–6. Огромную популярность приобрел Грузинов (бывший председатель уездной земской управы) в качестве главнокомандующего Московским округом – удивительно симпатичный образ патриота-демагога. Порядок без полиции образцовый. На тротуарах, впрочем, сейчас скверновато-скользко.

4 марта устроили грандиозное молебствие и парад войскам на Красной площади. (Только дураки хоругвеносцы отсутствовали; вероятно, еще не успели вытряхнуть из себя монархические устои⁷⁷⁹.) Духовенства было очень много; во время молебна над Красной площадью низко летал аэроплан и сбрасывал красные флаги и красные же букеты цветов. У Минина в руке тоже был красный флаг, у солдат и офицеров сплошь красные банты, цветы. Все заливало яркое солнце...

12-го опять праздник – уже чисто народный. Кажется, и у вас в этот день справляли революцию (хочется заменить «переворотом»). Мирная жизнь здесь уже налажена давно; идут собрания для объединения по специальностям. Мы, «синодалы», присоединились уже к союзу духовно-учебных заведений и вчера к союзу духовенства, где идет горячая чистка старой конюшни и «вонючего клоповника», то есть разных «восторговских» благочиний, консисторий, до иерархов включительно⁷⁸⁰.

Вчера был у нас обер-прокурор Львов. Я ему прочитал некое «разъяснение» о сущности «народного церковного искусства», где порядочно пощипал придворный напев и упомянул о появлении даже вагнеристов в церковной музыке (из «Нового времени») и о борьбе с ними. Он, по-видимому, очень сочувственно отнесся к этой идее, много отмечал карандашом на моем докладе (там, между прочим, была фраза: «а Синодальный хор за свою самостоятельную дорогу как в выборе репертуара, так и за манеру исполнения неожиданно и несправедливо удостоился порицания со стороны бывшего главы государства, что не преминули злорадно отметить и синодские сферы»)⁷⁸¹. Львов обещал всеми силами содействовать улучшению Синодального училища и хора. Но вся эта пертурбация мне надоела – пора за горячее дело! Дела масса, язык чесать некогда.

Жаль, что пропадает моя работа как над «Баталией», где фигурирует постоянно старый гимн, так и «Шествием», так и гармонизацией его. Ну, черт с ними. Что, Глазунов написал что ли гимн? Гречанинов нечто состряпал⁷⁸². Я думаю, что такие грандиозные моменты нельзя освещать тяп-ляп.

Ну, до свидания. Привет Александре Андреевне и всем.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 555, л. 3–4 об. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 293–294.

Москва, 22 марта 1917

Ну, вот тебе и вековые все устои:

Пронесся вихрь – и нет уж ничего,

Осталися лишь тина да отстой,

Какое-то там Царское село...

Молчишь ты, опьянен свободой?

«Товарищу» не хочешь отвечать?

Ведь не грозят тебе еще подводой

И Кузькину не показуют мать?

Иль недоволен ты устройством

De république démocratique⁷⁸³

Иль опечален ты расстройством

Прошлого – с гвоздикою антик?

Колеблются ль еще устои,

Грозит нам немец их вернуть?

Иль монархического строя жалко?..

Не надо ли еще встряхнуть!

Тревожит ли тебя грядущего судьба

И неопределенно положенье.

Рабочих депутатов похвальба,

Крестьянства-сфинкса будущее мненье?

Моя синодальная «корпорация», конечно, ухватилась допрежь всего за прибавки, знает, с чего надо начать «обновление жизни». Когда я начал им говорить о делах, инспектор выпалил: «Ах, Александр Дмитриевич, вы все об искусстве»⁷⁸⁴. Недурна публика (режь-публика).

На днях хористы Большого театра решат, устраивать ли им мое «Поминовение», которое им предлагают Купер и Авранек. Мне Зилоти прислал исправленные голоса.

Некие субъекты ко мне пристают, зачем я не пишу гимна? Я отвечаю, что прочел в газетах, что «Глазунов сел писать гимн», ну, думаю – сел, так стало быть счел себя единственно достойным, скатертью дорога. Да и текста общепризнанного нет.

Мне приходят недурные идеи о сценическом воплощении «Праздников», – заимствую из «Лесов» Мельникова кое-что, кое-что стряпаю самолично. И теперь с театральной свободой, я думаю, можно будет с ними кое- что сделать недурное, не втискивая насильно «сюжета».

Пишу, между прочим, статью для будущего журнала, отколовшегося от «Музыкального современника» под заглавием «По поводу обновления», где откровенно уже высказываю взгляды без оглядки, как обычно доселе. Придется раскатать на обе корки наше «простое и придворное пение». Подбираю материалы для будущего предмета «церковный стиль», хотя литературная работа мне в общем претит, язык не болтается свободно.

А все-таки, ты должен писать мне о своих впечатлениях, тревогах, думах и прочем.

А пока приветствую свободных граждан и товарищей временной республики (а лучше бы и вечной) мужеска и женска пола. (Сейчас мне звонила Муромцева⁷⁸⁵: «Вас приветствует свободная гражданка...».)

А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 556. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 294.

Москва, 27 марта 1917

Дорогой мой, получил ли мои писания? Говорят, почта работает сейчас не вполне исправно. На днях прочел, что «конюшенная» часть упраздняется теперь же⁷⁸⁶. Правда ли? Как ты мерекаешь по доживанию своего века? И какие у вас перспективы на сей предмет? Конечно, не получив определенного «постановления», нельзя и отвечать определенно, но все-таки – какие слухи, предположения? Я хотя и покоен по русской породе, ибо еще определенно гром не грянул, или вернее, грянул, но далеко, но ты-то его уже слышишь близко, и поэтому тебе, конечно, приходится креститься.

Наше синодальное существование тоже ведь висит в совершенно неопределенном пространстве. За прошлый год у нас перерасходовано 40 тысяч (не платим долгов, несмотря на категорическое требование Синода уплатить). В три месяца проживаем годовую ассигновку и в один прекрасный день вылетим в трубу самым распрекрасным способом. Ведь обещания обера, то есть язык без костей, в сущности – повторение таковых же обещаний и прежних оберов – ни к чему никого не обязывают, а суть дела – живите, не имея ни от кого разрешения так жить – очень просто разрешается: не умеете жить – стало быть и не живите, издыхайте, черт с вами!⁷⁸⁷ Посему я подумываю, благо теперь у меня, по-видимому, пять месяцев (до сентября) в запасе – попробовать переменить специальность и поискать дела там, где сейчас нужны люди, в такой области, где бы я мог быть полезен. В музыке, я думаю, теперь искать нечего, ибо не до нее.

Ну, а пока будь здоров. Мой привет Александре Андреевне и прочим домочадцам. Черкни кратко!

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 557. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 294–295.

Москва, 24 апреля 1917

Дорогой друг, твое письмо о «вольных джигитах» на твое место хотя и повергло меня в большую тревогу и скорбь, но на днях со стороны узнал, что и под меня подводятся таковые же мины со стороны «исполнительного комитета» общего собрания преподавателей, в каковой комитет (само собой разумеется) я не выбран, вероятно, за то, что недостаточно энергично заступаюсь за общее направление: «урвать елико возможно»⁷⁸⁸. Хотя я обращаю мало внимания на этот поход, но вероятно, что остервенение «выпирать» под конец опротивеет до того, что и сам бросишь всю эту милую компанию. И будем мы с тобой земляками... Дело, конечно, прежде всего в пенсии, каковая совершенно для меня в тумане, ибо зависит от «усмотрения», – но только кого? Совершенно не знаю.

Я тебе не буду описывать плана работы нашего исполнительного комитета, в который попали люди, только что поступившие в училище. Это глупости. Сейчас сижу над статьей, которую обещал в новый музыкальный журнал. Хочу освободиться для музыки. «Страстной неделей» только было начал заниматься, но бросил вследствие «надвинувшихся» событий. Наш прокурор тоже, конечно, предназначается к выводу⁷⁸⁹.

У Зимина на днях сгорели все декорации, в том числе и «Клары»! Как он начнет будущий сезон – не знаю. Мои стихи ––«призыв», по-видимому, никто не берет печатать, да и правда, кому охота самого себя щелкать по лбу⁷⁹⁰.

Прости, что мало пишу, соберусь – напишу побольше. Страшно сочувствую тревоге Александры Андреевны и главное – желаю быть покойнее, хотя это и выходит одним пустозвонством.

Ну, до свидания. Будьте здоровы. Спешу.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 558. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 295–296.

Москва, 14 ноября 1917

Живы ли вы?.. И как живы? еле-еле, впроголодь, или более или менее сносно? Едва ли. Вчера вспоминал, что была годовщина постановки «Клары» (13 ноября), – сколь мало прожито (1 год), но сколько пережито!..

Ученья в Синодальном не начинали, почти все помещение наше занято синодскими чиновниками (вкупе с министром, который теперь у вас в Петропавловке). Дело ведем с Котляревским⁷⁹¹. Да и начинать-то не на что – все прожито! Малых ребят по возможности отпускаем к родителям, а теперь после бойни московской – и особенно охотно. Да теперь и хору делать нечего – Успенский собор разворотили (центральный купол в опасном положении). Установили за время бойни (и продолжаем и впредь) ночные дежурства на улице по 2–3 часа по очереди, дежурю дня через три⁷⁹². Два раза за меня дежурил Санька, приехавший из Петергофа в начале бойни и арестованный большевиками неизвестно почему и просидевший 5– 6 дней в самом пекле (гостиница «Дрезден» на Скобелевской площади). Явился к нам из ареста, уже когда все кончилось, ибо не мог пройти домой (по Брюсовскому переулку) раньше по случаю усиленной пальбы около Синодального училища. Ночевал два дня по освобождении у своего приятеля на Лубянке. Но, слава Богу, перенес арест, кажется, без особых потрясений (били прикладом).

Финал войны для нас ознаменовался вылетом всех стекол с полдома по Кисловке, ибо в десяти шагах от нас снаряд ударил в квартиру Ипполитова- Иванова (спасибо, в простенок), который сидел дома⁷⁹³; а от сотрясения воздуха как в консерватории, так и у нас визави вылетели почти все стекла в половине дома, ближайшего к консерватории (у меня только два). Засветили снарядом, говорят, с Воробьевых гор. На Никитской (где все дни шла канонада и стрельба круглые сутки без передышки) в Синодальном училище пулями пробиты 8–10 окон в ребячьей спальне (спасибо, днем). Мы их перевели спать в концертную залу на эстраду⁷⁹⁴. Впрочем, стекла скоро вставили (стоит тысячи 3 с половиной). В нескольких наших квартирах по Кисловке пули пробили стекла, диаметр в палец толщиной – это не считается (пустяки!). По Кисловке пули и снаряды пролетали, должно быть, больше над домом. Я во избежание «недоразумений» тоже переезжал спать в проходную комнату, ибо что-то не захотелось получить пулю во время сна. Странный каприз??

Помимо дел по училищу я эти месяцы провел за довольно канительной работой: так как второе издание клавира «Поминовения» у меня (кроме трех новых номеров) значительно оживлено в аккомпанементной части, то, чтобы внести все в партитуру, пришлось два раза сыграть дурака: 1) вносить изменения в оркестровые инструменты, не считаясь с возможностью этих поправок в уже отпечатанных партиях, а когда увидел, что это немыслимо, то придумал такую комбинацию: 2) внести большинство дополнений в партии органа, арфы, фортепиано и челесты (которые придется стеклографировать заново), а для остальных инструментов и для внесения в партитуру устроить вкладной лист (то есть два листа: а) для партитурных изменений и б) «партийных». Сидел над этой процедурой месяца два-–три, но все-таки окончил. Теперь поправлять будет легко. Хорошо, что вместо оханья был занят делом.

Предложил, было, свое «Поминовение» дирижеру Театра советов рабочих депутатов (бывшему Зимина) Плотникову (который дирижировал «Кларой»), но месяца два его не видал, не знаю, как «товарищи» отнесутся. Принимаюсь опять за народную гармонию.

Собираюсь ликвидировать понемногу свое имущество, ибо при первой возможности думаю оставить директорство и все милое здешнее прочее. Но куда деваться – еще не знаю. Привет всем. Напиши что-нибудь.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 559, л. 11–11 Опубликовано: РДМ. T. 1. С. 296–297.

Москва, 1 декабря 1917

Дружище, спасибо за письмо и все прочее. Нашелся батя, который едет из Синодального (живет в качестве члена Собора) в Питер и берется доставить вам все сие: посылку, «Вечную память», 35 рублей и записку. Из дополнительных номеров к «Поминовению» посылаю только американский, так как остальные печатаются не отдельно; когда выйдет новый клавир, неизвестно.

Сейчас ломаю дурака по реформе Синодального училища – составляю таблицы, устав (ибо в летней, петроградской редакции он к черту не годится)⁷⁹⁵. Ругаюсь по этому поводу с инспектором, воспитателями (деревяшки сплошь!), но к чему придет и что даст в результате мое дураколомание с его идеализацией – весьма трудно сказать. С денежной стороны лет через пять (когда после окончания настоящего контракта можно увеличить доходность певческих домов вдвое, а то и больше) Синодальное училище может быть и сумеет развернуться (если найдутся люди, не похожие на теперешних тупиц и лентяев). Но то произойдет, конечно, без меня – очертенело мне все до последней степени. Начинаю понемногу распродавать свое хруньё (продал ящик с красками – прости-прощай прелестное создание, по крайней мере нет соблазна: много еще надо доделывать по музыке до кладбища – не до красок).

Думаю начать переписываться с разными южными (туда тянет) музыкальными училищами, не возьмут ли (все-таки Кастальский – не воробей начхал, реноме!). Специальностей, чем могу заниматься, у меня много, где-нибудь вывезет. Спасибо, что еще не упала духовная энергия.

У тебя ведь здоровая опытность по педагогике и разносторонняя, ты ведь не одряхлел еще, значит тоже не пропадешь на старости.

Мне за ноябрь не дали жалованья в школе, которые затеяли бастовать (городские). Может быть, лишат и пенсии (а я трублю в городских школах уже 29 лет) – будет досадно, ибо только из-за этого и тянул. Если в январе мы и можем начать ученье, то хорошо бы ваших малых ребят (9–10 лет) приспособить, если вам придется их распускать, как ты пишешь⁷⁹⁶. Хорошо бы позондировать у их родителей на этот счет. Как ты думаешь? Хотя не знаю, сколько времени с января мы сможем продержаться в денежном отношении. Ну, еще раз великое спасибо, а Александре Андреевне – особо!

Твой А. Кастальский

Не знаю, что теперь делать с Санькой...

ГЦММК, ф. 370, № 560, л. 13–14. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 297.

Москва, 19 января 1918

И отчего ж, почтенные господа,

Не быть свиньей, хоть иногда?

Как ручейная вода, бегут за годами года...

И не с чем нам друг друга поздравлять,

Почтенны господа!

Дорогой дружище, твое последнее письмо получил, конечно, давно, но что делать – затянул ответом, отчасти за мытарствами служебно-нервными, отчасти за поглощением времени занятиями обычными. Приветствую Александру Андреевну и всех домочадцев, радуюсь, что целы! По нынешним временам – и это большой плюс. Мы тоже еще живы... Вчера вечером около подъезда нашего около 20-ти солдат с ружьями держали совет – тот ли это дом, который им нужен? Но в результате ушли – видно решили, что не тот, хотя и говорили, что рядом с консерваторией. Неизвестно, кого искали.

На днях я был с депутацией у Патриарха просить, чтобы он передал нам управление хозяйством училища в свои руки. Пока результата никакого. А дал мне переложение некоего священника Зиновьева «Вошел еси во церковь» в качестве песнопения за облачением. Мне приглянулся текст (мелодия обиходная), и я состряпал на эту мелодию и текст (отчасти и его переиначив по-своему, сообразно с «духом времени») некое песнопение «на облачение архиерея», которое в воскресенье 21-го будут петь «синодалы» в Алексеевском монастыре в сослужении с Патриархом. Прибавлю туда, благо уже у меня раньше было готово, «Исполла» демеством и стащу к Юргену, ибо самому печатать теперь, конечно, не хватит кишки. Да и вообще все «свое» издание надо будет продать Юргену же – куда теперь возиться с подпечатанием или даже новым печатанием.

Ученья у нас нет, ибо денег нет, да и помещение все (кроме зала) занято синодальными чинодралами да членами Собора.

Засел за свои демократические песенные тетради. Туго работается, но все же надо себя принуждать, ибо масса собрана материала, а «наша жизнь коротка», особенно теперь. Здорово похудел – ибо, конечно, толстеть не с чего.

Исполнение «Поминовения» в театре бывшем Зимина, было намеченное дирижером Плотниковым, по-видимому, не состоится – точно причин не расследовал. Клавир второго издания еще не вышел. Из головы все время не выходит проект устройства где-нибудь на юге при каком-нибудь музыкальном училище педагогом. Тебе, друг любезный, по-моему, тоже надо искать работы, но выгодней, по-моему, не педагогической, а в какой-нибудь кооперации, – по-моему, там веселее будет.

«Страстная» и «Пасха» у меня заржавели, несмотря на твое слишком скороспелое оповещение миру о сем событии⁷⁹⁷. Л вот по народной музыке работать охота есть, тем более, что работа сильно подвигается. Собираюсь составить для себя таблицу гармоническую, из которой будет видно, насколько возможно создать яркую и самобытную систему русской народной гармонии.

Так как городские учителя забастовали, то пришлось и мне лишиться за два месяца порядочного заработка, да кроме того, как бы не лишиться пенсии (я трублю там уже 30-й год!). Ходя на прогулку, таскаю и распродаю свои разные ненужные вещи (130 рублей уже «наработал»).

Привет всем и прочее.

Л. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 561, л. 1–1 об. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 299–300.

Москва, 6 марта 1918

Дружище, нашелся нарочный (из Тегерана), который взялся доставить тебе письма + прошение к Вениамину (!)⁷⁹⁸ с которым ты по прочтении сообрази сам, что делать (если посылать с кем-то, надо положить в конверт и надписать – все как подобает). Дело в том, что я еще, кажется, тебя летом тоже приглашал в дьячки за границу, и ты тоже не прочь был, а теперь, когда ты со своей стороны о сем написал, то я тоже «возгорелся» пыса-ломщикщикством и стал расспрашивать у живущих здесь чиновников (Яцкевич, Дьяконов⁷⁹⁹), они мне сказали, что прежде это зависело от Петербургского митрополита, который устраивал это дело по соглашению с иностранным министерством, хотя, говорят, хорошо иметь «руку» в Петербургской консистории. Есть у тебя там «рука» или нет? У меня – никакой. Ну, словом, мы с тобой – конкуренты, и я посылаю прошение, вернее, письмо тебе для передачи по твоему усмотрению Вениамину. Давай поделим дьячковство! Музыкой питаться?

На нашем юге творится черт-те что! Ну их в болото! Не поймешь, где хуже! Как вы питаетесь? У нас давно нет картофелю, – обещали прислать из Самары, да видно никак не дойдет. Постоянная полуголодовка, а тут еще правительство понаперло, не было печали. В «Синодалке» уже были три «оранизации» для реквизиции училища – что будет, не вем. Грозят... Жаловался раза 3–4 в Совет рабочих и солдатских и крестьянских депутатов – обещали защитить, посмотрим, хотя уже половину нашего дохода отхватили, не на что жить, не на что петь. Ребята ходят иногда только от родителей и опять уходят. Впрочем, собрал восемь оканчивающих курс на один месяц, чтобы выпустить их, неповинных, с аттестатами на места – пусть хлеб добывают, приучаются голодать⁸⁰⁰.

Сижу во всю мочь над «Основами народно-русского многоголосия⁸⁰¹, все еще не могу кончить введение в гармонию (которое у меня, собственно, готово почти). Введение имеет целью завлечь, то есть убедить, что народно-русская музыка – самостоятельна и независима ни от школьных правил общемузыкальной науки, ни от всеобщей «культурной» музыки, а прет себе напролом своей дорогой, знать ничего не хочет. Но чтобы осталось такое впечатление по прочтении предисловия (или введения), надо, конечно, подобающий материал разложить перед читателем, и по возможности яркий. Насколько это удастся (стараюсь) – судить мне трудно. Но уже многое переделал, ибо в увлечении местами сгоряча порядочно наврал.

Ну, пока до свидания, привет всем; как Александра Андреевна?

Ох времена, ох нравы! Все-таки погрузиться в горячую работу с головой, по-моему, лучше, чем киснуть и раздумывать о тяжелых временах.

Вольный город Петроград!

Кой черт будет тебе рад?

(Помнишь, как я писал тебе?) До свидания. Пиши.

Твой А. Кастальский

Письмо мне посылай с тем же господином Абеловым, который тебе доставит это письмо, он скоро поедет опять в Москву.

7 марта 1918 Дополнительно:

1) Ты не очень обижайся, что я тоже не прочь попысаломщиствовать, так как эту идею тебе высказывал еще летом (если ты не забыл).

2) Я тебе предоставляю хлопотать первому и желаю всякого успеха. Я и подожду, хотя вчера нашу «Синодалку» уже реквизировали для нужд военного комиссариата (не знаю только, как меня погонят с квартиры и куда)⁸⁰². Живущий у меня Павел Месхи (которого вино ты пробовал когда-то) уверяет, что с квартиры не погонят. Он – «помощник комиссара по делам грузин- воинов». Но все-таки Совет рабочих и солдат нам сообщил, что наши дома «певческие» они отбирают – стало быть, жалованье наше тю-тю! Советуют Синодальному училищу переходить в ведомство Комиссариата просвещения, «если оно признает полезность вашего училища» (сомнительно!). Как видишь, очутившись между стульев – естественно искать опоры...

3) Итальяно-русского словаря пока не нашел, ибо мало бываю в хороших магазинах, а больше имею сношения с букинистом, живущим напротив, которому спустил своих книг уже рублей на 75 (очередь за продажей клавиров, которых у меня достаточно).

4) Вас, то есть Капеллу, по-видимому, все-таки держат, не разгоняют окончательно, – это все же утешение (совесть, по-видимому, еще не вся пропала).

5) Вчера вместо урока с выпускными учениками занялся уборкой снега с Кисловки, ибо из комиссариата погрозили «составить протокол», а это «знаете, чем пахнет?».

6) «Облачение» и прочее еще валяется у меня, ибо не сдавал Юргенсону за недосугом события слишком опережают нормальную жизнь⁸⁰³.

7) Санька мой в общем бездельничает, то есть занимается инструментовкой, клавирами и прочим. Впрочем, переписал для меня кое-что их моих «Основ русского многоголосия». Участвовал в переписи по продовольствию, заработал, кажется, рублей 50–60. Месхи пристраивает его в продовольственную комиссию – хорошо, если дело состоится, все будет хоть к чему-нибудь практическому привыкать.

8) Натулька что-то хлопочет по «пластике» – чуть ли не сбирается выступать, – пущай ее⁸⁰⁴.

9) Синодального Обихода не присылаю по той простой причине, что его нету; уже целый год Гроссе тянет с напечатанием, но так и застрял на обещаниях.

10) В Москве поговаривают о визите немцев, что после Киева, Харькова, Могилева и прочего весьма возможно, хотя, может быть, они предоставят нам разболтаться еще больше, чтобы в заключение мы сами... черт знает, прямо кошмар... Не дурен и я со своим «Братским поминовением» – прямая провокация! Как теперь нос-то сунешь в «союзные» страны!

11) Я потому спешу с «Основами» (которые считаю своим «посмертным сочинением»), что для введения приходится пользоваться (то есть иметь под рукой) обширный материал песенный, из которого надо выбирать наиболее яркое. А когда подойду к учебнику, то у меня уже материал будет всегда с собой, куда бы ни забросила судьба...

12) Итак, насчет дьячковства справляйся или в консистории, или в Министерстве иностранном (хотя там теперь, чай, никто ничего не знает), а затем у Вениамина. С моим прошением поступай, как заблагорассудится (жена моя, конечно, брыкается – ее такое дело).

Ну, пока – привет. Твой А. К.

ГЦММК, ф. 370, № 564, л. 7–7 об., № 562, л. 3–4. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 300–302.

Москва, 20 марта 1918

Спасибо за открытку и за письмо. Только ты напрасно уж очень горячишься. Дело уж не такое экстренное. Поразузнать, заявить, конечно, загодя не мешает, и, во всяком случае, не только обо мне... Мое «введение» подвигается, хотя и с большой затяжкой. Но, в общем, я, кажется, буду им доволен. Канцелярия Троцкого от нас переехала, и на ее место, кажется, помещается канцелярия «военных сообщений», где начальство имеет у нас кое-кого старых знакомых, что очень приятно. Жалованье за март, кажется, получим. Плотников (дирижер театра бывшего Зимина) хочет приступить к разучке «Поминовения» (может быть, постом пойдет) с новыми вставными номерами и отчасти новой оркестровкой; только у Юргенсона нет клавиров – вот беда, а у меня один измазанный поправками, да другой тоже с поправками у Плотникова. Новые номера (вставные) прошу наскоро тиснуть отдельно для исполнения. Как и где Затаевич?

Ну, пока, приветствую всех. Совет рабочих депутатов советует Синодальному училищу перейти в «просвещение» – наши боятся.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 577. Открытка. Опубликовано: РДМ. T. 1. С. 302.

Москва, 5/18 апреля 1918

«Благодарю тебя, мой дивный покровитель!» «События» бегут так быстро, что не успеешь оглянуться – не то, что в дьячки, а прямо на улицу угодишь на старости-то лет! А сколько протянется «такое положение» – никому не ведомо... И жрать и жалованье какое ни на есть получать надо. Насчет Вениамина, собственно, именно и важно только, чтобы он знал, что там-то живет Бобчинский – пока и этого довольно. У нас на последнем совещании с о. протопресвитером решено: «так как средств у духовной власти на содержание Синодального училища нет, то предложить всем служащим искать себе места». Коротко и ясно! Сукины дети! Это за 32 года службы!

С Луначарским я познакомился очень просто. Я давно ношусь с идеей необходимости «самоопределения» русского народного искусства во всех областях его. (Я, впрочем, и в статье об этом писал, и на съездах изрекал, – только все зря...) Кстати, я еще второй книги «Мелоса» не получил⁸⁰⁵. Ну так вот. Написал я (на листе кругом) некий доклад на тему: считает ли рабоче-крестьянское правительство важным убедить русского пролетария, что русский народ уже давно создал свое самостоятельное искусство во всех областях, что оно замерло и ждет возрождения! Меры к этому убеждению предлагаю самые простые: развешивать везде, где бывает народ (даже в чайных), большого размера копии с архитектурных, живописных, орнаментальных и других образцов народного творчества, чтобы пролетарий чаще видел, что уже сделано его предками и, стало быть, по какой дороге ему идти (ибо «дерево без корней не может расти»). Я считаю очень важным обратить взоры пролетария на себя, а не обезьянничать с буржуев: оперы, выставки, балеты (только патентованные художественные работы, а не свои – народные). И передал свое писание секретарю Луначарского; через день мне секретарь Лещенко сказал, что Анатолий Васильевич Луначарский «очень хотел с вами побеседовать». Я пришел и услыхал от Луначарского: «Прекрасная ваша статья; у нас кое-что намечено в этом направлении, но у вас так широко. Вашу статью необходимо напечатать в нашем журнале (должно быть, какое-нибудь художественное издание). Я тогда сказал, что для напечатания я ее еще пересмотрю, даже и взял...⁸⁰⁶ Но, увлекшись «Основами», несколько о ней забыл, а когда вспомнил, переписал, понес Луначарскому – он уже тю-тю, уехал в Петроград. Ну, я отправил ее заказным и еще туда вложил письмо, где, между прочим, упомянул (по поводу предполагаемых в Петрограде весенних праздников⁸⁰⁷), что у меня тоже есть работа «Встреча и закликание весны»⁸⁰⁸ (пусть знает о Добчинском), но что, наверно, теперь уже поздно об этом говорить.

Так как наше Синодальное училище теперь уже определенно решено передать в Комиссариат народного просвещения, то я в письме ему упомянул (лад- но?), что, по-моему, и Придворную (бывшую) капеллу и Синодальное училище следовало бы объединить в учебно-музыкальных планах, так как в России будет страшная нужда и в руководителях хоров, и [в] учителях хорового пения. Моя статья, по-видимому, на Луначарского произвела впечатление, так как в газетах по поводу его отчета перед Исполнительным комитетом было сказано (переврали, скоты), что Луначарский сказал, что «композитор Кастальский в беседе со мной высказал, что, по его убеждению, русский народ теперь «запоет» (с голоду?)⁸⁰⁹, Так как ничего подобного я не говорил (я говорил, между прочим, что не слышно уже в городах широкой вольной русской песни). Ну, черт с ними.

Насчет Майкова – не стоит хлопот, ибо нас Народное просвещение уже забирает, по-видимому, хотя жалованье будут еще пока платить по-старому (до каких пор – не знаю).

Вчера без меня приходил некто Крейн⁸¹⁰ (из «насих») и просил учителя народного пения и по истории искусства для опытов «с высшей крестьянской школой», которая устраивается под Москвой в Царицыне (18 верст), где я жил на даче. Хочу поговорить, не принять ли и мне старику участие, если можно будет туда только и наезжать, а черную работу поручить кому-нибудь из бывших учеников? Если дадут хорошее жалованье – браться или нет? Жалко будет времени, – а зато получка (кажется, нужно будет только до осени). «Основы» мои подвигаются. Первую часть почти кончил. Примеров масса, на некоторые сам дивлюсь...

Синодальное училище приходится опять реформировать по-новому⁸¹¹. Тьфу! За время своего директорства – чуть ли не 5–6-й раз! Проклянешь свою горькую судьбу.

Привет всем. Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 563, л. 5–6. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 302–304.

Москва, 20 августа 1918

«Свете тихий» (речитативное) настаиваю, чтобы выбросить, ибо этот (наиболее, может быть, поэтический) текст из всенощной никак не должен подвергаться такому обезображению ради скорости службы (можно ускорять многое другое, а не «Свете»). Насчет «Хвалите» Львова тоже стою за не помещение его в Обиходе: кто об нем соскучится – запоет и без нашего предложения⁸¹². Я для того и решил сделать новое (под киево-печерскую манеру, с квинтами), чтобы заменить львовскую кислятину чем-либо близким к обычному, но без КИСЛОТЫ. Скорое обычное «Хвалите» тоже надо изъять. Будет все-таки два номера: мое киевское (упрощенное) и печерское. Приеду тогда, когда уведомишь, что ваши педагоги съехались, ибо с ними прежде всего придется вести разговор⁸¹³.

До свидания, А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 580. Открытка.

Москва, 16 сентября 1918

Друже, я приеду не ранее 20-го⁸¹⁴, так как желаю привезти готовые программы (музыкальные), над которыми корпею, но которые продвигаются очень медленно⁸¹⁵. А вот что: от нас едет на совещание по высшей школе Данилин и ученик Шорин⁸¹⁶; где бы им найти в Капелле помещение и стол (то есть обед). Мне здесь кто-то сказал, что об этом распорядился Лурье – узнай. Желательно устроить Данилина отдельно. Как у вас могут столоваться приезжие? Постараюсь привезти «На реках вавилонских» вместо Крупицкого⁸¹⁷. Нам еще не дали жалованья за июль и август! Недурно! А комплименты мне разводят... Позаботься об песенных хоровых концертах – это необходимо. Теперь мне уже не отвечай – не успеешь. Жду от Асафьева рукопись 1-го выпуска. 2-й выпуск еле начали – безобразие с растрепкой всего времени⁸¹⁸. Разве так можно жить?

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 578. Открытка.

Москва, 30 сентября 1919

Друже!

Только сейчас услыхал от Антонина [Преображенского] или Петрова, что Александра Андреевна оставила наш бренный мир и тем напомнила и нам, грешным, о неизбежности (а, может быть и близости) такого же конца⁸¹⁹. Жалеть ли? Жалеть, сочувствовать ее предсмертным страданиям – это понятно (а, говорят, страдания были ужасны!). Я, признаться, последние года два все, смотря на нее, думал: в чем душа держится? Воображаю, что от нее осталось за последний год, как я ее не видал. Отмаялась... Но все-таки вышло лучше, что первой из вас отправилась она, ибо в ином случае вышло бы что-то совсем не сообразное! Мы, люди рабочие, относимся к постепенно или сразу подкрадывающейся смерти как-то, по-моему, не в том плане, как оторванная от общественного дела душа, все время невольно остро чувствующая свое одиночество и страдания, ибо нет отвлекающей от этого состояния работы, которая заглушала бы несколько такие страдания. Впрочем, я несу какую-то околёсину; голова задавлена чем-то; не выходит из нее, что чувствуется в душе.

Я думаю, все же, что по прошествии некоего времени у тебя болезненные рубцы на душе позатянутся, ибо у тебя сейчас на твоей шее, старой, усталой шее не висит особого груза в виде семьи и «малолетних», что бывает частенько с нашим братом. К тому же ты, несомненно, за последние годы научился терпеть всякие невзгоды, и обух уже не должен чувствоваться, как неожиданный гром. Впрочем, я развожу чужую беду, а утешать мне тебя, конечно, нечем, в сущности.

Как раз неделю-полторы назад я все возился над музыкой (заказной) к «Ганнеле»⁸²⁰, где все время происходит умирание невинной девочки-страдалицы, как будто какие-то таинственные нити существовали между мной и вами: в голове и душе копошились мысли о смерти, ее выявлении в музыке, и все время не удавалось (и не удалось) найти должное и яркое выражение этого состояния. Ничего иного подходящего не изобрел, как опять-таки варианты известной уже «Dies ігае».

Слышал также от Антонина, что тебе насучили много уроков. Это, по- моему, в теперешнем твоем положении хорошо, ибо волей-неволей будет отвлекать от тленных и тлетворных и никчемушных мыслей, ибо судьбы вещей не переделаешь, да и она все равно неизбежна. А усиленная работа – лучшее отвлекающее средство не только от ненужных мыслей, но даже и от болезней: замечаю, что во время инфлюэнцы или вообще недомогания я скорей оправляюсь, если не разваливаюсь на кровати, а стараюсь скорее кончать начатую работу. Становлюсь к старости я болтлив, что, говорят, вполне естественно.

Ну, прощай, крепись, старик! Мы еще повоюем, поскрипим с тобой.

Господь с тобой, твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 370, № 565, л. 9–10.

Москва, 22 апреля 1910

Дорогой и близкий сердцам нашим Христофор Николаевич, спасибо Вам за Ваше внимание и пожелания и низкий поклон до полу за Вашу неизменную доброту и готовность претерпеть за некоего Кастальского, вплоть до собеседования с блаженной памяти Компанейским.

Насчет Петербурга хозяин мой рассчитывал хоть к Пасхе получить официальное извещение и поскорее удрать к Вам (А. К, Смирнов был так любезен, что телеграммой известил о «подписании» еще на Страстной), а там в Питере тянут чего ради неизвестно, вероятно, Лукьянов все это делает в пику нашему Степанову, с которым они чего-то не поделили, и Роговичу, с которым вдрызг разругались⁸²¹. Ну да когда-нибудь пришлют, наконец, и тогда Александр] Дмитриевич] не замедлит унестись к Вам.

Уж которую неделю он все крючится над программами Синодального училища – к счастью, они возвращены для окончательного просмотра из Синода, и он перекраивает их по своему разумению⁸²². Работа хотя и приятная по идее своей целесообразности, но скучная, и я боялась, чтобы опять не заработался до неврастении, как перед Рождеством; пока же только намял себе локоть так, что сделалось что-то вроде воспаления с нарывом, но и это уже проходит.

Оторвали меня от письма на несколько дней; нас с дочерью охватила общая в это время московская эпидемия – дешевка, и мы порядочно оттоптали себе ноги, но уж такое наше женское дело. А вот что «г. дилехтур» тоже увлекся – это уж курам на смех, купил себе клеточками жилет и целую радугу галстуков и меняет их по три раза в день, как священники ризы на Пасхе. Галстуки, конечно, вещь пестрая, но если они помогают от нервов, то «да будут благословенны»! <...>

Искренний привет всей семье от Н. Кастальской.

[Приписка на верхних полях л. 1 об. – 2:] Ф. П. Степанов сообщил, что петербуржское утверждение может проваляться и несколько месяцев. Сейчас в училище экзамены, а после Александр] Дмит[итриевич] мечтает удрать к Вам.

ГЦММК, ф. 370, № 507.

Москва, 21 мая 1911

Не только дорогой, но неоценимый Христофор Николаевич, великое спасибо за Ваше всегдашнее горячее расположение к нашему общему «предмету», за что и «предмет» и я всегда сердечно ответствуем тем же. Довольно- таки трудно мне было влачить дни свои без папки, кажется, никак не доживешь эти последние дни. Вокруг идет экзаменационная спешка: держит экзамен зять⁸²³, долбит Санька, подвигаясь к 7-му классу на троечках (не лихих; математика вполне успешно) – он лишен школьного честолюбия, но имеет мечты, к дамскому полу пока не относящиеся, то по части авиации, то по части химии – он иногда складом своим напоминает своего отца.

С нетерпением ожидаю «Регентского дела» (мы получаем его) с «собственной корреспонденцией», чему не удивляюсь, потому что таковые также стряпались у меня еще недавно московскими рецензентами⁸²⁴. Высылаю Вам еще дрезденские листки, но думаю, что Вы захотите подождать присылки следующих газет с отчетом о втором концерте, где 1-е отделение все из Кастальского. Не знаю, писал ли он Вам о дрезденских концертах? На всякий случай сообщаю. <...>

Немцы пытаются отыскивать секрет пения Синодального хора: может быть, от распределения голосов? Или от постановки голоса и способа давания звука? От лица организаторов просили Кастальского сделать несколько номеров его с немецким текстом и органом.

Ваша Н. Кастальская

Искренние пожелания всего лучшего Вам, Александре Андреевне и всему семейству вообще и будущим новобрачным в частности⁸²⁵. Люблю, когда молодые женятся.

ГЦММК, ф. 370, № 511.

Москва, 31 января 1912

Милый и дорогой Христофор Николаевич, от глубины души поздравляю Вас и всю семью Вашу с Вашим новым назначением⁸²⁶ и считаю, что оно досталось Вам вполне заслуженно и что граф отлично знал, что делает. А еще прошу Вас, дорогой Христофор Николаевич, не придавайте папкиным словам больше значения, чем они стоят: его хлебом не корми, только дай кого-нибудь поддразнить, и чем сильнее на это реагируют, тем он пуще. Даже свою мать- старуху готов раздразнить, злодей! А про меня уж и говорить нечего. Сначала-то, может быть, [он] и обижался немного, что сведения о капелльских делах имеет не из первых рук – от Вас, а со стороны, а теперь только обуян духом проказничества и задирчивости и придумывает, какой бы это галстук послать Вам, чтобы еще поддразнить. А его фантазия на тему «об инспекторстве», да еще при такой арифметике, что 2700 рублей в год больше 240 рублей в месяц – не выдерживает критики⁸²⁷: и времени оно, наверно, отнимало бы больше, и поводов к неврастении нашлось бы немало, да и жить пришлось бы на два дома: Саньке на последний год гимназию менять неудобно, и другие тоже связаны с Москвой. Посему его выжидательная фигура умолчания о желании вылететь из Капеллы с пенсией оказалась уместна и остроумна: «Сэрдился, но молшал», и благодаря этому все обошлось благополучно, без семейных трагедий.

Вообще, милый Христофор Николаевич, не возлагайте сего печатью на сердце своем и, если что обидно Вам, простите вся воскресением.

Искренне Ваша Н. Кастальская.

Сердечный привет Александре Андреевне и Ольге Христофоровне.

Я убеждена, что если бы вы оба свиделись, то все недоразумения рассыпались бы прахом. На нынешнее лето я мечтаю о Финляндии и уже не дам ему миновать Петербург.

ГЦММК, ф. 370, № 516.

В данном разделе представлены письма Кастальского к С. В. Смоленскому⁸²⁸, влияние которого, как полагали некоторые современники, было определяющим в становлении Кастальского как церковного композитора. Действительно, будучи с 1889 по 1901 год директором Синодального училища, Смоленский сыграл очень важную роль в судьбе Кастальского, особенно в первые годы их знакомства: Александр Дмитриевич был тогда безвестным педагогом, которого его начальник всячески старался увлечь музыкальной древностью, заставить поверить в свои силы и завершить курс консерватории.

А. Д. Кастальского я застал в Синодальном училище преподавателем игры на фортепиано, ведшим этот класс при самых горемычных условиях, – вспоминал Смоленский. – Немного понадобилось времени, чтоб разгадать этого очень умного, образованного и доброго человека, весьма самостоятельного в суждениях и весьма прилежного в работе. Талантливость Кастальского для меня несомненна, хотя и невелика, знания же его прямо огромны⁸²⁹.

После композиторского дебюта Кастальского в 1896 году Смоленский всячески поощрял и поддерживал его творческие опыты, очевидно, не до конца понимая масштаб композиторского дарования Александра Дмитриевича и видя в нем в первую очередь своего преемника на ученом поприще:

Наконец-то милейшим Кузька засел за работу, сдал блестяще экзамен⁸³⁰ и написал «Милосердия двери» и опыты гармонизации сербского роспева. Последние только и спасли Кастальского от упрямых и жестоких попыток Ш 2 [прокурора Московской Синодальной конторы А. А. Ширинского-Шихматова] удалить Кастальского от службы, несмотря на всякие мои заступничества. Ш 2 никак не мог понять значения опытов Кастальского и все глядел на него как на никуда не годного помощника регента. Только великолепное исполнение Синодальным хором этих сочинений и вполне серьезные газетные рецензии вразумили, наконец, Ш 2, и он оставил Кастальского в покое. В этом покое Кастальский развернулся, окреп и вышел на свою дорогу, то есть не композитора, а ученого археолога, где его имени предстоит несомненное и блестящее будущее⁸³¹.

Если иметь в виду этнографические труды Кастальского, то прогноз Смоленского об ученом будущем его младшего коллеги в известной степени оправдался. Но не меньшую, если не большую, известность Кастальский все же снискал как духовный композитор. Будучи зрелым и признанным мастером, он не забыл в автобиографической статье упомянуть о значении в своей жизни Смоленского, подчеркивая, однако, композиторскую независимость:

В печати (Компанейским, а за ним и другими) не раз и с апломбом высказывалось, будто Смоленский руководил моими работами. Не знаю, откуда почерпались эти сведения. «Руководительство» его состояло в том, что он, как и Василий Сергеевич Орлов, очень сочувственно относился к этой моей деятельности, всячески поощрял ее, крайне интересуясь моими работами. Помню, однажды он меня заставил, для руководства начинавшего тогда композиторствовать П. Г. Чеснокова, отметить красными чернилами в моей Херувимской песни Успенского собора течение обиходной мелодии, которая у меня проходила не в одном голосе» а передавалась из одного голоса в другой. Раз как-то он сам собрался было брать у меня уроки по теории, но за малым досугом как у него, так и у меня дело дальше не пошло. Иногда он отыскивал для меня обиходные мелодии. Всегда энергичный, живой, Степан Васильевич в качестве директора умел «поддавать жару»; этим он был особенно ценен и симпатичен. Но, в смысле распространения моих сочинений, он был осторожен, высказывая не раз, что мои сочинения настолько новы и необычны, что часто исполнять их в Успенском соборе он не решился бы⁸³².

Приведенными выше краткими строками из воспоминаний Кастальского и Смоленского сведения об их взаимоотношениях в период совместной службы в Синодальном училище ограничиваются. (Сохранилось лишь одно письмо, точнее, служебная записка Кастальского Смоленскому от 1895 года⁸³³.) Однако после 1901 года, когда бывшие сослуживцы оказались живущими в разных городах, их общение стало главным образом письменным и запечатлелось в целом ряде посланий, которые публикуются в настоящем разделе.

***

Большая часть сохранившихся писем Кастальского к Смоленскому относится к периоду службы последнего в Придворной певческой капелле, то есть к 1901–1903 годам. Кастальский подробно описывает Смоленскому училищную жизнь и начавшиеся после его ухода нестроения. Пишет и о более приятных для бывшего директора событиях, например, заочном праздновании его дня ангела, – это известие, так же, как и теплые проводы при расставании с Москвой, нашли отражение в дневнике Смоленского:

Нечего рассказывать о трогательнейших проводах, которых я удостоился в Москве. Меня глубоко взволновала овация моих учеников в консерватории, которые, собравшись в группу слушателей за все двенадцать лет, предложили мне сняться вместе с ними. Краткая надпись на детском альбоме Синодального училища «директору-отцу» и такая же почти надпись на складне с васнецовской Богоматерью от сложившихся, списавшихся между собой бывших учеников Синодального училища были достаточно выразительны. Меня наградили подарками на память и товарищи сослуживцы, и взрослые певчие, даже дамы, даже прислуга училища. Верхом удовольствия было заочное празднование моих именин 28 октября в Москве^834.

Однако светлую память омрачали приходившие из Москвы известия о притеснениях бывших близкими к Смоленскому сотрудников: некоторые из них были даже уволены с работы начальником училища, прокурором Московской Синодальной конторы князем Ширинским-Шихматовым. Ряд преподавателей и воспитателей – А. К. Смирнова, Н. Е. Румянцева и А. В. Преображенского Смоленскому удалось перевести на службу в Капеллу. Но, как он пишет,

еще застряли в Москве милейший Кузька – А. Д. Кастальский – и даровитый Паша Чесноков, взывающие ко мне сюда на тему: «Изведи из темницы душу мою!». Как вытащить их – пока не могу придумать⁸³⁵.

Действительно, одним из лейтмотивов писем Кастальского к своему старшему другу в 1901–1903 годах является его мечта о переводе на работу в Капеллу, и Смоленский предпринял некоторые шаги для ее осуществления. Во-первых, работы московского композитора появились в репертуаре Капеллы: уже в ноябре хор «Милосердия двери» был исполнен во время визита в Капеллу о. Иоанна Кронштадтского и произвел на гостя сильное впечатление. 27 января 1902 года по инициативе Смоленского, который перенес проповедь Нового направления в Петербург, был устроен публичный концерт Капеллы. Программа была составлена так, чтобы показать публике устарелость музыки композиторов, безраздельно господствовавших в церкви на протяжении предшествующего столетия – Бортнянского, Львова, Бахметева. Произведения этих авторов, к которым Смоленский счел целесообразным присоединить и опыты Потулова, составили первое отделение концерта. Во втором отделении Капелла исполнила новую духовную музыку – Чайковского, Римского-Корсакова, Ипполитова-Иванова, Кастальского. Интерес к концерту со стороны публики был очень велик, а рецензия на концерт, написанная Н. И. Компанейским, чрезвычайно похвальной для неизвестного до тех пор в Петербурге Кастальского:

Кастальский является после Бортнянского первым настоящим певческим композитором-художником. Сочинения его решают вопрос о строгом стиле в применении к нашим церковным роспевам⁸³⁶ .

Наконец, хор «Милосердия двери» был исполнен и перед императором Николаем II, после чего 31 марта 1902 года Смоленский сообщал Александру Дмитриевичу:

Сегодня как раз я хотел писать вам, так как сегодня мы повторили за обедней «Милосердия двери» и Государь после службы, вспомнив имя автора, одобрительно отозвался как о сочинении, так и об исполнении⁸³⁷.

Кастальский был благодарен Смоленскому и 26 июня 1902 года отвечал:

Прежде всего, конечно, большое Вам спасибо за популяризацию моего имени пред государем и среди прочих высоких особ. При моем почтенном возрасте, когда приходится начинать думать о возможности остаться ни при чем («торговать кирпичом», как говорит Петрушка, хотя по нынешним временам торговля кирпичом, говорят, доходна, – не то, что духовно-музыкальные композиции) – при таком образе мыслей получить известие об одобрении самого государя – конечно крайне приятно⁸³⁸.

При содействии Смоленского весной 1903 года состоялось подношение нот духовных хоров Кастальского императору, и 13 мая композитор уже писал Смоленскому о своем повышении в должности:

Сегодня я прочитал в газете, что помощник регента Синодального хора Кастальский назначен «исправлять должность регента» – значит в 46 лет все-таки достукался!⁸³⁹

Однако, несмотря на успешное продвижение по службе, Александр Дмитриевич с мыслью о переезде в Петербург не расставался. Его надежда иссякла лишь тогда, когда в конце 1903 года Смоленский ушел из Капеллы. Кастальскому пришлось смириться со своей участью и вплоть до 1910 года играть роль, для которой он, очевидно, по своей природе не был предназначен, а именно, быть регентом Синодального хора.

После 1903 года в переписке между Кастальским и Смоленским наступило затишье, нарушаемое лишь единичными посланиями. Обмен письмами вновь оживился во время следующего крупного кризиса в Синодальном училище, вызванного назначением в 1907 году нового прокурора Московской Синодальной конторы Ф. П. Степанова, болезнью и смертью директора училища В. С. Орлова и появлением нового директора С. Н. Кругликова. На этот раз Кастальский, с которым были солидарны многие сотрудники училища, просил Смоленского не допустить назначения Кругликова – не самого подходящего, по их мнению, кандидата на эту должность.

В своих письмах к Смоленскому того времени Кастальский с ностальгией вспоминал «золотой век» Синодального училища и хора в 1890-е годы, когда учебное заведение дружными усилиями было превращено в лучшую в России церковно-певческую школу, а Синодальный хор стал одним из лучших хоров мира. В этой атмосфере взлета Кастальский, вдохновляемый Смоленским и Орловым, и состоялся как духовный композитор. Убийственные для дела раздоры и рутина, процветавшие в училище в 1900-е годы после ухода Смоленского, болезненно переживались Кастальским. Однако именно в этот трудный период родилась педагогическая концепция Кастальского – идейного наследника Смоленского, в 1910 году ставшего его преемником на посту директора Синодального училища. С приходом Кастальского к этой должности начинается новый расцвет училища и Синодального хора, до которых Смоленский, умерший в 1909 году, так и не дожил.

***

Описание внутренней жизни Синодального училища с ее неурядицами и интригами, карьерные устремления, жалобы на судьбу, окружение и приближающуюся старость – лишь одна сторона этой переписки. В ней содержатся также обильные сведения о событиях московского музыкального мира, о творческих идеях и сочинениях самого Кастальского, который внимательно следил за работами Смоленского и делился с ним планами и достижениями.

Очевидна интенсивная профессиональная пытливость Кастальского, очень тесное сочетание в нем черт художника-композитора и теоретика- исследователя. Именно из писем Кастальского к Смоленскому становится известно о научной составляющей в его творческой биографии, о занятиях расшифровкой средневековых нотаций, о сравнительных исследованиях церковной музыки и народной песни.

Дают эти письма и ответ на вопрос, какова была роль Смоленского, по крайней мере, в 1900-е годы, в жизни Кастальского: будучи сложившимся мастером и достаточно влиятельным человеком в церковно-певческом мире, Кастальский был самостоятелен как композитор, ученый и педагог, и лишь информировал о направлении своего развития старшего коллегу. Однако последний, безусловно, был помощником и покровителем композитора, немало содействовавшим его известности и карьере.

К сожалению, до настоящего времени не дошло большинство ответных писем Смоленского, наверняка поддерживавшего занятия Кастальского музыкальной церковной археологией и фольклором, вопрошавшего его о композиторских замыслах, возможно, ревновавшего к светской музыке и пытавшегося вернуть на духовно-музыкальную стезю. Недаром Кастальский в ряде ответных посланий объяснял Смоленскому, что, несмотря на свои увлечения музыкально-реставраторскими работами и оперой, он не намерен расставаться с сочинением церковной музыки.

Письма свидетельствуют о большой человеческой близости корреспондентов, сложившейся в результате многолетнего общения семьями. В посланиях к Смоленскому Кастальский предстает таким, каким его видели в узком товарищеском кругу «синодалов» – остроумным, пускающим ядовитые стрелы в противников и находящим сердечные и сочувственные слова для друзей.

Как следует из ряда писем, они не предназначались не только для публикации, но и для показа кому бы то ни было. Более того, дабы не быть заподозренным в интригах, Кастальский просил Смоленского уничтожить некоторые из них, чего, однако, тот не только не сделал, но и поместил их в свой дневник, относясь к ним, как к «историческому источнику». Теми же соображениями руководствуется и публикатор, представляя эти тексты читателям.

С.Г. Зверева

Москва, 26 октября 1901

Поздравляем Вас, дорогом Степан Васильевич, с Ангелом, а Анну Ильиничну с именинником⁸⁴⁰ – это мы вместе с женой и прочими принадлежностями, а отдельно я еще и вспоминаю прошлогоднюю «Зубровку» с обычными к оной приложениями. У нас, между прочим, ходит по рукам лист, гласящий о поздравительной Вам телеграмме; на этом же листе кто-то наверху отдельно отмежевал место, которое обозначил кратко, но весьма выразительно: «А хорошо бы!., вечерком!?!..». А под сим титулом идут отдельные подписи – мне это очень понравилось! «А хорошо бы... вечерком...». Отсюда с этого будущего «вечерка» к Вам понесутся заочные, неслышные Вам пожелания – я Вас предупреждаю, если Вы будете в свои именины вечером икать – знайте, что это по случаю «А хорошо бы... вечерком!». Кроме всего прочего один из бывших «наших», Николай Семенович Кленовский⁸⁴¹, обещал быть у Вас на именинах, значит, еще, хотя отчасти напомнит Вам о нас.

Живу я пока довольно «трепательно», с 8-ми и почти до 8-ми все жду, не выйдет ли в день часов 27–28 что ли! Пока не выходит. Затеял, было, и крюками заняться – да что-то застряло дело...

Большое Вам спасибо за брошюру о Бортнянском⁸⁴², – у нас его тоже беспокоили недели две, – мне даже надоело⁸⁴³. Вчера помянули Чайковского у Б. Вознесения⁸⁴⁴. Хотим проводить батю Конст. Андр. Никольского (хотя он уже служит в приходе) – проводить, конечно, тоже с «а хорошо бы...». Я настаиваю пристегнуть к сему случаю и батю Арбекова, который тоже удалился «от прекрасных здешних мест...»⁸⁴⁵. Гречанинов все хлопочет о жалобе на медлительность цензуры – теперь, кажется, будет писать сию жалобу нашему князю⁸⁴⁶, какой выйдет толк из этого – увидим.

Маменька моя, которая сегодня была у меня, велела мне непременно не позабыть поздравить Вас и Анну Ильиничну. Ну, еще раз желаю Вам всяких благ и опять жалею об отсутствии «Зубровки», после которой я дня три прошлый год ругал Дубинина.

Ваш А. Кастальский.

[Приписка Н. Л. Кастальской:] От всей души присоединяюсь к пожеланиям и сожалениям мужа, за исключением, конечно, «Зубровки», потому что, по-моему, наливки Анны Ильиничны лучше.

Ваша Н. Кастальская с чады: Натулька, Аликсандир

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 2 об. –3.

Москва, 9 ноября 1901

Дорогой Степан Васильевич! Не знаю, что и писать Вам по поводу эпизода с о. Иоанном Кронштадтским во время пения «Милосердия». Посмотрел я ноты – музыка как музыка, самая обыкновенная, ничего особенного, разве что местами недурна. Секрет тут главный, конечно, в исполнении и воодушевлении – часть психологическая, в коей я уж никак не повинен⁸⁴⁷. Посмотрел я тут же, кстати, свою «Не имамы» – и она мне даже и совсем разонравилась, даже думаю написать другую, и когда старая будет распродана, заменить ее новой, буде сия новая выйдет повыразительней и, главное, попроще⁸⁴⁸. Если сия замена удастся, то надо будет за нее благодарить Вас, ибо при иных обстоятельствах я бы ее не просматривал и, может быть, не раскритиковал бы. Что же касается до того, что Капелла запоет то, что Вы заставите ее петь, в этом я никогда и не сомневался; лиха беда сдвинуться с места, а там пойдет!

Что Вам сказать про Синодальное училище? Ушли: Арбеков, Никольский, Цветков, Соболевский, Тютюнник (тоже собирается что-либо сделать «на память»), умер Комаров⁸⁴⁹. Новых на место ушедших я совсем не знаю, – ходят какие-то два иерея ~ один толстый черный, другой тонкий белокурый⁸⁵⁰. Вместо Тютюнника занимается Власов – говорят, хорошо. Поступил Данилин (сольфеджио в І, II и V [классах]) – кажется, его князь прочит в помощники № 2. 1200 рублей помощниковские хотят делить на две части – 600 получает Чесноков без квартиры, и другие 600, должно быть, будет получать Данилин; для него была «проба», которую он сдал молодцом. Время спевок разделено: 2 дня Чесноков, 2 дня я и 1 день В. С. Орлов. 6-й день – приготовление служб.

В Наблюдательный совет князь как-то предлагал [вступить] Кашкину – но он, кажется, еще не согласился. Происходят иногда неожиданные посещения классов начальством с подобающими в сих случаях «наставлениями и резолюциями» – на днях рекомендован Григ (сенсационная новость), купим Грига – это все-таки хорошо. Затевает, между прочим, начальство «домашний концерт» в 3-х отделениях с 3-мя регентами («Состязание регентов на Никитской»): Орлов, Чесноков и аз многогрешный⁸⁵¹. Что-то будет! Мне по правде это несколько смешновато... Василий Сергеевич просил Вам передать, что он не отвечал на Ваше письмо потому, что здесь как-то прошел слух, что Вы будете около 3 ноября в Москве самолично, но что он Вам все-таки будет писать. Я совершенно расстроил свое горло (понемногу да понемногу); намерен лечиться по форме и даже уж начал – сменил двух докторов! .

Еще раз большое Вам спасибо, Степан Васильевич, за память, а Анне Ильиничне мой привет.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, он. 1, № 146, л. 4–5 об.

Москва, 7 декабря 1901

Добрейший Степан Васильевич! Пишу «добрейший», а, в сущности, начну с горчайшего упрека Вам! Зачем Вы выписали в Москву священника Металлова?⁸⁵² А тем более в Синодальное училище? Что он дал такого, чтобы стоило его выписывать от чертей с кулишек, где ему и было и есть самое настоящее место? Книжки? «Очерк истории»?⁸⁵³ Есть и были не хуже! Церковное пение – по дидактике⁸⁵⁴ – ведь это одно пустозвонство! «Строгий стиль гармонии»⁸⁵⁵, где приведены (в строгом-то стиле!) примеры из Бортнянского, Давыдова, Виноградова? Ведь ее порядочному музыканту показать совестно! Крюковую азбуку или это собрание попевок⁸⁵⁶, с которого я сейчас содрал и бросил обложку, где автор начеркал «Достоуважаемому Александру Дмитриевичу»? Да разве это серьезные труды – повторять одно и тоже, что у других сделано гораздо лучше и методичней. Я уж какой ученый и то вижу, что все это знакомо! О его церковной музыке – говорить нечего! Преподавание! С первых своих годов преподавания в Синодальном он ребятам внушал, что Чайковский в церковной музыке – мыльный пузырь⁸⁵⁷, и ученики естественно над ним смеялись! Неужели до Вас это не доходило? Заставлять учеников зазубривать разные «долинки» да «мережи» до того, что им знаменный напев противен – хорошая заслуга блюстителя древнего пения?! Не говорю о приятности читать в «Русской музыкальной газете» (не раз читал) «деятели талантливейшие Синодального училища: Металлов... Кастальский, Гречанинов»⁸⁵⁸. Мы с Александром Тихоновичем благодарим (жаль, что безмолвно) за приятное соседство и за честь! Затем профессура в Московской консерватории, которая, без сомнения, будет составлять необходимый пандан к результатам в Синодальном училище. Тут внедряется отвращение к знаменному напеву в будущих регентах, а в консерватории – в будущих музыкантах, ибо, конечно, разные глупые сведения об Иванах Носах, да каких-то Лукошковых, да задалбливание всяких «голубчиков» иных результатов не даст никогда, до скончания века! (Будущность нашего церковного пения, не правда ли, обещает блестящие перспективы при таких руководителях!) Статья его в «Вере и Церкви» – не что иное, как суммирование всех данных ему (едва ли от Бога!) даров⁸⁵⁹. Следует также немного представить картину корпорации, благодаря бывшему Вашему же увлечению сей «персоной»: Орлов (припомните-ка Реквием Моцарта, разных Палестрин, Лассо, Жоскенов, «Израилей», «Самсонов», бетховенские мессы, «Musica sacra», баховскую мессу и Matheus...), уж будем откровенны – Кастальский, Чесноков, Гречанинов, Кленовский, Кругликов, Смоленский, Танеев, Ипполитов-Иванов, припомните посещения Чайковского, припомните Эрарского – и среди сей корпорации этот нефтяной фонтан Металлов! Картина недурна!.. Благодарю Вас за такое соседство – без Вашего «ах, какая это голова», «ах, какой умница» и прочего – мы бы не имели чести заседать и вести одно дело с подобными персонами!..⁸⁶⁰

Ваш А. Кастальский

Когда выйдет Ваша новая книга?⁸⁶¹ Нам очень надо оттуда позаимствоваться мелодиями 15-го и 16-го веков, которые Вами, говорят, там изложены на 5-ти линейках. Привет Анне Ильиничне.

РГИА, ф. 11», on. 1, № 146, л. 6–7 об.

Москва, декабрь 1901

Дорогой Степан Васильевич!

Прошу прощения за резкость упреков, обращенных к Вам по поводу Металлова, а тем более за беспокойную ночь, проведенную Вами. Особенно резкого ничего не случилось; если бы что произошло ссоре подобное, то я бы даже не стал к Вам обращаться с поздними упреками, а просто и энергично показал бы Металлову его настоящее место⁸⁶². Хотя письмо мое к Вам вызвала статья его в журнале «Вера и Церковь» за нынешний год, кажется, номер 7-й⁸⁶³. Я ее не знал, мне часто с некоторым ехидством о ней напоминал князь, и, наконец, по моей просьбе принес мне... У меня ее взял Гречанинов... Коль Вы ее не читали, то прочтите, если не жалеете времени... Увидите, что делает свинья, когда ее пригласят за стол, – а пригласили-то ее все-таки Вы!

Долго лежал где-то в углу сада в бурьяне когда-то срубленный здоровенный корявый дуб. Никто им не интересовался, не трогал его, стало дерево подгнивать снизу, с боков. Тут только заметили, что дерево-то было здоровое и хорошо бы его оглядеть, – с одного бока его, вероятно, пришлось бы обрубить, содрать кору – надо вызвать пильщика, дровокола; средину очистить снизу от гнили и плесени, а другой конец был совсем здоровый, годный даже на хорошие поделки – этот конец отдать мастеру.

На беду приди первым дровокол и, не долго думая, давай орудовать! Да на грех со здорового конца – стук, треск – щепки летят! Кругом сбираются всегдашние зеваки (забор сломан был давно – всякому проходильцу забраться туда легко, – городовой далеко...). Дровокол же оказался речистый, сам рубит, сам целую историю про это дерево рассказывает – кто его посадил, кто вырастил, откуда барин приехал.,. А сам рубит, тяп, тяп!.. А зевакам то и по душе, как у него работа идет... Когда же пришел мастер –- было поздно, – ему остался гнилой конец, да заплеснелый бок... Балагур-дровокол начал, было, показывать, что из сучков и обрубков можно хороших вещей наделать и даже стал, было, своим колуном что-то колоть. Мастер обругал его дураком и ушел, а дровосек к полному удовольствию публики начал показывать, как «по-нашему, по-русски, по-старинному топором можно каких штук поделать...».

Если бы можно было припустить Металлова только к одному концу, а от другого его отгонять – может быть, толк какой и вышел бы. А теперь он уж собрал свою публику и засел на бревно верхом – только с городовым его и сгонишь! Да и все в этот пустырь лазают; на этом дереве посидеть, пощелкать орешки, побалагурить всякий не прочь – отчего же гнать оттуда Металлова?.. Вразумлять же его поздно – он уже напакостил, да и как можно людоеда через убеждения сделать культурным. Разумовский! С каким он благодушием относился к Чайковскому, Римскому-Корсакову! С какой любовию ко всяким «борзым» и «не борзым» «голубчикам». Тут ничего подобного нет! Церковными напевами подстать заниматься Гевартам, Бурго-Дюкудре, а не Металловым! Вы признаете за ним возможность открытий, мы видим его действительно открытия (в упомянутой статье), равные открытию ватерклозетной крышки.

Историк, исследователь – о, Господи! Что тут миндальничать: в Ваших брошюрах и книгах читаешь призыв к новому делу, видится рука, указующая вдаль, а у попа чувствуется только под рясой что-то мягкое сзади!., а верней чугунное... Воздействий никаких не требуется – чугун и останется чугуном, в нечто более благородное не обратится.

А все-таки когда выйдет ваша книга? У нас сейчас идет подготовка к историческому, партесного пения концерту: «Служба Божия», Титов – Кастальский, Чесноков, [всего] 14 номеров, а в великопостном предполагается «проследить развитие напевов и переложений»⁸⁶⁴. Так вот Преображенский говорил, что в Вашей будущей книге есть переводы мелодий 15-го и 16 века – вот до них-то я и добираюсь! А с Вашим знаменитым историком и открывальшиком дела иметь неохота!

Василий Сергеевич шлет Вам поклоны и просил сообщить, что на место в Одессе он никого не нашел и даже не отвечал туда – место довольно подозрительное, на 3 копейки хотят чего-то экстраординарного.

Привет Анне Ильинишне.

Ваш А. Кастальский

[Приписка Н. Л. Кастальской:] Шлю искренние пожелания Анне Ильиничне и Вам.

Н. Кастальская.

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 56–57 об. Письмо датируется по содержанию.

Москва, 24 декабря 1901

Дорогой Степан Васильевич! С наступающим праздником и Новым годом! Большое Вам спасибо за книгу Вашу⁸⁶⁵, она мне теперь особенно пришлась по вкусу, ибо сижу над крюками: составил себе таблицу знаменных крюков, начал таблицу демественную⁸⁶⁶, – хочется самому перевести двух- и трехстрочное пение для будущего концерта⁸⁶⁷. Что выйдет – не знаю, все-таки буду приставать к Вам... а?..

Привет и поздравления Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

[Приписка рукой Н. Л. Кастальской:] Искренние поздравления от Н. Кастальской.

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 8. Открытка.

Москва, 29 января 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Так как сегодняшний день составляет для меня в некотором роде событие (равно, должно быть, и для Ипполитова-Иванова) – исполняется впервые в Капелле публично мое детище⁸⁶⁸, то сей день я и начинаю посвящать Вам, как виновнику сего события. Но так как по вполне правильной поговорке «сухая ложка рот дерет», то я и посылаю Вам доказательства веские – доказательства моей благодарности, а пожалуй, и утешения для Вас, что нива, которую Вы оставили там у нас за железной дверью внизу⁸⁶⁹ – что нива эта иногда дает плоды тому, кто над ней поработает и попотеет. А пропотел я над ней не раз и не два... Одно слово в заключение: «вполне осатанел»... и даже давал зарок больше не браться за программы исторических концертов с показанием «развития обиходных напевов и их гармонизаций»⁸⁷⁰. Пришлось переглядеть, перекопать массу – за каким-нибудь болгарским «кирие елейсон» целыми неделями гоняться, да все одному, – покорно благодарю... запыхался! Спасибо, время выбрал для сего – рождественские праздники, а то среди этой будничной ежедневной сутолоки – где тут копаться в рукописях да крюках, в которых ни черта не смыслю. Но теперь, получивши только вчера от Торчигина литографированные листы⁸⁷¹ и проглядевши оные уже после некоторого, следовательно, интервала, почувствовал себя все-таки удовлетворенным и даже первым долгом счел нужным похвастаться перед Вами, что мы, мол, тоже «не носом щи хлебаем»..., когда нас раздразнят: «Да куды тебе! затеял!., дает!». Вранья там по исторической части, может быть, и немало, может быть, наш чугунный зад – Металлов – даже и запротестует (он еще толком не видал результатов моей возни с рукописями), все это суета перед мыслью, что наша церковная песня часто и прежде (2-голосное демество) вырывалась на свет Божий, ее ловили, тискали, прятали в «сюртуки, пиджаки» (большинства гармонизаций) – и опять вырвется и запоет свободно, легко, громко, на смех всем блюстителям «церковности и национальности»⁸⁷² (которая понимается в стиле «не шей ты мне, матушка, красный сарафан» или «не томи, родимый»), – в храме я в последнее время более и более убеждаюсь!

Больше сейчас не могу – все вылил, что накопилось. Привет Анне Ильиничне, а Вам еще большое спасибо.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, от 1, № 146, л. 9–10 об.

Москва, 17 марта 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Прежде всего, извиняюсь, что не сразу ответил Вам: последние дни сильно был озабочен, как бы похлестче обругать двух немцев: Байдлера (Вагнерова зятя) и Кеса⁸⁷³ – главная причина, конечно, национальное самолюбие, ну, а кроме того и прочее... Музыкальная братия тоже этому делу сочувствует, но только беда: статью только сегодня отправил Грингмуту⁸⁷⁴, и вдруг сегодня же в «Московских ведомостях» читаю великую хвалу Кашкина тому же обруганному мною Байдлеру!..⁸⁷⁵ Так что моя публицистическая деятельность, вероятно, погибнет в полной красе! Ну, где наша не пропадала.

Историко-обиходный наш концерт тоже оправдал великую истину, что от великого до смешного – один шаг. Рецензий порядочных Вы, конечно» тоже не дождетесь, ибо в тот день шел «Зигфрид» с немцами, и все писаки были, конечно, там; а третьего дня при повторении было симфоническое с новой симфонией Ипполитова-Иванова – следовательно, все музыканты тоже были там, отчасти это доказывает ловкость назначения времени концертов. Но на репетиции были Кашкин, Танеев, которые заявили, как и следовало ожидать, что лучшее из всего концерта – первые три номера, то есть от «аненайки» до «кирие» включительно, то есть тот лист, который у Вас⁸⁷⁶. А как некоторые члены нашего Наблюдательного совета удачно дополняют представленные им программы концертов, а также объяснения, можете видеть из прилагаемой программы. Я подчеркнул то, что не мое. Комментарии излишни. Были со стороны публики меткие замечания в этом смысле.

По отношению к «фельетону» «Московских ведомостей», о котором Вы напоминаете, по-моему, Вы не правы, не правы тем, что совершенно не знаете обстоятельств, которые и вызвали, по-видимому, эту статью⁸⁷⁷. Василий Сергеевич со времени своего назначения директором до того расстроился, получая постоянно только одни тяготы и даже самые злые оскорбления, что невыносимость его положения, вероятно, была замечена сильно и выразилась с такой трудно передаваемой яркостью, что появление этой статьи меня, по крайней мере, сильно обрадовало, хотя о моих трудах, так же, как и о Ваших, там ничего не упомянуто, а моя роль в деле и популярности развития Синодального хора едва ли уж так ничего не стоит! Помните, какие дифирамбы были Вам пропеты и в стенах Синодального училища, и в «Музыкальной газете» при Вашем расставании с нами?⁸⁷⁸ Неужели Вас это не удовлетворило? Я, по крайней мере, думаю, что больше сказать нечего! Иногда собираются в одну кучу такие разношерстные обстоятельства, что личные интересы, личные обиды, даже дорогие воспоминания как-то стушевываются и улетучиваются сами собой...

Сегодня я попал в историю в образе еженедельного прибавления к «Московскому листку»: «патрет», «Снедию древа» в автографе Шульгина⁸⁷⁹ и подпущена критика слегка...⁸⁸⁰ Затеяли они каждое воскресенье пристраивать у себя композиторов с их изделиями (были: Кочетов, Гречанинов, Василенко, я, будет Ребиков, который теперь в Москве и с которым я часто видаюсь; шутим иногда с ним; играл он как-то мне свою ораторию «Илья пророк» – если я не лопнул со смеху, то это каким-то чудом... Ну, пока, всего хорошего, привет мой Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

На днях будут готовы из печати мои догматики и воззвахи со стихирами⁸⁸¹, получу – пришлю.

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 11–12 об.

Москва, 12 апреля 1902

Христос Воскрес, (Может быть еще и рано!) Большое Вам спасибо за память обо мне!.. У нас здесь теперь идет, конечно, большая трепка по случаю страстных и наступающих пасхальных дней, в кои начальство возжелало посылать даже и мальчиков на все службы и приказывает и мне с Чесноковым и Данилиным действовать по очереди. Одно слово – праздники! Привет мой и поздравление, а также и жены моей, Анне Ильиничне, Желаю Вам отдохнуть.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 13. Открытка. Датирована по почтовому штемпелю.

Москва, 27 мая 1902

Дорогой Степан Васильевич! Забрал я к себе на дачу составленные нашими ребятами партитуры с намерением кой-что сделать для Вас, но, по-моему, 200-летие церковно-певческого Петербурга следовало бы показать на авторах, которые и действовали преимущественно там – например, Березовский, Галуппи, Арайя (если у него что есть), Сарти (18-го века), ну а далее все, конечно, известно (19-й век)⁸⁸². Где действовал дьяк Титов? Этого я не знаю. Вам, вероятно, все-таки придется остановиться в 18-ом веке главным образом на «композициях», а не «переложениях» (вероятно, тогда в Петербурге они были в большом забросе). Что удастся сделать, сообщу Вам, а пока до свидания. Поклон мой Анне Ильиничне. Директор наш в отпуске, Данилин с Чесноковым (который, кажется, и сам весьма не прочь по части отлыниванья) прогнаны в отпуск тоже до июля. Так что теперь действую в единственном числе; впрочем, числа до 23-го июня служб у нас не много, а потом пойдет. Еще раз всего хорошего.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 14 об. Открытка.

Владыкино, 12 июня 1902

Разрешился я на днях сербской Херувимской и посылаю Вам два экземпляра (только вчера получил из литографии). Написал я ее на 2-х строчках и поручил нашему певчему Попову переписать партитурой, – он, конечно, не замедлил наврать там с три короба, пришлось много исправлять. (Может быть, и Вы найдете еще что-нибудь несуразное.) На днях еще разражусь причастным «В память вечную», который тоже скоро пришлю Вам – только не упрекайте в молчании! Написал еще весною «Ангел вопияше», тоже не петое, но с присылкой оного теперь спешить нечего, – я ее, было, написал к предполагавшемуся приезду в Москву Государя.

История сербской Херувимской такова: был в Москве на днях Фердинанд I болгарский – слушал службу в Троицын день в соборе, в Духов день просили нас тоже для него петь обедню во дворце, за что он певчим подарил 100 рублей, а мне беленький крестик⁸⁸³. Я еще за обедней думал, что это нет болгарской Херувимской или «Милости мира», а на следующий день мне князь сказал, что в Москву ожидается король сербский – посему и появилась сербская Херувимская (должно быть, захотелось мне получить сербский крестик). «В память вечную» была начата раньше, но за постоянным тормошением была забыта, – на днях кончу. Еще начал знаменную Херувимскую в другом роде, чем была 1-я, которой я не особенно доволен.

Вчера был в училище и слушал пение наследный принц Ангальт-Дессаусский (кажется так?) – родной брат Елизаветы Маврикиевны⁸⁸⁴; остался, кажется, доволен, ибо дал 50 рублей на гостинцы. Певчих еле я собрал – разъехались мерзавцы кто куда, теноров только пять человек собрал, спасибо, хоть хорошие нашлись. Вообще по летнему делу задавать экстренные концерты – не совсем сподручно. Задал я себе на июнь много работы (июль думаю лодырничать), не знаю, справлюсь ли. Пересмотрел и переправил рождественские и Воздвиженские ирмосы, кое-что из Успенской службы и еще кое-какие старые грехи, надо еще переглядеть свадебные свои писания⁸⁸⁵; хочу еще докончить и устроить «пособие к восстановлению пения на подобен» и вообще «гармонизацию стихирных гласов сообразно с настроением текста и праздника»⁸⁸⁶. Хочется мне свои законченные подобны представить на какую-нибудь Макарьевскую премию, что ль; как Вы думаете, можно на это рассчитывать?⁸⁸⁷ А то ковырял, ковырял, да и еще придется порядочно поковырять, а существенного толку – только одна синица в небе? Оно как-то как будто приятней, если за эту работу можно на что-нибудь расставить рот... Только я этих никаких порядков не знаю. А на свой кошт печатать всю эту прорву – кишка слаба!..

Как поживает коллега Николай Семенович? Его грузинская обедня уже отпечатана⁸⁸⁸. От одного грузина я слышал по его адресу упрек, что он подставил славянский текст – это, говорит, прямо поведет к уничтожению грузинского языка при богослужениях. Ваши ектеньи, которые мы поем неукоснительно, многих интересуют, – часто спрашивают, что это за напев⁸⁸⁹. Пасхальные стихиры очень нахваливает митрополит, который на Пасху мне сказал, что мы их поем просто виртуозно!⁸⁹⁰ Ну пока всего хорошего, жена Вам кланяется, равно как и Анне Ильиничне, вместе со мной. Погода наступила прохладная, не так «сатанеешь», да и работать сподручней... Еще раз всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 15–16 об.

Москва, 26 июня 1902

Добрейший Степан Васильевич,

прежде всего, конечно, большое Вам спасибо за популяризацию моего имени пред Государем и среди прочих высоких особ. При моем почтенном возрасте, когда приходится начинать думать о возможности остаться ни при чем («торговать кирпичом», как говорит Петрушка, хотя по нынешним временам торговля кирпичом, говорят, доходна, – не то, что духовно-музыкальные композиции) – при таком образе мыслей получать известие об одобрении самого Государя, конечно, крайне приятно. Но так как словесная благодарность – пустой звук, то я и спрашиваю Вас: как же Вам получить те партитуры, которые я выберу из рукописных (17-го и 18-го веков)? Притом «Обедней» Березовского в 12-голосной партитуре я не нашел – она, должно быть, еще не была составлена и имеется лишь в голосах? До июля я займусь просмотром, а потом намерен пролодырничать недели три (если удастся по деньгам – махну на Кавказ, куда сбираюсь давно, да никак не доеду). К какому времени сии партитуры Вам нужны? Если на время моего отсутствия (то есть на июль) их переслать Вам? Как бы мне за это не влетело по шее! Ну да это пустяки – лишь бы они не пропали! Вот ряд вопросов, на которые я жду ответа от Вас поскорей.

Насчет Макарьевской премии. Я, собственно, рассчитывал на нее послать только подобны (которые еще только начал) и воззвахи – как бы в качестве пособия для церковного пения, а ирмосы разные и прочую мелочь я решил стащить к Юргенсону (если он за них хорошо даст), опять-таки, для получения мзды на июльскую гульбу, в которой, чувствую, что нуждаюсь: поясница смерть болит, в сердце побаливает от усиленного курения во время писательской сидячки, – вообще встряхнуться, чувствую, надо, а посему и усиленно досиживаю свой срок, чтобы иметь больше прав на гулянье. Вообще «осатанел» здорово! Да, было, забыл, а когда срок представления работ на премию? Я этого ведь тоже ничего не знаю... Не сегодня-завтра вышлю Вам «В память вечную» (вероятно, получу ее из литографии). Хотя в ней 91 такт, но темп alla breve (J = 96), продолжается она не более 4-х минут, но если выкинуть эпизод с 9-го такта до 22-го (знаменная мелодия – кусок, именно рассчитанный на удлинение, когда это нужно) и еще выкинуть 4 такта (от 28-го до 31-го включительно), то получится вещь минуты в 3 1/2 (в указанном темпе). Даже может быть от этого выкидыванья лишнего груза вещь выиграет. Ну да это Вы сами увидите. Придется ли оно по вкусу певцам, ибо в ней есть некоторые трудности – судить не берусь. Зимой тут предполагается концерт из всех московских хоров; вставлено в программу между прочим Ваше «Хвалите имя Господне» из всенощной⁸⁹¹. Ну, а за сим до свидания – поклон Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 18–19 об.

Москва, 4 июля 1902

Добрейший Степан Васильевич!

Завтра удираю на Кавказ, а если судьба благословит, то продеру и в Крым, откуда через Одессу и Киев обратно – хватит ли времени? 12-голосную «Службу Божию» с «Верую» Березовского нашел и дал мальцу сводить в партитуру, потом выбрал 3-голосный «Плач Богородицы» и «Благовествует Гавриил» и еще 8-голосный концерт «Господи, силою Твоею» (писанный П. Г. Чесноковым) и поручил Чеснокову дать эти вещи тому же мальцу для списка для Вас⁸⁹². В первых числах августа, когда приеду – прогляжу все и отправлю Вам. Насчет подобнов решил в этом году их к премии не готовить, а если пошлю, то воззвахи, догматики, ирмосы. Подобны должны быть сделаны солидно и притом полно – посему их лучше пустить потом, сделавши нужные дополнения, а не на скорую руку... Жму Вашу руку, кланяюсь Анне Ильиничне. Сегодня с женой мы встретили Василия Ильича – тоже Вам кланяется. До свидания.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 17.

Москва, 13 августа 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Посылаю Вам: 1) 12-голосную «Обедню» с «Верую» Березовского, 2) трехголосное «Плач Богородицы», 3) концерт на три голоса «Прииде Иисусе» (по-моему, лучший из этой коллекции) и 4) 3-голосную «Слава. Единородный» из «Службы Божией». Уж извините, что написано не особенно чисто, даже грязно. Старшие ребята все были летом в отъезде; пришлось поручить мальцам. Приготовил к печати Венчание⁸⁹³ (несколько упростил свои грехи, прибавил «Слава тебе, Боже», ектению, прокимен, «Исайе ликуй» и прочее, длинное «аминь»), «Отче наш» состряпал обиходное (мелодию списал еще у Вас в библиотеке), но издал отдельно⁸⁹⁴. Насчет посвящения сего венчания Вам – желал бы иметь от Вас письменное разрешение на сей проступок, а то выставишь «посвящается» и прочее, а Вы вдруг: «А кто вам позволил?». Хотя Вы и говорили о сем обстоятельстве ввиду новой свадьбы (но ведь это улита едет)⁸⁹⁵...

Далее идет в печать сербская Херувимская, «В память вечную», «Ангел вопияше» и большое «Дева днесь», которую Вы знаете. Юргенсону отдал: рождественские, Воздвиженские ирмосы, кой-что из успенской службы, тропарь и величание Николе на 6 декабря, тоже на Троицын день, задостойник Ваий, Владимирскую херувимскую, еще что-то не помню; два хора светских: «Былинка», которую Вы знаете, и «Слава» – на разные торжественные величальные оказии⁸⁹⁶. Вот пока все, чем согрешил за лето. Был на Кавказе, был на море, был в Крыму – впечатлений масса весьма внушительных, еще не разобрался до сих пор. Пока до свидания. Привет мой и жены Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 20–21.

Москва, 30 августа 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Простите, что не сразу Вам отвечаю на Ваше предложение собрать свои творения для Государя. Штука ведь в том, что печатаных у меня сейчас налицо 28 номеров, а с новостями (хотя и старыми, вроде «Крест начертав», «Христос рождается» и прочим), которые я сдал Юргенсону (и которые находятся сейчас у В. С. Орлова на рассмотрении) с еще партией, которую я отправил в цензуру – с этими новостями будет номера 43–44. Разница между 28-ю и 43-мя довольно ощутимая, а сии 15 номеров по нашим милым цензурным порядкам могут выйти из печати дай Бог к декабрю! Если уж считать все, что я накропал, то еще и подобнов наберется с сотню с лихвой, которые все не печатаны⁸⁹⁷. Как тут быть? Ловко ли к печатным сочинениям присоединять рукописные, буде возможно все сие сверх печатное заказать переписать? Да и ту партию, которая сейчас у Орлова, можно, конечно, задержать для переписки, а другую, мою, которая гуляет где-то по цензурам, еще надо подождать, когда она придет в Синодальное для рецензий Наблюдательного совета. Вот штука в чем! Как в сем случае поступить? Конечно, большинство сих вещей – литографировано у нас, хотя и не все, и притом почти все это я переделал, думаю, к лучшему, – тоже посылать худшее при существовании лучшего не ладно. Да и причем формат литографий – большой, а печатных сочинений – маленький, опять не ладно! Буду ждать Вашего совета – больше нечего и придумать...

26 августа мы с женой-именинницей ездили на Угреш к моей родительнице, которая Вам и Анне Ильиничне шлет свой привет, а я из-за Вас получил нагоняй, что ей о Ваших всегдашних поклонах сообщал, а Вам от нее подобных не передавал, хотя словесно действительно она часто мне велела Вам кланяться и благодарить за память. С Угреш обратно до станции прошли пешком верст 8 – недурно.

В Синодальном теперь идет порядочный кавардак – много новых лиц требуется, сам черт ничего не разберет! Нашу музыку тащат с утренних уроков зачем-то на послеобеденное время – музыканты тоже вопиют, словом, не разбери квартальный! Что-то будет!.. Металлов жалуется, что у него в библиотеке (от Антонина Викторовича) что-то рукописей никак 38 нет налицо, опять история!⁸⁹⁸ О-ох, искушение!.. Какие-то проекты для регентских курсов для семинаристов еще тут завязались! А я все-таки отправил в Учебный комитет⁸⁹⁹ «Практическое руководство к выразительному (понимай – сообразно настроению текста) пению стихир». Нагородил порядочно, но, впрочем, дал достаточно и примеров на сей предмет – жалко, что несколько раньше не затеял этого (при занятии воззвахами). По части премии может быть ничего и не выйдет – ну и черт с ним.

Большое Вам спасибо за память.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 22–23 об.

Москва, 7 октября 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Простите, что замедлил ответом на Ваше письмо и даже на письмо Толстякова о прокимнах. Лет 8 назад, когда у нас только вводились прокимны, я, кажется, по Вашему настоянию затеял канитель, – перебрать их и подогнать к капеллинскому шаблону; у меня их было, должно быть, с сотню; но так как практика наша шла, как Вам известно, путем более простым – то, что легко (за всенощной на утрени почти всегда 4-й глас), то пелось прямо на клиросе с кратким упоминовением от управителя, а что потрудней, то часто писалось на листочках в одном экземпляре, и то гласы более трудные. Посему мое писание лежало у меня втуне. С год или два назад я, перебирая у себя в столе, увидал их, а, кстати, и увидал свой зря потраченный труд и, вероятно, обозлившись выкинул их в помойку (вероятно – это только «обозлившись», а что «выбросил» прокимны, так это не вероятно, а наверно), так что теперь, кому они нужны, придется начать сызнова. Я, конечно, когда затею подобную работу, то прежде всего сделаю гармонизацию по-своему – от капеллинской же, кроме 6-го гласа, в восторге не состою. Мы теперь и за обедней поем прокимны и «аллилуйя» по капеллинскому шаблону – и все-таки обходимся без литографии. Следовательно, и в будущем в оной надобности не представляется. А если этот отдел затеять по-новому, так, по-моему, и все по-новому, а не по готовому шаблону.

Сижу я с расстройством живота дома, порядочно ослабел, читаю и хлопочу над допотопной музыкой всяких нехристей, начиная с индокитайщины, – дошел до греков и думаю обрести тут (то есть не только у греков) для себя немало пользы в смысле антизападной музыкальной законности⁹⁰⁰. Впрочем, я что-то разоврался. До свидания, поклон Анне Ильинишне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 24–25.

Москва, 30 ноября 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Прежде всего шлю Вам запоздалое спасибо за Вашу память вкупе с Анной Ильинишной и Василием Ильичом. А второе мое дело такое: свои музыкально-духовные новости я уже с неделю получил из цензуры и сдал Гроссе печатать, – вероятно, к половине декабря они будут получены мною в окончательном печатном виде. Стоит дожидаться их выхода или отдать в переплет только те 28 номеров, которые у меня сейчас налицо? Собственно, мне хотелось бы знать, к какому числу и случаю Вы рассчитываете приспособить подношение?⁹⁰¹ Стоит ли на корешке (то есть, как бывает обыкновенно) [написать]: «переложения обиходных мелодий А. Кастальского», или не нужно? Простите, что надоедаю Вам и отвлекаю от дела; если нужно Вам прислать мои изделия в начале декабря, то так и будет сделано – это вопрос 2–3-х дней. Поклон Вашим и Антонину Викторовичу с Александром Константиновичем⁹⁰².

Ваш А. Кастальский

Правда, что есть господин J. В. Thibaut, у которого можно найти старые византийские церковные мелодии, которые мне очень нужны?⁹⁰³ Металлов говорит, что Вы обладаете сведениями о сем Тибо и о том, что он сделал, и даже имеете его сочинения? Нельзя ли, коль так, мне с ним списаться по сей части (Вы, вероятно, знаете его адрес). Еще раз простите за назойливость.

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 26–26 об.

Москва, 20 декабря 1902

Дорогой Степан Васильевич!

Я опять пред Вами виноват: наобещал, что к половине декабря выйдут из печати мои новости, – да Гроссе, разбойник, задержал так, что я вот уже почти месяц не получаю еще первой корректуры⁹⁰⁴; из сего ясно, что дело сие задержится до января (может быть, даже до конца января). Как мне быть? Я думаю, что все же лучше подождать, когда выйдет все (еще у Юргенсона должны выйти номеров тринадцать). Посему я и извиняюсь пред Вами, что наобещал того, чего не могу исполнить. С князем о своем этом деле не говорил потому, что попросту считаю с его стороны это пустой брехней, может быть, имевшей целью лишний раз показать свое меценатство или еще с другой какой целью помазать по губам. Я уже больше года, признаться, все думаю, как бы от этой «товарищецкой» милой компании отвязаться. Когда Николай Семенович ушел к Вам из Тифлиса, я его просил походатайствовать о помещении меня на его тифлисское место – дело сорвалось! Другой приятель, Реби- ков, кажется, хочет открывать музыкальное отделение в Севастополе, – теперь думаю, нельзя ли туда примазаться, надо будет с ним поговорить⁹⁰⁵. А с другой стороны думаю и так, что хлопотливые подобные места едва ли дадут досуг заниматься своим делом. Словом, и хочется и колется.

На днях прочитал в газете, что в Вашей Капелле учреждаются какие-то «новые штаты» и, признаться, позавидовал Преображенскому, что он себе нашел отличное место. Я теперь считаю дело о проектированном будто бы пенсионе мне со стороны нашего князя просто втиранием очков и вызыванием с моей стороны «глубокой признательности» и больше ничего. А компания у нас подбирается действительно «очень миленькая». Металлов на этих днях опять выскочил в печать («Московские ведомости», декабрь 17–19) и конечно заговорил о «вторжении» в церковную музыку Балакирева, Римского-Корсакова, Чайковского и других⁹⁰⁶. Конечно, обругал и «Кастальского с братией», и Лисицына (который, кажется, в своем обзоре «непочтительно» выразился о батьке⁹⁰⁷), и Компанейского. Перлом оказался Комаров!

Другой сочлен нашей милой компании – Самарин – в глазах начальства является, кажется, «восходящей звездой», хотя уже оплешивевшей⁹⁰⁸, начинает играть большую роль медведя в луже, таскает свои повторения давно известного, которые начинают распеваться в концертах, причем автор убедительно просит его имени не выставлять на афише (комедия!). Третий член (только сам черт не разберет, кто это устроил – кажется, Василий Сергеевич) третьего дня послал Сараджеву на наш концерт (в качестве рецензента, кажется, «Курьера») почетный билет (напечатано крупным шрифтом) в... 19-м ряду около отдушника!⁹⁰⁹ Вот так почтил! Сараджев, конечно, очень обиделся и купил себе билет во 2-м ряду! Не правда ли, милое товарищество! Кстати, Металлов говорит, что Вы обещали именно ему прислать статьи Тибо (которые я получил от Горского и за которые премного Вам благодарен)⁹¹⁰. Отдавать ему их или нет? По-моему он, скот, этого не стоит! Я лучше пошлю их обратно Вам.

Написал я (почти, – осталась Россия и еще кой-что) нечто в роде истории (с Адама) народной музыки в маленьких музыкальных картинках (для фортепиано) с необходимыми примечаниями и пояснениями. Кончу и скажу Кашкину (он, кажется, интересуется), но критики, пожалуй, и обругают, ибо я вопреки историкам считаю полифонию тоже созданием народным, а не выдуманной композиторами.

Ваш А. Кастальский. Привет Анне Ильиничне

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 27–28 об.

Москва, 19 января 1903

Дорогой Степан Васильевич!

С великою благодарностью возвращаю Вам брошюры Тибо: выбрал оттуда мелодию, показывающую смену тональностей (как доказательство, что сия художественная операция выдумана не учеными музыкантами, а давным-давно – народом). Еще выбрал образцы византийского чтения нараспев Евангелия. Свою работу – музыкальные историко-этнографические этюды (с древнейших времен) почти кончил, осталось поместить песни 2–3 российские и сделать резюме о русской народной музыке. В примечании, предпосылаемом картинке русского старого церковного пения, не будь глуп, пользуясь Вашим взглядом на время возникновения на Руси церковного пения, заявляю, что оно существовало на Руси, «быть может, со II–III веков (!?) как результат проповеди Андрея Первозванного среди такого податливого, простого, не воинственного и песнолюбивого народа»! Врать, так врать, чего тут!

Кстати, посылаю Вам отыскавшуюся тетрадку немногочисленных примеров (они в порядочном количестве разбросаны среди чистой бумаги) двухголосных диктантов – может быть, годны частию и для сольфеджий. Когда у Вас в них надобность прекратится (примерно весной – к лету), тогда я попрошу Вас мне их переслать (и одноголосные), ибо думаю летом заняться сборничком для школ, может быть, кой-какой материал оттуда и годится – все-таки сидел не попусту. Теперь же, между прочим, хочу состряпать «Свете тихий» на мотивы знаменного «Свете». Посылаю сейчас письмом в «Музыкальную газету» заметку на вранье Компанейского и Аракчиева по поводу Литургии Николая Семеновича⁹¹¹. Насчет крыс, впрочем, Компанейский выразился довольно метко...

Насчет директорства в Синодальном училище я Вам откровенно скажу, дорогой мой, что достаточно насмотрелся на прелесть сей должности даже и в бытность Вашу и посему также откровенно машу и руками и ногами! Покорно благодарю! Много доволен! Заживо надевать на себя петлю нахожу несколько легкомысленным. Теперь дело это поставлено так, что я все-таки имею свободу совести и некоторое свое время для своего дела, а тогда бесконечная сутолока и толчение в ступе воды, ибо энергично бороться против рутины, бороться и достигать кой-чего можно только при дружном презрении к рутине, а этого никогда не найдешь! Рутина в музыкальном деле (особенно в преподавательстве), кажется, считается главным оплотом музыкальной мудрости. А когда я один, сам с собой, то я, что задумаю, могу если не исполнить (ибо на сие нужен большой талант), то хотя понять, что следовало бы дело повернуть в такую и этакую сторону, хоть ясно сознать свою рутину и бессилие (то есть, недостаточную свою талантливость). А у нас обыкновенно стараются всеми силами доказывать законность своей рутины, ее необходимость... Ну да черт с ними.

Пока большое Вам спасибо за помощь мне. Поклон Николаю Семеновичу и Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 29–30 об.

Москва, 18 февраля 1903

Дорогой Степан Васильевич! Посылаю Вам экземпляр моих новостей. А с хорошим переплетом у меня вышел пренеприятный казус: отдал сделать в мастерскую Аванцо (понадеявшись на фирму), а он сделал довольно аляповато, хотя деньги содрал порядочные – сегодня закажу в другом месте, авось сделают достойным образом. Вероятно, в конце этой недели Вы получите. Извините за проволочку, но я, ей Богу, тут неповинен! Компанейский в предпоследнем номере «Музыкальной газеты» поместил письмо к редакции «Московских ведомостей» с просьбой перепечатать его статью⁹¹². Как бы было недурно, в самом деле, если бы это случилось. Нельзя ли на этом настоять дружескими усилиями? Пока всего хорошего. Привет Анне Ильиничне и всем приятелям.

Ваш А. Кастальский

2 марта Васильев поет 2-ю Литургию Гречанинова – молодец!⁹¹³ Со стороны Васильева это очень хорошо – не считаться со вкусами дураков.

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 31 об. Открытка.

Москва, 24 февраля 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Наконец посылаю Вам прошение на имя министра и экземпляр, – не знаю, годен ли такой? Уж больно я не мастер на всякие такие дела... Кажется, переплет вышел несколько новомоден. Выбирать-то довольно затруднительно: то кажется плохо, то слишком глазасто, то больно похоже на дамские башмаки... беда!.. Во всяком случае, низко Вам кланяюсь за Ваше намерение. Говорил об этом нашему князю.

Живем себе помаленьку. Читаю и поучаюсь инструментовке Геварта⁹¹⁴, – вспоминаю свои бывшие увлечения сим делом, тогда еще это было мне ново, а теперь как будто переживаю старые увлечения, и появляется недобрый зуд – попробовать узнать, что, кроме щей и каши, могу я что-нибудь просмаковать или нет? А тут еще на пюпитре стоит «Кащей» Корсаков⁹¹⁵ – соблазн, да и только! Очень интересную новость еще себе взял – «Песни сердца» Ребикова⁹¹⁶. Если бы он их хорошенько (в корсаковском роде) инструментовал, то, вероятно, эта вещь была бы для него большим шагом в большую публику. Такое мое мнение.

Разделку Компанейским Металлова князь читал (жаль, что в извлечении) в заседании совета⁹¹⁷ – а Металлов сидит, да посмеивается, – вот черт-то, ну и шкура!! Но, кажется, кое-что занозило и князя... Нынче прочитал, что Кашкин утвержден в члены Совета – не знаю, что ему за охота!

Василий Сергеевич – вкупе с Самариным и Данилиным – в большом увлечении ритмикой... Даже вчера все ходили к Коршу в гости⁹¹⁸, звали меня, но я не пошел по случаю запора, который надо было лечить, а то, думаю себе, от ученых разговоров еще больше запрет!

Будьте добры, Степан Васильевич, напомнить Антонину Викторовичу насчет сборника Петербургской губернии Галлера – меня он очень интересует, нельзя ли раздостать его в Петрограде и прислать мне наложенным платежом; скажите ему, что я ему за это пришлю своих духовно-музыкальных сочинений, какие он пожелает иметь⁹¹⁹. Если его этим не обольстишь, то не хочет ли московских баранок или саек, лишь бы только прислал Галлера.

Ну, пока, больше Вам надоедать не хочу. Привет Анне Ильиничне и всем бывшим приятелям.

Ваш А. Кастальский

1903 Февраля 24.

Прочитал о большом успехе Гречанинова у публики и, кажется, у Царя!⁹²⁰ Молодец!.. Всего хорошего.

[Приписка Н. А. Кастальской:] Извините, Степан Васильевич, за сквернейший переплет его последних вещей: я немножко хворала, и это Торчигин обработал по его заказу.

[Приписка А. Д. Кастальского:] Уж если жена хворает, то все уже не так, ясное дело; и Торчигин на Масленице пьянствует.

[Приписка Н. А. Кастальской:] Все наврал!

[Приписка А. Д. Кастальского на верхних полях л. 32:] Посылаю 2 экземпляра прошения: одно с обозначением числа февраля, а другое – без числа, может быть, так лучше.

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 32–33 об.

Москва, 13 мая 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Не знаю, слышали ли Вы, что экземпляр моих сочинений, посланный Вам, уже поднесен Государю? Это произошло, вероятно, в Ваше отсутствие, когда Вы катались по Волге (о чем я слышал от Вашего родственника – доктора – фамилию его позабыл). Так [как] мне Василий Сергеевич на днях сообщил, что Вы вернулись, то я и сообщаю Вам о том, что в начале мая (числа 4–5-го) я получил от Министерства Императорского Двора бумагу, в коей сообщается, что меня за означенное подношение высочайше повелено благодарить от высочайшего имени, по случаю чего и считаю долгом в свою очередь благодарить Вас за инициативу и за содействие в сем важном для меня деле. Сегодня я прочитал в газете, что помощник регента Синодального хора Кастальский назначен «исправляющим должность регента» – значит, в 46 лет все-таки чего-то достукался! Ну да Христос с ними – это все суета...

А вот о чем я хотел Вас спросить: что сие есть за сон, что министр Двора писал Победоносцеву о возможности перевести регентские курсы из Капеллы в Синодальное училище, «так как там они уже существуют», а в Капелле на них много расходов и прочее⁹²¹. Наши, конечно, не преминули по сему делу расписать целую рацею о том, что, мол, «ах, Москва – центр благочестия (трактирного), синодальные-патриаршие певцы, мол, всегда впереди – носители идей (лодырских)» и прочее и прочее. Как это ни смешно, а все-таки интересует меня то, отчего Капелла желает отбояриться от регентских курсов – оттого ли, что с дураками возиться себе дороже, или потому, что действительно думает, что в Синодальном всегда может это дело быть поставлено образцово? Или, может быть, желательно только поделить этих дураков – что, мол, мы возимся, так возитесь и вы! Что вы, святым родня, что ли? Так или не так? Я думаю, на самом деле об образцовости синодального учения говорить еще весьма рано! Хотелось бы знать Ваш на сей предмет взгляд. Летом Вам, вероятно, кой-что пришлю, – теперь с экзаменной трепкой не до писания. Меня еще обругали два раза за мою «Былину» (в известном музыкальном собрании⁹²²) и в музыкальной газете от Аракчиева все по поводу Литургии Кленовского⁹²³. Ну и черт с ними – на здоровье! А пока всего хорошего и привет мой Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

На днях перевожу свою компанию во Владыкино. (Новое Владыкино. Дача Егора Иванова.)

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 34–35 об.

Москва, 17 мая 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Позвольте обратиться к Вам с покорнейшей просьбой – оказать содействие подателю сего Алексею Дмитриевичу Смирнову. Ему нужно получить из Капеллы бумажонку насчет регентских дел (он имеет аттестат 3-й степени). Если сие поручение зависит от Николая Семеновича⁹²⁴, то передайте ему мою покорнейшую просьбу об этом же. Смирнов хотя и практик, но человек вполне опытный и притом тяготеющий к новому направлению церковной музыки, что особенно ценно в наше время. Он из Сибири и Китая и сообщит много интересного. Пожалуйста, Степан Васильевич, нельзя ли чего сделать хотя бы и приватным образом по его ходатайству.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 36.

Москва, 24 июня 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Позвольте Вам представить, кажется, уже Вам известного Христофора Николаевича Гроздова⁹²⁵ – и от Николая Семеновича Кленовского, и от меня; он ищет учителя пения в Лодзь на довольно видное место. У нас в Синодальном ему ничего определенного дать не пришлось за ненахождением сейчас же под рукой нужного лица. Может быть, найдется у Вас? Впрочем, это он Вам передаст лично. А пока всего хорошего и привет от меня, жены и прочей публики Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 37.

Москва, 28 июля 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Только вчера получил Ваше письмо, ибо с 21-го не был в Москве (нахожусь в гулянках), а письмо, вероятно, было получено числа 22-го. Гулянки же мои в нынешнем году весьма печального свойства – разыгралась моя экзема, которую я 2–3 последние года запустил слишком сидячим образом жизни. Усидчивые труды мне в этом отношении вредны. А я в последние года что-то стал много сидеть нагнувшись – вот и досиделся! Хотел в июне кой-что сделать, а в июле гулять, а вместо того пришлось целыми неделями гулять со свинцовыми примочками на пальцах, а целый месяц сидеть с обмазанными всякими мазями перстами. Впрочем, последнюю неделю взялся за ум – сократил вдвое принятие жидкостей: супы, чаи, воду послал к черту, засел за молоко в ограниченном количестве и из кушакьев только жареное, по возможности без хлеба – и сейчас уже почувствовал толк (замена усиленного выкачиванья на велосипеде).

С книгой Сокальского – все будет исполнено осенью⁹²⁶; если никто [не сделает] из мальчишек, то и сам сделаю или попрошу Наталью. Сокальского я прочитывал по поводу русской песенной археологии и кой-что оттуда извлек. Там дела немало, но только категорическое его уверение в том, что песня хоровая поется и пелась и может быть только унисонной – вранье несомненнейшее, хотя и не столько доказуемое, сколько чувствуемое внутренним чутьем. Моя-то ведь археология именно этот-то вопрос и хотела, конечно, не решить, а наглядно показать (но не доказать – ибо доказать это невозможно) на основании отрывочных хотя бы сведений и, может быть, не совсем ясных, возможность существования такой музыки (даже в давние времена), которую считать унисонною никак не приходится. Моя работа есть подобие тех реставраций (может быть, наполовину с собственной фантазией), какие существуют в других областях искусства: например, воссоздается картина какой- нибудь древней сцены по отдельным признакам (описание вскользь, упоминовение между прочим, намек вскользь); или, например, на основании нескольких осколков, уцелевших от целой группы, воспроизводится целая картина. Вот нечто подобное и мне хотелось устроить с музыкой. При этом первоначальный план – начать с Адама (или даже до Адама – с воя ветра по ущельям, с крика голодных животных и прочего). Этот план я бросаю, а прямо с маленькими предисловиями буду выпускать (то есть, верней, будет выпускать Юргенсон, если он возьмет сию работу) отдельными тетрадками по нациям: 1) Египет – сцена на Ниле: пение жрецами гимна заходящему солнцу (из песен Манероса⁹²⁷), прерываемого похоронной процессией, перевозящей покойника на другую сторону Нила, а по окончании гимна раздается издалека песня возвращающихся с работы, слышны возгласы водокачателей на Ниле и понемногу все смолкает... 2) Сцена в Китае; торжество поминовения усопших в Тай Миао; предварительная сценка и последующие (как обыкновенно и в наши дни бывает с толпой...). 3) Индия; толпа близ пагоды. Слышна музыка священных танцев баядерок – девадаси, несущаяся из глубины храма. Пение индусского рапсода, который собирает вокруг себя толпу, перекрывает шумная процессия, справляющая праздник в честь Кришны... 5, 6 и 7-е [действия] в таком же роде. А когда дойду, то есть в переписке, ибо я все уже кончил, до Руси (последняя тетрадь), то тут надо будет констатировать «важность древней музыки сравнительно с теперешней забавой между делом».

В Синодальном пока все тихо и мирно. Василий Сергеевич примерен и аккуратен в высшей степени. О Василии Софроныче⁹²⁸ дал знать кому следует, если что наклюнется (а иногда и хорошо наклевывается), то его уведомим. А Вам бы да и с Анной Ильинишной следовало бы взять отпуск, да проехаться недели на 3–4 в Ессентуки, да заняться бы ваннами, да питьем – по-моему, разлюбезное дело от всяких нервностей с печенками и прочими вещами! Встряхнуться и душевно и телесно! С осени думаю серьезно присесть за дело, благо экзема проходит. А пока всего лучшего. Ваше дело не пропадет. Привет и от жены Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, он. 1, № 146, л. 38а–386 об.

Москва, 30 августа 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Говоря по совести, я Вам позавидовал, когда прочитал Ваше письмо, несмотря на большую неожиданность его для меня, хотя какими-то таинственными телеграфами до меня доходили слухи о Вашем оставлении Капеллы⁹²⁹. Но, все-таки завидую прежде всего: быть свободным, довольно обеспеченным – это при всяком деле, даже и при всяком характере дело первой важности.

Вопрос о чести... Тут не вредно обернуться назад: такие персоны, как Балакирев, Корсаков и даже Аренский – ведь, наверное, оставляли Капеллу из-за разных неладов по службе и отношений с начальством... Ну, а теперь к этой фаланге имен прибавляется еще фамилия Смоленского – все это очень естественно и даже, по-моему, последовательно. Но при всем том, служба эта и благодарность за труды по этой службе так хорошо и без запинки оценивается, что человеку, например, в моем вполне туманном положении подобная служба не перестает казаться все-таки самой желательной – именно для будущего... Поэтому в глубине своей души при всем моем уважении к Вам по прочтении Вашего письма я все-таки посетовал на Вас, отчего я не удостоился оказаться в числе тех избранных, которые, как, например, Николай Семенович, служат тому же делу и в той же Капелле. Я понимаю, что Вам теперь неудобно рекомендовать меня на какое-нибудь место в Капеллу графу Шереметеву, но придумал написать просьбицу Николаю Семеновичу: буде он попадет в управляющие (мне почему-то так сдается), то не забыл бы своего коллегу, который не думаю, чтобы был бесполезен в тамошнем деле. Мое теперь дело такое, что с каждым годом все более приходится думать о будущем (музыкант будущего, так сказать). Впрочем, словоизвержением в данном случае мало сделаешь дела, а посему дружески Вас обнимаю и желаю опять-таки будущего только спокойствия душевного, а с окончанием тревог даже и поздравляю. Свой сердечный привет и желание подобного же покоя и Анне Ильиничне! Все к лучшему – это уж наверное! Ваш А. Кастальский

(А именинник-то я бываю 23-го ноября!⁹³⁰) Жена и ребята кланяются и благодарят за поздравление.

РГИА, ф. 1119, от 1, № 146, л. 39–40 об.

Москва, 26 октября 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Поздравляю Вас с днем Вашего Ангела, а Анну Ильинишну с дорогим именинником. Если придет поздравление поздно (что весьма вероятно), то виноваты Вы сами, что не даете никаких вестей о себе своим бывшим приятелям, к каковым по старой памяти имею смелость себя причислять... Надумал писать на имя Александра Константиновича.

Как Вы поживаете? и где живете? и что поделываете?.. Что до меня, то я стал в последнее время заметно стареть (даже, кажется, с прошлого лета) и психически чувствовать себя как-то не в своей тарелке. Собираются здесь в Синодальном меня осчастливить концертом из моих изделий (16 ноября) – к добру ли? На днях слушал на сцене «Ёлку» Ребикова – очень интересно и не шаблонно; Семен, впрочем, в нынешних «Новостях дня» его довольно зло обругал⁹³¹. Гречаниновской оперы еще не слышал, но говорят – много там слышанного...⁹³² Ипполитов-Иванов написал Литургию, которая у нас пойдет, вероятно, целиком, в концерт. Есть довольно интересные новости у Панченко⁹³³... Но, в общем, дело, кажется, везде идет не шатко не валко... серо – сообразно погоде.

Заполучил я (задаром, конечно) после покойной сестры Кати фотографический ее аппарат и стал им баловаться и вот посылаю Вам результат этого баловства (самолично себя снимаю при помощи незаметной на карточке нитки).

В Москве все чествуют память Чайковского (вчера и у нас был вечер из его светских произведений). 2-го (Всенощная) и 9-го (прочее) ноября у нас будут его поминать духовными концертами⁹³⁴. Родительница моя, которая в настоящее время находится здесь, велела Вас и Анну Ильиничну тоже от себя поздравлять, равно как и моя жена и ребята.

Пока, всего лучшего Вам и Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

[Приписка рукой А. Д. Кастальского на верхних полях л. 39] Если Вам не нужны мои рукописные сольфеджио, то как-нибудь пришлите; я, может быть, соберусь из них что-нибудь сработать...

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 41–42.

Москва, 27 ноября 1903

Дорогой Степан Васильевич!

Сердечное Вам спасибо за Вашу помощь. Свой именинный день я со своим Санькой посвятил посещению и осмотру Нового Иерусалима (у Саньки в голове и на языке это название непременно сопровождается продолжением: «слава бо Господня на Тебе возсия...» и прочее). Насчет именинных возлияний пришлось отложить до более удобного времени, ибо мое горло в большом непорядке (а как удержишься в компании?).

16-го был концерт из «Кастальского», были газетные дифирамбы... Слух об уходе князя нашего в Тверь ходит и у нас⁹³⁵, но о преемнике его ничего не слышно определенного; если, как вы слышали, есть гениальный в музыке «кандидат», то это может быть и очень плохим предзнаменованием, смотря по тому, какова «гениальность». Я, между прочим, слышал о каком-то Скворцове из Синода, но эта фамилия у знающих дело людей вызывает нечто вроде паники. Вам ведь об этом гораздо легче узнать подостоверней, чем нам «вдали от света». И теперь тем более кстати «принять меры» в случае «плоха дела», хотя «меры» неминуемо будут сводиться к приглядыванью к Придворной капелле. Если бы Вы как-нибудь, кстати, могли разузнать у «знающих» людей о нашем будущем начальнике, то, вероятно, не один я был бы Вам весьма признателен, хотя, конечно, «поживем-увидим».

Шереметев был у нас раза три, наговорил, хоть отбавляй, всяких «я ничего подобного в жизни не слыхал» и прочее⁹³⁶. Говорил, что «все бесплодно ищет человека с душой», коего, по-видимому, и обрел в образе Василия Сергеевича, который пока, кажется, все «руками и ногами» отбрыкивается, что, по-моему, весьма напрасно⁹³⁷. Граф произвел почти на всех впечатление человека, с которым быть в ладу надо «очень уметь». Но, по-моему, вопрос о будущем все-таки должен пересиливать. Я Ваши слова по отношению к Василию Сергеевичу ему показывал, но он, по-видимому, не желает туда перелезать, надеясь, что и тут его «не обидят». А я бы на его месте не стал так долго думать и упрямиться. Хотя быть «на особом положении» не всегда приятно, но ввиду могущих с переменой начальства быть больших неожиданных камуфлетах⁹³⁸, по- моему, позволительно сделать даже и не совсем обдуманный шаг. И все-таки хорошо бы было, если бы Вы кой-что поразузнали... В виде взятки посылаю Вам свой десяток, проданный Юргенсону⁹³⁹. Насчет «Добрыни» Гречанинова могу только сообщить, что он мне говорил, а именно, что «с такими исполнителями лучше бы не давали». По-моему, дело сводится, вероятно, попросту к «подмазкам» кого следует – дело обыкновенное в наше время.

Насчет Чеснокова могу вам сообщить, что при всех своих талантах и знании он стал, как говорится, «очень форсист» как с певчими, так и с прочими и притом мастер насчет «лодыря» – при сих своих качествах он естественно и не пользуется значительными симпатиями. Дело уж никак не в обижании его...

На днях Янчук пристал ко мне, как с ножом к горлу, чтобы я прочитал «с иллюстрациями» о своих музыкально-этнографических реставрациях⁹⁴⁰, – но я во избежание неправильного понимания моей работы от сего благоразумно уклонился. Пока всего хорошего Вам и Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 44–45 об.

Москва, 23 декабря 1903

Все мы вкупе с маменькой поздравляем Вас и Анну Ильинишну с праздником и желаем всяких благополучий; а я со своей стороны покорнейше прошу Вас, Степан Васильевич, как-нибудь на досуге черкнуть мне мелодию «Свете тихий», кажется, из рукописи № 43, которая находится у Вас и которая начинается так:

А кстати и перешлете и мои «сольфеджии», над которыми я бы на праздниках что-нибудь может быть и сделал бы? Живем мы помаленьку, ожидаем нового начальника. Умер на днях Юргенсон – что-то будет после него?⁹⁴¹ Я стряпаю несколько номеров «Свете тихий», для чего и присылка от Вас мелодии была бы очень кстати.

Всего хорошего. Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 46 об. Открытка.

Москва, 15 февраля 1905

Дорогой Степан Васильевич!

Может быть Ваше и счастье, что Вы ухитрились «уйти в себя» от мятущегося мира, еще большее счастье, что занялись любимым делом и даже видите и крышу этого дела. Я, например, почти совершенно отчаялся представить себе даже в перспективе что-либо похожее на крышу к своим работам. Уверен, что конца не увижу, и не только конца, а даже хотя бы окончания какой-либо одной малой части: за что ни возьмешься даже из написанного и напечатанного с целью пересмотреть, поправить – и каждый раз сам не рад, что связался. А времени на все эти дела – сами знаете сколько остается». Даже какие-то несчастные воззвахи (над которыми 3–4 года ворочался до осатанения) при вторичном рассмотрении оказываются ни к черту негодными – все надо переделывать. А переделал – смотришь, опять то тут, то там скверно! Просто хоть брось! Васильев со своим хором затеял в марте устроить концерт из моих всенощных пьес⁹⁴². Я взялся сократить знаменное «Благослови» – и оказывается, что чуть ли не заново надо опять перепечатывать. С ектеньями – та же история и т. д. Лучше и не вспоминать, А тут еще черт дернул начальство «проявить усиленную деятельность»: видите ли, надо переправить все обычное пение, все гласовые напевы, перепеть все тексты⁹⁴³. А еще, вишь, надо пересмотреть всю печатную литературу для употребления в церквах; а еще надо составить проект нормативного устава для благоустройства хоров в Москве⁹⁴⁴ – одним словом, до Рождества оставался у меня только один вечер в неделю. Как заседание – так с самого начала я уже очумел. Да и как не очуметь в компании с Металловыми, Аллемановыми, Фатеевыми (старец – отец Фатеев петербургский). Это раза по четыре в неделю! Как Вам нравится? Теперь, после Рождества, стало, слава Богу, полегче, ругался я походя, чуть совсем не забастовал, благо это теперь в моде. Ну, вняли, ослабили неуместную «готовность претерпеть». Главное – до глубины души всегда чувствуешь, что сидишь только потому, что есть на чем сидеть, а результат всего этого находится у пса под хвостом.

На днях выйдет из печати дюжина моих «продолжений всенощного бдения». Состряпал летом три хора на слова Гоголя из конца 1-й части «Мертвых душ» «Поля неоглядные» и «Эх, тройка» и еще «Русь» – Никитина⁹⁴⁵. Хоровое общество собирается осчастливить – петь в концерте. Собственно говоря, надо быть довольным, а вот я ни [на] 1/8 не чувствую себя облагодетельствованным, и именно потому, что знаю, что впереди столько дела, что лучше и не думать и не считаться с обязанностью сделать то и другое. Если бы ме-618 Переписка

ня меньше баловали по этой части, может быть, не считал бы себя обязанным думать о будущих работах.

Не знаю, что Вам за охота интересоваться такой ерундой, как духовно-музыкальная цензура? Что Вам, жалко, что у Юргенсона только одна комната набита этим «духовно-музыкальным» навозом? Вам хочется, чтобы подобных комнат было 3, 4, 5? Что до меня, то я перекрещусь ногами, если буду избавлен от обязанности время от времени ковыряться в этом навозе, когда позволят печатать все и меня не обяжут иметь иногда перед глазами тетради с этими нотными кошмарами! Кругликов и Кашкин, я думаю, будут со мной солидарны в этом случае.

Вы вот говорите, что бросили читать газеты, а у нас в Москве появилось нечто, называемое «Русское дело» Сергея Шарапова (за 15 копеек номер – выходит не регулярно, по вдохновению)⁹⁴⁶. В последнем, 5-м номере какой-то офицер, мне передавали, сообщил, что после «митрополита Сергия и его христолюбивого помощника С. В. Смоленского уставное пение в Успенском соборе падает»⁹⁴⁷. Как Вам это покажется? Сам я не читал – передаю, что слышал. Впрочем, я в последнее время стал усиленно следить за газетами, только не за шараповской.

Пока всего хорошего. Привет Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 11», оп. 1, № 146, л. 47–48 об.

Москва, 27 октября 1906

Дорогой Степан Васильевич,

с Ангелом Вас, а Анну Ильиничну с именинником! Недавно прочитал, что на днях в Питере было недурное утро: черная мгла, за два шага ничего не видно, с утра огонь даже и на улицах. Сейчас и у нас нечто подобное (только фонарей не зажигают), значит, отстали от Вас ненамного.

Как-то года два назад читал я в Вашей книге, что Вы нашли в песнях большое сродство с обиходными напевами – тогда я это пропустил как-то мимо ушей (может быть потому, что и сам частенько находил случай к подобному же сближению). А теперь, занявшись этим делом (народной музыкой) по возможности досконально, чувствую, что было бы не худо, если бы Вы на досуге, буде оный найдется у Вас, разъяснили вкратце тот путь, которым Вы пришли к убеждению в этом сближении и какой результат вышел из сих Ваших открытий. Пока я занимаюсь в этой области постановкой вопросов и размышлением о направлении наиболее практичном, которое следует выбрать из множества существующих у ученых и этнографов. Обдумать путь, которым пойдешь – по-моему, это дело первое (и Сокальский, и Мельгунов, и Петр, и Фаминцын, и другие – все правы, но только по-своему, то есть по отношению к части предмета, а не к целому). Найти тот путь, на котором могут встретиться все предыдущие тропинки и дороги, вот моя ближайшая цель, а посему Ваше вышеприведенное мнение для меня тоже составляет одну из дорог.

Ну, заболтался. До свидания. Привет всем, кого увидите, из бывших наших.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 49–50 об.

Москва» 23 октября 1907

Дорогой Степан Васильевич! Посылаю Вам программы» какие только находятся в печати⁹⁴⁸. Из проекта нашей же безумной «психологии с эстетикой» выписываю об эстетике (только музыкальной, ибо иная у нас не затронута).

«Ощущение звука; звук с психологической точки зрения. Физические причины ощущения звука. Физиологическое объяснение анализа звуков. Анализ чувства прекрасного. Свойства красоты как объекта. Безобразное, смешное и возвышенное. Эстетический вкус. Искусство. Идеализм и реализм в искусстве. Истина и действительность в художественном творчестве. Деление искусств. Искусство слуха. Слуховые впечатления. Возрастание силы звука. Массивность приятных звуков. Преемство усиления и ослабления звуков. Можно ли злоупотреблять звуками? Чувство гармонии. Призвуки (Гельмгольц). Мелодия. Изменение в голосе интонаций. Чувство душевного облегчения в музыке. Чувство контраста в музыке. Религиозная и церковная музыка. Ее стиль и специфические особенности. Что должно преследовать и чего избегать в церковной музыке». Вот и все. По-моему – ахинея.

Мне кажется, если Вы возьмете Ганслика⁹⁴⁹ (по-моему, тоже чепуха), да «О художественном элементе в церковном пении», да предисловие к обедне священника Протопопова⁹⁵⁰ – то вот Вам и вся требуемая эстетика. Курс консерваторский Саккетти – очень расплывчат. Насчет методики (которую теперь у нас читает Аллеманов за 5 рублей в месяц и клянет ее по этому случаю). Аллеманов составляет свой конспект к каждому уроку, так что по окончании года у него выйдет, вероятно, нечто полное и дельное. По сему поводу вполне Вы можете щипануть его. А в проекте новых (предполагаемых) наших программ методику Металлов оставил «по-старому» (что Вы найдете в печатных программах Синодального училища). В этом проекте вообще много «списанного» из консерватории-филармонии. Но курс форм – нечто сногсшибательное, ибо составлен мною одним, также и курс чтения о народной музыке (где, я, впрочем, порядочно зацепил чужого). Этого сейчас прислать не могу; разве найду свой черновик, из которого Вы, пожалуй, ничего не разберете.

Василий Сергеевич на сегодняшнюю ночь очень всех напугал; начал дышать, всю ночь возился доктор, вспрыскивания, камфара, кислород, а денег по обыкновению у них никогда не бывает – положение! И сейчас, говорят, он чуть жив... дослужился!

[Записано на полях:] 24-го утро. Сейчас получил сведение, что доктор предполагает жизни Василия Сергеевича – день-два!

Я здесь вот уже 3-й месяц киплю в котле. Междуцарствие полнейшее. Разнузданность «персонала» – любо-дорого посмотреть! А тут еще прокурор пихает на, с позволения сказать, «правление» еще и хозяйственные дела, а денег нет!⁹⁵¹ Очень все это недурно. Ваше письмо нисколько меня не удивило, ибо по стопам «почти готового претерпеть перед начальством» и лечь в лоск при всяком удобном, а чаще неудобном случае, – по этим стопам идти я не был никогда склонен, такожде и теперь. А посему мечтаниями о директорстве, по-видимому, уже прочно и навек связанном с этой «готовностью претерпеть» (по Щедрину) – этими милыми иллюзиями я себя никогда не тешил, а в последнее время особливо. Помимо прочего – служба, концерты, ругань, пение у великой княгини (опять...).

Очень стараюсь развязаться со своей «Кларой Милич»⁹⁵², которая готова в клавире и 1/2 в партитуре. Зимин берет, кажется, ее для постановки. Сначала, было, решили дать ее в январе, а когда оказалось, что в конце февраля у него уже концерт сезона (ибо постом он театр сдает), – решили на один месяц этого сезона ее не тревожить, а пустить в начале будущего. Тогда будет простор во времени для «новинки».

Гречанинов нашел, что у меня на бульваре (2-е действие) много «банальной» музыки (военный оркестр). Мы с Сахновским придумали в эту сцену вставить «двух ценителей» (из которых одного загримировать Гречаниновым), находящих, что на бульваре «какая музыка банальная, низка культура музыкальная!», что уже в клавире я и сделал. Ну, пока, всего хорошего. Уж я к именинам Вам писать не буду, а поздравляю заочно и вперед и Анну Ильинишну. Я Вам махнул письмо (совсем написал и положил в конверт) 27 сентября. Да только собрался марку лепить и вспомнил, что дернул месяцем раньше! Значит, уж действительно очумел! Еще раз всего хорошего.

Ваш А. Кастальский

Наталья шлет свой привет. Она мне много помогает в «Кларе» – списывает партитуру, выправляет текст и прочее.

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 12, л. 112а–112а об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

h6

Москва, 17 ноября 1907

Дорогой Степан Васильевич!

Не успели еще мы похоронить Василия Сергеевича (15 ноября), как уже в Синодальном нашем училище произошел ряд «грязных историй», как говорит Ал. Павл. Хохлов. Кругликов, который еще 15 августа явился на клирос «из-за границы прямо», как говорил сам, и первый свой вопрос задал: «Говорят, Василий Сергеевич – безнадежен?», – в настоящее время прокурором избран в директора⁹⁵³. (Говорят, еще кроме Вас намечался Гречанинов и даже Азеев!) Вчера на заседании в память Василия Сергеевича корпорация, поднесшая прокурору⁹⁵⁴ бумагу с пожеланиями видеть на директорском месте меня, была им обозвана «незаконной», ибо право представления принадлежит прокурору. И кем-то (кажется, Власовым, а может быть Гладким), струсившим «последствий», была разорвана и клочки куда-то спрятаны. Через 4 часа рассвирепевший прокурор потребовал «к себе» И. Н. Строганова (инспектора), проявлявшего прямо сыновнюю любовь к болевшему Василию Сергеевичу, не спавшего около него ночи, и предложил «подать в отставку» за то, что собирал подписи, «несмотря на предупреждение, что за Кастальского корпорация подавать просьбу не имеет права». За три месяца выдворяется уже 3-й (Попов, Дорофеев). Интересно, что кто-то из молодежи под этой просьбой заставил подписаться самого Кругликова (жаль, что бумага пропала – интересно бы было сохранить для потомства). Калинников, который был у меня вечером накануне (несколько с мухой), весь вечер хохотал: «Нет, не могу никак себе представить: Семен – директор Синодального училища!». Так что даже я на следующий день все время пред собой видел Калинникова с его хохотом и этой фразой: «Нет! Семен – и директор Синодального училища». Как видите, Вы далеко неправильное имеете представление о Филее, что он все еще «присматривается», что он первое время не будет зловреден. Вы бы сделали хорошее дело, если бы открыли в Синоде глаза на мордобойство без разбора и печальные недоразумения о Кругликове и прочем. Печальное самое то, что будущий триумвират – прокурор, Семен и Гладкий – начнут валять вовсю! Признаки первоначальные уже появляются – «с этими похоронами у нас целая неделя пропала...» и прочее.

Вчера затеяли дать в консерватории концерт в память Василия Сергеевича: открыть подписку на премию его имени за лучшие сочинения, на надгробный памятник и прочее, повесить в концертной зале портрет «нашей красе и гордости», – а семья через неделю останется без куска хлеба (все в страшных долгах), ибо когда еще разрешится вопрос о пенсии. Но против Семена, кажется, хочет подняться поход.

Пока до свидания, всего хорошего. Привет Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

Вот что значит 3000 и квартира! Если в Синоде не догадаются дать Синодальному училищу (вопреки составленному Прокурором проекту устава, списанного с прежнего) хотя бы автономии духовной семинарии – дело будет совсем дрянь, никому работать из порядочных людей не будет охоты.

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л. 126–126в об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 22 ноября 1907

Дорогой Степан Васильевич!

Поздравляю Вас с настоящим днем моего Ангела! (По крайней мере, оригинально.) Получил сию минуту Ваше конфиденциальное письмо, за которое сердечно благодарю! Но слухи идут о состоявшемся уже назначении Семена, причем здесь было старание не столько Филея (которому будто в Синоде не верят), сколько Ширинского-Шихматова, который перед отъездом Роговича в Москву (был в Синодальном на панихиде) заехал к нему и уговорил назначить Семена. Сколько тут правды, не знаю, но все возможно. Сахновского, конечно, можно и поудержать на время. Человек он хоть и горячий, но умный, говорит: «Ведь и Семену теперь жрать нечего – все из газеты в газету кочует...». Дела...

Привет Анне Ильиничне и просьбы о прощении, что мытарю ее мужа. 16 декабря в память Василия Сергеевича будет концерт, где, между прочим, хочу вставить две пьесы его сочинения (нашел в рукописях у него): «Дева днесь» (с греческого роспева) и «Како не дивимся»⁹⁵⁵. На одном листе с догматиком сохранилась надпись синим карандашом: «5 + Ст. Смоленский, А. Кастальский», которая всех очень тронула. Ну, до свидания,

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л» 126е – 126е об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 26 ноября 1907

Дорогой Степан Васильевич! Сердечное спасибо Вам и Анне Ильинишне за поздравление. Для меня день Ангела в этом году вышел очень своеобразным: в 5 часов был собран хор и учителя, и прокурор привел Кругликова и прочитал телеграмму (получил, вероятно, 22-го) от обера или Роговича⁹⁵⁶ (не расслышал) о «назначении Кругликова исправляющим обязанности директора», причем держал некоторую «речь» (ахинейного свойства) и закончил: «Пусть Александр Невский и Митрофан (23 ноября) возьмут Вас (Семена) под свое покровительство». (О моих именинах он, конечно, не знал...) Семен тоже что-то путал в ответе, между прочим, сказал, что хор должен отлично петь и без регента (!). Начал ходить на уроки и прочее. Музыкальная Москва вся крайне удивлена. Меня кто ни встретит, первый вопрос: «Неужели Кругликов назначен?..». Вчера в консерватории Борис Юргенсон мне сказал: «В таком случае и мне можно будет попасть к Вам в директора», – я ему ответил, что даже, по-моему, с большим правом, ибо вы издаете массу духовных сочинений!

Что будет дальше? Мне Кашкин говорил, что прокурор (который мне лично обо всем этом – ни слова) фантазирует о музыкальном инспекторстве (без регентского дела), о совершенной независимости от директора (каким образом?) и прочей чепухе по отношению ко мне. Дело, видно, сводится к тому, чтобы Семен получал свои 3000 и квартиру и не ввязывался особенно в дела. Тоже очень недурно! Вводится «представительство», проще, лодырничество или сидение на чужой шее. Словом, как ни прикидывай, все одно другого лучше... В довершение удовольствия у нас, кажется, развита достаточно и наушническая часть (есть веские признаки), по словам самого прокурора. Конечно, при современном положении эта статья должна играть видную роль. Как видите – система «поставить на своем», которая за последние 1¹/₂ года практиковалась, дает и соответственный результат. Василий Сергеевич старался эту систему несколько отклонить своеобразно массою всяких проектов, так что теперь всякие дела церковного пения по всей России как будто лежат на 5–6-ти человеках (знакомые все лица); результат, конечно, нуль, ибо нельзя несметно наваливать (да еще задаром) каждому дела по горло, когда этот «каждый» отлично знает и сам, что ему и своего дела хоть отбавляй. Отсюда – слова, треск и никакого в сущности действительного дела, а одни проекты. На грош много пятаков не наделаешь.

Вам великое спасибо за заступничество! Мне кажется, что филей в глазах «сфер» теперь много потерял. Это и вполне естественно и справедливо.

Привет Анне Ильиничне.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л. 126ж–126з об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 28 ноября 1907

Дорогой Степан Васильевич, нужда скачет, пляшет, да и песенки поет, не веселые, скорбные, и нельзя не петь – дело вопиет. Скандал в нашем «благородном семействе» склонен разрастись – надо дело спасать».. Наша наиболее талантливая молодежь лезет на стену от назначения Кругликова. Я совершенно неожиданно становлюсь яблоком здоровенного раздора. Сахновский собирается валять во всех газетах и собирать подписи под протестом: «Пускай он (Кругликов) пройдет через целый ряд плевков...». Заставляет меня перебросить протест в Питер... Но, прежде всего дело не [в] интригах, а в том, что в Училищном комитете при Синоде при чтении проекта нового нашего Устава в присутствии Строганова (инспектора Синодального училища) и Якимова, отряженного Прокурором туда для подачи объяснений, [иронизировали].

Дело было летом. Сами эти учебно-комитетские члены очень иронически относились к фразам «с разрешения прокурора», «по представлению прокурора», «по усмотрению прокурора», «на усмотрение прокурора», «с согласия прокурора» и прочее и говорили смеясь: «Что ж, так, должно быть, им нравится, или они уже так привыкли...». Это были: докладчик Рункевич, Острогорский, Серебреников (говорят, особенно иронизировавший), Остроумов (ревизор) и другие. И принимая во внимание, что в других духовных учебных заведениях порядок установлен с правлением во главе, очень понятно, что они ожидали в синодальном проекте встретить нечто подобное. Но им не сказали очень простой вещи, что вся эта уставная часть с обязанностями директора [и] прокурора, со всеми «на усмотрение», «с согласия» составлены самим прокурором, по большей части списаны с прежнего Устава, а вовсе не выработаны ни правлением, ни комиссией, и преподнесены, как нечто непреложное. А посему при утверждении Синодом эти статьи никак не должны приниматься, как желательные для училища, а именно, как ярмо, наваленное железной рукой прокурора. Если бы Вы в этом смысле задумали помочь Синодальному училищу, то это было бы для него глубочайшим вздохом облегчения, а для Вас праздником в дорогом Вашему сердцу «детище», как Вы обыкновенно выражаетесь.

[Приписанный на верхнем поле л. 126 д. абзац:] Тут ходили слухи даже о закрытии самой Московской конторы, значит, прокурор перекочевал бы в одно только Синодальное училище? Теперь эти слухи замолкли.

Третьего дня после скандала с бумагой корпорации о желании видеть меня директором совершилось прямо чудо (Кашкин и теперь не верит): Металлов, весь раскрасневшись, громогласно заявил: «Еще Завьялов при прощании сказал: “Синодальное училище теперь настолько созрело, что прямо нуждается в автономии!..». Вы не верите? Значит, как действительно высоко стоит у нас барометр нежелательности Семена Кругликова! Мне прокурор даже и не заикался насчет Кругликова. Я последние три месяца вел себя по отношению к нему так, что он отнюдь не мог видеть с моей стороны особенной готовности претерпеть – еще этого недоставало!

Сегодня были на кладбище в Алексеевском монастыре (9-й день)⁹⁵⁷. После панихиды подходит один субъект: «А кто теперь будет регентом?». Данилин отвечает: «Мюр-Мерилиз!⁹⁵⁸». Собственно, с Семеновым директорством регент Мюр-Мерилиз – прямое дело, и Гладкий – делопроизводитель (материя с лоском), и прокурор из кавалеристов.

Собственно говоря, если на дело смотреть не с обыденной точки зрения: добиваться в Синодальном хоре хорошего выразительного пения, выбора грамотных сочинений (даже и талантливых), а в училище исполнения программ – то ведь это все-таки не будет давать Синодальному училищу и хору стоять впереди движения. Это будет даже отличный хор, будет хорошая музыкальная школа и только, и Семены здесь со своими партнерами – только декорации. По-моему, если бы кому из «сферных лиц» внушить эту мысль, что обычный, даже великолепный музыкант может Синодальный хор и училище только губить (тут нужен человек, который бы кроме музыканта был и специально клиросником), – если такую мысль большое «сферное, звездно-палочное» лицо усвоит, то оно может дойти с этим и до высочайшего имени (да, по-моему, только так и можно дело действительно двинуть вперед). Ведь начальник Капеллы (соответственно нашему прокурору) был в большинстве [случаев] важное лицо придворное (для придворного хора). А для хора Успенского собора он должен быть не камергер, не Ваше превосходительство и уж никак не газетная писака, хотя бы и остроумная, хотя бы и разжалованный директор Филармонии. Подумайте об этом, да поскорей...

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л. 126г–126д об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 2 декабря 1907

Дорогой Степан Васильевич! Отвечаю Вам прежде всего на вопрос: неужели на Никитской все пропадает? Неужели завелась гниль и плесень? В настоящий момент и с наружной стороны, а тем более с высоты птичьего полета (понимая его и прямо, и иносказательно) все как будто обстоит сносно (ряд поблажек ребятам установлен в предыдущие годы начальством, поблажки «персоналу» тоже установлены «стеснением», сказать прямо, и предпочтением «докладов» в «высшую инстанцию»). Но страхи взять на себя что-нибудь самому, без оглядки на высшее начальство, создали то, что на сие «высшее» оглядываться стали все (кончая прислугой и ребятами). При этом, конечно, всякие «пифийские» резолюции не замедлили создать ту милую атмосферу, где ближайшие люди только поворачиваются во все стороны: «это откуда?», «это зачем?». А для котя наружного укрепления этих резолюций, конечно, всегда находятся «услужливые», которые разделывают «и нашим, и вашим», лишь бы играть «видную» роль.

Ребятишки у нас сейчас порядочные в общем, в старших классах – немало способных и любознательных, преподаватели ровные. Но «дух жив», благодаря единоличным решениям всяких вопросов, благодаря отсутствию «самостоятельной прямой», принятой единодушно всеми, этого «духа жива» давно уже нет в Синодальном училище. Не мечтал я о директорстве, как Вам известно, но мечтал об этом «духе живе». Как музыкальное училище, даже и с историей музыки и «народной музыкой» (Кочетов), где большую дозу времени отвели теории, широко поставленной, оно может быть со временем и видным учреждением. Но там, где каждый отбывает только свою «повинность», соприкасающуюся со «шкурным вопросом», где у каждого за спиной кто-то подглядывает, где простое, прямое слово часто принимается как упрек, как вызов – там ожидать дружной работы и настоящего расцвета, по-моему, нельзя. Гниль находится, по-моему, в системе поведения властей по отношению к подчиненным и сих последних обратно (из-за «шкуры»). Лишь бы мне – а другие как угодно... Поэтому когда человек на некоторое время выбросит из головы этот шкурный вопрос (Иван Ник. Строганов), то «пожалуйте вон».

Дорогой Степан Васильевич, Вы ведь имеете знакомство в разных министерствах! Ведь тот же С. Д. Шереметев (письмо которого осталось втуне, так как было написано 20-го, а решение Синода о Кругликове состоялось 22-го!) состоит, например, попечителем в Московском женском дворянском институте. Строганов сейчас оказался прямо на улице. Мы будем здесь о нем хлопотать (то есть, в Москве), а, может быть, что-нибудь подвернется и у Вас. Филейного меценатства дожидаться – себе дороже. Письмом С. Д. Шереметеву, мне кажется, тоже не вредно заняться между прочим. С моей стороны просьба к Вам – не берегите писем моих о последних событиях, а бросьте в печку, ибо какому-нибудь дураку может потом показаться, что я «домогался» директорства – чего, собственно, отнюдь не было. Я по этой части был взвинчен извне (музыкальной Москвой).

Ваши мысли о том, что я с «Кларой» забыл о духовных сочинениях – напрасны! Напротив, окончание оркестровки висит надо мной, как молот, из-под которого ужасно хочется поскорее выйти на «свободу». У меня, впрочем, есть немало начатого и по другой (не духовной) части, но все-таки «божественное» бросать мне еще рано, тем более что оно мне приносит и некоторую «пенсию» свою, не казенную, [на] которую рассчитывать – глупо! Кругликов сказал на днях Орловым, что он очень доволен, ибо нашел «тихое пристанище» (ибо газетная работа его совсем расстроилась). Дело значит просто!

Моя Наталья, как баба неглупая и имеющая привычку приживаться к одному месту, хотя и с сильной ажитацией в последние дни, не думаю, что в своей гордости была уже так бесповоротно задета за живое, ибо и у ней пример перед глазами, как синодальное ведомство благодарит своих уже действительно «слуг» за беспорочную службу – похоронами и концертами «Памяти В. С. Орлова». Рассчитывать и ей надо только на «личную» работу ее благоверного. А по части отместки – она вполне присоединяется к мнению Анны Ильиничны.

Сахновского все застаю спящим (он человек ночной).

В данную минуту я на распутье. Конечно, если бы нашлось дело по моей части – я не стал бы долго раздумывать, хотя и не могу [не] сказать, что уходить «с легким сердцем» нелегко; ведь лет 20 проторчал здесь, работая на всякие заказы.

Пока, до свидания.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л. 126ж–126з об. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 3 декабря 1907

Дорогой Степан Васильевич, вчера застал Сахновского, хотел посоветоваться насчет оркестровки «Клары», но так как у него были гости, да и сам он по горло занят по симфоническим концертам и разным историям по консерватории, то разговор естественно повертывался время от времени и в направлении к Синодальному училищу. Он все ждет зацепки, к которой было бы кстати прицепиться, говорил, что если бы появилась статейка из Питера в «Русской» хоть «ведомости» (там действуют Юлий Дмитриевич Энгель и Держановский), то дело можно бы и начать. Но, по-моему, помимо Кругликова не надо никого здесь задевать и упоминать, а то выйдет какая-то запоздалая и ни к чему не нужная пролазническая выходка.

С Вами вполне я согласен, что лучше, когда нельзя и обтереться... эффектней... Также вполне присоединяюсь и к тому, что писанье мне, да и другим, кажется, больше дает (конечно, в виде «пенсии», а не насущного хлеба), чем толченье и беготня с утра до вечера. Конечно, очень важно иметь достаточную дозу времени на писание; дело ближайшего будущего – разъяснить эту сторону дела. Но, с другой стороны, и то надо принять в расчет, что жить (то есть кормиться, и квартировать, и прочее) на «писанье», пожалуй, и кишка окажется тонка, да и «благоверные и дражайшие половины» в этих случаях не прочь бывают «намекать», что вот теперь мы только получаем... (следует «вздох»). А подобные «намекания», я уже знаю вперед, никак не будут способствовать тому спокойному состоянию, какое требуется для писательской работы. (Наталья, конечно, с этими строками не согласится – такие моменты «интимного» свойства обыкновенно проходят как-то как будто и «незаметно для себя».) Но все-таки я не могу не похвалить свою подругу жизни за практичность, ибо и торговлю ведет духовно-музыкальными сочинениями своего супруга исправно (если бы отпечатать голоса, то было бы и еще значительно лучше) и вообще – не зевает по мере сил. Теперь переписывает «каллиграфически» партитуру «Клары».

Насчет корреспонденции из Питера, думаю, лучше вопрос пока оставить открытым. А насчет сожжения надобных сему документов – покорнейше настаиваю, ибо все-таки многим дуракам побуждения такие будут непонятны. А пока мой привет и пожелания покоя Анне Ильиничне и Вам.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 12, л. 132г–132д. Письмо находится в составе Седьмого дневника С. В. Смоленского.

Москва, 7 января 1908

Дорогой Степан Васильевич и Анна Ильинична!

С новым годом! Лучше поздно...– оригинальнее!

Самое новогоднее у нас – это, конечно, новый директор. Пока он довольно жалок (несмотря на некоторые попытки «распорядиться»), ибо разом стал на должную стезю «по распоряжению Прокурора, поговорив с прокурором, телеграфировав прокурору» и так далее. Вообще в лакейскую часть дела втянулся очень быстро... Ходят слухи (еще не проверил, откуда), что он пользуется Синодальным училищем, как переходною стадией в Придворную капеллу (?!), – если правда, то парень не промах... Иван Николаевич Строганов третьего дня уже переехал пока к товарищу в Мариинскую больницу; места еще не имеет, хотя надеется на получение оного в Коммерческом училище (на Щипке).

Я все порю горячку с «Кларой», клавир которой решил печатать на свои средства пополам с Зиминым, им надо, чтобы клавир поспел к Масленой для раздачи ролей на лето. Юргенсон ломается, к сроку не берет, Гутхейль тоже отказывается. Придется торговать самому; посмотрим... Зимин хочет ее поставить в первую голову, осенью. Берется отличный дирижер Купер, из молодых да ранних (я думаю, в будущем это будет очень выдающийся дирижер, ибо задатки все налицо)⁹⁵⁹. На напечатание клавира от своего пая придется рублей 400 затратить – как-то их выручать.

Сейчас вожусь все с партитурой, которая подвигается хотя и к концу, но очень медленно, ибо оркестровой техники у меня, конечно, неоткуда быть, а кой-как, наскоро по нонешнему времени оркестровать не приходится, ибо по этой части все – молодцы, стало быть хуже других быть и нельзя. Да спасибо, молодежь помогает: Василенко, Купер, Сахновский, к которому я как-то пришел по приглашению «пораньше», но по случаю «поставленных» им в хорошем количестве «банок» застал его, как говорится, «кверху воронкой». Посидел, посидел, жалко парня будить, уж очень сладко храпит, – да и ушел ни с чем; а позвал он меня «хорошенько посмотреть партитуру». Впрочем, несмотря на мою малую технику, все же оркестровка оказалась паче чаяния в должном решпекте и не безнадежна. 4-й акт, к которому я должен приступить, меня несколько волнует, ибо его надо будет оркестровать «покрепче» (а-ля Вагнер или Корсаков). Ну да, впрочем, у меня есть кой-что под рукой, чтобы справиться, как это дело ведется у корифеев. Пока всего хорошего, будьте здоровы. Привет всем бывшим сослуживцам. Посылаю Вам некоторую пилюлю из «Веча». Говорят, были еще где-то стихи на сей же сюжет... не достал пока.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 51–53 об.

Москва, 16 апреля 1908

Дорогой Степан Васильевич, Христос Воскресе!

Анна Ильинична, воистину Воскресе!

Будут ли действовать летом Ваши регентские курсы? К нам иногда перед летом и потом в мае обращаются с вопросом, нельзя ли летом поучиться? Но у нас это дело всецело зависит от того, будет ли жить в Москве кто-либо из учителей. Можно ли таких любителей летних занятий направлять к Вам? А еще будьте добры прислать мне мои листы с азбуками знаменной и демественной – сейчас они мне понадобились.

Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, on. 1, № 146, л. 54 об. Открытка.

Москва, 28 октября 1908 С

Ангелом, Степан Васильевич, и с именинником, Анна Ильинична! Хотел с утра поздравить, да и дотянул до вечера; лучше поздно... (днем и в тот же день и без меня поздравителей, чай, много). А закуску все равно из Москвы не получишь...

Эти дни у нас идет трепка: Чайковский с «Обедней»⁹⁶⁰ кантата Баха в консерваторском концерте, песни в концерте Олениной, свой концерт 2 ноября⁹⁶¹... Как идут Ваши дела? П. А. Петров, впрочем, мне как-то сообщил... Говорит, что Вы нашли ключ к чтению крюковых партитур; это очень любопытно, ибо может дать некоторые «ходы» для церковных подголосков. Для меня это было бы особенно интересно, если это еще не «авторский секрет» изобретателя.

Пока будьте здоровы. Ваш А. Кастальский

РГИА, ф. 1119, оп. 1, № 146, л. 55 об. Открытка.

Владимир Иванович Ребиков – один из известных русских композиторов «серебряного века» – был, на первый взгляд, полной противоположностью Александру Дмитриевичу Кастальскому. Мастер модных салонных жанров в стиле Art nouveau в фортепианной и вокальной музыке, представитель русского экспрессионизма в оперном творчестве, Ребиков чуждался музыкального «почвенничества», столь близкого Кастальскому, в наследии которого преобладали хоровые жанры, основанные на национальном мелосе. Тем не менее, композиторы были интересны друг другу и состояли в переписке почти двадцать лет. Большая часть сохранившейся корреспонденции относится к рубежу XIX–XX веков⁹⁶², когда и Кастальский и Ребиков находились в начале композиторской карьеры: прокладывание новых путей в искусстве давалось нелегко, и они оба искали союзников. В письмах композиторов постоянно звучали фразы, наподобие той, что была сказана Ребиковым Кастальскому в одном из писем: «Вы поддерживаете мои стремленья отыскать словарь музыкального языка, как это ни трудно!». «Модернист» и «ниспровергатель устоев» Ребиков служил примером Кастальскому, которого время от времени «одергивал за фалды», когда тот возвращался на тропу традиционализма. Кастальский же своим сочувствием и похвалами вполне оправдывал ожидания Ребикова, лейтмотивом жизни которого могла бы стать его фраза «Брожу одинок!».

***

Ребиков, родившийся 19 мая 1866 года в Красноярске, был на десять лет моложе Кастальского. Когда будущему композитору было два года, его семья переехала в Москву, атмосфера которой оказала на него сильное влияние. (Достаточно сказать, что первой музыкальной зарисовкой 6-летнего Ребикова был бой курантов на Спасской башне Кремля.) Так же, как и Кастальский, он вырос в многодетной семье, где его увлечению музыкой родители не придавали значения и хотели, чтобы сын стал инженером. Тихий мальчик чуждался шумного общества сверстников, любил импровизировать за фортепиано, боготворил Чайковского и мечтал о том, чтобы стать композитором. Эти мечты и привели его в 1885 году на прослушивание в Московскую консерваторию. Впоследствии Владимир Иванович вспоминал об этой странице своей биографии:

...По окончании реального училища я направился в консерваторию с целью поступить в класс специальной теории. И пошел я к г. Танееву в его кабинет директора Московской консерватории. Он поинтересовался знать, нет ли у меня каких-нибудь сочинений с собой. Я вынул из кармана вальс. Он пришел в ужас: «У вас нет слуха, вы не слышите диссонансов, кварт, квинт параллельных. В консерватории должны учиться лишь таланты, а не люди с плохим слухом». Б консерваторию меня посему не приняли. Конечно, был еще выход из моего печального положения. Я мог поступить в училище Филармонического общества, и тогда сделал кое-какие попытки. Посетил профессора. Принес ему мои сочинения. Но, по-видимому, и он не мог сказать мне ничего утешительного. Вторично слышать и от П. А. Шостаковского то, что я слышал от г. Танеева, я не решился и посему оставил мысль изучать теорию музыки в консерваториях. <...>

Решение такого компетентного лица, как директор консерватории, что мне не стоит тратить время на изучение теории музыки, не могло не внести большого смущения в мою душу. Я был огорчен, но влечение мое фантазировать на рояле не угасло. Я купил почти все сочинения Чайковского и стал их изучать. Из всех композиторов он больше всего говорил моему сердцу. В музыкальных кружках мне не приводилось вращаться, советов и указаний я ни от кого не слышал и ни под чьим другим влиянием, кроме музыки Чайковского, я не был. И свои первые opus’ы до девятого включительно и оперу «В грозу» я писал, подражая Чайковскому. Но эта подражательная музыка меня не удовлетворяла, и я ждал чего-то другого. Одновременно с разочарованием, постигшим меня с моими попытками поступить в консерваторию, у меня явилось желание сдать экзамен и поступить в университет на филологический факультет⁹⁶³.

По окончании университета, увлекшись немецкой философией и искусством, Ребиков в 1891 году отправился в Берлин и Вену. После возвращения в Россию в 1893 году он на короткое время поселился в Москве.

Несмотря на годы жизни в старой столице, Владимир Иванович, в отличие от Кастальского, не стал ее патриотом; более того, впоследствии он чуждался Москвы, где, как ему казалось, у его музыки было много недоброжелателей. Не проникся он, подобно старшему коллеге, и старинными музыкальными традициями, о чем каялся ему в письме: «Я, к стыду своему, должен сознаться, что слаб в национальной русской музыке».

Первый успех пришел к Ребикову в Одессе, где 15 февраля 1894 года состоялась премьера его первой оперы «В грозу». Однако, вступив на композиторскую стезю, Ребиков воочию столкнулся с трудностями, которые вставали перед многими русскими музыкантами. Он писал:

Печальна судьба русских композиторов, всего пять сцен в России, и все же никак не могут попасть даже и на эти пять сцен. Опер Кюи, Серова, Римского- Корсакова не ставили. Для чего же их писали, для чего их издавали? Живописец, скульптор, писатель счастливее. Он имеет возможность видеть, читать свое сочинение. А русский оперный композитор, в какие несчастные условия он поставлен. Нужен случай, меценат, покровительство власть имущих, и только тогда написанное превратится в жизнь⁹⁶⁴³.

В 1896 году Владимир Иванович вновь уехал за границу, где был удостоен признания как композитор. Вернувшись через год на родину, преисполненный сочувствием к судьбам русских музыкантов, он решил воплотить в жизнь свою идею Общества русских композиторов:

Идея была такова: сблизить композиторов, способствовать распространению их произведений. Это Общество должно было иметь отделения в Киеве, Одессе, Харькове, Тифлисе. Обменивались бы новостями. В Москве исполняли бы новинки киевских, харьковских, одесских композиторов, и так поддерживали бы их энергию.

Собирались мы в зале «Прага» на Арбате. Мне удалось заинтересовать в этом Обществе гг. Бларамберга, Кашкина, Липаева, Смоленского, Пахульского, Рахманинова... Я предложил следующий проект об устройстве в течение зимнего сезона ряда вечеров камерной музыки, программа которых состояла бы из произведений членов общества в их собственном исполнении. Проект был принят. И вот 26 марта 1898 года в докторском клубе состоялся первый вечер. В первый раз показали свои сочинения гг. Бларамберг, Ильинский, Пахульский, Рахманинов и я. <...> Публика принимала всех весьма сочувственно и в конце вызвала меня. Среди публики были С. Танеев, Шостаковский, Смоленский, Кастальский, Эрлих, Соколов, Кочетов; певец Орлов, Соколова-Фрёлих. На одном из следующих заседаний я предложил взимание тантьем с исполняемых пьес для образования фонда, на средства которого можно было бы построить и содержать дом для престарелых музыкантов в Крыму⁹⁶⁵ .

Последнее предложение Ребикова было поставлено на голосование московских членов Общества, но одобрения большинства не получило. Это огорчило и разочаровало композитора, оставившего Москву и уехавшего в провинцию. В сентябре 1898 года он прибыл в Кишинев, где предполагал образовать не только филиал Общества русских композиторов, но и местное отделение ИРМО. Газета «Бессарабец» писала:

В настоящее время в Кишиневе гостит известный русский композитор В.И. Ребиков, основатель в г. Москве Общества русских композиторов, открывшего свои отделения в Киеве и Одессе. Ознакомившись с положением дел нашего музыкального общества, В. И. Ребиков возбудил вопрос о переходе общества в отделение Императорского Русского музыкального общества⁹⁶⁶.

Создание в Кишиневе отделения ИРМО было горячо поддержано местными музыкантами. На общем собрании композитору было предложено руководство его музыкальной частью, и Ребиков с энтузиазмом принялся за дело. Он предложил идею серии концертов, посвященных Чайковскому, Моцарту, Глинке, Бетховену, Бородину, Мусоргскому, Кюи и Даргомыжскому.

Перед концертом должен был выставляться портрет композитора и прочитываться лекция о его творчестве. И уже 25 октября состоялось первое утро. Оно прошло с большим успехом, – вспоминал Ребиков⁹⁶⁷.

Наконец, 24 февраля 1899 года было получено уведомление от главной дирекции ИРМО об открытии в Кишиневе местного отделения, председателем которого был избран городской голова К. А. Шмидт, а директором музыкальных классов – В. И. Ребиков. 21 марта состоялось открытие отделения, сопровождавшееся молебном и торжественным концертом, посвященным памяти А. Г. Рубинштейна.

В течение первого года Владимир Иванович развил бурную деятельность и провел ряд концертов: два симфонических, два «авторских» (посвященных Шуберту и Шуману), а также пять концертов ученических, в которых участвовали как местные, так и приглашенные музыканты. Успех дела послужил основанием для преобразования в 1900 году музыкальных классов в музыкальное училище, директором и преподавателем которого стал Ребиков, жертвовавший свое жалованье в пользу отделения. Стараясь с самого начала «поставить дело солидно» и заполучить в Кишинев хороших музыкантов, он лично занимался приглашением преподавателей.

Именно в 1898 году и началась переписка между Ребиковым и Кастальским, к которому Владимир Иванович обратился с просьбой предоставить свои сочинения для одного из концертов отделения. Однако темой подготовки предстоящего концерта переписка не ограничилась: в 1898–1899 годах композиторы обменялись рядом писем, в которых Ребиков обозначил насущную для обоих идею новаторства в музыке, стремление «отыскать словарь музыкального языка», идти «вперед и вперед без оглядки назад», писать «ново, оригинально и интересно». Посылал Ребиков Кастальскому и новые композиции, в частности, Десять фортепианных пьес ор. 10, а также цикл ор. 11 «Меломимики». По словам Ребикова,

«меломимика» есть род сценического искусства, в котором мимика и инструментальная музыка соединяются в одно неразрывное целое. «Меломимика» разнится от балета тем, что танцы не играют в ней никакой роли; от пантомимы – что музыка играет в ней роль не менее важную, чем мимика. Область «меломимики» начинается там, где кончается слово и где царит лишь одно чувство⁹⁶⁸.

Как правило, каждой из «меломимик» предпослан авторский сценарий, подразумевающий статичную «живую картину» или пантомиму. В последнем случае в нотах содержится множество ремарок, указывающих на каждый жест и движение в пантомиме в его синхронности с музыкой⁹⁶⁹. Развитием фортепианных «меломимик» стали «Вокальные меломимики» ор. 19, написанные для 2-голосного женского хора и фортепиано на тексты Лермонтова и Пушкина⁹⁷⁰.

Лишь несколько лет назад вступивший на стезю духовного композитора, Кастальский сочувственно внимал своему корреспонденту; ему было лестно внимание европейски образованного композитора. Нашло в Кастальском благодатную почву и ребиковское подталкивание его «к новым берегам».

Не исключено, что именно пример Ребикова подвиг Кастальского в 1901 году написать фортепианный цикл «По Грузии», рассчитанный, как и многие пьесы Ребикова, на «музыканта средней руки». Однако вскоре Кастальский приступил к осуществлению более оригинального замысла – серии музыкальных реставраций «Из минувших веков», в основу которых были положены образцы древней музыки разных народов. Не исключено, что это сочинение также создавалось с оглядкой на ребиковские циклы «Вокруг света» ор. 9, «Меломимики» и «Вокальные сцены»⁹⁷¹. О последнем жанре в предисловии к их изданию Ребиков писал:

«Вокальные сцены» представляют собой песни или романсы, исполняемые певцом при сценической обстановке. Пение артиста сопровождается фортепиано, помещенным за кулисами, или оркестром. «Вокальные сцены» суть как бы отрывки, отдельные номера из опер.

Что касается цикла реставраций Кастальского, то автор предлагал несколько вариантов их исполнения: на фортепиано, или с пением и фортепиано. Оговаривалась и возможность постановки на сцене. В письме к Г. Н. Тимофееву композитор пояснял:

В каждой картине занято от двух [до] четырех певцов-солистов, небольшой (5–8 человек) хор, танцовщицы и статисты. Каждая картина идет около 8– 10-ти минут, кроме Иудеи (5 минут), где нужен большой унисонный хор. Эти объяснения будут вложены в тетради для сведения. Третья тетрадь «Христиане» снабжена объяснениями к концертному исполнению (хор, солисты и аккомпанирующая арфа). Этот номер продолжается 8–10 минут. Сданное Юргенсену «Торжище на Руси» идет 20 минут⁹⁷².

***

В 1901 году оставив Кишинев и годом позже поселившись в Москве, Ребиков, по всей видимости, стал частым гостем в доме Кастальских. Дочь последнего вспоминала:

В детстве, с 900-х годов, у нас часто бывал композитор Ребиков Владимир Иванович, большой и толстый человек, с пухлыми красивыми руками и в пенсне на широкой тесьме; играл свои басни, оперу «Елка» – об андерсеновской девочке со спичками; эта опера нам, детям, очень нравилась. Отец его любил, но посмеивался над его «модернизмом»⁹⁷³.

Ребиков был человеком, не типичным для окружения Кастальского, состоявшего главным образом из сослуживцев по Синодальному училищу, певчих Синодального хора, духовенства и богомольцев Успенского собора, членов Музыкально-этнографической комиссии. Однако с Владимиром Ивановичем Александр Дмитриевич мог обсуждать тему, которая волновала его в то время и которая вряд ли нашла бы отклик в его окружении, а именно, тему новейших, «левых» направлений в искусстве. Мысль о том, что он «новый импрессионист», как назвал Ребиков Кастальского в одном из писем, последнему явно нравилась. В послании к своему корреспонденту от 14 декабря 1901 года Кастальский говорит:

Если меня что в музыке удивляет, – что бы ни было, – я уже становлюсь скорей на сторону автора (Мусоргский, Григ, Ребиков), и уж тут по большей части меня кто-нибудь ругает, когда я показываю другому новость» которая меня заинтересовала. Мы с Вами хотя и работаем в несколько разных областях (меня сильно интересует, например, музыкальная этнография или музыкальная археология – китайщина, Египет, Индия...), но ввиду того, что оба, кажется, свернули с торной дороги и пробираемся «целинкой» по сугробам и дебрям и осмеливаемся «свое суждение иметь» и дышать прямо на воздух, не закутываясь в разные «принятые» воротники и башлыки, волей-неволей становимся братьями по духу и, конечно, «декадентами»⁹⁷⁴ .

Это ощущение «шествия вперед и вперед», расширение привычных границ музыкального искусства, было чрезвычайно характерно для обоих композиторов. Что касается Кастальского, то поиски новых форм он вел и в духовной музыке. В начале 1900-х годов он задался целью найти нетрадиционные, соответствующие смыслу текста и характеру роспева способы гармонизации осмогласных песнопений, составляющих основу церковного обихода. Именно в это время им были написаны новаторские циклы догматиков и воззвахов, опубликованные в 1901 году.

Не исключено, что пример Ребикова, автора многочисленных опер (или, по определению самого композитора, «музыкально-психологических драм») подтолкнул Кастальского к решению попробовать себя в амплуа оперного композитора: в 1908 году он завершил свою единственную оперу по Тургеневу «Клара Милич», жанр которой также может быть определен как музыкально-психологическая драма.

Что касается Ребикова, то под прямым нажимом Кастальского, упрашивавшего его сочинить что-нибудь «сногсшибательное», он в 1911 году написал свою известную Всенощную, в которой не преминул выступить крайним экспериментатором. Почти вся Всенощная написана параллельными созвучиями, в каждой части своими – октавами, секстаккордами, квартами и квинтами. Выдержанные в «ориентальных» ладах сольные эпизоды также весьма оригинальны. Например, песнь Симеона Богоприимца предназначена для «старческого тембра», приветствие Архангела Гавриила Богоматери «Богородице Дево, радуйся» – для «молодого тембра» и т. д. Не исключено, что Кастальский отреагировал на новый опус приятеля, как водится, с юмором, однако на публике от своего правила – вставать на сторону всего смелого и новаторского в искусстве – не отступил и в написанной в 1913 году статье «О моей музыкальной карьере и мои мысли о церковной музыке» назвал Всенощную «выдающимся по смелости сочинением».

В годы «ялтинского затворничества» Ребикова, которое началось с 1910 года, личные и письменные контакты композиторов сошли почти на «нет». Известно, что лишь однажды, 2$ декабря 1913 года Кастальский, приехав в Ялту, в последний раз повидал своего старого друга, посвятив этой встрече несколько строк в письме к жене:

Сегодня утром пошел к обедне...; встретил Ребикова, был у него (рядом с Центральной гостиницей), он играл свои новые потехи (надо играть не пальцами, а ладонью – иначе нельзя) – сразу в разных тонах⁹⁷⁵.

Последняя открытка Кастальского к Ребикову написана 15 ноября 1917 года. Из нее явствует, что оба корреспондента пытались с юмором воспринимать навалившуюся беду. В то же самое время оба они с большой тревогой смотрели в будущее, которое для Ребикова оказалось очень коротким.

Композитор Н. Д. Набоков, учившийся у Ребикова в Крыму в 1917–1918 годах, вспоминал о последних годах его жизни:

Наши занятия по композиции сводились, как правило, к тому, что маэстро проигрывал мне свои сочинения, в которых он «обскакал» Дебюсси, используя неортодоксальные гармонические прогрессии на несколько лет раньше французского композитора.

– C’était moi, l’avant-garde!⁹⁷⁶ – восклицал он своим тенорком.

Холостяк, он снимал квартиру – полутемную, без горячей воды – в районе ялтинской пристани. <...>

Осенью 1918 года, после того, как немцы ушли и Ялта была занята большевиками, наступили крутые времена. Ребиков завел обыкновение гулять по набережной и любоваться морем, взирая на него в старомодный ручной телескоп.

– Я знаю из достоверных источников, – шепотом сообщал он, – что президент Вильсон высылает за мной крейсер.

Много-много лет спустя после того, как я и моя семья навсегда покинули Россию, мне рассказывали, что весь 1920-й год на ялтинской набережной то и дело маячила допотопная фигура Ребикова в неизменной панаме и в галошах. Он все еще целил телескопом в горизонт. Обещание президента Вильсона оказалось, видимо, не слишком надежным. В 1921-м, посреди самой холодной зимы, какую только знала Россия, Ребикова в его обычном наряде нашли замерзшим на кровати, в той самой квартире у ялтинской пристани⁹⁷⁷.

По всей видимости, Н. Д. Набоков передал легенду, бытовавшую в среде русских эмигрантов. Выходившая в Крыму газета «Южный курьер» сообщала, что смерть Ребикова последовала 3 августа 1920 года. Три дня спустя по усопшему композитору была отслужена панихида⁹⁷⁸.

С. Г. Зверева

Кишинев, [1898]

Многоуважаемый Александр Дмитриевич.

Затеваю здесь устройство духовного концерта, очень хочется поставить Ваши сочинения. Пожалуйста, уведомите, где они изданы, и что Вы порекомендуете из них. Хор архиерейский будет петь.

Устроил здесь отделение Императорского Русского музыкального общества, и зимой здесь будет устроен ряд общедоступных утр того типа, которые я предполагал для Общества русских композиторов. Жду разрешение открыть этому Обществу действие, а пока работаю здесь. По окончании дела, удерживающего меня здесь, приеду в Москву и примусь за устройство концертов для Общества русских композиторов.

Итак, пожалуйста, уважьте. Жму Вашу руку.

Преданный Вам В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 337.

Москва, 1898

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Прежде всего, благодарю Вас за «Меломимику» и вальс из ор. 10-го⁹⁷⁹, хотя я этот opus уже раньше видел (мне давал его Смоленский) и заочно поздравил Вас со значительнейшим шагом вперед по части «новых путей». От души желаю Вам расчистить эти пути, а также и музыкальную психологию, которой Вы, кажется, теперь увлекаетесь. Эта часть музыки, в сущности, должна быть наиболее важной, и при условии понимания ее публикой должна оказывать на нее даже нравственное действие, развивая сторону сочувствия чужому горю или радости... при условии, чтобы это было выражено сильно, понятно и от всего сердца.

Что касается до моих изделий по части церковной музыки, то хотя 11 номеров изданы и продаются у Юргенсона в Москве, но указать, какие выбрать, не зная ни хора, ни его численности, я, признаться, затрудняюсь. Если у регента хватит охоты поработать с хором, то можно рекомендовать «Милость мира» № 2 и «Благообразный Иосиф» (№ 11); попроще будут (хотя и не особенно просты) Херувимская (№ 3) и «Милосердия двери» (№ 4) или № 7 а и б (Рождественские ирмосы) и 9-й («С нами Бог»). Вообще сказать заглазно трудно.

Шлю Вам сердечный привет и благодарность за память; часто о Вас вспоминаю, остаюсь и т. д.

Ваш А. Кастальский

Мой адрес: Москва, Никитская, дом Синодального училища.

ГЦММК, ф. 68, № 284.

Кишинев, 1898

Многоуважаемый Александр Дмитриевич.

Указанные Вами произведения уже выписаны из ближайшего музыкального одесского магазина и будут исполнены. Сердечно признателен Вам за выражение сочувствия моим последним сочинениям. Это лишь слабый опыт в том направлении. К огорчению, вопросы музыкальной философии и психологии почти совсем не разработаны, и посему так приходится идти ощупью. Во всяком случае, эта работа мне кажется более интересной, чем писать по трафарету сочинения, увертюры и тому подобную игру в звуки.

Как жаль, что нам, русским, приходится всегда тащиться на буксире у немцев – те кинули форму уже давно, а мы все еще стараемся быть более немцами, чем они сами. Но никто этого не желает понять, и все наперекор стараются слепить четырехэтажную симфонию или фугу в пятнадцать голосов!

В молодежи вижу такие же стремления. Должно быть, еще долго продлится этот период псевдоклассицизма. Будем надеяться, что когда-нибудь да перестанут писать у нас симфонии и т. п. В особенности же безотрадна наша фортепианная литература. Все эти пьесы а lа Шопен, Шуман, Мендельсон и т. п., все эти бесконечно однообразные вальсы, мазурки, песни без слов и tutti quanti!⁹⁸⁰ Как жаль, что Мусоргский так рано умер. Вот от кого можно было ждать всего верного, истинного и правдивого. То был неоцененный гений.

Надоел я Вам болтовней, но почему-то кажется мне, что именно Вам писать то, что здесь пишу, дело не напрасное, что Вы поддержите мои стремленья отыскать словарь музыкального языка, как это ни трудно!

У меня к Вам большая просьба – прислать мне Вашу фотографию, также и биографические сведения⁹⁸¹. Программы утр Моцарта и Чайковского Вы, наверное, получили уже.

В концерте будут исполнены и сочинения Степана Васильевича⁹⁸².

Жму Вашу руку, искренне преданный Вам В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 340.

Москва, 3 декабря 1898

Добрейший Владимир Иванович!

Хотя я и оказался перед Вами порядочной свиньей, отвечая Вам только теперь, но... и свинство иногда может быть преднамеренно. Меня особенно смутила Ваша просьба прислать фотографию (которой, к тому же, у меня и нет, ибо снимался во всю свою жизнь после мальчишества только в группах, сиречь, в компании); а тем паче прислать свою биографию!!?!? У вас был концерт Чайковского! (За присылку программ коего сердечно благодарю.) У вас был концерт Моцарта!! И вдруг... нет, я вам долго не отвечал преднамеренно... Но, впрочем, невежество с моей стороны все-таки осталось незыблемо... Фотографии и биографии – все это суета!⁹⁸³ Но, кроме того, Вы меня подсидели, сами того не чуя, помимо прочего. Ваше последнее письмо я получил в то время, когда сидел над свадебным концертом⁹⁸⁴, который именно старался втиснуть обязательно в сонатную форму» чтобы именно вышло нечто вроде «четырехэтажной симфонии», по Вашему выражению.

Прочитал Ваше послание и задумался, да с тех пор и не принимался за свою работу. Откровенно говоря, могла бы выйти большая нелепость втискивать текст довольно разнообразный и с разными настроениями в обязательно казенную форму с экспозицией, разработкой, репризой, разными trio, на четыре голоса и прочими «крепкими» напитками – потеха! И Вы, может быть, правы, что это у русских характерная черта – обезьянничать с «заграницы». У нас и свои прелестные и выразительные мелодии (песни, обиход) совершенно своеобразные, у нас и гармония своя найдется (не совсем еще нашлась, но кое-что уже нашлось и дальше, уверен, найдется) и свои совершенно своеобразные и самостоятельные и оригинальные формы (как в песнях – мелкие формы, так особенно в обиходах церковных – крупные свои формы), у нас и своя поэзия (опять-таки, народная и очень симпатичная своей оригинальной наивностью» выраженная как в былинах, так и славянским языком в богослужебных текстах) – и все-таки тот же я, который занимался и восторгался и теперь продолжаю, всем этим своеобразием и самобытностью – тот же я, Иуда-предатель, засел за сонатную форму и потею над ней... Скандал! Но для меня, кажется, полезно почаще и особенно «ко времени» получать Ваши письма, которые бы время от времени «одергивали за фалды». Извините еще раз. Но карточка, биография... судите сами... Большое спасибо за заботу и память о рабе Божием.

А. Кастальский

Хотел Вам прислать кое-что из своего по божественной части, но на горе, что полюбопытней, еще в печати, пришлю, когда отпечатаю.

У В. И. Сафонова большое горе: вчера схоронил свою старшую дочь (воспаление легких), а сегодня, говорят, умерла другая дочь от воспаления брюшины⁹⁸⁵.

ГЦММК, ф. 68, № 274. Датировано по содержанию.

Кишинев, 1898

Дорогой Александр Дмитриевич.

Недавно прочитал в «Московских ведомостях» статью, посвященную мне. Строгий критик, взявши в руки весы с пудовыми гирями и сажень, приблизился к моим «миньятюрам» и пришел в негодование. Оказалось, что не стоило и подходить к такой мелюзге. Миньятюры весили всего-навсего пять унций и занимали пространство всего три квадратных вершка. Москва же не любит такой мелюзги. Там любят снетки в щах, но миниатюру не уважают. Давай все пудовое и саженное. Давай все музыкальные Царь-колоколы и Царь-пушки. Пришел этот свирепый критик, посмотрел на мою мелюзгу, вскинул на руку и объявил, что не стоит о такую мелюзгу и мараться. В конец же доконал, объявив, что я «декадент». Как смею не писать каденций и не придерживаться строго формы? Как смею требовать сцену для «меломимик»? Стоит ли беспокоиться ради нескольких тактов музыки? Хотя я написал критику, что я требую сцены по той причине, что без сцены нельзя и судить о «меломимике»; по той же причине требую сцену, по какой и автор оперы требует сцену и артистов для постановки ее на сцене. Судить же о меломимике исключительно как о фортепианной пьесе – дело ошибочное. Это не вальс и не «песнь без слов» и не «сонатина»! Неужто же только по той причине, что Бетховен имел обыкновение высказывать свои мысли в форме сонаты, также и я должен непременно из кожи лезть, чтобы занять своей болтовней публику непременно три четверти часа, а не 5 и 10 минут.

Да и не давно ли пора кинуть эти трафареты, эти предвзятые рутинные приемы гармонизаций и составлений музыкальных сочинений. Неужели же, если музыкальное сочинение не весит пять пудов и бумаги не потрачено 40 квадратных саженей, так и сочинение ни гроша не стоит? Вместо того, чтобы упрекать в маловесности сочинений (словно говорят о колбасах), критик мне указал бы, что я не сумел уловить и передать чувств. Это бы имело для меня большой вес⁹⁸⁶. Завидую авторам, могущим с легким сердцем кропать и наваливать и громоздить четырехэтажные здания. Хотел бы и я сунуться и нашлепать в свою очередь казарму в четыре этажа, да совестно стало.

Сильно подозреваю, что вышло бы здание из льда; мало прошло бы времени, и солнце истинного искусства, которое должно рано или поздно взойти, растопило бы мою ледяную казарму, выстроенную по немецкому плану. Итак, с симфонией у меня дело кончено. Даром только деньги потратил учителям за выучку... Где наше не пропадало! Но что ужасно, это и то, что оперные формы мне кажутся тоже несколько позасыревшими, кой-где плесенью покрывшимися. Пока не установятся мои взгляды на оперу, не примусъ и за нее.

Хотел Вам посвятить пьесу в три квадратных вершка, да не знаю, как Вам эта идея понравится. Написал теперь десять «музыкальных стихотворений»⁹⁸⁷. Фортепианной пьесой стараюсь передать настроение стихотворения Надсона. Ни формы, ни тональностей, ни каденций, ни знаков при ключе. Попадет мне за сие ахово.

В Германии мой 10-й opus целиком перепечатали. Один знакомый писал. Удивило это меня зело. О «Меломимике» написано в лейпцигском журнале⁹⁸⁸, что она имеет fin de siecl’истый⁹⁸⁹ запах. Вот как!

О карточке и биографии умолкаю. Да будет! Тем не менее, исполним Ваши сочинения и протрубим. Идите своей дорогой, хорошей и чрезвычайно интересной и не оглядывайтесь назад. Не смотрите на ряд казарм с электрическим освещением, а слушайтесь только Вашего таланта, самобытного и оригинального – он Вас не обманет и в тину не заведет.

Искренне преданный Вам В. Ребиков

P.S. Если хотите, то уведомьте скорее. Харлампиевская ул., д. № 115.

ГЦММК, ф. 12, № 334.

Москва, 19 декабря

1898 Дорогой коллега!

Большое Вам спасибо за гостинцы, которые Вы мне прислали. Я за последнее время так зачиврел за всякой будничной ерундой, начиная с уроков (хотя у нас в Синодальном училище некоторые предметы, особенно из тех, которыми занимаюсь я, стараются тоже выскочить на чистый, свежий воздух из казенных четырех стен) и кончая волей-неволей частым осматриванием всяких трафаретных учреждений (ибо мне в этом году навязали еще и уроки по формам), так заиндевел, что несмотря на свою порядочную библиотеку, давно не выходил на просторный, свежий и вольный музыкальный воздух. У нас в Москве, кроме «щей со снетками», можно вкусить в настоящее время и «Бориса» Мусоргского, и «Моцарта и Сальери» Корсакова, и «Псковитянку», и «Хованщину»⁹⁹⁰ и даже сегодня у филармонистов Вторую симфонию (все-таки) Бородина⁹⁹¹, но аз многогрешный еще все собираюсь освежиться по этой части, все некогда. Посему можете себе представить, как освежительно действуют на подобного поденщика гостинцы, подобные Вашим.

Газетная ругань. Не Корещенко ли состряпал в «Московских ведомостях» сию критику, о которой Вы писали? Корещенко, говорят, злючка первой степени, за что тоже в свою очередь и получает, кажется, во многих местах порядочную мзду, сиречь подзатыльники. Газетная ругань... черт с ней. Скажу про себя: читывал своим вещам хвалебные гимны, но когда на тех же страницах, чуть не рядом, видишь, [как] с апломбом нахваливают труды лиц... ну, словом, лиц... «прости ты, Господи, им вся их прегрешения!», то думаешь: «Черт вас дери и с похвальбами-то вашими!». Критики – народ весьма разнокалиберный, их под одну мерку не подгонишь и даже в одних и тех же газетах чуть не рядом встречаются взгляды диаметрально противоположные.

За Ваше намерение посвятить мне кусочек чего-либо экстравагантного тяну свои губы и лапы в Кишинев. Мои симпатии всегда на стороне Бородиных, Мусоргских, Мельгуновых, Вагнеров, Листов, Берлиозов, Балакиревых, Корсаковых и tutti quanti..., остальное все ясно!

По поводу заграничного перепечатывания 10-го Вашего opus’a и отзывов о «меломимике» – тянусь еще раз в Кишинев. Ура! Нет, что там не говори, а свежий, привольный воздух нам нужен. Я, вероятно, недаром люблю и теперь, зимой, бывать за городом, хотя и на велосипеде. Тоже ведь штука Fin de siecl’ская, и форму имеет не обычную, недаром мужики деревенские глаза таращат и ругаются, – уж больно им глаза режет, и досадно: вместо обычной, освященной преданием телеги и розвальней –- вдруг штука в два колеса юлит по всяким узким дорожкам, всех обгоняет, никакого «сезона» знать не хочет, – разве не разберет злость... Простите за сопоставление.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 273.

Москва, 15 марта 1899

Дорогой Владимир Иванович!

Сердечное Вам спасибо за «а Mr А. Kastalsky» – в настоящее время Ваше «Doute»⁹⁹² для меня просто является как бы музыкальным соглашением с моим теперешним душевным состоянием, которое по случаю непрекращающейся сутолоки и суеты с утра до вечера вполне может быть выражено надсоновским и Вашим «стремлением в смятенье и тоске понять и разглядеть грядущее...». В свою очередь позвольте и мне не остаться в долгу хоть немного и послать Вам кое-что из «божественного» что поинтереснее. Извините, что не имею времени отвести душу и поболтать о своих и наших общих делах. Виват за Вашу энергию в Кишиневе! Если бы все так могли повсюду устраивать музыкальное дело – о, тогда бы...

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 272

Кишинев, [1899]

Многоуважаемый Александр Дмитриевич.

С громадным интересом просмотрел я Ваши сочинения. Честь Вам и слава. Ново, оригинально и интересно. Несомненно, пойдут подражатели вовсю.

На днях слышал Архангельского⁹⁹³. Дисциплина большая. Но к чему предпочитать эффект звука эффекту слов. Игра в нюансы и в звуки. Души мало.

Пишите во славу Бога и Руси. Рано или поздно прежнее уйдет и умрет. Где теперь романсы Даргомыжского, даже Глинки? А они были посильнее Бортнянского. Вперед и вперед. Это и мой девиз. Пусть говорят, что хотят, а я написал пьесу под названием «Забавы демонов»⁹⁹⁴. На сцене ряд демонов, неподвижно сидящих, перед ними же танцуют вереницы женщин. Музыка – танец в гамме

без до. Все идет целыми тонами⁹⁹⁵. Форменный импрессионизм.

Получили ли «Царевну морскую»? Это № 1. Дальше будут интересные номера.

Распростился с формой, тональностью и каденцией. Добираюсь до прощального поцелуя с музыкальными стойлами, тактовыми чертами, куда загоняются черные назойливые мухи. Впрочем, деланного не признаю, все должно прийти само по себе естественно.

Ваши сочинения здесь исполним хором архиерейским. Поет хорошо. Нюансы и т, д. все на месте. Ваши сочинения веют весной и распускающейся молодой зеленью. Почва неблагодарная. Обработать ее будет трудно.

Жму Вашу руку и желаю идти дальше. Искренне преданный Вам В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 341

Кишинев, 11 ноября 1900

Дорогой Александр Дмитриевич.

Мерси на музыку – приветствую нового импрессиониста. Меня заткнули за пояс. Ваш же хор – само восхищенье и прелесть.

Хотелось мне «унесться» прочь от этой пошлой прозы жизни, хотелось улететь за этим чудным роем грез, за этими гирляндами чарующих гармоний. Хотелось побывать в мире мифов и волшебных красот Олимпа. И написал opus 15-й!⁹⁹⁶ Меня влекут к себе не песни жизни, а песни иного мира.

Доканчиваю оперу «Ёлка»⁹⁹⁷. Сюжет интересный. Два действующих лица, и оба покойники. Девочка замерзает у окна дома, в котором зажжена ёлка. Ночь под Рождество. В стене дома является умершая ее мать и обещает ей исполнить желание ее быть на елке. Сцена меняется. Зала дворца. Большая ёлка. Танцы. Является мать и предлагает девочке идти за ней. Та с радостью соглашается. Ёлка превращается в большую лестницу, ведущую в небо. Спускается по ней ангел. Мать берет девочку за руку и ведет по лестнице вверх. Снова прежняя декорация пустынной улицы. Вдали слышится звон ко всенощной. Мертвая девочка лежит у окна. Из окна доносится музыка. Занавес.

Посмотрите, дорогой, мой opus 16, который я послал Степану Васильевичу Смоленскому, «Вокальные сцены»⁹⁹⁸. Романсы исполняются при сценической обстановке. Пришлю Вам opus 15 и opus 16 скоро. Рекомендую стихи В. Брюсова, масса настроений.

Скоро выйдут у Юргенсона басни Крылова в сценах⁹⁹⁹. Посмотрите их!¹⁰⁰⁰

Летом был в Париже, искал собратьев. Не нашел никого. Дэнди и Брюно – не то, не то¹⁰⁰¹. В Берлине тоже не нашел компаньонов. Брожу одинок!

Здесь масса дела и миллион неприятностей. Пришлось даже одного на дуэль вызвать. Как видите, деятельность разносторонняя.

Получили разрешение на издание журнала «Искусство» при отделении [ИРМО]. Не будете ли добры сотрудничать и корреспондировать из Москвы? Пришлите, дорогой, хоть маленькую статейку. Извините, пока гонорара предлагать не могу. Газету будем раздавать бесплатно.

Нива здесь обширная и совершенно не возделанная. Работы много. Учеников 200. Преподавателей 20. По скрипке – В. 3. Салин и свободный художник И. М. Лаздин. По фортепиано – два виртуоза-пианиста г-жа Бибер и г-н Кридло (оба выписаны из Вены); г-да Я. П. Горр (ученик Листа), Клозе и г-жа Малишевская. По пению: г-жа Хршановская и г-н А. М. Волгин. По виолончели: г-да И. Брик и Шильдкрет (два замечательных виолончелиста-солиста, оба с золотой медалью окончили консерваторию). По теории – я. Хор – отец М. Березовский. Контрабас – Болонский. Фагот-гобой – Бурштейн. Флейта – свободный художник Теут. Медные – Стойкин.

Открыты и научные классы, пока первый класс. Есть и конкуренты – частная школа.

Ставится здесь моя опера «В грозу»¹⁰⁰² на будущей неделе. Идут репетиции. Поют Круглов, Якобс, Чемизов и Левандовская. Много хлопот и много неприятностей.

Искренний поклонник Вашей музыки и друг В. Ребиков

Ваш хор – прелесть и прелесть. Исполним нашим хором. Постараемся хорошо.

ГЦММК, ф. 12, № 320. На бланке: Музыкальное училище Кишиневского отделения Императорского Русского музыкального общества.

Феодосия (?), 1901

Дорогой коллега Александр Дмитриевич.

Считаю своим долгом поделиться с Вами своим счастьем. А я теперь счастлив так, как не был никогда. Не запомню такого настроения.

Во-первых, свободен¹⁰⁰³.

Во-вторых, пишу много¹⁰⁰⁴.

Вдохновение меня посещает каждый день, и я теперь докончил три большие симфонические картины (минут по 25 каждая), оперу «Ёлка». Скоро выйдут в свет все 24 «Басни Крылова», opus 19 «Вокальные меломимики» и opus 20 «Вокальные сцены»¹⁰⁰⁵. Пишу теперь новую вещь, которая Вас удивит, и Вы меня выругаете¹⁰⁰⁶. Но среди общей ругни и порицаний, приходящихся на мою долю, я предполагаю в Вас человека, симпатично относящегося к моим намерениям. Может быть, я пишу и плохо, и бледно, и не умею выразить и передать всего того, что ощущает мое сердце, но я пишу искренне вполне.

Мнение, что я оригинальничаю, не верно. Я лишь пишу под диктант сердца. И не вру. Я на себя смотрю, как на пишущую машину. Придет вдохновение, и я записываю то, что оно желает.

Видя столь сильное недоброжелательство моих собратьев по перу, я иногда задаю себе вопрос, не ошибаюсь ли я. Но что-то во мне сильно и властно велит идти по той же дороге. «Музыка – язык чувств. Чувство – свободно». С этим не согласны, и по этой причине я и сижу теперь одинокий совершенно. Но со мной то радостное волнение, которое наполняет меня во время работы, и я немедля забываю всю вражду критиков моих. Если бы они знали, как я хладнокровно читаю их вылазки, то, наверное, они многого бы не писали.

Что Вы пишете? Над чем работаете? Ваши работы здесь привели всех в восторг. Только очень трудны. Или певчие не совсем опытны. Где склад Ваших сочинений?

Дорогой, порекомендуйте мне Всенощную. Кто лучше написал? Нет ли у Вас? Сообщите, где можно получить.

Не встречаете ли Ильинского? Что о нем ничего не слышно? Ленятся здорово москвичи. Заснули. Петербург забил совершенно. Стыдно москвичам! Надеялся я на Рахманинова. Свежий талант? Ну, зато Вы теперь перенесли интерес в Москву. Светская музыка в Питере. Духовная – в Москве. Это естественно!

Искренне преданный Вам и симпатизирующий В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 339.

Москва, 14 декабря 1901

Дорогой Владимир Иванович, как я рад за Вас, за Вашу свободу, за самостоятельность – наипаче за бодрость и спокойствие ко всяким укусам шмелей, ос и прочих насекомых – одно уж это спокойствие должно настроить Вас на хороший лад и настоящий путь, а особенно после постоянной сутолоки с музыкальным училищем¹⁰⁰⁷. Контраст, вероятно, столь силен, что я даже при воображении начинаю Вам завидовать... Какие симфонические картины Вы кончили? Вашу «Елку» я спрашиваю у Юргенсона чуть не год и все не добьюсь, когда она выйдет. Живу в этом случае ожиданиями и предчувствиями – пока, стало быть, ношу в душе как бы вступление к Вашей «Елке»! Из басен я видел штук 12, некоторые практикую в городских школах – девчонкам нравится, особенно когда им несколько объяснишь, что музыка выражает... А про ор. 19 и 20-й я только впервые от Вас слышу – следовательно, придется с восторгами несколько повременить. А зачем так дразнить приятеля? «Пишу новую вещь, которая Вас удивит, и Вы меня выругаете!..». Этак можно так излюбопытствоваться, что, пожалуй, в бабу обратишься (обращение!). (Когда, следовательно, мужчина может обратиться в бабу?) Особенно меня, конечно, интересует то, за что, по-Вашему, я должен выругать; только со мной этого не бывает, – если меня что в музыке удивляет, что бы ни было, я уж становлюсь скорей на сторону автора (Мусоргский, Григ, Ребиков), а уж тут по большей части меня кто-нибудь ругает, когда я показываю другому новость, которая меня заинтересовала. Мы с Вами хотя и работаем в несколько разных областях (меня сильно интересует, например, музыкальная этнография или музыкальная археология – китайщина, Египет, Индия...), но ввиду того, что оба, кажется, свернули с торной дороги и пробираемся «целинкой» по сугробам и дебрям и осмеливаемся «свое суждение иметь» и дышать прямо на воздух, не закутываясь в разные «принятые» воротники и башлыки, волей-неволей становимся братьями по духу и, конечно, «декадентами» (как меня недавно окрестил один сослуживец в своей статье¹⁰⁰⁸). При разности в приемах – духовная общность. А критикам ведь тоже надо щи хлебать и на брюки им тоже надо, – пускай себе работают! Они свое, а мы – свое, увидим, что будет...

У меня сейчас период собиранья и разбиранья, а по возможности и в печку бросанья разных моих грехов прежних, хочется освободиться от этого балласта, а там опять на воздух! Кой-что пошлю Вам. Всенощной порядочной полной нет, а лучшая (полная) последнего издания Капеллы «Пение на всенощной древних роспевов»¹⁰⁰⁹. У меня есть начало (скоро выйдет из печати около одной трети). Ильинского иногда встречаю; сильно занят уроками, «погружен в забавы суетного света».

Целую Вас крепко. Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 275.

Кишинев, 20 декабря 1901

Дорогой друг Александр Дмитриевич.

Рад был получить Ваше письмо. Ваши сравнения и сопоставления моего скромного имени меня привели в немалое смущение. С одной стороны, критики, не желающие ни в грош ставить «ребячества» мои, а с другой стороны – Ваши параллели. Дорогой мой, я знаю мое место. Я – прерафаэлит. Я – скромный предшественник могучего Рафаэля, который рано или поздно, но непременно явится в музыке. К этому идет дело. Вы в духовной музыке и пошли по новой «целине» по той же причине, что пора. Честь Вам за это и слава. Моя же роль, дорогой мой, скромная. Мне надо подготавливать почву.

Иногда до меня доходят разные слухи, то, что ученики С. И. Танеева меня ругают, то, что есть и друзья нового направления. Это хорошо; хорошо, что есть и ругатели и защитники. Мне дорого Ваше сочувствие и ценны Ваши мнения. Вы, дорогой, без всяких церемоний мне говорите всю правду. Это мне дорого.

Сегодня я написал письмо о высылке мне opus 19 и 20; как только получу, немедленно Вам пришлю. В opus 19 я старался передать настроение стихов Лермонтова и Пушкина. Написано для хора, но хор должен не петь, а музыкально декламировать. Напишите Ваше мнение об «Утесе»¹⁰¹⁰ и другом. Три симфонические пьесы не программны и не формальны; я хотел только записать настроения и чувства, как они в душе складываются. Это – песни души. Без всяких фокусов и без пота.

В январе буду в Москве и навещу Вас и познакомлюсь с новыми Вашими работами, которыми всегда сильно интересовался. Я, к стыду своему, должен сознаться, что слаб в национальной русской музыке. У Вас есть ценная Ваша работа – гармонизация русская, которую я у Вас видел¹⁰¹¹. Издали ли Вы ее?

Я пишу пьесу «а–ш»¹⁰¹². За нее Вы меня и выругаете. Приеду и прочту. «Ёлку» пришлю, как только выйдет. Засел за новую «Атланту»¹⁰¹³.

Искренне преданный Вам друг Ваш В. Ребиков

С Новым годом! Желаю много вдохновенья и счастья и здоровья.

ГЦММК, ф. 12, № 321

Москва, 1902

Дорогой друг!

Считаю своевременным (ибо сейчас утро после вчерашнего вечера у Вас) предостеречь Вас: Вы на опасном пути! Особенно в области инструментовки! Слушайте:

1) Водка, хотя и нечто жидкое, прежде всего имеет крепость (крепкий тембр), нечто тромбонистов; злоупотреблять ею – значит расстраивать ансамбль, однако Вы вчера ее подливали в наши рюмки чрезмерно. Монополия может убить развитие и т. д.

2) Английская горькая – вовсе не английский рожок, это Вы, трудясь над Гевартом, должны знать прекрасно¹⁰¹⁴... Разве что англичанам теперь горько!¹⁰¹⁵ (Метден в плену). Но нам-то до них какое дело! Соединение тембров водки и английской – совершенно неудачное, не говоря о прочем (см. дальше).

3) Пиво уж и само по себе носит какой-то вульгарный оттенок, но в соединении с вышеупомянутыми веществами дает невозможный ансамбль!

Селедки, сардинки, грибы, редиска, пломбир, дичь, апельсины... Как ратовал Геварт за то, чтобы тембры вводить умеренней! Вы же, по-видимому, совершенно пренебрегли советами знаменитого профессора и даже вовлекли свою бедную сестру на этот скользкий и опасный путь – этой насыщенной инструментовки! Что теперь будет с нами бедными!

Звенящие инструменты (по-русски деньги) тоже Вами употребляются совершенно неумеренно в подобных случаях, а между тем употребленные скромно, какой могли бы дать они эффект!

Словом, Ваша инструментовка навела меня на многие печальные мысли, и я думаю написать об этом статью в «Будильник» (благо, название журнала какое-то колокольное). Не пошел нынче утром на уроки... Грустно, когда посмотришь, как молодежь еще не перебродила!

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 285.

Москва, 1902

Дорогой друг.

Сочувствую и жму руку. Прислушиваясь к симфонии, я нахожу ее декадентской. Дело в том, что оркестровка слишком какофонична. Я восстановил и записал партитуру и послал Вам для внимательного разбора и критики¹⁰¹⁶. Конечно, в отдельности и тембры и темы, может быть, и гениальны, но вместе!! Одним словом, я тоже просидел дома уныло и огорченно, с душевным прискорбием. Действительно сознаюсь, что мой opus 22 звучит не ахово! Ко многому можно придраться. Но я утешаюсь тем, что все гениальные сочинения не сразу понимаются и по достоинству оцениваются. Так и с моим opus 22. Впрочем, надеюсь на суд беспристрастных потомков. Ведь Колумба оценили же.

Это хорошо, что Вы провели день понедельника в благочестивых размышлениях о бренности и суете жизни. <…>

Жму Вашу руку, сочувствующий и понимающий Ваш В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12» № 335.

Феодосия, 8 сентября 1902

Дорогой Александр Дмитриевич.

Похвастаюсь перед Вами; здесь в Феодосии ясно, сухо и тепло. Синее море плещет тихо и ровно. Ночью при полнолунии вид божественный. Будь я миллионер, я бы купил на берегу десяти к двадцати [саженей] лесу» построил бы маленькие домики в две–три комнаты, общую залу с двумя роялями, органом, большой библиотекой нотной и литературной и давал бы бесплатный приют для начинающих талантливых, но бедных композиторов, литераторов, художников. Живи в тиши и пиши. Для талантов наиболее рискованный период, это время сейчас после окончания учения. Легкий успех, и повалят частные уроки, и талант делается педагогом, теряет время даром. А там являет и лень, отвык от работы. И понемногу творчество затухает. По-моему, композитор должен ничего не делать, кроме творчества. И чужой музыки не слушать. Жить отшельником. В поэтической местности. Нюхать розы, ландыши, слушать трели соловья, шепот волн морских, видеть мерцание в волнах лунного отраженья. Любоваться полетом орлов над недосягаемыми скалами. И жить для музыки и в музыке, грезами и фантазиями.

Чтобы войти в этот мир рая, нужно дать молодому музыканту или художнику одиночество или подходящую компанию таких же энтузиастов и возможность вслушаться в тишине в песни своего сердца.

Затем, зарекомендовав себя солидными работами, художник, укрепив в себе свой талант, сделавшись поэтом, может идти дальше, покинуть общежитие и кинуться в мир. Талант губит легкий успех у толпы, уроки и шатанье по гостям. Никакие провалы или ругня критики не представляют больших врагов таланта, как вышеперечисленные.

Я сплю и вижу устроиться именно так, ближе к природе – дальше от людей, ближе к своему сердцу и дальше от чужой музыки. К счастью, все лето не слушал чужой музыки и теперь, надеюсь, зимой никого не обворую. Пришла пора моя – осень и зима, и снова чувствую прилив охоты писать и писать, есть уж кой-что новое и, кажется, не банальное и не перефразы чужого и уже слышанного. Еще год–два подальше от чужой музыки, и я надеюсь стать на ноги.

Целую вас, друже. Увидимся в Москве. Приеду на постановку «Ёлки»¹⁰¹⁷. Поклон Вашей супруге.

Искренне преданный Вам В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 324.

Феодосия, 16 марта 1903

Дорогой Александр Дмитриевич.

Ваше письмо и порадовало меня и огорчило. Порадовало тем, что Вы по-дружески относитесь к моим работам.

Отвечаю на укоры: я не приложил программы, так как было трудно написать или описать словами чувство. Затем, мне не хотелось сбиться на программную музыку, так как надеюсь, что потом могут признать право на существование экспрессионистского или музыкально-психологического направления наряду со звуковой и программной музыкой¹⁰¹⁸.

Чтобы сделать более доступными для восприятия эти пьесы, я не старался дать оригинальными по музыке, имея лишь цель пустить в свет новую форму (или, сказать лучше, новое бесформие) и новое название. Скоро выйдет в свет новая пьеса «Стремление и достижение»¹⁰¹⁹ в том же стиле. Дальнейшие же работы, а я теперь хочу крепко усесться на этого конька, я буду писать более оригинально, без всяких уступок. Не знаю, одобрите ли Вы мое решение о продолжении писать в этом направлении.

Теперь об огорчении поведу речь. Предполагая на днях быть в Москве, я хотел Вам преподнести с собственной подписью мои грехи, а Вы, оказывается, достаете их у Юргенсона за деньги! Эхма! И охота же Вам тратить их на мои сочинения. Теперь, дорогой мой, установите такое правило: как только выйдет сколько-нибудь приличное мое сочинение, то прошу ждать его от меня. Хотел преподнести Вам «Ёлку», Вы предвосхитили мою мысль; теперь то же с «Песнями».

По-моему, область музыкально-психологическая дает массу тем для письма.

Некоторые пьянисты мне говорили, что их не смущает отсутствие метрономизации. Сегодня идут мои меломимики. Были репетиции. Никакая ругня критиков не подействовала на меня более отрезвляющим образом, чем эти репетиции. Готов крикнуть: «К черту “мелоребики”!!». А не пройди я через «мелоребики», не дошел бы до музыкальной психологии.

Жму Вашу руку. Сердечно кланяюсь Вашей супруге. Искренне преданный Вам В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12, № 325.

Москва, 6 октября 1910

Дорогой Владимир Иванович, спасибо Вам пребольшущее за весточку о себе; только в воскресенье наводил о Вас справки и у Курова и у Григория Петровича – никто ничего не знает, и вдруг, так сказать, из первоисточника вести! Завидую Вам и в житье феодосийском, и в заграничном путешествии, и в предвкушении постановки «Тэи»¹⁰²⁰ – во всем завидую и каюсь, каюсь... во гресех...

Сейчас у меня была девица Велева, которую я поначалу направляю к Авранеку и которая мне сказала, что Вы попали в Феодосию только в августе... Неужели же до тех пор Вы пребывали в милой Москве? Я бы никак не утерпел, хотя тоже мы на дачу перебрались только 21 июня.

Сейчас в Москве сентябрь и начало октября – очень хорошие, что будет дальше... Как бы не сглазить. Поздравляю Вас с «Тэей». Моя несчастная «Клара», по-видимому, хочет выдержать свое название «несчастной и безумной» по Тургеневу. Хотя на днях мне Кашкин говорил, что у Зимина опять поднялись разговоры о «Кларе»¹⁰²¹. Я, признаться, не верю, чтобы дело тронулось – изверился.

Душевно рад, что «Ёлка» и «Басни» пойдут в Питере. Давно пора. Я летом ничего не делал, копал землю, возился в саду и прочее.

Рахманинов написал целую Литургию, мы ее учим – это событие в музыкальном мире. Да и вещь, в общем, весьма симпатичная, хотя стиль и пестроватый. Знаете, было бы очень недурно, если бы и наши новаторы вроде Ребикова, Скрябина и прочих изобразили бы что-либо сногсшибательное на церковный текст – воевать так воевать! Нет, серьезно, Вы попробуйте. Ведь теперь времена не те, не кругликовские (рецензии), теперь печатать (а, стало быть, и петь в концертах) все можно, лишь бы было выразительно, от души (это я от себя говорю).

Очень бы был рад, если бы мое письмо Вас застало в Феодосии – может быть, где-либо в Вене вдруг снизойдет на Вас вдохновенье на какую-нибудь Херувимскую песнь. Ну, пока, в ожидании, будьте здоровы. Было бы хорошо, если бы заехали зимой в ненавистную Москву...

Ваш А. Кастальский

Всего лучшего в будущем.

ГЦММК, ф. 12, № 276.

Москва, 22 февраля 1911

Дорогой Владимир Иванович.

Большущее Вам спасибо за весточку о себе; я об Вас спрашивал и того и другого, все говорят: «Да он теперь где-то на юге в России, а письма получает “до востребования”». Так что нить Вашего местопребывания для меня была потеряна... И вдруг – открытка, можно сказать, личная. С нетерпением буду ждать обещанных клавиров и наперед предвкушаю всякие гармонические новости и неожиданности. Как-то осенью брал у Юргенсона «Тэю» и «Белоснежку»¹⁰²² и угощал себя Вашей музыкой; читал в «Музыкальной газете» рецензии о «Тэе», читал Ваш рассказ [о] будущей музыкальной Москве¹⁰²³, читал и не особенно лестную рецензию о своей «Кларе», где, впрочем, критик, желая стегануть меня за якобы «вздорные» стишки, обругал Тургенева, ибо стишки слово в слово – его¹⁰²⁴. Впрочем, в общем, рецензия довольно благосклонная, и на том спасибо. О постановке еще все идут какие- то «переговоры», сегодня опять приглашают к Зимину «демонстрировать». Глупо как-то.

А вот «Альфа и омега» в стиле «Травиаты» с танцами Адама и Евы + сатана – одна прелесть¹⁰²⁵. Пожалуйста, дайте возможность познакомиться. Я до сих пор пишу и сочиняю разные письма разным лицам и пишу обильно и даже преизобильно свою фамилию, корректирую разные Обиходы, программы и прочее¹⁰²⁶. А вот что: не можете ли Вы посоветовать мне? Наш хор весной, в конце апреля, приглашен петь на выставке в Риме, а по дороге хотели бы дать концерт в Вене около 9 мая нового стиля и обратно в Праге, Лейпциге и прочем. Вы ведь в Вене и особенно в Праге – свой человек; с кем бы мне списаться в этих городах об устройстве для нашего хора концертов¹⁰²⁷. Я кой с кем (Эмиль Гутман) списываюсь, но наш гонорар (1000 рублей за концерт) их пугает, хотя прошлый концерт в Вене дал 2000 гульденов чистого¹⁰²⁸. Хор едет в количестве 70-ти человек – траты по проезду и продовольствию большие, – дешево брать нельзя. Как Вы посоветуете – к кому обратиться, особенно в Праге, где у меня есть только один псаломщик при посольстве – Волков?

А пока будьте здоровы и наслаждайтесь Крымом и за меня многогрешного,

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 277.

Сочи, 15 июня 1911

Дорогой Владимир Иванович!

Давно получил Ваше письмецо, да все не соображал, куда писать. Собрался в Феодосию (то есть, писать), так как нахожусь ныне вкупе с женой и сыном в Сочи» в хорошем купальном месте и благодатном по части живописности и даров природы. Старательно потеем» так как воздух здесь довольно влажно-горячий» Взял с собой велосипед» на котором собираюсь познакомиться с окрестностями. Надоест здесь – проберемся еще куда-нибудь. Спасибо за поздравление с художественным успехом нашего хора. Спасибо и итальянцам и немцам, что не заметили разных наших недочетов. В конце концов и публика и писаки – везде все на один лад. Дрезденцы, по-моему, отнеслись с большей вдумчивостью к делу, как оно и должно было быть. Насчет планов на будущее (по части порчи чистой бумаги) в голове пока ничего нет, да и не должно быть после заграничной трепки и при такой бешеной жаре, как здесь: планы ограничиваются купаньем и выбором для оного лучшего места, чего и Вам желаю, хотя и завидую Вашей плодовитости.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68» № 278. Открытка.

Москва, 20 сентября 1911

Дорогой Владимир Иванович, получил «Альфу и Омегу», за что премного благодарю, что не забываете старого Вашего поклонника. Мое откровенное мнение: сюжет очень интересный и, по-моему, весьма благодарный; но его хотелось бы видеть обработанным более подробно и ярко: радость жизни людской, наслаждение моментами и стремление к «лови момент» в людях следовало бы подчеркнуть, по-моему, ярче. Люцифер и Смерть очень хороши, но их музыка, по-моему, должна бы была иметь крайнюю противоположность Жизни и гибели Человека, что я бы иллюстрировал не гармонией будущего (то есть Вашей), а что-нибудь в роде Вагнера, Листа, Берлиоза... Жду с нетерпением «Женщину с кинжалом»¹⁰²⁹.

Написал кантату к празднованию 25-летиего юбилея (5–6 ноября) Синодального училища¹⁰³⁰.

Что поделываете в Евпатории?

Ваш А. Кастальский.

ГЦММК, ф. 68, № 279.

Ялта, 7 октября (?) 1911

Дорогой Александр Дмитриевич.

Спасибо за мнение Ваше об «Альфе». <.,.> Интересуюсь очень и Вашей «Кларой». Как дела? Неужели Москва, столь Вас любящая, не поймет этой драмы? Пустите ее пока хоть в провинции. Там люди чуткие и отзывчивые. Я Москвы не люблю. Там я чувствую себя всегда чужим и совершенно ненужным. Помните, как не понравилась «Ёлка»? А мой концерт? Полное непонимание и нежелание понять моих настроений и идей. Словно дети в школе, наскоро отхватить урок и бежать домой. С грустью сознаюсь, что Москва для меня – закрытая на дверь комната. Туда мне никогда не войти. Заперта солидно.

Писать так, как того любит и требует толпа, я не могу. Будет деланно и неискренне, а посему – нехорошо. Кто же думает, [что] эта моя манера письма – оригинальничанье, тот ошибается. Иначе писать мне невозможно. Пишу, как могу. Конечно, мог бы и дальше писать а lа Чайковский и т. п., но эти работы были бы ниже всякой критики, и я бы их ненавидел.

Хотя бы для самого себя только писать – и то хорошо. Я ведь много лет не посещаю концертов и опер и вся «музыка» для меня только моя собственная. Я не знаю работ ни Скрябина, ни Рахманинова, ни кого из новейших.

Сердечно Ваш,

В. Ребиков

ГЦММК, ф. 12. № 332.

Москва, 12 сентября 1913

Приветствую Вас с юбилеем¹⁰³¹,

Приятелище дорогой,

И по сему главу елеем

Себе намазал, дуй меня горой!

Проходят в памяти беседы

О целотонщине порой,

Проходят арии, что людоеды

Певали некогда в стране былой...

Мелькают «Сны», «Омеги», «Ёлки»...

От сочинений Ваших гнутся полки!

А посему Вам от души стократ

Кричу я из Москвы: «Виват!».

А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 280.

Москва, 12 декабря 1913

Дорогой Владимир Иванович.

Спасибо за разъяснение Вашей, чуть не от рождения, квартовой приверженности¹⁰³², хотя я сам больше предпочитаю бутылочное квартование, так как я из духовного звания, каковое кварты понимает несколько односторонне. По части «молчания» столиц, по-моему, Вы виноваты сами: сидеть в Ялте-то всякому бы не худо! А вон Рахманинов проводит свои творения на эстраде чуть не изо дня в день, он и популярен. А Вы дадите один сеанс, да думаете, что Москву раскачать этим довольно. Нет, она, матушка, не такова! Меня, вон, за «Благообразного Иосифа» (которого кто-то в печати признал чуть не за гениальное) «настоящий москвич» хотел просто «бить по шее» – вон она как брешь-то пробивается¹⁰³³.

Хорошо, что вы собираетесь готовиться к 50-летнему юбилею; я думаю, не начать ли мне готовиться к 100-летнему, – пора придумывать проекты достойного памятника.

Дебюсси при появлении на эстраду был забросан цветами, но когда сыграл вещей пять, то чувствовалось, что не то, что его собирались бить по шее (ведь он «Благообразного Иосифа» не писал), а что публика начинала беспокойно вспоминать о своих калошах и шубах – это носилось в воздухе. Атмосфера была этим насыщена, но, все-таки, в общем, вели себя прилично, – я думал, не сумеют сдержаться¹⁰³⁴. <...>

Сердечно Ваш, А. Кастальский

Меня, между прочим, заставили на днях писать для одного петербургского издания свою автобиографию; в ней упоминаю о появлении «необычайной по смелости изложения» Всенощной Ребикова.

ГЦММК, ф. 68, № 281.

Москва, 2 января 1915

С Новым годом. (Каким только? Ну, конечно, лучшим.)

Дорогой Владимир Иванович! Спасибо за память и приглашение. Никак не ожидал, что Вы храбро отсиживаетесь в Ялте. Мы с женой летом жили близ Севастополя (12 верст – Александриада), и я все собирался проехаться по Крыму (даже на велосипеде) и навестить Вас, да и дотянул время до тех пор, когда надо было уже удирать от «прекрасных здешних мест». Собирался, было, и на праздниках проветриться, да тоже, как видите, остался в Москве.

Как бывший артиллерист (все-таки военная косточка) хочу состряпать (черновик готов) нечто музыкально-батальное и нечто церковно-музыкально- братско-поминально-заупокойно-хоро-солисто-вокально-инструментальное¹⁰³⁵.

А пока завидую Вам. Не удастся ли мне удрать к Вам на Пасху?

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 283. Открытка.

Москва, 16 февраля 1915

Дорогой Владимир Иванович; мужик (то есть я) не перекрестится, пока не грянет гром (то есть Вы, вероятно, под влиянием грома с «Бреслау»¹⁰³⁶ со своим вопросом: «А спросил ты позволения, такой сякой?»). Жена говорит, будто давно (лет 6 назад) у Зимина сказали, что не нужно спрашивать¹⁰³⁷. Но все-таки мужик перекрестился и купил за 25 копеек «Положение об авторском праве» от 20 марта 1911 года, в коем есть статья 3 (положения общие): «Не считается нарушением авторского права пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося». (Это, впрочем, вопрос спорный.) Статья 19: «При заимствовании обязательно указание автора и источника заимствования». Статья 31: «Переделки повествовательного произведения в драматическую форму без согласия автора или наследника не допускаются». (Это по отношению к Вам, хотя оперное либретто относится ли к драматическому сочинению? Вопрос.) Статья 45: «Композитор может воспользоваться для своего сочинения текстами, заимствованными в части или в целом из напечатанного уже литературного произведения; издание этого текста допускается лишь вместе с музыкой. Пользоваться чужим либретто можно только с согласия автора».

У меня с «Кларой» есть лазейка – 6-летняя давность (с января 1908 года)¹⁰³⁸. Может быть, меня и не повесят.

Ваш А. Кастальский

Для верности лучше спросить наследников.

ГЦММК, ф. 68, № 282 Открытка.

Москва, 27 марта 1917

Дорогой мой Владимир Иванович, спасибо за весточку. Как жалею, что мне не 30–40 лет, а 60; как бы теперь нужна была физическая бодрость, неутомимая работоспособность. Ведь свалить стены мало – надо строить новые, крепкие¹⁰³⁹. А для того нужна сила немалая. Идут толки о министерстве изящных искусств (нельзя без глупости – «изящных»). Кто будет ратовать за независимость, самобытность нашего народного искусства во всех областях? Ведь, в сущности, только писатели имеют общий с народом язык (и то его теперь выворачивают черт знает куда). А в остальных искусствах – лупят кто во что горазд с народом ничего общего. А в музыке? Римский-Корсаков, Бородин кое-где, а остальное – шаром покати! Эх, года, года!

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 287.

Москва, 15 ноября 1917

Дорогой Владимир Иванович, не то, что «Дворянское гнездо»¹⁰⁴⁰ назвать «Товарищем Леммом»¹⁰⁴¹, но и, может быть, Лениным придется, а то и того хуже,.. Может быть, и все женские персонажи придется переименовать в таком же духе...

У вас, говорят, пока живется покойнее, но вот по части «крымского ханства» (или хамства) в газетах уже проблаговестили¹⁰⁴². Как Вы на сей конец мерекаете? Надо «Бахчисарайским фонтаном» Вам заняться (счастливец Ильинский – у него уже готово!¹⁰⁴³). Или выбрать айпетринский сюжет с праведниками¹⁰⁴⁴ (ведь тема соблазнительна?).

Мы здесь пережили бойню¹⁰⁴⁵. В Ипполитова-Иванова (рядом с нами) саданули снаряд (спасибо, попали в простенок – не в Ипполитова-Иванова, конечно, а в дом). А у нас по Кисловке перебиты все окна. Вообще, много интересного пережили, что будет дальше...

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 68, № 286. Открытка.

В марте 1902 года Кастальский получил письмо от инспектора народных училищ Лодзинской учебной дирекции X. Н. Гроздова, в котором тот представлял композитору своего друга:

Есть у меня в Петрокове приятель, с которым по его искреннему желанию я хочу познакомить Вас, а именно, Александр Викторович Затаевич, советник Петроковского губернского правления (тот самый Затаевич, которому Сергей Рахманинов посвятил свои 6 фортепианных пиес¹⁰⁴⁶). Это очень милый человек, обладатель большой музыкальной библиотеки, хороший знаток музыкальной литературы. А главное – натура художественная и очень чуткая в понимании музыкальных красот. Он давнишний почитатель Вашего таланта, и мы Ваши вещи «смакуем» обыкновенно вдвоем, делясь впечатлениями. Давно он хочет познакомиться с Вами, чтобы выразить Вам свое чувство уважения и сочувствие Вашему музыкальному творчеству, и для этого просил меня быть его посредником, что я и исполняю с совершенным удовольствием для этой действительно прекрасной личности. Для первого знакомства он просит принять его 3 фортепианные вещицы, которые и пересылаю Вам вместе с настоящим письмом¹⁰⁴⁷.

Так было положено начало знакомству Кастальского и Затаевича¹⁰⁴⁸ – в то время начинающего композитора, который в 1895 году подарил свои первые изданные в Петрокове композиторские опыты – «Две мазурки» – приехавшему на концерт в Лодзь Рахманинову. Возникшая с 1896 года переписка между Рахманиновым и Затаевичем продолжалась до 1914 года¹⁰⁴⁹. Рахманинов подталкивал одаренного музыканта к сочинительству и содействовал изданию его композиций в издательстве Юргенсона¹⁰⁵⁰. Три опубликованные там пьесы и были посланы Затаевичем Кастальскому.

На присылку сочинений композитор ответил благодарственным посланием. Однако интенсивный обмен письмами начался лишь с 1911 года, когда Александр Дмитриевич уже был директором Синодального училища, а Александр Викторович служил в Варшаве советником по особым поручениям при генерал-губернаторе М. И. Черткове. Затаевич был влиятельной фигурой: он редактировал и цензуровал некоторые варшавские газеты, заведовал делопроизводством по делам печати, выдавал разрешение на выпуск в свет повременных изданий, участвовал в работах наблюдательного совета консерватории и т. д.¹⁰⁵¹ Находясь на этой должности, Затаевич дослужился до высокого чина и наград.

Необычайно активной и плодотворной была деятельность Александра Викторовича в газете «Варшавский дневник», где он заведовал оперно-музыкальным отделом. В период с 1904 по 1914 год для этого издания им было написано свыше 1000 статей и рецензий¹⁰⁵², Затаевич также был инициатором и организатором приезда в Варшаву многих знаменитых музыкантов и музыкальных коллективов. При его содействии в Варшаве впервые состоялись выступления С. В. Рахманинова, Ф. И. Шаляпина, Л. В. Собинова, Д. А. Смирнова, Г. А. Бакланова, П. 3. Андреева, В. И. Сафонова, К. Н. Игумнова, хора А. А. Архангельского, Великорусского оркестра В. В. Андреева, вокального квартета Н. М. Сафонова и др.

По поводу концертов Синодального хора во время остановки в Варшаве по дороге на международную выставку в Рим и вступил в 1911 году в переговоры с Затаевичем Кастальский. В апреле, приехав в Варшаву, Александр Дмитриевич впервые познакомился со своим корреспондентом, сообщая жене: «Затаевич, несмотря на несколько фатоватый и начальственный вид – очень милый малый, отлично знает польскую психологию»¹⁰⁵³.

Посвятивший весенним концертам Синодального хора восторженные рецензии, Затаевич устроил еще два его концерта осенью 1911 года, когда хор специально приехал в Варшаву, и один концерт в 1913 году, на пути хора из Лейпцига в Москву.

С началом первой мировой войны Александр Викторович, как он пишет в своей автобиографии, был послан «на поля сражений по санитарной части», а также участвовал в работе эвакуационной комиссии. Выехав в эвакуацию в Москву с двумя детьми в июле 1915 года, он безуспешно пытался устроиться на работу, болел и бедствовал¹⁰⁵⁴. Именно в это время началось тесное общение Кастальского и Затаевича, который стал частым гостем в доме Кастальских. В 1917 году Александр Викторович переехал в Петроград, где служил в ссудном комитете по оказанию помощи жертвам войны. Однако после прекращения деятельности комитета в феврале 1918 года Александр Викторович вновь, вместе с сыном Иваном, вернулся в Москву. В 1918–1920 годах Затаевичи жили на квартире у Кастальских, которые, по всей видимости, боялись нежелательного подселения посторонних людей и предпочитали соседствовать с друзьями и знакомыми.

В Москве Александр Викторович нашел работу в новообразованном Железнодорожном отделе Народного банка. В его задачу входило посредничество между Московско-Курской и Нижегородской железнодорожными магистралями и Народным банком «в смысле ежедневного учета доходов и, сообразно с этим, заготовки определенного количества денежных знаков для питания дорог»¹⁰⁵⁵. Однако зимой 1920 года, после того как его жена, находясь в Оренбурге, тяжело заболела, пребывавший в глубокой депрессии Затаевич решил оставить Москву.

Прибыв в Оренбург ранней весной 1920 года, Александр Викторович кратковременно служил заведующим финансово-счетным отделом НКВД. 30 ноября того же года его командировали в распоряжение Наркомпроса для работы по специальности и назначили заведующим музыкально-археологическим отделом¹⁰⁵⁶. По всей видимости, Затаевич сумел убедить и сотрудников местного Наркомпроса в необходимости проводить этнографическую работу. Во всяком случае, 9 мая 1921 года на заседании коллегии Кирнаркомпроса было вынесено постановление, что краеугольным камнем деятельности этой организации является «запись и издание произведений киргизского народа». В связи с этим «т. Затаевичу будет выплачено вознаграждение – по 8000 рублей за запись песенной мелодии без текста и за запись пьесы для домры в соответствии с гонораром, уплачиваемым Центральным МУЗО НКП РСФР»¹⁰⁵⁷. С этого времени началась «казахская эпопея» Затаевича, который с необычайной энергией занялся собиранием местного музыкального фольклора. С 1920 по 1923 год, находясь в Оренбурге, он без помощи фонографа записал около 1000 народных песен.

Свою сверхъестественную трудоспособность Затаевич в официальных документах объяснял увлеченностью идеей «сохранить музыкальные богатства казахского народа». Однако были и другие мотивы подобной активности. Дело в том, что в той ситуации, в которой оказался этот необычайно одаренный и привыкший к кипучей деятельности человек, было чрезвычайно трудно найти какое-либо занятие, отвечавшее его уровню музыкального развития и культурным запросам. Кроме того, проявлять предприимчивость заставляло и тяжелейшее положение самого Затаевича и его близких. В 1921 году у Александра Викторовича на фоне физического истощения случился сильный сердечный приступ, а в 1922 году он перенес возвратный тиф. Все члены его семьи в эти годы также переболели тифом, а тесть умер от холеры.

26 марта 1922 года Александр Викторович, после долгого перерыва в общении, написал в Нью-Йорк своему старому другу и покровителю С. В. Рахманинову. Он рассказал, что семья была вынуждена бежать в Оренбург, спасаясь от голода, однако продолжала бедствовать и там. Затаевичи выживали благодаря отчаянным усилиям Александра Викторовича и помощи американской благотворительной организации ARA, в которой служил курьером сын Затаевича Иван. Александр Викторович мечтал уехать из России и вернуться в Варшаву – родной город его жены и детей, в котором сам он прожил долгие годы; в Варшаве остались многие друзья, сохранилось имущество семьи и библиотека. Однако для переезда не было ни средств, ни сил, ни связей. Затаевич писал Рахманинову:

Я выступал и выступаю на разных концертах в качестве аккомпаниатора, и играл месяца 4 в кафе со скрипачом по 150000 рублей за 4 часа долбежки по скверному пианино! Ношу ведра, рублю дрова, хожу, если есть в чем, на базар и пр. Постарел я ужасно, совсем стал седой, и на 2¹/₂ пуда легче весом. Здоровье – швах, пенсии не предвидится никакой, и это составляет весь тихий ужас моего существования! Пока на ногах – все же что-нибудь заработаю, а слег – пропало все! Помощи ждать неоткуда! <...> Одним словом, нужно бежать отсюда, если не сразу в Варшаву, то в Москву! Но на одни билеты для 4-х лиц нужно где-то около 12–15 миллионов (!!), да и в Москве негде приткнуться, не найти комнаты! В отчаянии, впрочем, когда потеплеет, двинусь на Москву, очертя голову, – все равно здесь не выживешь!¹⁰⁵⁸

На зов о помощи Рахманинов ответил посылкой денег и продовольствия. Сохранились воспоминания дочери Александра Викторовича Ольги, которая описывает жизнь семьи Затаевичей в Оренбурге:

По приезде отца мы поселились на Неплюевской улице в доме № 44, в большой и длинной комнате в три окна на улицу и одно во двор. Окна были на уровне земли, и зимой, когда по занесенному снегом тротуару пешеходы протаптывали тропинку, она почему-то всегда проходила вплотную к окнам... По углам на обоях темнели огромные пятна сырости, с которых на пол стекала вода, образуя лужицы. Вся мебель была выдвинута на середину комнаты и стояла в «живописном беспорядке», над которым немало потрудилась моя мать, создавая «уют». Рояль, стоящий в относительно сухом углу, не «блестел своим черным лаком», как обычно его описывают, а был покрыт сизой дымкой от сырости. <...> Недостатки в семье заставили отца моего искать дополнительного заработка. Однажды вечером раздался в окно стук: «Высота, высота поднебесная!...», – это был обычный, с детства привычный сигнал отца, выстукивавшего (или вызванивавшего звонком у входной двери) мелодию из «Садко». Войдя в комнату, он ошеломил нас сообщением: «Я устроился играть в кабаке!» – «В кабаке? Как? Что? Мой папа и... кабак!». Это показалось мне чудовищным. <...>

Но недолго просуществовало это кафе, и отец перешел в местный ресторан, куда был приглашен с двумя другими музыкантами, составив таким образом трио. К этому заведению уже больше подходило данное отцом название «кабак», так как там в изобилии поглощались горячительные напитки, под влиянием которых происходили занимательные для трезвого наблюдателя сценки. Эти сценки с присущим ему жаром рассказчика отец воспроизводил дома, заставляя нас хохотать до упаду. Однажды какой-то подвыпивший поклонник музыки, движимый чувством уважения к человеку, выделявшемуся из среды присутствовавших своей благородной осанкой и трезвым состоянием, подошел к отцу и умиленно поцеловал его руку. Это было столь неожиданно, что отец не успел воспрепятствовать этому. В другой раз этот поклонник Затаевича, стоя на противоположном конце зала, истово клал поклоны в сторону отца и, невзирая на уговоры окружающих, с пьяным упорством продолжал низко кланяться <...>

Только сейчас, когда я пишу эти строки, вспоминая жизнь моего отца (пройдя сама большую часть своего жизненного пути), я могу оценить, каким героизмом это было с его стороны. Серьезный музыкант, видный музыкальный деятель западной столицы России; уважаемый и ценимый всемирно известными русскими и зарубежными артистами и деятелями культуры – он стойко выносил звание «ресторанного тапера» ради нас – дорогих его сердцу птенцов.

Душевным отдыхом для отца были концерты духовной музыки, устраиваемые в местном костеле. Отец играл на органе, на скрипке – Лункевич, а на виолончели – Ростропович¹⁰⁵⁹. Случайное совпадение окончаний фамилий создало о них мнение как о «добрых католиках». Концерты эти имели успех не только у молящихся, но и вообще у любителей музыки. <...>

Летом 1922 года в Оренбурге гастролировала самарская оперная труппа. В ресторан, где играл мой отец, зашел режиссер театра бас Россолимо. Увидев на маленькой эстраде внушительную фигуру отца, он бросился к своим товарищам и стал звать их: «Идите скорей в ресторан! Там барин на рояле играет!». Узнав впоследствии об этом, отец иронически сказал: «Хорош барин – чаевые в ресторане получает». <...>

Добрый, ласковый, всегда ровный, он не мог долго сердиться, да и для того, чтобы рассердиться нужна была очень серьезная причина; но и в этих случаях отец не кричал, не бранился, а молча опускал на стол свой могучий кулак... Но однажды я видела отца своего в гневе, и случай этот запомнился мне на всю жизнь. Вот как это случилось: в Оренбург приехал известный московский певец. Послушать хорошее пение пришли мы с отцом на концерт. Холодный, нетопленный зал кинотеатра «Аполло» был переполнен одетой в шубы публикой, нетерпеливо ожидавшей выхода артиста. Прошло более получаса после назначенного срока, а на эстраде никто не появлялся. Что бы это значило? Наконец, среди публики прошел слух, что аккомпаниатор московского гостя – исчез! После долгих розысков он был обнаружен совершенно пьяным, и, конечно, вести концерт не был в состоянии. Смятение устроителей вечера увеличивалось по мере возрастающего шума в зале. Вдруг в публике увидели отца... «Затаевич в зале! Просите Затаевича!». И вот на эстраду вслед за именитым певцом во фраке выходит Затаевич в своей серой бекеше с барашковым воротником, в огромных подшитых валенках и садится за рояль. Надо сказать, что администратору стоило немалого труда уломать... не отца, а столичного баса, чтобы он согласился петь под аккомпанемент неизвестного ему «провинциального» пианиста без предварительной, к тому же, подготовки. Но делать нечего. С большим недоверием, с царственной снисходительностью он вышел к публике. Аккомпанировать этому артисту с листа было делом нелегким. Как большинство басов того времени, он зверски подражал Шаляпину. Интерпретируя по собственному вдохновению исполняемые вещи, он далеко не всегда считался с автором, и для того, чтобы не разойтись с певцом, нужно было большое музыкальное самообладание. Концерт прошел блестяще. После окончания вечера артист, успокоенный благополучным исходом, решил «по-барски» расплатиться с аккомпаниатором: с надменным жестом, засунув руку во внутренний карман фрака, он обратился с высоты своего «величия» к моему отцу: «Сколько?». Побледнев от гнева, отец, молча поклонившись, вышел. <...>

Я не могу припомнить точно, когда на улицах города появилась афиша, извещавшая о концерте «киргизской народной музыки» в клубе им. Свердлова. Помню только, каким возбужденным вернулся отец с этого концерта. С каким волнением он рассказывал нам о впервые услышанной им казахской музыке. <...> С этого концерта отец мой принял решение записывать казахскую народную музыку, чтобы уберечь ее от забвения и искажения. Называя себя шутливо «искателем жемчуга», он с той поры никогда не выходил из дома без своего «орудия производства»: остро отточенных карандашей и тетради нотной бумаги. Его можно было видеть на базаре, сидящего на чем попало с карандашом в руке и нотной тетрадкой на колене, слушающего и записывающего игру рядом сидящего домбриста. Везде, где только можно было найти человека, способного спеть народную мелодию, отец мой оказывался там. Ни голод, ни эпидемия не могли остановить его, помешать ему в исполнении своего намерения. В общежитиях школ, училищ, в гостинице, куда стекался приезжий люд, – всюду можно было видеть этого пожилого человека, с юношеской энергией отыскивающего свои «жемчужины»¹⁰⁶⁰ .

На таком жизненном фоне в начале 1921 года возобновилась переписка Кастальского и Затаевича, для которого общение с Кастальским было связующей нитью с московским музыкальным миром, в который он страстно стремился вернуться. Кастальский сообщал приятелю новости музыкальной жизни, писал об общих знакомых, давал советы по новой для Затаевича области – музыкальной этнографии – и пытался помочь ему получить от центрального МУЗО Наркомпроса вознаграждение за сделанные записи. Заодно Александр Дмитриевич сообщает подробности и о своей жизни в первые годы советской власти.

В конце 1923 года Затаевичу удалось вернуться в Москву. В протоколе заседания коллегии Кирнаркомпроса от 15 ноября 1923 года имеется запись о том, что собиратель киргизских народных песен Затаевич командируется в Москву для разработки вопросов киргизской музыки и издания собранных им народных песен. В последующие годы Александр Викторович лишь приезжал в Казахстан для экспедиционной работы. Составленный им в 1920–1923 годах сборник «1000 песен киргизского (казахского) народа. (Напевы и мелодии)» был издан в Оренбурге в 1925 году с предисловием Кастальского.

По всей видимости, Кастальский занимал большое место в жизни Затаевича, как и многих других своих друзей, которые в течение ряда лет продолжали вспоминать композитора после его смерти. (Свидетельство тому – переписка Асафьева и Затаевича, фрагмент из которой помещен в приложении к письмам Кастальского к Асафьеву.)

По возвращении в Москву Затаевич продолжал активно заниматься казахским музыкальным фольклором: ездил в экспедиции и издавал собранные образцы, читал научные доклады и публичные лекции, сотрудничал с отделом музыки журнала «Искусство трудящимся». Однако с трудом налаживающаяся жизнь вновь осложнилась в 1928 году, когда «в связи с обнаружением компрометирующих данных в его дореволюционной биографии» Затаевич был снят с персональной пенсии, которая выдавалась ему с 1926 года в поощрение научно-музыкальной деятельности. Вновь оказавшись в отчаянном положении, Александр Викторович обратился с письмом к Луначарскому, доказывая, что он никогда не скрывал своего прошлого, не стремился уехать обратно в Польшу, что никогда не участвовал в подавлении забастовочного движения, не был «чиновником-русификатором», а всегда занимался деятельностью, которая помогает «освобожденным народам сохранить свое лицо» и т. д.¹⁰⁶¹

В архиве Рахманинова в Библиотеке Конгресса находится еще одно письмо Затаевича, написанное 27 июня 1933 года¹⁰⁶². Оно было связано с посылкой Рахманинову составленного Затаевичем сборника «500 казахских песен и кюйев адаевских, букеевских, семипалатинских и уральских», который был опубликован в Алма-Ате в 1931 году. Александр Викторович благодарил композитора за полученную от него в 1922 году продовольственную посылку, жаловался за плохое здоровье, на бедность и необходимость тяжело работать, так как содержал дочь, сестру и страдавшую расстройством нервов жену. Наукой Александр Викторович имел возможность заниматься только по ночам. Чувствовавший приближение смерти, он старался «оставить после себя посильные ценности».

Затаевич умер 6 декабря 1936 года в Москве. В историю музыкознания он вошел как ученый-этнограф, основоположник казахской музыкальной культуры.

С. Г. Зверева

Москва, 30 марта 1902

Многоуважаемый Александр Викторович!

Большое Вам спасибо за Ваш подарок, за Ваши прелестные «Trois morceaux»¹⁰⁶³; особенно меня восхитило то, что в них не чувствуется намерения идти по избитой (хотя бы и корифеями) дороге всяких трехчастных форм, всяких рондо и прочих казенных вещей – прямо поет талантливый человек, как Бог на душу положит. Жаль, что мои грабли-пальцы не могут воспроизвесть этих пьес так, как нужно. Следовало бы послушать того, кому они посвящены – С. Рахманинова, чтобы получить о них настоящее представление. Оный Рахманинов теперь в Москве, что называется, пошел вовсю – в филармонических концертах нынешнего сезона он сам играл свой фортепианный концерт, дирижировал своей кантатой «Идет, гудет зеленый шум»; в последних и симфоническом и филармоническом концертах играли его Второй фортепианный концерт Игумнов и Зилоти (под дирижерством автора). Романсы его и фортепианные пьесы у нас очень часто раздаются с эстрады – словом, вошел в моду, и даже я стороной как слышал, что будто он уже «зафорсил» – не знаю, насколько это справедливо. Я с ним немножко знаком – он очень милый человек, увлекающийся; про талант и говорить нечего – от него нужно ждать многого.

Посылаю Вам из своего, что считаю поинтересней – уж не взыщите. В области инструментальной имею в печати только одну тетрадь на грузинские темы, но она предназначалась исключительно для любителей средней руки (из грузин), писана в казенных формах с da capo и прочими принадлежностями, да к тому же и стиль-то у них не чисто фортепианный – а так, что-то среднее. Еще раз большое Вам спасибо.

Ваш покорный слуга А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 296.

Москва, 23 января 1911

Многоуважаемый Александр Викторович, прежде всего извиняюсь за нескорый ответ, хотя собственно и теперь настоящего ответа еще дать Вам нельзя, ибо денежная (расходная) часть поездки Синодального хора еще в совершенном тумане. Начну по пунктам.

1) Если поездка состоится, то хор выедет из Москвы около 20 апреля, то есть на Фоминой неделе. Следовательно, в Варшаву может попасть около 22–23 апреля¹⁰⁶⁴. Лучше ли бы было заехать к Вам на обратном пути (то есть, в конце мая)? Едва ли...

2) Если нам удастся получить на поездку субсидию (а также и на уплату чужому хору, который будет исполнять наши обязанности в Успенском соборе за отсутствием Синодального хора), то плата за два концерта 2000 рублей, вероятно, приемлема, ибо в деньгах мы сильно нуждаемся. Самим браться за устройство, по-моему, не следует. Концерты, вероятно, придется назначить на 2 дня подряд, иначе нам трудно будет обернуться временем в дальнейшем. Можно ли рассчитывать на полные сборы два дня подряд – это, конечно, можете решить только Вы.

3) Программы у нас составлены приблизительно на 4 концерта (то есть для Рима, а также и для пения их по дороге, буде где случится). Все смешанные: одна историческая (от Сарти до Кастальского) – для Вас едва ли интересная. Рахманинов в них фигурирует четырьмя номерами из его Литургии, которая здесь пользуется большим успехом. Кастальский фигурирует во всех раза по 3–4.

4) На 27 января я вызван в Питер для переговоров об заграничной поездке к принцессе Ольденбургской (председательнице русского отдела Римской выставки)¹⁰⁶⁵. Если там что решится положительное, то напишу Вам.

5) Самому мне ехать едва ли придется, так как в это время наступят экзамены, в музыкальной части которых я по уставу председательствую. Жалко, а ничего не поделаешь.

6) Насчет денег за концерты пишу по предварительном совещании с нашим прокурором Синодальной конторы Ф. П. Степановым, а также и условиям больших расходов (ибо хор поедет в составе едва ли менее 70-ти человек).

А пока остаюсь Вашим А. Кастальским

С X. Н. Гроздовым переписываемся, а то и разик в год и видимся.

ГЦММК, ф. 6, № 298.

Москва, 18 февраля 1911

Многоуважаемый Александр Викторович,

наше путешествие в Рим определяется так: 22 апреля мы выезжаем из Москвы и 24 утром [будем] в Варшаве, где можем дать только один концерт, именно 24-го, так как 25-го должны выехать уже дальше в Вену. Я думаю, что и для Вас и для г-на Мыслина это было бы удобней, чем устраивать два концерта подряд. В других городах (например, Курске, Петербурге и у себя в Москве) мы себе гарантируем от 1000 до 1500 рублей чистых. В Варшаве едва ли можно рассчитывать более 1000 рублей. Но вот было бы интересно: нельзя ли получить разрешение на ночевку хора (70 человек) в каком-нибудь казенном заведении, например, говорят, хорошо в военном госпитале. Может быть, на архиерейском подворье? Или еще где? Духовный концерт дать в театре (казенном) едва ли позволит архиерей. Интересно, как [он] относится к устройству нашего концерта? Программа для Варшавы может быть очень разнообразна: для Рима у нас готовятся три программы: 1) Историческая (от унисона до Кастальского), 2) Национально-церковная (новые авторы национальной окраски; 1-я половина Кастальского и 2-я – прочие), 3) Новейшие сочинения Чеснокова, Гречанинова, Рахманинова, Кастальского и прочих, приблизительно по 12 номеров в каждом концерте. Если удастся, можно повторить программу нашего мартовского петербургского концерта: 1-я половина – 6 номеров из Литургии ор. 31 Рахманинова, 2-я половина – Кастальский. Есть у нас и еще смешанная программа для предполагаемых концертов в Европе – там собрано все более интересное, но понемногу. Так вот пока все, что могу сообщить. Если концерт решаете, то выбирайте программу (могу Вам прислать копии со всех программ). А пока буду ждать от Вас ответа; а, кстати, и советов о ночевке хора в Варшаве.

Всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 299.

Москва, 6 марта 1911

Многоуважаемый Александр Викторович!

Сейчас послал Вам телеграмму, теперь буду отвечать Вам по пунктам.

1) Хор будет петь в костюмах древних русских певчих дьяков по рисункам Васнецова, коих открытки и фотографии посылаю.

2) Посылаю все четыре программы, только с просьбой поскорей их вернуть по выборе, а также и сообщить свой выбор (не более 12-ти номеров).

3) Посылаю брошюры о происхождении хора, составленные нашим археологом священником Металловым¹⁰⁶⁶.

4) О деятельности Синодального хора за последние 15 лет (наиболее интересный период) брошюр нет, но в общих чертах можно сказать, что хор во главе с его «прославителем» Орловым, начав с популяризации Чайковского в церковном пении, все время стоял во главе начавшегося новейшего направления (церковно-национального) в церковно-певческом искусстве, ибо из недр его появились и Кастальский, и Чесноков, и Шведов, и Толстяков. (Хотя Кастальский и пришел в Синодальное училище со стороны как преподаватель.) Чайковский все время до своей смерти с величайшим интересом следил за деятельностью Синодального училища и хора и был членом [Наблюдательного] совета училища. Лучшие свои вдохновения приносят в Синодальный хор и Гречанинов, и Ипполитов-Иванов, и Калинников. Разработка Исторических концертов в этом деле тоже принадлежит Синодальному хору и его руководителям (начиная со Смоленского). Теперешний регент Данилин – тоже ученик Синодального училища и свободный художник филармонического училища в Москве. Из четырех регентов Придворной капеллы двое – ученики Синодального училища. Последняя выдающаяся новинка в нашей литературе Литургия соч. 31 Рахманинова (еще не напечатанная) уже была исполнена в этом сезоне Синодальным хором пять раз¹⁰⁶⁷. Рукопись ее прислана автором для исполнения непосредственно в Синодальный хор, которому подарен и ее манускрипт¹⁰⁶⁸. Словом, все передовое и талантливое (но не уродливое) находит отклик прежде всего в Синодальном хоре.

Хотя все это и несколько хвастливо, но правдиво. На Синодальный же хор более чем на какой другой сыпалось и грязи именно в силу его отзывчивости ко всякой талантливой новой и смелой попытке отбросить привычные устарелые шаблонные формы в церковно-певческом искусстве. Но Синодальный хор шел и идет своей дорогой.

Ну, я, кажется, зарапортовался. Конечно, всего этого писать не стоит, а можно только осветить картину деятельности хора и училища.

5) Наша петербургская программа, которую мы могли бы спеть у вас, такова:

С.В. Рахманинова:

«Единородный»

«Во царствии Твоем»

Херувимская из Литургии ор. 31

Сугубая ектения

«Верую»

«Тебе поем»

Кастальского:

«О преславнаго чудесе» (подобен)

«Благообразный Иосиф»

«Свете тихий» № 2

«Единородный» (демеством)

«Милость мира» (h moll)

«Верую» №1

6) Насчет помещения, конечно, можно не заботиться, если бы можно было вечером в тот же день и уехать. Нам придется, оказывается, из Варшавы прямо ехать в Прагу, не давая концерта в Вене, ибо иначе не поспеем в Рим. Вот поэтому-то я и рассчитывал сэкономить денег и просить Вас согласиться на субботу 23-го, тем более, что 23-го тоже праздник – царский день, не присутственный. А нашим малышам лишний день отдыха перед римскими выступлениями – очень было бы кстати. Ну, делать нечего.

Всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

[Приписка на верхних полях 1-го листа:]

Не можете ли разузнать наверное, когда надо выехать из Варшавы, чтобы 26 апреля не поздней утра быть в Праге (через Вену). Здесь толком не разузнаешь; поезда, говорят, меняются каждые два месяца...

ГЦММК, ф. 6, № ЗОО.

Москва, 16 марта 1911

Многоуважаемый Александр Викторович!

Программу Вами составленную вполне одобряем; но только нужно ли для Варшавы туда поместить всякие примечания, вроде «молитва ко Христу при закате» и т. п.? Если нужно, тогда следует дополнить биографические данные, например:

№ 2 – «Чертог» Римского-Корсакова (1844–1908); может быть, упомянуть об его особенности?

№ 4 – Чесноков (род. в 1878), автор многочисленных хоров церковных и других.

№ 5 – Гречанинов (род. 1864), автор двух Литургий, многочисленных романсов и прочего.

№ 6 – Чайковский (1840–1893), автор... и его особенности.

№ 7, 8, 9 – Рахманинов (1873) и его краткая характеристика.

№ 10, 11,12 – Кастальский (род. 1856) и его грехи.

Порядок лучше сделать такой:

[I отделение]

1) Турчанинов, 2) «Чертог» Римского-Корсакова, 3) «Кто Бог велий» Бортнянского, 4) «Тебе поем» Чеснокова, 5) «Хвалите» Гречанинова, 6) «Свете» Чайковского,

[II отделение]

7) «Во царствии», 8) «Единородный», 9) «Тебе поем» Рахманинова, 10) «Сам Един», 11) «Верую», 12) «Свете тихий» Кастальского.

Одну штучку Кастальского выкиньте, ибо бас-соло, «Ныне отпущаеши», и «Верую», где тоже фигурируют главным образом басы, – будет монотонно...

Как бы разузнать, нельзя ли нам будет (то есть, хоть хору) переночевать в тех вагонах, в которых мы приедем в Варшаву? От Варшавы до Вены нам Рухлов обещал вагон. В Прагу до Рима мы не поедем, следовательно, об этом маршруте нечего и спрашивать. Если будем заезжать куда (кроме Варшавы), то только после Рима...

Всего лучшего. Ваш А. Кастальский

1911, Марта 16

P.S. Соло-бас у нас не ахти какой. Если Вас так огорчит зачеркиванье сего solo, то сделать перестановку придется так: 10) «Сам Един», 11) «Ныне отпущаеши», 12) «Свете тихий», 13) «Верую». Хотя ровней по шесть номеров в отделении.

А. Кастальский.

ГЦММК, ф. 6, № 301.

Москва, 8 апреля 1911

Многоуважаемый Александр Викторович,

наш прокурор Ф. П. Степанов в ответ на разгром программы послал преосвященному Николаю¹⁰⁶⁹ телеграмму, по-видимому, довольно энергичную, но ответа на нее еще не получил, а может быть и не получит. Посему на случай не разрешения той программы имейте в виду следующий вариант¹⁰⁷⁰:

I

«Кто Бог велий» (великий прокимен) Смоленского

«Архангельский глас» Толстякова

«Кто Бог велий» Бортнянского

«Хвалите имя Господне» Чеснокова

«Херувимская песнь» (из 2-й Литургии) Гречанинова

«Свете тихий» Чайковского

II

«Во царствии Твоем» Рахманинова

«Единородный Сыне»

«Да исправятся уста наша»

«От юности моея» Кастальского

«Ныне отпущаещи»

«Свете тихий» № 3

«Верую» № 1

При этом Данилин просит, даже если Николай разрешит первую программу, заменить «Хвалите имя Господне» Гречанинова Херувимской из Литургии № 2, так как в «Хвалите» есть рискованные места, которые петь «с дороги» не хотелось бы. Так, значит, Херувимскую вместо «Хвалите», во всяком случае.

Жаль, конечно, будет Турчанинова. «Чертог» Римского-Корсакова – вещь больше для имени автора, чем значит сама по себе. «Кто Бог велий» Смоленского хоть небольшая штучка, но недурная и характерная – во всяком случае интересная. «Архангельский глас» Толстякова звучит не хуже «Чертога» Римского-Корсакова, «Хвалите» Чеснокова – тоже характерная своими унисонами... Жаль «Тебе поем» Рахманинова (очень эффектное), но его, может быть, можно будет спеть и сверх программы (конечно, не говоря о сем никому заранее). «От юности» имеет тоже, по-моему, интерес.

Как, однако, дико с Вами распоряжаются блюстители... Чего только?

Пока желаю Вам всего лучшего и провести Светлые дни светло и не смущаясь подобными терниями.

Ваш А. Кастальский

Р. Б. Было бы нам крайне с Вашей помощью удобно и приятно найти заранее помещение, о чем Вы упоминаете и за что бы мы были Вам очень признательны.

ГЦММК, ф. 6, № 302.

Москва» 12 апреля 1911

Христос Воскресе, многоуважаемый Александр Викторович. Кроме праздника поздравляю Вас и с окончанием всяких пертурбаций по части устройства концерта. Но наши тревоги еще не кончились по части приискания помещения для хора. В вагонах ночевать, если бы даже нам и разрешили это, нам было бы крайне неудобно, ибо, оказывается, эти вагоны будут стоять где-то у черта на куличках.

Вы как-то упомянули о школьном помещении Литовского полка¹⁰⁷¹; как обстоит дело? Если это достижимо, то хорошо, но ведь Вы говорили только о помещении для малолетних, а у нас взрослых еще человек около 30-ти; как тут быть? Мне прислал письмо студент Бачманов, наш бывший ученик¹⁰⁷², с просьбой устроить еще концерт, приватный, для членов Русского собрания. Конечно, это нам невозможно – проживать еще лишний день, когда вопрос и об одном-то дне прожитья у нас еще висит в воздухе. Не может ли быть полезен этот Бачманов в этом деле (адрес его: Пенкная 62, кв. 20) как наш бывший питомец? Может быть, такие люди скорее сумеют разыскать недорогое помещение и для взрослых? Во всяком случае, я теперь намерен с этим вопросом пристать к Вам, как «банный лист» – вынь да положь. Уж Вы меня простите, – назойливость в этом деле с моей стороны должна Вам, конечно, быть понятна. Итак, буду ждать на сей предмет от Вас положительных известий, а то кроме Вас да вот этого Бачманова у меня в Варшаве никого нет.

Всего хорошего.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 303.

Рим, 2/15 мая 1911

2 мая (старого стиля), Via Lardegna, Hotel Viktoria.

Дорогой Александр Викторович!

В ожидании от Вас ответа на телеграмму – устроим ли наш концерт 20 мая в пятницу вечером¹⁰⁷³ – только сел писать Вам послание, как получил Ваше письмо с портретом, за которое от души Вас заочно лобызаю и сердечно благодарю. Программа (за отъездом преосвященного) будет такая:

I

Херувимская песнь Глинки,

«Тебе одеющагося» Турчанинова (можно просто написать «стихира», если архиерей опять заартачится),

«Чертог Твой» Римского-Корсакова (тоже возможно заменить словом «светилен»),

«Воскликните Господеви» Гречанинова,

«Господи, помилуй» Львовского (по Вашему желанию), «Во царствии Твоем» (тенор-соло с хором) Чеснокова.

II

«Вечери Твоея тайныя» Львова,

«Волною морскою» Гречанинова (опять можно заменить словом «Ирмос»),

Кастальского

«Ныне отпущаеши» (соло-бас с хором),

10) «Сам Един» (можно заменить «икос»),

11) «Дева днесь»,

12) «Достойно» сербское,

13) «Верую» №1.

Как видите, исполнили Ваше желание. Огромное спасибо за экземпляры Вашей хвалебной статьи¹⁰⁷⁴, мы ими сейчас же воспользуемся: пошлем в московские газеты и в Вену, откуда просят рецензий о состоявшихся концертах. Ответ на телеграмму о возможности устроения концерта 20 мая вечером (чтобы выспаться за день и отдохнуть, чего прошлый раз не было) – еще не получил (вечер 2 мая нашего стиля). Вероятно, Вам надо время на справку о зале и прочем, чтобы отвечать вполне точно.

Доехали мы, слава Богу, хоть и с перипетиями на дороге (например, у баса Толкачева с одним поездом в Вену приехал котелок, пальто и воротничок, а сам он прибыл в другом поезде, ибо певческие вагоны где-то ночью отцепили и мы приехали в Вену без певчих). В Венеции нас тоже задержали на несколько часов, ко всеобщему, впрочем, удовольствию, так как за это время мы ознакомились с этим оригинальным городом и покатались по каналам и лагунам. Были скандалы с кондукторами-немцами и итальянцами; на итальянской границе пришлось ночью спать в скверных вагонах, без воды, без умыванья, без чая; разбили дорогой вагонное стекло (конечно, нечаянно «вследствие качки вагона»; это устроил наш милый Филипп Петрович, надтреснул его Толкачев...). Ребятишки на станциях и остановках, имея в руках много купленных для них в Москве «Русский в Италии», очень быстро находили минутное знакомство, болтали, торговались, покупая открытки и всякую Дрянь, и в продолжение нескольких минут заводили приятельские отношения с итальянцами, крича при отходе поезда «addio, sinogre!»... Взрослые тоже постоянно забавлялись объяснениями с иностранцами таким же способом или даже проще – жестикуляцией – и даже заводили споры о преимуществах православной религии перед католической; все пересыпалось самым заразительным и добродушным хохотом с обеих сторон, причем итальянцы откровенно высказывались, что «Russia buona» а про ребят, что они «piccoli tutti belli»¹⁰⁷⁵.

Здесь спевки производили по два раза в день по одному часу, а в промежутках ребята гуляют, благо близко; в Monte Pincio е villa Umberto – огромный парк сейчас же за нашей гостиницей. Осматривали Св. Петра, Форум, Пантеон, были сегодня на Via Арріа¹⁰⁷⁶, лазили по катакомбам, смотрели базилику Св. Павла. Филипп Петрович, Данилин и я были приглашены 13 мая (нового стиля) на открытие русского отдела художественной выставки (видели королевскую чету), а вечером пели на рауте у посла – князя Долгорукого, где была великая княгиня Мария Павловна, которой я был представлен; очень расхваливала, также и Борис Владимирович, который разговаривал с Данилиным.

Пели в страшной духоте, но произвели на итальянцев (все министры с председателями, все послы – до китайского), по словам посольских лиц – необычайное впечатление, ибо они ничего подобного не предполагали (выход в костюмах вызвал массу «охов и ахов»). Программа была: «Легенда» Чайковского, «Во царствии» Чеснокова, «Тебе поем» Рахманинова (особенно понравилось, как и «Господи, помилуй» Львовского). «Ныне отпущаеши» и «Верую» Кастальского – меньше... Мы с Данилиным получили по золотому портсигару; певчие по 500 франков и обильное угощение чаем, сладостями, фруктами. Были толки о возможном приглашении к королю – но не состоялось пока...

Зала «Аугустео», где будет завтра наш первый концерт, огромна, и всякие наши рр в некоторых местах почти не слышны, а ff напротив слабоваты – акустика для такого хора неблагодарная. Сегодня были с Данилиным на концерте венского «Mannerchor’a» в 200 здоровенных пивных глоток + 120 человек оркестра – и то не звучит должным образом.

Афиши, расклеенные по улицам, имеют массу досадных пропусков и ошибок. Плохо рекламируют... Для спевок даст зал наш attache кн. Урусов.

Ну, будьте здоровы, привет Алексею Ивановичу.

Ваш А. Кастальский

Пишите на Вену (от 24 мая нового стиля).

ГЦММК, ф. 6, № 304. Опубликовано: РДМ. T. 1. С. 273–274.

Москва, 28 мая 1911

Дорогой Александр Викторович, посылаю Вам, хотя и с некоторым запозданием, обещанное «Пещное действо»¹⁰⁷⁷. Особенно строго его не судите: написано наспех, без мудрствования; впрочем, простяки очень нахваливают.

Никак не дождемся варшавских последних газет. Собственно, я не дождусь, ибо взял на себя миссию – собирать для училища и в назидание потомству весь по возможности печатный материал по нашей концертной поездке. Впрочем, Вы, может быть, уже послали их на имя Филиппа Петровича или кого еще? Было бы очень интересно иметь и отзывы польских газет об обоих варшавских наших выступлениях. Среди заграничных у нас завязалась одна даже еврейская рецензия. Как материал – все интересно, даже и ругань, она может навести на что-нибудь полезное, – словом, все в пользу. На будущей неделе, как я со своими присными, так и Данилин отбываем на юг чинить свои недуги. Нервы, в общем, растрепал достаточно. На обеде по приезде в Москву начались было среди «администрации» наиболее горячей (я, спасибо, ушел раньше, может быть, предчувствуя бессознательно «недоброе») такие откровенности, что Филипп Петрович потом очень сожалел, что не последовал моему примеру. Ну, я, кажется, начинаю уже сплетничать и выносить из избы сор. Словом, нервы требуют успокоения и починки к осенней упряжке.

А пока будьте здоровы и живите веселей. Привет Алексею Ивановичу, мне показалось при прощании, что он не совсем доволен остался. Правда? А, впрочем, нервы... Надо чинить...

Ваш А. Кастальский до осени, а, может быть, соскучусь и напишу Вам с юга

ГЦММК, ф. 6, № 305.

Москва, 9 сентября 1911

Дорогой Александр Викторович,

На Ваше послание не мог раньше ответить» не поговорив с Филиппом Петровичем и Данилиным, а они эти дни все были как-то неуловимы: то в отъезде, то в отсутствии. Дело, предлагаемое Алексеем Ивановичем, очень хорошее¹⁰⁷⁸ да только время-то, предлагаемое Вами, нам никак не подходит по следующим соображениям:

Этой осенью начальство еще с весны затеяло торжественно отпраздновать 25-летний юбилей музыкальной деятельности Синодального училища (в 1886 году был указ Синода о реформировании Синодального училища в чисто певческо-музыкальное взамен прежнего просто духовного училища). Первоначально предположено было отпраздновать этот праздник 15–16 октября, но за малым временем (так как у нас теперь еще только раскачивается регулярность спевок и занятий) отложено на 5–6 ноября¹⁰⁷⁹.

5-го, суббота:

1) Молебен с митрополитом и архиереями. (Будет Саблер и прочие синодские.)

2) Речь (исторический очерк Синодального училища) священника В. М. Металлова.

3) Чтение приветов, прием депутаций (если оные будут) и т. п.

4)Кантата для хора и ученического оркестра (квартет + фисгармония, [и] фортепиано). Сочинение (слова и музыка) А. Кастальского.

6-го, воскресенье – вечером концерт (духовный) из сочинений бывших учеников Синодального училища. И вот тут-то вся и загвоздка: сочинения все новые, не петые (еще не начинали учить, так как они только литографируются).

Словом, зубрить эту программу хору придется зело (+ кантата Вашего покорного слуги)! А посему осенью («пока не холодно», как Вы пишете) Ваше предложение вполне не приемлемо. Судьба! Хоть и было бы крайне приятно погостить в милой Варшаве.

Поговорив с Данилиным, отвечаю: исполнимо, но только после юбилея, то есть в одну из беспраздничных (по средине [месяца]) недель, выехав в воскресенье, вернуться в субботу, чтобы в воскресенье быть в соборе Успенском, а таковые недели могут быть: 1) от 21 ноября до 3 декабря и 2) от 11 декабря до 17 декабря.

У нас здесь будет время поучить программы (после юбилея). А учить надо, так как из римских Вам большую часть спели.

Четыре концерта (то есть три варшавских и один лодзинский) в неделю дать нельзя – не поспеем домой к воскресенью, так как только со вторника можно начать (вторник, среда, четверг), в пятницу выехать, и то поспеем ли к утру воскресенья? Можно дать не более трех варшавских. Потом, на сие путешествие нам необходимо иметь разрешение от Саблера и прочих.

Слава Богу, что Ваша операция с грудью прошла благополучно – это бывает, говорят, не всегда.

Насчет платы за три концерта есть такие мысли кой у кого – дотянуть ее до четырех тысяч, но главное дело – удобен ли будет Алексею Ивановичу декабрь? Может быть, тут много развлечений для публики будет и без нас? Словом – слово за Вами...

Я после заграницы два месяца провел на кавказском берегу Черного моря – в Сочи, в Гаграх, изъездил верст более двухсот на велосипеде по прекрасному черноморскому шоссе. Природа кавказская, конечно, заставила забыть и итальянскую и тирольскую.

Пока будьте здоровы, мой привет Алексею Ивановичу.

По части писания – вот только сработал кантату, если интересуетесь – пришлю литографированный клавир.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 306.

Москва, 30 октября 1911

Дорогой Александр Викторович.

Простите перво-наперво, что начну Вас ругать: зачем Вам расходовать деньги на изготовление клише с фотографий? Неужели в Варшаве без «портретов» нельзя обойтись? Хороших к тому же у нас – ни у меня ни у Николая Михайловича – нет. Во всяком случае, не наши же «лики преподобные» привлекут публику… Этот расход, по-моему, лишний. А вот другие расходы, о устроении которых я буду Вас просить, необходимы (для нас, конечно), а именно: необходимо всех (то есть человек 70: мальчиков около 40-ка и взрослых около 25-ти + начальство) поместить в одном месте (лучше всего опять в «Претории»). Конечно, не каждому по номеру, а как было в последний заезд (мальчики – по 3–4 человека; взрослые – по 2–3). Словом, чтобы было терпимо. О помещении в Литовском полку лучше и не начинать разговоров, так как об оном воспоминание у наших воспитателей весьма неблагоприятное во всех смыслах. Итак, о помещении всех и кормлении в «Претории» (то есть, как было раньше) необходимо сговориться заранее: вторник утром 29 ноября приезжаем и в четверг 31 под вечер (9-часовой поезд) уезжаем.

Теперь программы¹⁰⁸⁰:

1-й концерт (29 ноября)

Турчанинов – «Да молчит»

Бортнянский – концерт «Векую прискорбна еси душе моя»

Толстяков – «Хвалите имя Господне»

Шведов – «Милость мира» и «Тебе поем»

Чайковский – «Достойно есть»

Моцарт – «Ave verum»

Палестрина «Ессе quomodo moritur justus»

Гомулка: псалмом 64 «Exaudi Deus»

псалом 50 «Deus decorum Dominus locutus est»

псалом 140 «Domine clamavi ad te»

Так что Гомулки три номера.

2-й концерт

Чесноков – Херувимская песнь на «Видя разбойник»

Калинников – «Тебе поем»

Львовский – «Господи, помилуй»

Рахманинов – «Верую»

Его же – «Милость мира» и «Тебе поем»

Кастальский – Херувимская знаменная

«Единородный Сыне» (демеством)

«Милость мира» и «Тебе поем» (№ 2)

«Хвалите имя Господне» (киевское)

«Достойно есть» (сербское)

«Верую» Гречанинова будет готовиться сверх программы, но в программу его поместить нельзя, так как у нас в настоящее время нет надежного солиста. С Гомулкой мне пришлось возиться несколько дней; собственно, не с Гомулкой (так как он писал на польский текст), а с отысканием псалмов на латинском языке «editio Vulgato», которое мог найти только в Румянцевском музее; причем часто приходилось, чтобы уложить приличный латинский текст, увеличивать количество произносимых слогов, а, следовательно, изменять𝅗𝅥 на 𝅘𝅥 𝅘𝅥 или 𝅘𝅥 на 𝅘𝅥𝅮 𝅘𝅥𝅮 и тому подобное. Если у Вас «знатоки» Гомулки и почитатели оного считают подобные изменения кощунством, то следует их, пожалуй, и предупредить об этом обстоятельстве (то есть, что перевод с одного языка на обязательный текст другого неминуемо влечет изменение длительностей нот…), Я Вам пишу об этом загодя во избежание разных пересудов господ «знатоков» и, может быть, патриотов…

А пока мой привет Алексею Ивановичу.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 309.

Москва, 8 ноября 1911

Дорогой Александр Викторович, наконец урвал время ответить.

Программы несколько изменены согласно Вашим советам, а именно:

1-й концерт

«Да молчит всякая плоть» – Турчанинова

«Вскую прискорбна еси душе моя» (концерт) – Бортнянского

«Хвалите имя Господне» – Толстякова

Сугубая ектения – Рахманинова

«Милость мира» («Тебе поем» отдельно обозначать не нужно)

Херувимская (интересная, из юбилейного концерта) – Шведова

«Милость мира»

Отдел западной церковной музыки:

«Exaudi Deus», 64-й псалмом – Гомулки

«Domine clamavi ad te, exaudi me» (140-й псалом)

«Ecce quomodo moritur justus» – Палестрины

«Ave verum» – Моцарта

По-моему, следует пустить накануне в газетах, что Синодальный хор только что отпраздновал 25-летний юбилей Синодального училища, за время этой своей деятельности отделял часть времени и на изучение и демонстрирование перед обществом и образцов западной музыки («Реквием» Моцарта, «Месса» Бетховена, h-mollная «Месса» Баха, Палестрину, Лассо, «Реквием» Шумана, кантаты Баха и прочее) и как бы в воспоминание об этом и в Варшаве предлагает публике часть своей программы отдать западной музыке, уделяя место и польскому Палестрине – Гомулке. А чтобы после Шведова на программах был какой-нибудь интервал к Гомулке – по-моему, даже и на программе после Шведова хорошо бы сделать в этом же духе примечание «Из репертуара западной музыки» или что-нибудь в этаком роде, чтобы Гомулка не соприкасался непосредственно (на бумаге программы) со Шведовым.

2-й концерт

Херувимская на «Видя разбойник» – Чеснокова

«Разбойника благоразумнаго»

«Господи, помилуй» – Львовского

«Блажен муж» (кафизма знаменного роспева) – Чайковского

«Верую» – Рахманинова

Херувимская знаменная – Кастальского

«Единородный» (демеством)

«Милость мира» (знаменная)

«Хвалите имя Господне» (киевское)

«Достойно» сербское

На «Видя разбойник» – это значит, что в старину стихира «Видя разбойник» имела свой особый напев (между прочим), как бы подобен, на каковой напев иногда распевались и другие тексты (в данном случае «Херувимская»). На этот же напев поется «Да молчит», например, у Турчанинова, «Блажени яже избрал», например, московское.

«Верую» Гречанинова помещать в программу Николай Михайлович не хочет по ранее объясненной Вам причине, хотя готовит и обещается. Делайте уже на свой риск, если ее нельзя будет спеть (то есть, обезголосит парень). Дело в том, что хорошего звучного подходящего солиста у нас сейчас в альтах нет, а тот, который может ее спеть, нас не удовлетворяет.

Ну, вчера, слава Богу, развязались с юбилеем (спасибо за приветствие Ваше и Алексея Ивановича!) – все прошло благополучно. Если хотите иметь об этом понятие, то читайте разные (все) московские газеты за 6 и 8 ноября, в «Русском слове» сегодня Сахновский «распел на глас» Кастальского (и даже с женой)¹⁰⁸¹ – вообще «пресса» сделала и отдала долг должный. Для подношений собираемся устроить витрину. Получили хорошую телеграмму от Государя. Кантата моя паче чаяния (хотя мне и надоела, ибо играли и бисировали три дня подряд) произвела большой успех. К Вам придется приехать, кроме Данилина, и мне (хотя пропускать уроки и очень бы не хотелось). Филипп Петрович ехать не хочет – устал с юбилеем, да оно и понятно – ответственность перед высшим начальством.

Пожалуйста, похлопочите насчет помещения в «Претории» и насчет кормежки. Турчанинова к Гомулкам пристраивать, я думаю, неловко во имя патриотизма (квасного, конечно). Шведова так не знают – это ничего. Только отделить Запад примечанием¹⁰⁸², по-моему, будет лучше.

Поклон Алексею Ивановичу.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 310.

Москва, 14 ноября 1911

Дорогой Александр Викторович, спешу сообщить Вам, что Шведов Константин Николаевич родился в 1886 году, а Толстяков Николай Нилович в 1883 году. Кроме того, хочу к Вам пристать по вопросу о размещении хора. Было бы хорошо, чтобы мальчики (40 человек) могли поместиться в одном этаже, по возможности в номерах подряд (по 4 человека), следовательно, в 10-ти номерах 4– при них 11-й номер для двух дядек и 12-й для воспитателя. Стало быть, нужно 12 номеров в одном этаже и по возможности подряд. Взрослых будет 22 человека (стало быть, по два на номер – 11 номеров) + Николай Михайлович и хотя бы мне и эконому (три номера). Выходит, нужно всего 26 номеров, из коих 12 должны быть подряд. При сем кроватей нужно на 62-х певчих (40+22) и 2 кровати у дядек. Было бы очень хорошо, если бы Вы прислали нам наименование номеров хоть за день до нашего отъезда, чтобы хоть в поезде мы распределили наперед, в каком номере кто поместится и тем избежать обычной двухчасовой сутолоки по распределению певчих (дело хорошо знакомое по весеннему путешествию). При сем количество кроватей на ребят, если они широкие достаточно, будет по две на четверых; постельное белье для ребят (подушки, одеяла, простыни) в случае крайности может быть наше, так как они все равно возьмут его с собой в вагоны. Для взрослых (И номеров) желательно иметь комнаты не очень маленькие, чтобы они могли поместиться просторно, а то начнут ворчать, надоедать… Взрослым певцам, конечно, надо каждому по кровати. Кипяток необходим весь день. Столование лучше всего устроить там же, где ели и прошлый раз (стало быть, на 65–66 человек). Пожалуйста, пришлите цифры номеров до нашего отъезда!

Насчет некоторой неохоты моей личной Вы напрасно обижаетесь, так как очень естественно чувствовать себя осатаневшим после всех юбилейных передряг, особенно человеку, которому на днях стукнет 55! Да и ребячье гулянье по случаю «отбытия директора» не с крайней нуждой, тоже, естественно, не может мне особенно нравиться. У меня уроки со старшими классами (музыкальные формы, методика и прочее), которые будут целую неделю без преподавателя. На что тут обижаться! Николай Михайлович – дело другое, он необходим.

Ну, пока до свидания. Привет Алексею Ивановичу.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 311.

Москва, 20 ноября 1911

Дорогой Александр Викторович.

Небезынтересно ли будет Вам дать знать публике, что на сей раз хор будет одет в белые (светло-голубые) глазетовые парады, то есть более блестящие, чем прошлые.

А пока всего хорошего.

Ваш А. Кастальский.

ГЦММК, ф. 6, № 312. Открытка.

Москва, 26 ноября 1911

Дорогой Александр Викторович, уж Вы на меня не сердитесь, что я остался дома и не поехал в Варшаву; кроме усталости и делов появилась и еще причина: на днях схватил инфлюэнцу и обострил свой постоянный бронхит, на улицу выхожу и здесь с разными предосторожностями. Податель сего – наш эконом Алексей Андреевич Рыжков, может быть, будет нуждаться в Ваших благих советах по разным вопросам, касающимся пребывания хора в Варшаве – будьте так любезны, не откажите ему в Вашем содействии. А меня уж извините за мое предательство и коварство.

Мой привет Алексею Ивановичу.

Ваш А. Кастальский

Вчера из Холма получил слезное прошение за подписью «отцов города» с епископом во главе¹⁰⁸³, на что сегодня, конечно, ответил «крайним сожалением о невозможности» и прочее. Завидуют Вам!

Всего лучшего... и счастливых дней... и сбора с концертов...

ГЦММК, ф. 6, № 313.

Москва, 23 марта 1912

Дорогой Александр Викторович!

Позвольте первым делом Вас поздравить со Светлым праздником и пожелать Вашей супруге, которую, впрочем, ни разу не видал, скорейшей поправки расстроенного здоровья. А равно и милому Алексею Ивановичу Мыслину передайте мой сердечный привет и поздравления.

Что я делал за это время? Больше трепался по училищным делам, хотя кой-что поработал и для музыки. Впрочем, работаю еще только над материалом для будущей работы: делал сводку различных характерных сторон русской песни, сижу над древними церковными рукописями, которые еще никто читать и переводить на нотную бумагу не берется. А между тем по вопросам или скорей задачам, которые я себе давно поставил как долг, эти рукописи так ли, этак ли, а надо разобрать, хотя бы примерно. А долгом своим я считаю выпустить в свет 4-ю тетрадь «Из минувших веков», именно, «Древнюю Русь», по возможности объявши ее со всех возможных бытовых, религиозных, обрядово-музыкальных сторон¹⁰⁸⁴. Песенного материала, то есть разработанного более или менее по крохам – достаточно; а вот певческого- то и нет, так как XVII век (рукописи коего читаются уверенно) – какая же это древность? Некоторые высказывают мнение, что этот век сравнительно с предыдущим – даже век упадка в церковном истовом музыкальном искусстве¹⁰⁸⁵. Кроме того, имею предложение сработать ряд церковно-музыкальных реставраций (с XI–XII веков!) для Музыкально-исторического общества в Санкт-Петербурге, на каковое предложение я хоть спервоначалу и огрызнулся, но все-таки эта история меня (в глубине души) занимает и самого¹⁰⁸⁶. Вообще имею в мыслях заняться исконно народной музыкой, благо материал для этого есть под рукой. Кроме кантаты, которую посылаю, состряпал некую вещь для празднования юбилея патриарха Гермогена, состряпал еще таковое же нечто на 12-й год (по заказу), стряпал нечто «юбилейное» для Ярославля (тоже заказ), словом, эту зиму занимался исполнением заказов, как портной¹⁰⁸⁷...

Сделал наброски 1-й части сюиты для оркестра «В деревне Веселой»¹⁰⁸⁸. Но все-таки главную работу считаю в ближайшем будущем.

На днях здесь был А. А. Архангельский, управлявший 500-м хором здесь¹⁰⁸⁹; был несколько раз (с женой) у меня, мы с ним очень дружелюбно беседовали, поминали и Вас. Славный он малый!

Об загранице у нас разговор был, но только не о Париже, а о Вене, причем Филипп Петрович определил такие «условия» (и вполне справедливо) по расчету стоимости содержания и проезда по прошлогоднему, что мы и сами сообразили, что на такие «условия» нас едва ли будет кому-либо расчет вести в Вену. А насчет Парижа никаких слухов не было. Да и у нас тут с юбилеями 12-го года и открытием памятника Александру III, собственно, теперь не до разъездов.

Ну, вот пока кажется и все или почти все, что мог Вам сообщить. Еще раз крепко Вас целую и желаю всякого благополучия.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 314.

Москва, 11 апреля 1913

Дорогой Александр Викторович.

Простите, что задержал ответ: надо было поговорить с Николаем Михайловичем, который теперь поправился, хотя еще не регентует. У него была жировая грыжа желудка, которая выпирала наружу; от мнительности, что это рак, он страшно изнервничался; но операция прошла отлично, и теперь он уже дома, гуляет, весел и здоров.

Насчет концерта в Варшаве, – увы, невозможно: есть одна неделя у нас свободная (от 28 апреля), но и впереди и после – обязательные хоровые службы, на подготовку Ваших концертов у нас оставалось бы только три дня (!), что, конечно, немыслимо. А нам надо готовиться к царскому приезду, тут Филипп Петрович кой-что затевает – пока неизвестно, что выйдет, но готовиться надо. А главное – масса служб, начиная с 4 мая. И притом один концерт у Вас пришелся бы на 1 мая, что совсем могло бы обратить дело в прогар.

Так что надо, конечно, сердечно Вас поблагодарить за помощь и популяризацию нашего хора, но отложить концерт в Варшаве на послелетнее время. А пока желаю провести хорошо праздники и передать мой привет Алексею Ивановичу.

Я сижу работаю уже целый год над «народными русскими празднованиями и обрядами» – совсем очумел над работой. Ну, да это дело постороннее. Еще раз всего Вам лучшего, жена кланяется.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 315.

Москва, 17 сентября 1913

Дорогой Александр Викторович.

Не писал Вам на Ваше письмо потому, что ничего не было у нас определенного, ибо существовал проект быть хору (40 человек) в Лейпциге на освящении храма (3–5 октября по нашему стилю). Вопрос еще не решен и теперь. На днях (около 20 сентября) он решится. И вот, если хор (40 человек) будет в Лейпциге, то Филипп Петрович и поручил мне запросить Вас, не согласитесь ли Вы устроить на обратном пути именно 8-го (вторник) и 9-го (среда) в Варшаве два концерта по 1000 рублей за каждый. Может быть, это можно сделать и не в Филармонии, так как там, Вы говорите, эти дни уже заняты. Стало быть, сейчас вопрос Вам предлагается принципиально, а около 20 сентября мы Вам ответим положительно, поедем ли в Лейпциг или нет¹⁰⁹⁰. Первоначальная Ваша комбинация (в 3000 рублей за 2 концерта) не нашла сочувствия ни у Филиппа Петровича, ни у Данилина, ибо «целая неделя трепки давала бы только одну тысячу, которую нам и здесь заработать концертом ничего не стоить. Словом, вопрос дежурный. Л с Лейпцигом (да еще есть проект заехать в Берлин) это будет дело десятое. Итак, в ожидании принципиального Вашего согласия на 8 и 9 октября за 2000 рублей остаюсь преданный Вам

А. Кастальский

Привет А. И. Мыслину.

ГЦММК, ф. 6, № 316.

Москва, 1 апреля 1914

Дорогой Александр Викторович, не знаю, получили ли Вы письмо от Николая Михайловича Данилина¹⁰⁹¹, но суть дела в том, что время Вами избрано совершенно не подходящее: Пасха, краткое расстояние перед экзаменами, экзамены и среди них масса служб, конечно, не дают и возможности подумать даже о каком-нибудь турне. А затем обнимаю Вас крепко, жму руку и поздравляю со светлым праздником.

1914, 1 апреля (не обман).

ГЦММК, ф. 6, № 316а, л. 1. Открытка.

Москва, 25 апреля 1914

Дорогой Александр Викторович, вследствие расстройства душевного равновесия и, думаю, временного нервничанья Николая Михайловича, вопрос о концерте в Варшаве принял вполне отрицательное направление. Почему он не отвечает Вам сам, а доказывает, что это должен сделать я – не знаю. Думаю, опять от нервов. Все сие очень прискорбно, но дело и время требует своего, а потому и пишу Вам. Всего лучшего.

Преданный Вам А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 317.

Москва, 6 января 1921

Дорогой Александр Викторович,

поздравляю с праздником¹⁰⁹² и Новым годом и шлю сердечные пожелания Вам и Надежде Ивановне (также и от жены).

Насчет Ваших вопросов:

1) Я только что закончил переделку «весны» («Семика» и «Русалий»)¹⁰⁹³, но впал в сомнение, для чего и кого я делаю эту переделку и стоит ли продолжать в таком роде. Возни предстоит много – а результат... Написал (кажется, уже без Вас) музыку к «Ганнеле», которая, впрочем, не поставлена.

2) О Рахманинове слышно, что он заделался совсем американцем – плантатором, помещиком; насколько это верно – судить не берусь. Но все- таки он концертирует.

3) Я написал еще 2 хора: для Пролеткульта и Гувуза (за паек), впрочем, это, кажется, еще при Вас (не помню).

4) Натулька работает по разным пластическо-театральным студиям, бегает довольно усиленно, но еще без пайка (что не особенно приятно).

5) Санька из барабанщиков вышел и поступил как военнообязанный в свое Техническое училище, где стал довольно усиленно работать (как бы не сглазить), сдавать зачеты, много чертить. И даже вчера на этой почве у нас (без Вани Вашего) произошел конфликт между Санькой и Натулькой, а именно, Санька стал говорить, что Ваня ему своим сожительством очень мешает работать (главным образом чертить и читать лекции, ибо он располагается с чертежами чуть не в полкомнаты). Натулька стала его усовещивать, а Санька говорит: «Возьми его (то есть Ваню) к себе!». И правда, пусть Ваня в следующий приезд не рассчитывает на нашу квартиру, ибо действительно Саньке надо усиленно работать, а иного места ни я и никто из нас предоставить не сможет.

Павел женился и от нас съехал, на его месте живет наш преподаватель декламации Суренский (из Питера). Словом, останавливаться у нас теперь уже никому не придется. Простите, что пишу, может быть, слишком откровенно... Но таковы обстоятельства, ничего не поделаешь. Лучше загодя предупредить.

6) Бумагу для Вас Гришин отпустил по моей записке двух сортов – кажется, сносная.

7) На днях получил письмо от Асафьева, где он сообщает, что Прокофьев ему пишет из Америки, что там отлично устроился и даже там ставят его новую оперу «Любовь к трем апельсинам» (на сюжет фантастического рассказа итальянца Гоцци, кажется, так).

8) Фительберг сейчас работает в Москве, дирижирует симфоническими концертами (недели 2–3 беспокоили Бетховена по случаю 150-летия со дня рождения; в Большом театре готовят с ним «Петрушку» и «Жар-птицу» Стравинского). Бетховена Фительберг изъясняет неважно и даже скверновато (а 9-ю [симфонию] и особенно).

9) Кусевицкий, хоть о нем и говорят, что весной вернулся, но пока живет в Париже и пишет, что там много лучше (что значит, не очень спешит домой).

10) В «Театральном вестнике» была корреспонденция из Грузии, что Кошиц арестована по подозрению в краже бриллиантов и отпущена с залогом 500 тысяч.

11) К нам в Академию поступил в хормейстеры Воронцов (бывший в Казани) – жду от него хорошего толка¹⁰⁹⁴.

Ну, пока до свидания и всего лучшего.

Ваш Л. Кастальский

7 января 1921

С праздником!

Дополнительно!

Вчера за спешкой я забыл ответить вам на главное: на вопрос о киргизских песнях.

1) Если найдете в Оренбурге «Энциклопедический словарь», то под «Киргизы» есть сведения о киргизских песнях (больше о тексте, стр. 106).

2) Там же есть сведения о литературе: «Этнографическое обозрение», 1889, книга III, статьи Готовицкого, Пфенига, Ивановского¹⁰⁹⁵.

3) В «Музыкальном словаре» Римана («Народная песня в России») сказано, что Рыбаков много записал песен уральских мусульман (издано в Академии наук), вероятно, тот сборник, который Вы знаете (если его видели).

4) Из вышесказанного следует, что ваши записи должны быть ценными. Я очень рад, что Вы заработали по музыке, а не на поприще дорожной инспекции¹⁰⁹⁶, и не менее там ценны.

5) Хотя точных ставок на одноголосные записи не существует, но из разговоров выясняется (с Эм. Карл. Розеновым¹⁰⁹⁷), что за одноголосные записи в Академическом отделе МУЗО можно установить примерно по 5000 рублей за номер, а в гармонизации около 30-ти рублей за четверть.

6) Ваня говорил, что Вы продали в Оренбурге кое-что. Цена, взятая Вами, по-моему, правильна, не прогадана. Здесь при МУЗО существует этнографическая секция, которая и решит, сколько платить. Я за свою книгу о народной русской гармонии до сих пор не получил ни черта (кроме давнишних 10-ти тысяч авансом), несмотря на то, что уже и корректуры прошли.

Ну, всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

Жалею, что посылаю не с Ваней.

ГЦММК, ф. 6, № 319, 320.

Москва, 28 октября 1921

Дорогой Александр Викторович,

на мое заявление в Этнографическую комиссию при МУЗО, что Вами записано 350 киргизских песен и 50 обработано (как? для фортепиано в две руки? как аккомпанемент к мелодии?) – вынесено постановление предложить Вам прислать все записи и получить за них мзду (минимум 150, максимум 600 рублей за четверть, за пьесы до 700 рублей за четверть). Беда только в том, что сама «комиссия»-то, пожалуй, упразднится. В декабре предстоит съезд краевых деятелей (или что-то подобное вообще о работах и нуждах «краев»), и на таковой предположено пригласить и Вас для доклада о «музее художества Киргизской республики» ([по] предварительном выяснении вопроса о приезде, помещении в Москве и питании, каковые вопросы, не выясненные загодя, могут привести к очень неприятным ощущениям, что уже и было прошлым летом...). Впрочем, в организации комиссии это еще не выяснено. Надо обождать.

Судя по присланным Вами отрывкам, киргизские песни действительно представляют своеобразную мелодическую картину, и записать такую прорву песен (350) – заслуга немалая, тем более из области малоизвестной. Следовательно, Вам придется ждать уведомления о приглашении. О плате за четверти пишу со слов Глиэра. Песенные экспедиции, хотя и значительно сокращенные в деньгах, все-таки здесь состоялись: кажется, на Север, Кавказ, в Чувашию и еще куда-то. Яковлев тоже куда-то уехал, кажется, на Кавказ. Насколько будет тверда его часть (запись песен) – еще не выяснено. А вообще он мастер болтать зря и строить разные планы. Серьезно относиться к его фантазиям, по-моему, не следует (до поры до времени).

Но, конечно, экскурсия и запись песен Вашего края (и даже Ташкентского округа) без Вас состояться не может. Получка денег за сочинения (а, стало быть, и за запись песен) до сих пор страшно тормозилась. Я только что получил за свою книгу (о песнях), а книга все-таки еще не напечатана¹⁰⁹⁸.

Что же до переезда Вашего на жительство в Москву – что тут можно предсказать? При повышенных в настоящее время ставках, мне думается, можно бы было Вам заняться, например, фортепианной педагогией (про аккомпаниаторство нечего и говорить) или каким-нибудь инспекторством по этой части. Конечно, учебный сезон уже начался, но, может быть, что-нибудь можно добыть и теперь. В нашей Хоровой академии с этого года я ввел усиленное занятие учеников по чтению нот – по всем классам, и утренним и вечерним (читают почти все препакостно). Ввиду крайней важности этого предмета, может быть, удалось бы устроить должность инспектора по этой части. Оплата фортепианных уроков, считая в день 3–4 часа, дает не менее 100 тысяч. Но Вы, кажется, к этому спорту не особенно тяготеете? Если пристроить к делу, подходящему для них, Ваню¹⁰⁹⁹ и дочку, то, в общем, семейная получка и составит нечто, возможное для прожития (прожиточного минимума). Вот с квартирой дело трудней. Хотя при настойчивости и уменье, вероятно, кое-что можно добыть.

Меня за лето собирались два раза «уплотнить» (еще и сейчас дело не разрешилось), но благодаря заступникам Луначарскому¹¹⁰⁰ и Енукидзе пока отбрыкиваюсь. Что будет дальше... Работы пропасть, преимущественно не прямо музыкальной, а какой-то конгломератной... Черт их всех дери-то! Все приходится инициаторствовать мне одному.

Ну пока, всего лучшего, привет Вашим.

Ваш А. Кастальский

ЦГММК, ф. 6, № 318.

Москва, 21 января 1922

Дорогой Александр Викторович,

спасибо за память и сообщение, наши Вас благодарят за поздравление и в свою очередь шлют Вам таковые же. Если бы мои отзывы о Ваших записях давали бы что-либо существенное (кроме удовлетворения артистического самолюбия), то я бы и за глаза был уверен в добросовестности и достоинстве работы такого музыканта, как Вы (говорю серьезно, не в виде комплимента). Я даже удивляюсь, как Вы ухитрились за такой небольшой срок записать 532 песни! Ведь такие цифры обыкновенно получаются как результат многолетней работы и продолжительных экскурсий.

Этот черт, Мелков, до сих пор и глаз мне не показывал, сукин сын, а не то, что занести мне сборник для просмотра на несколько дней. Ваш Ваня говорил сейчас (он только что пришел к нам), что Мелков хотел зайти ко мне сегодня. Сейчас уже девять часов вечера, а Мелкова и носа я еще не видал. А завтра, кажется, он едет обратно с Ваней, который высказывает совершенно, по-видимому, верное мнение, что сей Мелков попросту жулик и желает так ли, эдак ли присвоить Ваши записи или вообще самолично впихнуть в этот труд свое имя!

Очень возможно и было бы вполне правильно энергичней дать ему хороший щелчок по носу. Сейчас Ваня сообщил, будто Мелков говорил, что дал Ваши записи на просмотр Гречанинову (!!). Что сей сон значит? Вообще тут что-то не чисто. Я в нашей этнографической комиссии (председатель Красин, брат известного Красина) не раз заявлял о Вашей работе, и это не раз и записано в протоколе. Здесь недавно закончился съезд по краеведению; кто был на нем от Киргизии? Не знаю, не Мелков ли тот же? Но там было постановлено (по сообщению Красина) отметить весьма важное значение собирания плодов народного творчества; и вот здесь-то и следует копать глубже, чтобы Ваша работа получила признание должное и существенное! (Хорошо бы Вам отыскать доподлинно эти постановления съезда краевиков.) В нашей комиссии работы по записи песен признаны ударными (то есть первопланными). Но для Вас это все равно платоническим вздохам. Буду на днях предлагать, чтобы наша комиссия выразила необходимость вызвать Вас для доклада о киргизских песнях (хотя это было, впрочем, постановлено еще летом, но результата, как видно, не получилось). Денег дают на этнографию пока весьма не густо, что будет дальше – пока туманно; от резолюций и пожеланий и даже постановлений толку очень немного, как и везде у нас. Этнографический мир потерял недавно таких деятелей, как Янчук и Рыбаков, кажется, Вам несколько известных.

Может быть, спор Кирнаркомпроса с Археологической выставкой из-за Ваших песен будет благоприятен и для Вас? Ведь 78 страниц нот народного творчества чего-нибудь стоят? Тем более записей, еще не производившихся доселе.

Конечно, в Москве фортепианной работы для Вас найдется, наверное, сколько угодно, хотя и не тотчас же по приезде преподносимой на подносе. Я посоветовал Ване зайти завтра утром к Павле¹¹⁰¹, который служит в Гознаке (печатание денег), не найдется ли у него для Вас (говорят, там места с квартирами). Хорошо бы, если Павел что-нибудь состряпал; чтобы жить теперь в Москве, надо получать достаточное количество лимонов (как теперь называют миллионы), а особенно, говорят, трудно найти квартиру.

Я сейчас засел опять за «Праздники», приступаю к «Купале»; времени на композицию нахожу очень мало, пописываю хоры (а-ля рюс по большей части). Надеюсь получить уведомление из Лондона, что там получены экземпляры моего «К зарубежным братьям», говорят, что Кусевицкий их там демонстрировал.

Ну, всего доброго, привет и от жены и от меня и всех Надежде Ивановне и прочим.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 321.

Москва, 14 апреля 1922

Дорогой Александр Викторович, надо бы начать с Христос воскресе, хотя сегодня четверг Страстной...

Получил я все Ваши письма и ноты; недавно Мелков принес, наконец, от Гречанинова и сборник с предисловием, который я еще хорошо не просмотрел – все некогда. Но бегло просмотрел. Конечно, сборник капитальнейший, об этом и толковать нечего, но, конечно, и то, что издавать его необходимо с текстом, ибо народные сборники существуют не только как литература для обработки композиторов, но и вообще как образцы народного творчества, которые надо популяризировать среди масс, а без текста как же их петь? Конечно, кто-то (не Вы) это должен сделать, как и приложить переводы текста, или хотя бы общее содержание каждой песни (у Вас кой-где это сделано, но мало). «Каргам Ау» сделано прекрасно со стороны музыкальной культуры, впору любому корифею...

Говоря откровенно, народные песни надо гармонизовать (и вообще сопровождать) так же характерно, как характерны и сами напевы, то есть подражая народным ансамблям (как они приняты в данной народности), подражая звукоизвлечению народных инструментов или что-нибудь в таком роде. Но, конечно, это много трудней и в обще-музыкально-культурном смысле даже и неблагодарней, хотя... (см. у Бородина в «Игоре», Корсакова и других). Больше примитивности! Вообще же с киргизской народной песней Ваше имя должно отныне сочетаться неразрывно как единственного собирателя, который исполнил свою работу так исчерпывающе.

Насчет оплаты, думаю, что все же нигде Вас так не удовлетворят, как в Киргизии. Сужу по себе: за полтора года мною написано и по заказу и так просто – пьес для народного оркестра, для хора, для музыкально- хоровой декламации (целая соната), в общем десятка полтора произведений, и до сих пор – ни копейки! Только и разговоров, как бы отлынить от оплаты. Полнейшее свинство! Так обстоит дело в центре! А толкать дело – нет времени.

Да, чтоб не забыть: Гречанинов находит, что из песен Ваших много однообразных, как будто сборник должен преследовать цель какого-то развлечения! Мелков тоже нашел этот отзыв странным.

Ни с какими московскими Академиями Вам входить в сношения не следует, конечно, одно очковтирание. Я состою членом нескольких из них и дело вижу ясно. Мне Мелков предлагал взять на себя редактирование сборника, но я, откровенно, не обещал, так как на это понадобится масса времени, коего у меня мало.

Предисловие Ваше написано дельно, но, по-моему, его необходимо дополнить сведениями о киргизских инструментах и вообще об их ансамблях (ведь не все же поется только соло?). Если Вам не приходилось слышать самому, то упомянуть о них хотя бы с чужих слов. Тарифы оплаты записей до сих пор, черт их знает, не выяснены, несмотря на частое чесание языка по этому поводу. Важно не тарифы знать, а получать деньги, а вот этого-то и нет. Так что опять-таки лучше всего Вам иметь дело с Кирнаркомпросом или Археологическим институтом. Успенского я нигде не встречаю¹¹⁰². Надо будет ему написать что-то о Вашем сборнике. Музиздат, кажется, сейчас не берет композиции – сыт по горло. Я все-таки не понимаю, раз Ваш Кирпрос дает за 2-й сборник больше, почему этот 2-й сборник не продать ему? Что за беда, если одна часть будет издана одним, а другая другим? Для Вас получка все же дороже, не так ли?

Насчет службы в Москве – дело совсем швах, везде сокращение штатов. Наша Хоровая академия сокращена до чертиков, да кроме того, кажется, на днях и вовсе снимается с государственного снабжения (!) и предстоит, может быть, слияние с Московской консерваторией, а я превращусь из ректора Академии в черт знает что!?..

Грозят опять и уплотнением квартиры и особенно бесконечными миллионами за квартирную площадь, каковых миллионов я получаю весьма мало. Если бы не академический паек – прямо издыхай!

Но, несомненно, в Москве много народу, получающих уйму миллионов, ибо торгующие магазины не закрываются, а живут, стало быть, кто-то покупает.

Павло Месхи что-то давно и не видать, черт его знает, что он делает, кажется, не служит.

Ну, пока всего лучшего, привет Вашим.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 322.

Москва, 10 апреля 1923

Дорогой Александр Викторович, Христос воскресе!

Целый, никак, месяц пролежало Ваше письмо у меня – то то, то другое, и вот только теперь собрался Вам отвечать. Дипломирование Вас народным артистом Кирреспублики вполне одобряю, ибо, конечно, никто никогда не собрался бы записать там более 1000 песен, шутка!

Когда присланную Вами газетную вырезку прочитали в заседании этнографической секции ГИМН’а (он уже теперь вливается в Академию художественных наук, и самостоятельное существование прекращается), то решено послать Вам из ГИМН’а приветствие с просьбой ознакомить с Вашими записями, причем Прохоров особенно напирал на получку текстов. На кой ему черт? На что я заметил, что легко высказывать такие пожелания, но переписывать «ради прекрасных чьих-то глаз?!», ибо кроме такого приветствия ни на что более существенное рассчитывать нечего (я за три месяца получил там со всякими прибавками 170 лимонов!). Обработанные Вами песни, особенно в стиле щипковых, Любимов оторвет с рукой (приставал ко мне дать ему Вашу пьеску), но не даст ничего, ибо сам живет «из-за хлеба на квас» (знаю по собственному опыту)¹¹⁰³.

На приглашение Вас в Москву от этнографии нечего и думать (самим жрать нечего!), ибо у них нет никаких средств – один платонизм.

Адрес Вячеслава Викторовича Пасхалова: Москва, Тверской бульвар, д. 17, кв. 12.

На днях встретил Вашего родственника Вл. Ив. Розанова, который как- то ухитрился получить место в Наркфинне¹¹⁰⁴ и даже большую комнату в общежитии Наркфинна на Малой Кисловке (против бывшей Филармонии, теперь перефасоненной) и даже рассчитывает эту комнату переменить на две небольших! Перевез и семью. Самое хитрое, я думаю, нельзя ли через Розанова получить помещение.

У меня живет инженер Тамбиев (кабардинец) и художественный литератор Тарабукин¹¹⁰⁵. Прислали как-то с ордером на 2 комнаты рабочего сам сём с пятью ребятами!.. Удалось отвоевать, и комнаты все пока числятся за мной (Натулька уехала в Батум к мужу Макарику и нам ничего не пишет, хотя по слухам живет там припеваючи).

Но вот новая беда: нашу Хоровую академию сливают с консерваторией (теперь полоса сливаний!) и, стало быть, Ваш покорный слуга (ректор Хоровой академии) разжалован в... черт его знает во что, словом, подначальное лицо в консерватории (где, кстати, вместо Мих. Мих. Ипполитова-Иванова ректорствует Гольденвейзер, а особо командует Назар. Григ. Райский – женат на сестре С. Ив. Зимина, у которого Мих. Мих. между прочим дирижером¹¹⁰⁶. А главное, что у консерватории особые аппетиты на наш квартирный кисловский дом, чтобы здесь устроить с квартирами служащих (еще, чего доброго, начнут выселять нашего брата...). Состою я с этого года профессором консерватории по народной музыке (ходит один слушатель, да и тот... жид, кажется). Словом, мои ближайшие перспективы неважные, страдаю здорово одышкой, жена мне впрыскивает жидкость Трунечека (по совету доктора Майкова), но толку пока нет. Санька держит помаленьку зачеты в Техническом училище.

Дернул меня черт на старости (67-й!) взяться писать «Сельскохозяйственную симфонию» на темы (поемые певцами со словами при их первом появлении) к предстоящей выставке. Черновик закончил, но оркестровка, несмотря на большое участие Саньки, идет до невозможности туго... Да и вообще, что выйдет из этой затеи – не знаю! Ведь нужны оркестровые партии и партитура (начисто); не просто ли это старческая дурь?..

Адреса Асафьева не помню (он мне давно не писал), но думаю, что если послать в Петербургскую консерваторию проректору Александру Вячеславовичу Оссовскому с передачей Асафьеву, то письмо дойдет, ибо Оссовский мне недавно много говорил об Асафьеве, – стало быть, часто видается.

Вот какие дела-то! Я думаю Ваш переезд начать со сношения с Розановым (по квартирной части), а дальше будет видно. Ну, будьте здоровы, привет Надежде Ивановне и прочим.

Ваш А. Кастальский

ГЦММК, ф. 6, № 323.

Сближение Кастальского и Рахманинова произошло на почве русской духовной музыки, к сочинению которой они пришли в разное время и разными путями. Однако эти пути часто пересекались, поскольку оба композитора были москвичами, оба – выпускниками Московской консерватории, оба испытали сильное влияние С. В. Смоленского, сыгравшего значительную роль в их судьбах.

Известно, что Рахманинов слушал у Смоленского в консерватории курс истории церковного пения и под его воздействием в 1893 году попробовал себя в роли духовного композитора, написав концерт «В молитвах неусыпающую» на текст кондака празднику Успения Божией Матери. Вероятно, не без помощи Смоленского в том же году сочинение попало на дирижерский пюпитр В. С. Орлова и было исполнено в концерте Синодального хора. Известно и то, что Степан Васильевич, уговаривавший многих московских композиторов писать духовную музыку, в 1897 году послал Рахманинову полный чин литургии. Однако момент был не подходящим: находившийся в депрессии после провала Первой симфонии, Рахманинов к сочинению не приступил¹¹⁰⁷, Сам Смоленский впоследствии вспоминал, что принявшиеся было за создание церковной музыки его ученики – А. Н. Корещенко, А. Б. Гольденвейзер, С. В. Рахманинов, Р. М. Глиэр, Ю. С, Сахновский – духовными композиторами так и не стали, поскольку «не были певчими и не уловили характера [церковных роспевов], да и не были тверды в знании напева»¹¹⁰⁸.

Влияние Смоленского на других его подопечных – П. Г. Чеснокова, А, Т. Гречанинова и А. Д. Кастальского, в консерватории у него не обучавшихся, было более успешным. Все они стали ведущими духовными композиторами, идейными последователями Смоленского, ратовавшего на воскрешение церковно-музыкального наследия.

По всей видимости, Рахманинов был свидетелем композиторского дебюта Кастальского. Это произошло 22 ноября 1896 года, когда Синодальный хор в одном концерте исполнил рахманиновский духовный концерт «В молитвах неусыпающую» и самые ранние переложения Кастальского «Милость мира» и «Достойно есть» сербского напева.

Нужно сказать, что с конца 1890-х годов редкое выступление Синодального хора обходилось без новых работ Кастальского. Рахманинов же был одним из тех московских музыкантов, кому посылались пригласительные билеты на концерты хора. Получил он такой билет и на концерт 18 декабря 1897 года, на котором состоялось первое исполнение одного из лучших сочинений Кастальского «Бог Господь» с тропарями Великой Субботы, превознесенного критиками¹¹⁰⁹.

К началу века Кастальский написал большинство лучших своих сочинений, в том числе икос «Сам Един еси безсмертный», которым особенно восторгался Рахманинов. 11 ноября 1903 года, накануне первого авторского концерта Кастальского, Рахманинов получил от Александра Дмитриевича ноты кондака «Со святыми упокой» и икоса «Сам Един» с надписью: «Глубокоуважаемому Сергею Васильевичу Рахманинову от А. Кастальского в знак напоминания ему о том, что есть на белом свете область, где терпеливо, но настойчиво ждут вдохновений Рахманинова»¹¹¹⁰. Однако такое вдохновение пришло к Рахманинову почти через семь лет, когда летом 1910 года, находясь в Ивановке и испытывая большой подъем и удовольствие от работы, он принялся за сочинение Литургии.

Почему именно в это время Рахманинов, после многолетнего перерыва, вновь обратился к духовной музыке? В письме к Н. С. Морозову от 31 июля 1910 года композитор признается, что давно думал о написании Литургии, но принялся за ее сочинение как-то неожиданно для себя, удивляясь, что оказался способен осуществить давний замысел¹¹¹¹. Можно лишь предположить, что к духовно-музыкальному творчеству Рахманинова подвигла кончина Смоленского, который умер 19 июля 1909 года. В течение лета 1910 года, по сути дела к годовщине смерти Смоленского, Рахманиновым и была написана его знаменитая «Литургия Св. Иоанна Златоустого». Именно тогда и завязалась переписка Рахманинова с Кастальским, от которой сохранилось четыре письма¹¹¹².

Первоначально в планы Рахманинова не входили консультации с Кастальским – он намеревался обратиться к своему другу М. А. Слонову, хорошо разбиравшемуся в церковной музыке¹¹¹³. Однако Слонов оказался в отъезде и, не получив вовремя ответа, Рахманинов 19 июня все же написал Кастальскому. Просьба сопровождалась весьма лестным для последнего признанием:

Решаюсь беспокоить именно Вас, так как от всего сердца Вам верю и буду стараться идти по той же дороге, по которой Вы идете и которая только Вам в одному и принадлежит¹¹¹⁴ .

Вскоре, получив от Кастальского разъяснения на заданные вопросы, Рахманинов начал посылать ему готовые части Литургии. Так, 6 июля были посланы первые 24 страницы партитуры, охватывающие тексты литургии оглашенных. Сделав замечания в рукописи, Александр Дмитриевич переслал ее обратно автору¹¹¹⁵. 30 июля Рахманинов послал Кастальскому вторую половину сочинения на тексты литургии верных; ноты также были возвращены после проверки¹¹¹⁶. Наконец, 22 августа после внесения исправлений, Рахманинов переслал полный манускрипт Кастальскому с благодарностью и просьбой помочь получить разрешение духовной цензуры на публикацию нового сочинения, а также разучить его с Синодальным хором в присутствии автора¹¹¹⁷.

Прозвучавшая впервые 25 ноября 1910 года. Литургия принесла Рахманинову заслуженную славу. С тех пор его имя стало неотъемлемым атрибутом программ Синодального хора. В последующие годы сочинения Кастальского и Рахманинова очень часто исполнялись в одних и тех же его концертах¹¹¹⁸.

Естественно, современники сравнивали музыку композиторов. Особенно пристально этот вопрос обсуждался в среде самих «синодалов», которые, при всей гордости от осознания причастности к их школе Рахманинова, считали, что в духовной музыке Кастальский – опытный регент и глубокий знаток хорового письма – превосходит своего коллегу и в техническом смысле, и в смысле «религиозной экспрессии»¹¹¹⁹. Трудно сказать, было ли у двух композиторов ощущение состязания. Сохранившиеся материалы не дают повода для такого предположения, однако то, что они действовали с оглядкой друг на друга – очевидно.

В 1910-е годы Кастальский и Рахманинов по-человечески сблизились и общались не только на почве духовной музыки. Весьма показательна история о том, как Кастальский подавал свое сочинение «Картины народных празднований» на конкурс Российского музыкального издательства, где Рахманинов как член жюри горячо отстаивал это сочинение, в конце концов отклоненное¹¹²⁰. Он также рекомендовал Александра Дмитриевича в качестве автора главы о церковном пении для коллективного труда «Очерки по истории русской музыки»: эту книгу предполагало выпустить то же издательство, не осуществившее, однако, этот проект в силу трудностей военного времени¹¹²¹.

В 1916 году Кастальский просил младшего коллегу походатайствовать в Петербурге перед А. И. Зилоти об исполнении своего реквиема «Братское поминовение»¹¹²² « Сближению способствовала также певица Нина Кошиц, находившаяся в прекрасных отношениях и с Рахманиновым, и с Кастальским, в опере которого «Клара Милич» она исполняла главную роль¹¹²³.

Сохранилось свидетельство, что Кастальский обсуждал с Рахманиновым свои новые духовные композиции, в частности, «Тебе поем» грузинского роспева¹¹²⁴.

Вероятно, общение с Кастальским, который по стопам Смоленского настойчиво призывал всех и вся приобщаться к древним церковно-музыкальным истокам, не прошло бесследно для Рахманинова. В начале февраля 1915 года он завершил свою Всенощную, посвятив ее памяти Смоленского. Именно Кастальский дал Рахманинову ноты Синодального Обихода на квадратной ноте с церковными роспевами, которые легли в основу нового сочинения. Кастальский писал:

Чуткость его [Рахманинова] к церковному стилю музыки меня очень радовала, а сборник обиходных напевов, который я вручил С. В. Рахманинову, когда он заявил о намерении писать Всенощную, оказался весьма кстати, ибо дал ему в его артистические руки тот материал, работая над которым он вступил на верный путь и достиг во многих случаях отличных результатов¹¹²⁵.

Но, самое главное, Кастальский своим творчеством показал пример осмысления старинного русского музыкального наследия.

Прекрасная Всенощная Рахманинова не была бы такой, какой мы ее знаем, по ее свежести и размаху, если бы не знакомство композитора с принципами, приемами и манерой письма для хора, присущими Кастальскому,

– утверждал Асафьев, неоднократно в своих работах обсуждавший тему преемственности церковной музыки Рахманинова¹¹²⁶.

В преддверии премьеры Всенощной именно Кастальский написал краткую заметку с целью подготовить слушателей к ее восприятию. Он подчеркивал, что

сравнительно с Литургией, автор в новом сочинении делает крупный шаг вперед, отрешившись от «партесной» манеры сочинять церковные напевы. Он их берет прямо из Обихода¹¹²⁷.

История написания Всенощной почти не отражена в эпистолярном наследии композиторов. (Предположение, что такие письма существовали, делает Б. В. Асафьев¹¹²⁸.) Однако имеются свидетельства детей Кастальского о визитах Рахманинова в период сочинения Всенощной к их отцу за советами. Так, дочь Александра Дмитриевича пишет, что у них дома

в 1910-х годах бывал Рахманинов на специальных встречах по поводу церковного сочинительства своей Всенощной. Все это сопровождалось отрывистыми, но интереснейшими примерами на рояле...¹¹²⁹

В архиве Кастальского в ГЦММК сохранилось литографированное издание Всенощной, в котором имеются отдельные исправления Кастальского¹¹³⁰.

Прозвучавшая впервые 10 марта 1915 года в исполнении Синодального хора, Всенощная начала свое триумфальное шествие по концертным эстрадам, не прекращающееся по сей день. Возможно, что творческим ответом Кастальского Рахманинову был его хоровой цикл «Вечная память героям. Избранные песнопения панихиды», который был опубликован в начале 1917 года. Это сочинение стало, по сути дела, панихидой по старой России, которая вскоре погрузилась в пучину революций.

***

Новый этап переписки между Кастальским и Рахманиновым начался тогда, когда Рахманинов уже покинул родину, а Кастальский доживал свой век в СССР. Именно Рахманинов был одним из тех друзей, к которым Александр Дмитриевич обратился в трудные годы за помощью. Раскрыть эту неизвестную прежде страницу жизни Кастальского помогли его четыре письма к Рахманинову 1922–1923 годов”.

Делая активные попытки приспособиться к новой и весьма неблагоприятной для духовного композитора действительности, Кастальский одновременно предпринимал не столь явные, но все же достаточно энергичные попытки выехать за пределы советского государства. При этом предметом его мечтаний стали США, где был большой интерес к русскому церковному пению. Об этом Кастальскому рассказывали некоторые его знакомые, в частности, бывший псаломщик церкви Двенадцати апостолов в Кремле И. Т. Горохов, который в 1913 году писал из Нью-Йорка:

Американцы очень интересуются русской музыкой вообще и церковной в частности. Ваши произведения на них производят самое лучшее впечатление. Американцы выражают восторг и сожаление, что до сих пор не имели возможности слышать русскую церковную музыку. Регента (органисты) осаждают меня просьбой дать им номера произведений, которые я исполняю своим хором.¹¹³¹

У Кастальского были в Америке и другие почитатели – меценаты Ч. Р. Крэйн, С. X. Мак-Кормик и переводчица И. Ф. Хэпгуд¹¹³², с которыми, так же, как и с Верховным комиссаром по делам беженцев Ф. Нансеном, после революции вошел в контакт Кастальский.

Композитор с большим интересом наблюдал за судьбами своих покинувших родину коллег. 6 января 1921 года он писал в Оренбург А. В. Затаевичу:

О Рахманинове слышно, что он заделался совсем американцем – плантатором, помещиком; насколько это верно – судить не берусь. Но все-таки он концертирует¹¹³³.

Наладить личную связь с Рахманиновым Кастальскому удалось лишь через год. В начале 1922 года в Московскую Народную хоровую академию – преемницу разоренного Синодального училища – пришел некий американец и от имени Рахманинова обратился к Н. М. Данилину с просьбой предоставить ему ноты рахманиновского духовного концерта «В молитвах неусыпающую». Однако библиотека училища была в большом беспорядке, и ни Данилину, ни другому преподавателю академии А. А. Воронцову ноты отыскать не удалось. Как выяснилось, автограф концерта, наряду с другими училищными раритетами, припрятал в некий доступный лишь для него одного шкаф Кастальский¹¹³⁴. В результате концерт был переписан его женой Натальей Лаврентьевной и послан автору, после чего между Кастальским и Рахманиновым началась переписка.

В отличие от писем, которые направлялись корреспондентам в СССР, в посланиях к заокеанскому другу Кастальский дает волю чувствам, описывая свое существование: нищенство, голод и холод, болезни, страх от постоянной угрозы потери жилья и т. д. При всем том композитор работал на удивление плодотворно и не без удовольствия сообщал Рахманинову свои творческие новости. Он обращался также к Сергею Васильевичу с просьбой найти в Америке издателя своих духовно-музыкальных сочинений и содействовать в получении гонорара. Кастальский не скрывал, что хотел бы подготовить некоторый капитал на случай переезда за границу. Высказанная после Февральской революции полушутливая мысль об устройстве дьячком в каком-нибудь зарубежном приходе¹¹³⁵ в 1922 году звучала из его уст уже без тени юмора.

Стремясь порадовать Рахманинова, Кастальский рассказывал об исполнении в России его сочинений. Например, что в декабре 1922 года в Храме Христа Спасителя хором Большого театра из 80-ти человек под управлением Н. М. Данилина был дан концерт из духовных сочинений Кастальского и Рахманинова. Сообщал и о том, что в Москве в честь 50-летия Рахманинова собираются исполнить в один вечер сразу три его фортепианных концерта.

Отвечал ли Рахманинов Кастальскому? Судя по содержанию писем последнего, по крайней мере, один ответ на свое первое послание он получил. Между прочим, Рахманинов сообщал, что ноты концерта «В молитвах неусыпающую» он не разыскивал. Иными словами, приходивший в Народную хоровую академию иностранец, просивший это сочинение, действовал по своей собственной инициативе, используя имя Рахманинова, чем последний был немало изумлен.

На другие послания Кастальского Рахманинов, по всей видимости, отвечал не письмами, а продовольственными посылками и «долларным баловством» (выражение Кастальского). Александр Дмитриевич даже намекнул коллеге, что было бы хорошо, если бы вместо продуктов тот прислал ему какую-нибудь «мануфактуру», например, «одёжу» или сапоги.

***

Кастальский не был единственным корреспондентом Рахманинова, подробно описывавшим ужасы послереволюционной жизни в России и взывавшим о помощи. Так, 20 декабря 1921 года М. А. Слонов писал:

Настоящая, светлая и хорошая радость и плодотворный досуг совершенно исчезли из обихода российских граждан. Все мы боремся, чтобы не умереть от голода, холода и болезней заразных. Многим эта борьба не под силу, и они отходят в лучший мир. И много людей, которых и ты знал – умерли. <...> Все бывшие люди, в большинстве известные лица, сейчас в крайне тяжелом положении и ждут смерти как избавительницы их незаслуженных страданий¹¹³⁶.

Строки из письма Слонова от 1 апреля 1922 года:

Как мы живем? Уму непостижимо и наперекор здравому смыслу. От голода миллионы людей гибнут без ропота, ибо чувствуют руку Всевышнего, который наказывает их за содеянные грехи. Что будет дальше – никто не может предугадать и уяснить себе. Мы, как брошенные щепки в морскую пучину во время бури, носимся по волнам, не зная, будем ли мы выброшены на берег или потонем в морской пучине. Помощи ждать не от кого¹¹³⁷.

Слонову вторили другие корреспонденты Рахманинова. Так, 21 марта 1922 года к нему обратилась жившая в то время в Англии Г. П. Лунц-Орлова:

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич. Позволяю себе переслать Вам письма моего друга Юлия Дмитриевича Энгеля и Елены Фабиановны Гнесиной, по которым легко представите себе невероятно тяжелые условия существования наших русских музыкантов и педагогов. Все они нуждаются в пище, одежде, нотах, нотной бумаге и т. д. Посылаю Вам эти письма в надежде, что, быть может, для Вас окажется возможным привлечь к делу помощи нашим соотечественникам какие- либо русские, а особенно американские круги. В таком положении, как Энгель и Гнесина, находятся, за немногими исключениями, все. Когда я уезжала из Москвы два года тому назад, отчаянно бедствовали Катуар, Крейны Александр и Григорий, Гречанинов, Гольденвейзер, Игумнов и многие, многие другие¹¹³⁸.

Эти и другие подобные сообщения подвигли Рахманинова в 1922 году на масштабную акцию помощи русской интеллигенции, в результате которой продовольственные посылки получили сотни жителей Москвы, Петрограда, Киева, Казани, Нижнего Новгорода, Одессы, Саратова и других городов. Помощь была осуществлена через американскую благотворительную организацию American Relief Administration¹¹³⁹, в которую Рахманинов направил значительные личные средства.

В архиве композитора в Библиотеке Конгресса сохранилось множество записок с благодарностями от людей, получивших в 1922 году продовольственные посылки. Приведем лишь две из них:

Многоуважаемый Сергей Васильевич. Приношу Вам глубокую благодарность за Вашу посылку. Очень трогает Ваша заботливость о нас. Еще раз спасибо. Ваш В. Калинников. Июнь 22 г. V. Kalinnikov¹¹⁴⁰.

Честь и слава и глубокая благодарность американской нации, пришедшей на помощь русским исстрадавшимся работникам науки и искусства. I thank cordially.

Профессор консерватории Василий Металлов. Metalloff. 7 июня 1922¹¹⁴¹.

Получал Рахманинов и коллективные письма. В том же 1922 году к нему обратился ряд сотрудников Государственного института музыкальной науки – Г. Э. Конюс, А. Д. Кастальский, Э. К. Розенов, Н. Р. Кочетов, П. Н. Ренчицкий, С. Л. Толстой, Ю. Д. Энгель и А. Б. Гольденвейзер, которые взывали к сочувствию Рахманинова:

Наш ГИМН принужден влачить жалкое существование. В связи с этим нам пришла в голову мысль обратиться по этому поводу к стране, в которой сейчас много свободных средств, много уважения к культуре, к науке, к искусству; не найдутся ли там интересующиеся наукой о музыке люди, которые бы могли и захотели уделить часть своего достатка на вышеуказанные культурные и имеющие международное значение цели. Не зная, как приступить к этому шагу, мы естественно пришли к мысли обратиться к Вам за содействием и с вопросом: не сочли ли бы Вы возможным, Сергей Васильевич, воспользоваться в наиболее удобной и приемлемой для Вас форме своим положением и знакомствами в американском обществе с целью посодействовать задуманному нами делу помощи дорогому всем нам недавно народившемуся и еще не окрепшему детищу¹¹⁴².

Коллеги просили Рахманинова найти лиц, которые могли бы финансово содействовать публикации трудов института. Рахманинов не остался безучастным и написал письмо в журнал «Musical America», которое было опубликовано 7 октября 1922 года. Изложив просьбу научных сотрудников ГИМНа, он добавил:

Эти люди действительно достойны всякой помощи. Представляя собой средоточие духовных сил России, большинство сотрудников этого института – профессора русских университетов и консерваторий. Живя в крайней нужде, эти люди, как известно всем, думают не о своих бытовых нуждах, а только о науке, и просят помощи не для самих себя, не для улучшения своего физического существования, а исключительно для развития и продвижения своей научной работы. Они являются истинными представителями не умирающего духа России¹¹⁴³.

Неизвестно, каковы были последствия этого благородного жеста Рахманинова в Америке, зато известна реакция Наркомпроса, для руководства которого история с воззванием к «американскому народу» стала поводом к расформированию ГИМНа и слиянию его с ГАХНом¹¹⁴⁴.

Со временем имя Рахманинова как благотворителя приобрело самую широкую известность в России и за ее пределами. К нему обращались за помощью сотни людей. По свидетельству С. А. Сатиной, композитор истратил на благотворительные цели треть своих финансовых средств¹¹⁴⁵.

Что же касается Кастальского, то вспомнить о его проблемах Рахманинову пришлось еще раз в марте 1924 года, когда он получил письмо от Элизабет Крам – секретаря бостонского исполнительного комитета организации The Rescue and Education of Russian Children and Youth in Exile. Крам писала, что по просьбе И. Ф. Хэпгуд, которая чрезвычайно беспокоилась за судьбу Кастальского, она нашла композитору место преподавателя музыки в Антиох- колледже (Antioch College) в штате Огайо¹¹⁴⁶. Если бы тот принял предложение, комитет нашел бы деньги на перевоз семьи Кастальских в Америку. Крам просила Рахманинова высказать свое мнение в письменной форме и одобрить кандидатуру Кастальского. К сожалению, ответ Рахманинова на подобный запрос в архиве отсутствует.

Трудно сказать, что помешало осуществлению желания Кастальского и его друзей, хлопотавших о переезде композитора за океан. Возможно, что причиной послужила тяжелая болезнь Александра Дмитриевича, которая через два года свела его в могилу. Так или иначе, Рахманинов оказался добрым гением, который протянул ему руку помощи в те тяжелые годы.

С. Г. Зверева

Ивановка (Тамбовской губернии), 19 июня 1910

Многоуважаемый Александр Дмитриевич,

Простите меня, Бога ради, что я Вас решаюсь беспокоить. У меня есть к Вам большая просьба. Дело в следующем: я решил написать Литургию. Вас же хочу просить разрешить мне некоторые недоумения, касающиеся текста – это, только, во-первых; (так как мне еще очень хочется просить Вас просмотреть ее, прокритиковать и высказать мне Ваше мнение. Это во-вторых). Решаюсь беспокоить именно Вас, так как от всего сердца Вам верю и буду стараться идти по той же дороге, по которой Вы идете и которая только Вам одному и принадлежит. В надежде на то, что Вы мне не откажете в моей просьбе, приступаю, по пунктам, к вопросам.

1) В начале Литургии, после первых возгласов «Господи, помилуй» мой молитвенник говорит так: «Поется первый Антифон: Благослови, душе моя, Господа (Пс. 102), после которого Диакон: Паки и паки» и т. д.¹¹⁴⁷ Так вот! что это за Антифон? Я отыскал 102-ой псалом. Он очень длинный. Неужели его надо писать весь? Между тем совсем не писать его (как сделал Чайковский) я считаю не желательным. Мне представляется необходимым именно здесь вставить номер, чтобы разделить первые «Господи, помилуй» от последующих¹¹⁴⁸. Нельзя ли тут какие-нибудь другие, более короткие слова¹¹⁴⁹? (Кстати, скажите мне еще, что значит само слово «антифон»¹¹⁵⁰?) Это мое первое недоумение. Тут же прибавлю, что второй антифон я решаю пропустить, так как у «Лика»¹¹⁵¹ есть номер «Единородный Сыне», что мне представляется достаточным как интермедия между возгласами¹¹⁵². Третий антифон буду опять писать, согласно своему молитвеннику; только правильно ли это, что перед «заповедями блаженства» есть слова: «Во царствии твоем помяни нас, Господи, егда приидеши, во Царствии твоем» и затем уже «Блажени» и т. д.¹¹⁵³?

Теперь 2) После «Святый Боже» у меня идет буквально так: «Диакон: Вонмем. Иерей: Мир всем. Дьякон; Премудрость. Чтец: Прокимен, из псалма Давидова. Лик поет прокимен». Это что же такое? Слов никаких не дано! У Чайковского также нет этого. Надо ли это писать? и что это за слова? и что значит опять само слово «Прокимен»¹¹⁵⁴?

Вот, Александр Дмитриевич! пока это все! и... решаюсь ждать ответа. Сообщите мне, пожалуйста, Ваш летний адрес. Я буду тогда, с Вашего разрешения, присылать Вам частично, по мере написания, Литургию. Возможно ли это?

Итак, не сердитесь на меня, пожалуйста, за все это.

С искренним уважением к Вам

С. Рахманинов

Мой адрес: ст[анция] Ржакса, Тамбово-Камышинской ж[елезной] дороги], Ивановка.

[Приписка рукой А. Д. Кастальского (черной тушью):]

Воскресни из мертвых поющия Ти

во святых Дивен сый поющия Ти

Молитвами Богородицы поющия Ти

[Приписка рукой С. В. Рахманинова:] Р. S. Еще вспомнил: На каком слоге ударение в слове «Приидите, поклонимся» и т. д.? Я написал: Приидите, А верно ли это¹¹⁵⁵?

[Приписка рукой А. Д. Кастальского (карандашом):]

Приидите поклон... «воскресе из мертвых», «во святых дивен сый» «молитвами Богородицы».

ГЦММК, ф. 18, № 286. Опубликовано: С. В. Рахманинов. Письма. С. 389–390; С. Рахманинов. Литературное наследие. Т. 2. С. 14–15.

Ивановка (Тамбовской губернии), 6 июля 1910

Многоуважаемый Александр Дмитриевич,

Посылаю Вам 24 страницы] Литургии. Очень прошу Вас просмотреть ее и высказать мне свое мнение, которое буду с волнением и нетерпением ожидать. Обратите, пожалуйста, внимание также на звучность и пометьте места, которые звучать не будут¹¹⁵⁶.

По поводу этих 24-х страниц следующие вопросы:

Возможно ли заставлять петь совместно два клироса, как это у меня сделано. Практически эти примеры не представляют на мой взгляд трудности.

Как называть их? 1-ый или 2-ой клир[ос] – или правый и левый, или помечать этого совсем не надо¹¹⁵⁷.

В запов[едях] Блаженства боюсь ошибиться в ударениях.

В молитвеннике у меня – «и ДУхови твоему», а мне помнится «и ДухОви твоему!»¹¹⁵⁸. (У Чайковского так.)

Литургию я вчерне давно кончил, но начисто не смогу скоро приготовить, так как теперь у меня на это дело определен только час в день.

Еще одна просьба. Не можете ли Вы, после просмотра, отдавать присылаемую партитуру в перепись^11591160? (Только партитуру). Наверно в Синодальном училище есть опытные переписчики! Мне же возвращать только оригинал. А осенью мы с Вами сочтемся...

Итак, буду ждать Вашего мнения.

С искренним уважением к Вам

С. Рахманинов

ГЦММК, ф. 18, № 284. Опубликовано: С. В. Рахманинов. Письма. С. 391; С. Рахманинов. Литературное наследие. Т. 2. С. 15–16.

Ивановка (Тамбовской губернии), 30 июля 1910

Многоуважаемый Александр Дмитриевич,

Посылаю Вам вторую половину Литургии и боюсь, что она вызовет большие нарекания с Вашей стороны.

Утешаю себя только тем, что не ошибается только тот, кто ничего не делает.

За Ваш просмотр первой половины, за Ваши пометки, поправки, советы –- душевно Вас благодарю¹¹⁶¹. После того, как я эту часть сам внимательно просмотрю и поправлю, Вы увидите, в чем я позволил себе с Вами не согласиться. Буду теперь ждать обратно сегодняшнюю посылку.

С искренним к Вам уважением С. Рахманинов

Публикация по копии автографа ГЦММК, ф. 18, № 285. Опубликовано: С. В. Рахманинов. Письма. С. 394; С. Рахманинов. Литературное наследие. Т. 2. С. 18.

Ивановка (Тамбовской губернии), 22 августа 1910

Многоуважаемый Александр Дмитриевич,

Посылаю Вам исправленную и законченную Литургию. По точному подсчету, Вы сделали мне 41 замечание. Из них я согласился с Вами в 25 случаях. В 16-ти нет! Разрешите кой о чем поговорить подробнее.

1) Я написал, (в вариантах¹¹⁶²) согласно Вашему совету, Антифоны для одного хора¹¹⁶³. Но на бумаге разрешите мне сделать их так, как мне бы всегда хотелось их слышать – т. е. на два хора.

Голоса будут также напечатаны для одного хора. (В приложении).

2) Согласно Вашему замечанию – переписал «Святый Боже».

3) Ваше замечание, что единичное «Господи, помилуй» перед тройным должно быть в духе последнего – принял во внимание. Что же касается «тройного» – то за него крепко держусь. (В частности и за то, чтобы длинные ноты были бы у басов (а не теноров) с альтами.) [Приписка: В крайнем случае изменение может быть оговорено в примечании.] С одним только готов согласиться: в скверном исполнении – будет карикатура.

В «Херувимской» удвоение басов («Трисвятая песнь») для меня очень не желательно.

Крупнее всего отказ с «Верую». И каденций и мелодии (взятых из одного хорала) умышленно держусь. Кой-где все-таки изменил (не мелодию, а гармонию), но мало, так что от Вашего недовольства не спасусь.

«Милость мира» оставил так, как написал, и ограничился изменением темпа. Пусть это будет «довольно медленно», а не «очень медленно». Мне все равно в данном случае.

«Достойно й праведно» – заключительные слова пока не переменил. Очень бы хотелось так оставить. Если запретят – легко изменить. А может, так пройдет??¹¹⁶⁴

«Свят» увеличил на 6 номеров. Простите! – больше не могу.

В «Достойно Богор[одицу]» обратите внимание на вариант № 21¹¹⁶⁵. Так, по-моему, лучше, и в этом случае конец выиграет, при уходе басов на низы.

10) Кой-где есть вопросы: «будет ли это звучать!?» На это я отвечу: а) не знаю; в) предполагаю, что будет – раз написал и с) что об этом Вас хотел спросить, так как Вам «с горы» видней. Все!

Примите мою искреннюю и душевную благодарность за внимательный просмотр. В заключение две просьбы:

1) не можете ли Вы испросить мне разрешение на напечатание Литургии? 2) не можете ли Вы разобрать ее всю с хором в моем присутствии около 20-го сентября?

Известите меня одним словом о получении манускрипта. А то буду очень беспокоиться.

До свиданья. С искренним уважением

С. Рахманинов

Приеду в Москву в середине сентября.

ГЦММК, ф. 18, № 287. Опубликовано: С. В. Рахманинов. Письма. С. 398–399; С. Рахманинов. Литературное наследие. Т. 2. С. 22–23.

Москва, 21 марта 1922

Дорогой Сергей Васильевич, напрасно Вы по поводу присылки Вам «В молитвах неусыпающую» обратились не прямо ко мне, так как наша певческая библиотека в большом беспорядке и там Вашей пьесы найти оказалось нельзя¹¹⁶⁶. Данилин сказал Воронцову, Воронцов «искал и не нашел» и т. д. до тех пор, пока я узнал об этих поисках и недавно нашел Ваш автограф в шкапу, ключи от которого у меня. Жена моя взялась переписать. Я просил ее сделать это карандашом на случай каких-либо Ваших поправок. По почте отправлять не отважился, ибо не уверен в доставке Вам этим способом. Жена сидела над перепиской несколько дней и, чтоб ее работа не пропала даром, естественно, я ждал случая переслать Вам пьесу через верные руки: один из членов АРА взялся, и я посылаю с ним, так же, как и письма к некоторым своим знакомым.

Слышал от Данилина, что Вы хорошо живете и довольны своим положением. Ну и дай Вам Бог! Прокофьев, говорят, тоже процветает. Мы же хотя считаем деньги теперь все миллионами, но живем здесь довольно-таки нищенски, буквально заняты добыванием пропитания. Получение «казенных пайков» (академических и иных) составляет у нас целое событие, а получение недавно, например, трех кастрюлек (довольно говённых) произвело целую семейную сенсацию... Но идут слухи, что эти пайки у нас скоро отнимут... Как будем и на что жить? Полный туман. Все-таки еще пока не издохли, к удивлению доброжелателей. Квартире тоже грозят¹¹⁶⁷. Данилин халтуряет и «спекулирует» на Боге и, по-видимому, хорошо зарабатывает на церковных службах; вообще эта статья кормит многих¹¹⁶⁸. (Кроме «творцов», как, например, аз многогрешный.) Впрочем, жена иногда продает мои «духовные» творения за продукты. В общем, как-то пресмыкаемся, донашиваем старье (сапоги, одёжу, белье и прочее), внешне живем прямо-таки по-сукин-сынски, по-собачьи, сиречь! Забота о селедке, муке перемешается с музыкой.

Занимаюсь, между прочим, инструментовкой народных праздников (с которыми Вы несколько были знакомы в их первоначальном виде¹¹⁶⁹) – работа подвигается весьма туго за посторонними отвлечениями. Одна топка сырыми дровами чего стоит... Осенью состряпал некую хоровую (или сольную) агитацию по поводу голода¹¹⁷⁰; стараюсь ее распространить за границей, но, кажется, не особенно успешно, хотя разослал несколько десятков ее. С композиторскими гонорарами у меня – совсем швах! Мечтаю устроиться на старости лет хоть дьячком где-нибудь за границей, – но как это устроить? Не знаю адресов, куда обращаться... Часто нападает какая-то апатия, притупление способностей (активных). Подошла собачья старость – ничего не поделаешь...

Очень заинтересовался последними сонатами Дебюсси, особенно trio: альт, флейта, арфа. На днях прочитал мемуары Вагнера – завидно, содержательная жизнь, хотя и здорово трепательная, непоседная, особенная... Конечно, много воды утекло с музыкальных горизонтов вагнеровского направления, но эпоха яркая.

Пишу между прочим Ч. Р. Крэйну просьбу, не найдет ли он мне издателя, который купил бы у меня в собственность мои духовные сочинения (моя собственность) в количестве 288-ми страниц вместе с готовыми досками, всего более 50-ти номеров¹¹⁷¹. Цель моя – иметь некий предварительный фонд на случай переселения за границу¹¹⁷². Не поможете ли Вы мне также в этом деле? Вы теперь там свой человек и конечно знаете, стоит ли чего эта моя затея. Большинство моих сочинений имеется в достаточном количестве экземпляров у меня в шкафу и притом в двухстрочном виде, удобном для исполнения на фортепиано или органе (например, при богослужении). Ко многим номерам, вероятно, возможно подгравировать латинский или иной текст, чтобы дать им большее распространение. Говорят, американцы любят духовную музыку...

[Приписка на верхних полях 1-й страницы,] Москва, Средняя Кисловка, д. 4, кв. 6.

A. Kastalsky

LC, ML 30« 55. В2, Box К, Folder «Kastalsky, Alexander».

Москва, 2 января 1923

С Новым годом, дорогой Сергей Васильевич,

большое Вам и сердечное спасибо за письмо и посылку; не забывают меня мои американские друзья-благодетели. Насчет раскрытия причины присылки Вам сочинения, о которой Вы, оказывается, никогда не просили, не мог добиться толку; Данилин утверждает, что к нему приходил какой-то американец и будто бы от Вашего имени просил передать ему «В молитвах...». Может быть и правда, а может быть и нет... Я-то, во всяком случае, сторона невинная («пострадавшей» оказалась моя жена, которую я заставил переписать пьесу). Недели полторы назад Данилин с хором Большого театра дал в Храме Спасителя концерт из сочинений Ваших и моих. Хор помещался на хорах (80 человек); народу было много. Из Ваших пели: «Единородный», «Да исполнятся», «Достойно», «Слава в вышних» и «Взбранной»; звучали хорошо, хотя местами разносило, благодаря большому резонансу¹¹⁷³.

По поводу моего намерения пристроить мои духовные сочинения я хочу сказать, что принятое в Америке «перепечатание» в данном случае обойдется дороже (если затеется когда-либо), так как доски у меня готовы; гравировать, следовательно, не потребуется; самое большое, если издатель захочет пристроить английский текст, то его можно будет подгравировать под нотными линейками – работа пустяковая. Подвести этот текст можно было бы и здесь: у меня жена по-английски маракует – общими усилиями можно сделать дело правильно. А так как большинство пьес напечатано на 2-х линейках, то ноты пригодны и для игры на фортепиано или органе, что, говорят, в Америке любят. Если же доски уедут в Америку, то и россиянам придется пользоваться американским изданием, что для издателя – плюс (сейчас духовные сочинения у нас совсем не печатаются¹¹⁷⁴).

Живем мы здесь довольно сумбурно и тревожно: то нашу Хоровую академию хотят сливать с консерваторией в качестве хорового факультета, то ходят слухи о ее ненадобности вообще, то требуют устава для нее, как самостоятельного учреждения, хотя отпускают такую минимальную казенную субсидию, что только затылок чешешь... Но все-таки выступаем хорами (детскими и смешанным) с исполнением преимущественно русских песен.

Ближайшее начальство у нас Б. Л. Яворский (злые языки называют его сокращенно БАЯ) и В. Я. Брюсов, который на словах не прочь нас поддержать. С квартирным «уплотнением», которое теперь в Москве в моде, треплют нервы в степени довольно сильной, – все время живешь то под угрозой отнятия возможности покойно заниматься своим делом, то с постоянной оглядкой на завистливые взоры соседей. А занятий много: надо закончить большую работу над исследованием народно-русского многоголосия (интересная и своеобразная сторона народной полифонии). Не докончил еще переделки для сцены «Народных праздников» («С сырой землей-матушкой, да с солнцем-батюшкой»). Докончил (но еще не оркестровал) «Дипломатические концерты» – нечто вроде симфонической баталии на темы гимнов (с пальбой и свалкой) – не знаю в конце концов, что из этого получится¹¹⁷⁵. Затеял еще «Сельскохозяйственную симфонию» на темы песен, воспевающих разные сельскохозяйственные работы¹¹⁷⁶. Вообще старик еще не совсем утратил работоспособность, иногда дивлюсь сам себе, несмотря на скверное сердце и астму.

Как процветает Ваша муза? Слышал, что Вы больше демонстрируете чужие сочинения?.. Впрочем, Вам самому виднее. Ну, приветствую Вашу жену и прочих домочадцев и желаю всяких благ. Сердечно Ваш А. Кастальский

Еще раз – большое спасибо.

[Приписка на верхних полях 1-й страницы письма:] Адрес пока старый: Москва, Средняя Кисловка 4, кв. 6.

P.S. Слышал от Гречанинова, что он получил по Вашему указанию из Америки кое-какую тантьемку¹¹⁷⁷ и стало мне старику завидно: может быть и у меня там что-нибудь накопилось?

А. Kastalsky.

LC, ML 30. 55. В2, Box К, Folder «Kastalsky, Alexander».

Москва, 23 мая 1923

Дорогой Сергей Васильевич, большое Вам спасибо за Арную посылку¹¹⁷⁸. За последние полтора года я их столько наполучал, что в продовольственном отношении жил, можно сказать, припеваючи, даже в последний раз обратился было с просьбой в АРА, нельзя ли вместо двух продовольственных получить одну мануфактурную, – на что в ответ получил фигу. Впрочем, на днях АРА прекращает свою выдавательную деятельность. А за прямые посылки (помимо АРЫ) на таможне дерут такую пошлину, что многие отказываются от посылок.

Цены на все у нас аховые: яблоко (неважное), свежий огурец – 12 миллионов рублей за штуку, ¼ фунта луку – 2 миллиона, пяток соленых огурцов – 4 миллиона, черный хлеб – 1¹/₂ миллиона фунт и т. д. Миллионы у нас в просторечии называют лимонами. У торгового народа эти лимоны в счет не идут, там дело ведется на миллиарды; а вот у нашего брата, разночинцев, дело обстоит так, что поворачивайся только туда-сюда: например, по домоуправлению (?!) за май с меня полагается немного немало 399 лимонов, за воду лимонов 200, за электричество – в таком же роде, словом, лимонад!

По Москве сейчас расклеены 1¹/₂ аршинные афиши: 4 июня по случаю 50-летия С. В. Рахманинова состоится концерт, в котором будут исполнены все три фортепианных концерта: а) 1-й концерт в первый раз в новой редакции исполнит Гольденвейзер, б) 2-й концерт – Игумнов и в) 3-й концерт Файнберг¹¹⁷⁹. Оркестр без дирижера (Персимфанс – 1-й симфонический ансамбль). Эти бездирижерники дали уже не менее 50–60-ти концертов; часто играют молодцом. Есть уже и подражатели: на днях младший оркестр учеников консерватории (примерно не старше 5-го курса) дал бездирижерный концерт (Бах, Вивальди, Гайдн, Моцарт), сыграли совсем недурно, с нюансами; занимался с ними скрипач Ямпольский. На днях даст концерт оркестр старшей группы учеников под управлением Малько; схожу сравнить – любопытно...

Наша Московская хоровая академия (т. е. бывшее Синодальное училище) в настоящее время – тю-тю!.. прекращает самостоятельное существование и решением Главпрофобра (сиречь Б. Л. Яворского, который там заведует МУЗО) сливается с консерваторией, которая поначалу отобрала у нас дрова саженей 100, библиотеки, мебель и прочее, проверяет наши экзамены (Брюсова, Сараджев и другие). Намереваются открыть при консерватории хоровое отделение, – что из этого выйдет – сказать мудрено¹¹⁸⁰. Мих. Мих. Ипполитов- Иванов оставил консерваторское директорство, глядит гораздо свежей, веселей... Я ему завидую от души. Инструментальная часть бывшей Филармонии уже перешла тоже в консерваторию, кажется и вокальная часть последует туда же. Справится ли консерватория со своими новыми придатками?

На днях схоронили Званцева¹¹⁸¹, Ал. Гедике сидит в больнице умалишенных (говорят, страдает манией преследования – с чего, не понимаю)¹¹⁸². Заезжают в Москву и иностранные дирижеры: Фрид, Брехер, который подарил «Альпийской» симфонией Рихарда Штрауса. Глиэр и Василенко написали по балету, Гречанинов – симфонию, которую в 4-ручном изложении слышал и я, – техническая часть мне понравилась: припомнилось мастерство Глазунова¹¹⁸³. Юбилеев за последние два года Москва справила чертову уйму: Сук, Глазунов, Авранек, Ипполитов-Иванов, Собинов, Южин, Шор-Крейн-Эрлих, Ермолова, Мейерхольд и черт не знает еще кто... Поминают, будто бы нужно, и Кастальского – ну их к дьяволу!

На старости состряпал я в черновике «Сельскохозяйственную симфонию», где каждая тема при первом изложении поется певцом (народные песни, где говорится о сельскохозяйственных работах), а далее разрабатывается в оркестре. 1-ю часть оркестровал; хотелось бы послушать, да дело за перепиской оркестровых голосов, что стоит неимоверно дорого теперь; не знаю еще, куда с этим обратиться. Дело за протекцией.

Итак, поздравляю Вас с московским 50-летним юбилеем! Неужели кроме Москвы Рахманинова не поздравят? Срамота будет, если так. Не знаю, как за границей, но здесь частенько видишь на афишах: «Концерт из сочинений

С. В. Рахманинова» (то романсы, то фортепианные вещи, то оркестровые). Вообще, Москву упрекать нельзя в забывчивости¹¹⁸⁴. Ну, всего лучшего, еще раз большое спасибо, привет супруге и прочим, кто встретится.

Ваш А. Кастальский

Москва, Средняя Кисловка д. 4, кв. 6. (Консерватория зарится и на этот дом....)

А. Kastalsky.

LC, ML 30. 33. В2, Box К, Folder «Kastalsky, Alexander».

Москва, 7 декабря 1923

Дорогой Сергей Васильевич, большое Вам спасибо за Ваше долларное баловство; но так как кто-то меня в Лондоне окрестил Алексеем, то мне посылку Вашу отдали не сразу, а посмотрели на физиономию, справились, знаю ли я Рахманинова и предупредили, что в другой раз не выдадут Алексею.

В Москве хотя мы все стали миллионерами, но мое, например, жалованье в «рублях» исчисляется в сумме 47 целковых с полтиной (за «профессорство и деканство» по хоровому отделу консерватории). Впрочем, ожидаю некоей мзды от КУБУ (Комиссия улучшения быта ученых), может быть еще четвертной набежит.

Все-таки в продовольственном смысле стало значительно легче жить (покупаю даже время от времени по ½ фунта сыра, едим иногда севрюгу, белугу; вчера были мои именины – кушали кулебяку с рыбой и рисом, не воробей начхал! А вот ежели придется подумать об одежде или сапогах (пока обходимся «довоенными» запасами), то затылок зачешешь крепко! Если зима будет ядовитая (пока тепло, в комнатах 11°–12°), то с дровами дело тоже будет аховое.

Нашу Хоровую академию (Синодальное училище) слили с консерваторией, а университет у ней отнял здание по Никитской, так что мы теперь занимаемся, можно сказать, в гостях у консерватории. Надя Брюсова начальствует... Рахманинова у нас не забывают, даже на концертных программах неизвестно еще, кто чаще фигурирует, разве Шопен, может быть. Впрочем, часто беспокоят Скрябина. Прошел слух, что Вы собираетесь сюда, правда?..

Слышал недавно такой отзыв от одного из «комиссаров»: «Надо бы революционную оперу заказать, только кому? Глазунову, Рахманинову?». А я так вот разыграл порядочного дурака, написав «Сельскохозяйственную симфонию», – нигде не дают денег на приготовление оркестровых голосов; с горя начал перекладывать ее в 4 руки. Вышли еще из печати «Сельские работы в народных песнях» для хора с аккомпанементом домр и балалаек (и ударных). Кое-где разучивают, говорят, недурно выходит. В таком же составе написал еще с десяток песен, один хор памяти Вл. Вас. Стасова, коего память здесь собираются через месяц чествовать. Ребята мои, бывшие ученики (с прибавкой разных «сочувствующих») подали по начальству ходатайство о назначении мне «персональной» пенсии за 45-летнее преподавательство и почти 30-летнее композиторство и «ученость» – не знаю, что выйдет¹¹⁸⁵. Есть среди начальства люди благорасположенные... Мне ведь 67 стукнуло (старый хрен совсем). Доктора велят дигиталис и стрихнин жрать, говорят миокардбздит! Шутки шутками, а надо ликвидировать начатые большие работы самому; не нравятся мне «посмертные» издания. Есть тут такой поэт Вас. Каменский, на пьесу которого пять лет назад я написал музыку («Стенька Разин»). Теперь привязывается сделать из нее оперу – шутка!.. Меня Зимин (который опять держит оперу) уже раз промаячил лет восемь с «Кларой Милич»; во второй раз проделать такую же историю не охота. Хотя песенного материала для нее имеется достаточно.

Есть у Вас в Нью-Йорке такая мисс Хэпгуд; прислала как-то изданное на английском языке мое «Христос воскресе»¹¹⁸⁶ (выбрали-то дрянь!) и написала, что издатель Грей (novello) за сие американское сочинение обещал мне прислать 25 долларов, но за дальностью, видно, эти доллары все еще едут (уже целый год!). А кроме того, предлагает присылать ему всякие другие сочинения, из которых он будет выбирать для издания и присылать гонорар (по-видимому, по такой же системе, как и 25 долларов)¹¹⁸⁷. Но такие предложения мне не очень нравятся; хотя бы прислал какой-нибудь аванс, что ли.

Хочу послать Вам свою книжку «Особенности народно-русской музыкальной системы» (с 18-го года печаталась – 60 страниц – только недавно вышла). Может быть, Вам кое-что там будет интересно, некоторые товарищи- музыканты одобряют. Ну, разболтался я.

Еще раз спасибо от души, привет всем, кто меня несколько помнит; с Новым годом (если подойдет по времени получка письма). Ваш Кастальский.

Москва, Средняя Кисловка д. 4, кв. 6.

А. Kastalsky

LC, ML 30.55. Box K, Folder «Kastalsky Alexander»

Москва, 28 января 1927

Глубокоуважаемый и дорогой Сергей Васильевич.

Позволяю себе обратиться к Вам потому, что Вы неизменно живете среди нас, и почти нет концерта, в котором не исполнялись бы какие-либо Ваши произведения. Любовь Петровна сообщила мне, что послала Вам мое письмо о смерти А. Д. Кастальского, который горячо любил и ценил Вас и даже на одной народной песенке, которую посвятил Любовь Петровне в день ее Ангела, написал: «От старого приятеля и неизменного почитателя Сергея Васильевича – А. Д. Кастальского»¹¹⁸⁸. Я писала Любовь Петровне, в виде предположения, не согласились ли бы Вы поместить заметку в прессе о смерти А. Д. Кастальского. Все данные для этого могли бы быть Вам доставлены и пока, для образца, прилагаю к этому письму эскиз заметки, составленной мною по плану Госиздата, но не помещенную в ближайшем номере потому, что Игорь Глебов прислал свою статью, которая и вошла в первый выпуск¹¹⁸⁹.

Вслед за Александром Дмитриевичем ушел от нас и М. Е. Пятницкий¹¹⁹⁰, которого Вы, может быть, знали как друга нашего с Вами общего друга, тоже умершего Василия Алексеевича Федорова¹¹⁹¹. Будучи первым секретарем МУЗО НКП в 1918 году, мне много приходилось работать с Василием] Алексеевичем], и [мы] постоянно вспоминали Вас и говорили о том, что было бы очень хорошо, если бы Вы приехали к нам.

Теперь в Москве С. С. Прокофьев, который выступал со своим концертом в симфоническом. Трудно описать, какая овация была устроена дорогому нашему соотечественнику. Могу себе представить общую радость и ошеломляющий успех, который имели бы Вы при Вашем приезде...

Разрешите мне принести Вам в дар сборник песен, записанных М. Е. Пятницким и напетый его осиротевшим Хором крестьян. В этом году М[итрофан] Е[фимович] собирался сам поехать с ними за границу. Мечтал и с Вами там встретиться, но уехал так далеко, что и не воротить. Все же, может быть, Хору крестьян удастся пробраться за границу и пронести нашу песню по чужим краям. Полагаю, что они имели бы огромный успех, принимая во внимание и своеобразную красочность их национальных уборов. Простите, что обращаюсь к Вам с таким вопросом и прошу указать пути и способы, чтобы кто-нибудь заинтересовался Русским крестьянским хором и посодействовал поездке его. Несомненно, что то учреждение, которое пожелало бы организовать их выступление, получило бы несомненную прибыль. Я Вам посылаю второй экземпляр сборника Пятницкого именно с целью, чтобы Вы были добры передать его какому-либо организатору концертов или музею, который мог бы установить связь с музеем, собранным М. Е. Пятницким и завещанным ГИМНу, в котором я состою научным работником по секции этнографии. Может быть, жемчужины народного творчества и для Вас послужат источником вдохновения и Вы пожелаете взять что-нибудь из этого народного богатства, являющегося общим достоянием, из которого черпали и Глинка, и Римский-Корсаков, и все наши композиторские таланты. Если бы Вы пожелали вообще иметь сборники народных песен других собирателей, то по первому Вашему желанию я предоставила бы Вам все, что имеется в моей библиотеке.

Вы хорошо знаете, что сила и первоначальная слава А. Д. Кастальского заключалась главным образом в его духовных сочинениях. Очень желательно было бы устроить здесь концерт из таких произведений, но вряд ли допустит это Репертуарная комиссия, которая сняла с репертуара Вашу Всенощную после второго концерта, несмотря на огромный успех; билетов нельзя было получить многим желающим, и зал консерватории был битком набит¹¹⁹². Интересуется ли кто-нибудь в Америке духовными сочинениями? Ведь все наши хоры, регенты, которые Вам прекрасно известны, знают как сочинения А. Д. Кастальского, так и Ваши. Боюсь, что слишком смело задаю Вам вопросы, на которые Вы, может быть, и не пожелаете ответить по тем или иным причинам. Но все, чего я не договорила бы, Вам хорошо известно. Вы неизменно остаетесь нашим любимцем и дорогим композитором. Многие и многие мечтают о том, чтобы Вас еще услышать, не говоря уже о том, что Любовь Петровна живет только мыслью увидеть Вас еще хоть один раз. Верьте, что Вы были бы встречены всеми, как родной, и нет слов выражения общей радости и того триумфа, который ожидал бы Вас на родине. А творческие силы так и загорелись бы в Вас и вылились бы теми родными напевами, которые воодушевляли к творчеству всех наших музыкальных колоссов.

Позвольте пожелать Вам сил на Ваше прекрасное творчество.

С глубоким уважением Е. Лебедева

LC, ML 30. 55. В2, Box К, Folder «Lebedeva, Ekaterina».

Об авторе письма, Екатерине Николаевне Лебедевой, см. в комментариях к публикации ее статьи «Александр Дмитриевич Кастальский» во 2-м разделе настоящего тома.

О смерти А. Д. Кастальского и М. Е. Пятницкого Лебедева 27 января 1927 года сообщила также в письме к Глазунову:

Глубокоуважаемый и дорогой Александр Константинович.

За последнее время мы, этнографы, и весь мир понесли тяжелые утраты: 17 декабря 1926 года скончался Александр Дмитриевич Кастальский, а 21 января 1927 года – Митрофан Ефимович Пятницкий. Не сомневаюсь, что Вам знакомы труды А. Д. Кастальского, сила которого и первоначальная слава основа- ны на его духовно-музыкальных сочинениях. Последние же годы и время революции – посвящены этнографическим и агитационным трудам, список которых я прилагаю. Все почитатели Александра Дмитриевича, знающие его духовные труды, очень желали бы устроить концерт именно из этих его произведений, но пока трудно говорить о том, удастся ли это. В минувшем году была исполнена Всенощная Рахманинова. Успех ее был огромный. Большой зал консерватории был переполнен, и многие желали бы еще попасть, но, ввиду такого ошеломляющего успеха, Репертуарная комиссия... сняла этот номер из репертуара. Не сомневаюсь, что если бы дали возможность какому-либо из московских хоров дать концерт из духовных сочинений А. Д. Кастальского, то трудно было бы достать билеты, так устремились бы все послушать эту красоту. Быть может, у вас легче было бы провести такой концерт, а, несомненно, все хоры знают духовные сочинения А. Д. Кастальского. (РНБ, ф. 187, № 946.)

Лебедева рассказывала Глазунову более подробно, нежели Рахманинову, о хоре Пятницкого и хлопотала о том, чтобы он помог устроить его концерт в Ленинграде. Она обращалась к Глазунову с просьбой написать А. И. Зилоти и С. В. Рахманинову и попросить их об устройстве концертов хора за границей, просила и о том, чтобы Глазунов поддержал крестьян хотя бы добрым словом.

Публикуемые ниже письма А. Д. Кастальского и его супруги Н. Л. Кастальской адресованы американскому промышленнику, политику и филантропу Чарльзу Ричарду Крэйну (1858–1939) и его сыну, дипломату Джону Оливеру (1899–1982)¹¹⁹³. Крэйны принадлежали к семье, владевшей крупной литейной мануфактурой «R. Т. Crane Brass&Bell Foundry», которая вышла на русский рынок в XIX веке¹¹⁹⁴. По делам фирмы в Россию стал приезжать и ее вице-президент Ч. Р. Крэйн. Однако его интересовала не только торговля: Крэйн страстно любил путешествия, особенно в экзотические страны, каковой для многих иностранцев была и Россия. Он увлекался политикой, историей, искусством, этнографией, собирал коллекции редкостей, но был равнодушен к музыке – исключение составляли русское церковное пение и русские народные песни.

Приверженцем церковной музыки Крэйн стал в первый же свой приезд в Россию в 1887 году¹¹⁹⁵. С народной песней он познакомился у себя на родине, куда судьба в 1892 году забросила певицу и этнографа Е. Э. Линеву, уехавшую в Новый Свет из России по политическим мотивам. В короткие сроки Евгения Эдуардовна сумела организовать в Нью-Йорке и подготовить к выступлениям хор, состоявший главным образом из русских певцов-любителей. Первый концерт этого хора, в котором были исполнены номера из «Евгения Онегина» и «Хованщины», духовная музыка Бортнянского, русские и украинские народные песни, состоялся 10 декабря 1892 года в Нью- Йорке¹¹⁹⁶.

Очевидно, это был тот самый концерт, о котором Крэйн через много лет вспоминал:

В начале 1890-х мое внимание было привлечено объявлением в нью-йоркских газетах о том, что поющий русские народные песни хор даст вечерний концерт в Карнеги-Холл. Я пошел туда и нашел мадам Линеву, которая управляла хором из 75-ти мужчин и женщин, одетых в русские костюмы. Я был восхищен результатом и после концерта искал мадам Линеву, чтобы выразить мой восторг и узнать что-либо о хоре. <...>

Потом на предстоящую зиму была организована серия концертов. Я был настолько воодушевлен всем этим делом, особенно музыкой, что каждый раз, когда должен был состояться концерт, ездил на него из Чикаго. Я активно заинтересовался мадам Линевой и ее работой, которой она отдавала столько своей прекрасной души, таланта и любви¹¹⁹⁷.

В 1893 году состоялись выступления хора в Чикаго на Всемирной выставке, которая проходила с 1 мая по 30 октября и была посвящена 400-летию открытия Америки Колумбом¹¹⁹⁸. Вернисаж русского павильона состоялся 5 июня, когда епископом Алеутским и Аляскинским Николаем было совершено торжественное богослужение. Сопровождавшееся звоном колоколов и пением хора, оно произвело большое впечатление на присутствовавших. Имеются свидетельства, что в церковных службах, которые проходили в Чикаго во время Всемирной выставки, принимали участие хор архиерейских певчих под управлением П, И. Зайченко и капелла Иванова¹¹⁹⁹.

В обширном русском павильоне был и раздел искусства, где экспонировались картины И. К. Айвазовского, И. И. Левитана, И. Н. Крамского, К. Е, Маковского, И. Е. Репина и других художников; были представлены также музыкальные инструменты, продукция музыкально-издательских фирм и нотопечатен. В программу входили и концерты русской музыки, в частности, оркестра под управлением В. И. Главача. В выставке принимал участие и хор Линевой, которую в то время начал активно поддерживать Ч. Р. Крэйн¹²⁰⁰. Он вспоминал:

Нужна была какая-то реклама, чтобы все русские, приезжающие в Америку, заинтересовались бы этим характерным выражением русского духа, и поэтому я устроил для хора место на выставке в Чикаго в течение двух месяцев. На концертах было много слушателей, и мои друзья и я часто ходили слушать красивые песни¹²⁰¹ .

Сама Евгения Эдуардовна и певцы ее хора очень ценили помощь Крэйна, которая порой совершалась втайне. Об этом свидетельствуют строки предисловия, написанного Линевой к изданному ей уже по возвращении в Россию в 1896 году сборнику песен Новгородской губернии:

Он [т. е. Крэйн] посещал необыкновенно усердно наши концерты народной песни в Нью-Йорке, и члены хора перед началом концерта всегда заботливо справлялись – сидит ли на своем обычном месте, в первом ряду, мистер Крэн. Его интересная фигура с бледным, вдумчивым лицом и глубокими выразительными глазами, изображавшими сосредоточенное внимание, казалось, вдохновляла на хорошее исполнение. В 1893 году хор был приглашен на Колумбийскую выставку в Чикаго. Контракт был уже заключен, но управление выставки не хотело взять на себя предварительные расходы по поездке. Переезд же из Нью-Йорка в Чикаго сорока человек и содержание их в продолжение целого месяца требовали затраты крупной суммы. Весьма вероятно, что поездка хора в Чикаго расстроилась бы, если бы мистер Крэн не предложил помочь своим влиянием в одном из местных банков, который открыл вам кредит на основании заключенного с правлением выставки контракта. Вот на этой почве и возникла спорная сумма, которая, на мой взгляд, принадлежала мистеру Крэну; он же утверждал, что нет. Когда я послала ему эту сумму из Петербурга в Чикаго, мистер Крэн не согласился ее взять, а, удвоив, отправил председателю Географического общества П. П. Семенову¹²⁰², назначив ее специально на дело собирания песен. Санкт-Петербургская Песенная комиссия по инициативе А. С. Taнеева предоставила ее мне¹²⁰³ .

Таким образом, Евгения Эдуардовна получила возможность совершить в 1901 году экспедицию в Новгородскую губернию, в результате которой и появился на свет упомянутый сборник.

Крэйн следил за успехами Линевой, деятельность которой считал полезной для русского общества. Однако Линева была полезна и самому Крэйну, который писал:

Каждый раз, когда я бывал в России, я её искал, поскольку она могла дать мне наиболее точную информацию о распространенных в то время в русском народе идеях¹²⁰⁴.

В кругу знакомых Линевой духовный композитор Кастальский появился, очевидно, в начале 1900-х годов, когда они оба стали членами открывшей свои действия в Москве в 1901 году Музыкально-этнографической комиссии при Этнографическом отделе Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии¹²⁰⁵. (Общество состояло при Московском университете.) В предреволюционные десятилетия Линева была одним из активнейших пропагандистов народной песни: она читала лекции, участвовала в конференциях, организовывала хоры из рабочих. В 1906 году в Москве по инициативе группы энтузиастов, в которую входил ряд членов МЭК (Н. Я. Брюсова, А. Д. Кастальский, Е. Э. Линева, С. И. Танеев, Н. А. Янчук, Б. А Яворский и др.) была открыта Народная консерватория, где хоровой класс вели Линева и Кастальский¹²⁰⁶.

По всей видимости, в начале 1903 года с Кастальским познакомился и Крэйн, который во время визита в Москву впервые услыхал пение Синодального хора. Об этом замечательном хоре ему рассказал директор Московской консерватории В. И. Сафонов. Память Крэйна сохранила его реплику:

Как жаль, что Вы не были здесь в прошедшую среду вечером, когда хор Синодального училища дал один из своих редких концертов, самых прекрасных из когда-либо слышанных мною¹²⁰⁷.

Для того чтобы гость наверстал упущенное, Сафонов отвел его в Московское Синодальное училище церковного пения, где для посетителей был устроен надолго запомнившийся Крэйну домашний концерт:

Когда мы прибыли в институт [т. е. в Синодальное училище], полный хор был на сцене, и нам подарили программки предыдущего концерта. Вся программа была спета для нас с таким энтузиазмом, как если бы мы представляли колоссальную аудиторию. В конце концерта директор, мистер Орлов, спросил, есть ли какие-то определенные композиции, которые я хотел бы послушать. Я долгое время хотел услышать киевские роспевы, которые являются древнейшими из церковных песнопений, и в результате хор спел их около полудюжины. После этого все певчие с непринужденным очарованием сбежали со сцены и спросили, какая часть программы нам особенно понравилась.

Затем мы были приглашены в огромную столовую с длинными столами, где, словно в монастырской трапезной, питались ученики. Перед тем, как приняться за ужин, весь корпус студентов стал на колени перед образом Иисуса Христа и спел самое красивое из всех песнопений в русской службе «Отче наш».

Это было счастливое время. Во время еды ученики периодически вставали и запевали одну из старинных русских песен» по-видимому» народную, и все три сотни [людей] принимали в этом участие с большим энтузиазмом. Так продолжалось до рассвета, – запоминающийся и восхитительный опыт.

Примерно год спустя я опять оказался в Москве и, случайно узнав, что хор поет за службами в Успенском соборе, притом в древнейших формах церковной и музыки, так называемых унисонных, пошел послушать хор еще раз¹²⁰⁸.

Затем Крэйн вновь посетил Синодальное училище, и опять в его честь был дан домашний концерт. После этого визита американский гость, по его словам, стал чувствовать себя в Синодальном училище, «как дома». Во время визитов в Москву он непременно ходил на богослужения в Успенский собор, где у него было немало друзей среди причетников.

По мере того, как Крэйн знакомился с русской духовной музыкой, в нем росло желание привезти хороший русский хор хотя бы на несколько лет в Америку, дабы американцы, услыхав его, усовершенствовали свое церковное пение. Однако он полагал, что такой цели может достичь только большая по составу капелла. Однажды оказавшись на русскую Пасху в Риме, он попал на службу в православную церковь, где прекрасно пел хор из 12-ти человек. После этого Крэйн вновь загорелся мыслью о приглашении русского хора в Америку:

Когда Сафонов приехал в Америку, мы развили идею; он был полон энтузиазма, веря, что план реален, и вызвался обсуждать его в Синодальном училище по возвращении в Москву. Мистер Орлов, директор Синодального училища, тоже увлекся планом и согласился послать [в Америку] обученных певцов как ядро хора и дирижера для управления им¹²⁰⁹.

Этот замысел был осуществлен уже после смерти Орлова при другом директоре Синодального училища – А. Д. Кастальском, который и выбрал для Америки регента: псаломщика церкви Двенадцати апостолов в Кремле И. Т. Горохова¹²¹⁰, а также нескольких басов и теноров, прибывших в Нью-Йорк в 1911 году. Мальчиков-певчих набрали в православных приютах и церковно-приходских школах Америки, устроив для них школу с интернатом по образцу Синодального училища. Хор пел в русском Свято-Николаевском соборе в Нью-Йорке, куда в начале 1905 года была перенесена из Сан-Франциско архиерейская кафедра. Хор получил щедрую субсидию от Крэйна, по распоряжению которого давал концерты в различных американских городах и университетах. Крэйн вспоминал:

Св. Николаевская церковь в Нью-Йорке стала центром паломничества, и мистер Горохов был очень полезен тем, что объяснял разные вопросы, которые задавали гости. Русская церковная музыка получила признание как высочайшее выражение духовной музыки, и отец Финн, директор Paulist Choir¹²¹¹, был настолько под ее впечатлением, что поехал в Россию для дальнейшего изучения русской музыки¹²¹².

Вероятно, Уильям Финн отправился в Россию с рекомендательными письмами от Крэйна: копия одного из таких писем, датированного 11 июня 1914 года и адресованного А. Д. Кастальскому, сохранилась в Бахметевском архиве Колумбийского университета¹²¹³. В письме упоминалось о преклонении Финна перед русской духовной музыкой, о том, что он является ее распространителем в Америке и что хор под его управлением поет сочинения Кастальского. Крэйн просил последнего содействовать лучшему ознакомлению Финна с православной церковной музыкой и с русской системой хоровых занятий.

В 1917 году в Россию на средства Крэйна отправилась из Нью-Йорка исследовательница и переводчица Изабель Флоренс Хэпгуд¹²¹⁴. Целью ее поездки был сбор материала для книги о русском церковном пении. Первоначально посетив Петроград, Хэпгуд поехала на Пасху в Москву, где встречалась с Кастальским и его супругой, получив в подарок композицию «Христос воскресе». Однако летом, испугавшись революционных беспорядков, Хэпгуд поспешила уехать из России, так и не достигнув цели поездки.

В начале 1917 года посетил Россию и сам Крэйн. Ставший президентом отцовской компании в 1912 году, он через два года продал свою часть холдинга брату и, будучи другом и доверенным лицом президента США В. Вильсона, сосредоточился на политической и дипломатической деятельности. В Москве Крэйн присоединился к Чрезвычайной американской миссии, прибывшей по случаю вступления Соединенных Штатов в войну на стороне России¹²¹⁵. В это посольство входили также промышленник С. X. Мак-Кормик¹²¹⁶ и религиозный деятель Дж. Мотт.

Американцы приняли участие во Всероссийском съезде духовенства и мирян, где Мотт произнес пламенную речь, в которой были такие слова:

..Я хотел бы выразить благодарность вашей Церкви за ее скромную работу в Америке. Русская Церковь – один из столпов американской цивилизации. Архиепископ Платон заложил в Америке прочный фундамент, на котором выстроено прекрасное здание русской Церкви. Затем я благодарю в лице Вас за тот великий вклад, который сделала Православная Церковь в общее дело христианства. Я не могу выразить всего, что мы переживаем и чувствуем, взирая на ваши иконы и слушая ваше церковное пение. Как богата всем этим Православная Церковь в сравнении с другими!

Теперь я хочу сказать о вашей священной музыке и познакомить вас с тем прекрасным хором, который г. Крэйн содержит у себя дома и на который тратит 50 тысяч рублей на ваши деньги в год. Весь американский народ восторгается его пением; концерты его даются в университетах, театрах и других общественных местах. Это все говорит за то, что вы, именно вы, православные, содержите у себя истину. Вспоминая ваших мучеников и подвижников, я представляю, как много сделала Православная церковь для христианства всего мира.

Приветствуем вас и решаемся преподать вам совет осторожности. Переживаемое время – тяжелый момент. Рушится самое основание мира. И вот в такое-то время особенно важно, чтобы Церковь в России стояла твердо. Теперь Христос нам нужен более чем когда-либо еще. И никогда Церковь его не была так величественна, как теперь; ибо все остальное исчезло. Христос один вечен и он готов нас миловать. <...> Церковь должна и теперь объединить Россию, как некогда во времена преподобного Сергия она объединила и спасла Святую Русь¹²¹⁷.

Выступление Дж. Мотта вызвало бурные овации в зале. Вступление Америки в войну казалось чрезвычайно обнадеживающим. Так, помощник начальника Придворной певческой капеллы и друг Кастальского X. Н. Гроздов, узнав об этом событии, писал И. Ф. Хэпгуд:

Все мы – и в своей семье, и в кругу наших знакомых и друзей, в восторге от благородного выступления американского народа на борьбу с тевтонским варварством. Это – великая историческая заслуга перед человечеством, которая безмерно увеличит моральную славу и значение христианской свободолюбивой Америки! Да поможет вам Бог¹²¹⁸!

После посещения Москвы миссия приехала в Петроград. Находившийся там Кастальский, который участвовал в заседаниях Комиссии по реформе духовной школы, встречался с Крэйном и был представлен им Мак-Кормику. 17 июня 1917 года композитор писал жене:

Познакомился еще с мистером Мак-Кормиком, который просил написать ему список оркестровых новостей русских авторов. Вчера у Юргенсона просидели два часа, набрали нот целую гору. «Поминовения» взяли четыре партитуры и на три оркестра (для подарка в Бостон, Чикаго и Нью-Йорк), да я забыл о хоровых голосах X клавирах; сейчас пишу ему об этом письмо. «Господи, помилуй» Львовского взял 40 экземпляров. Из моих духовных тоже – чего по 20, чего по 10 и т. д.¹²¹⁹

Под впечатлением взбудоражившего русское общество известия о вступлении Соединенных Штатов в войну Кастальский сочинил дополнительный «американский» номер «Rock of ages» для своего недавно изданного реквиема «Братское поминовение». Управляющий Придворной певческой капеллой X. Н. Гроздов сообщал И. Ф. Хэпгуд:

Кастальский, сейчас проживающий у меня, за эти дни написал вставочный нумер для своего «Братского поминовения» в честь Америки – на два панихидных американских гимна (Thom. Hastings – из «The New Laudes Domini», p. 437, и S. Barney: «Hark my soul!»¹²²⁰). Хор этих гимнов исполняется на фоне известного шопеновского похоронного марша. Вышло очень хорошо. Рукопись он передал мистеру Мак-Кормику¹²²¹.

Кажется, Мак-Кормик был в восторге от «американского номера» Кастальского. Последний сообщал жене:

Мак-Кормик, которому я играл ее [т. е. партитуру] в Зимнем дворце на пьянино с перламутровыми клавишами, пришел в полное восхищение и удивление. Даже растрогавшись принес свои листки нотной бумаги, куда он вдохновенно набрасывал свои «мелодии» («даже в поезде сочинял мелодии!»). Предложил мне помочь печатать у Юргенсона мой американский номер, вероятно, думая, что я буду печатать на свой счет¹²²².

В 1921 году Крэйн вновь приехал в Россию, совершив путешествие через всю страну от восточной окраины до Петрограда. Сопровождал его в путешествии младший сын Джон Оливер, в недавнем прошлом студент Гарварда. После долгих странствий по охваченной Гражданской войной России, Крэйны прибыли в Москву, где были с радостью встречены многими знакомыми. В своих воспоминаниях, в главе «Путешествие по Сибири и России. 1921», Ч. Р. Крэйн пишет:

Когда я приехал в Москву, одно из первых дел, которые я сделал – узнал о Линевых, о судьбе которых при большевиках я беспокоился, поскольку ничего о них не слышал со времени моего последнего визита в 1917 году. Кастальский, церковный композитор и директор Синодального училища церковного пения, который всегда был тесно связан с Линевыми, сказал мне, что они оба умерли в 1919 году¹²²³ и что Юргенсон не смог осуществить проект публикации музыки [т. е. собранных Линевой записей]; но Кастальский, осознающий большое значение сохранения этих песен, взял на себя попечение о них и надеялся спасти¹²²⁴.

Бедственное положение знакомых подвигло отца и сына на самую активную помощь русским в России и за ее пределами. Архив Крэйна содержит множество посланий людей, взывавших о помощи или благодаривших за нее. Вот одно из таких писем, написанное в Москве 30 ноября 1922 года:

Многоуважаемый мистер Чарльз Крен.

Спешу принести Вам мою самую глубокую благодарность за Ваши 5 драгоценных посылок, полученных мною 20 ноября. Я была до слез тронута Вашим вниманием и памятью ко мне. В настоящее время, когда так трудно я тяжело жить таким же старым людям, как я в особенности, когда не знаешь, как придется питаться и одеться при страшно высоких ценах на все, что не хватит никакого заработка, Ваши посылки, многоуважаемый мистер Чарльз Крен, были особенно ценны для меня и моей семьи. Я так была обрадована им, что не нахожу сейчас достаточных слов, чтобы в полной мере поблагодарить Вас за них. Спасибо Вам, что Вы не оставили меня, престарелой вдовы, в память моего покойного мужа (регента Синодального хора в Москве В. С. Орлова), спасибо Вам за внимание столь редкое и столь особенно дорогое в настоящее трудное время жизни после ужасной войны и после неслыханного голода, поразившего Россию.

Не откажите принять мои самые искренние пожелания доброго здоровья, всего светлого и радостного Вам и Вашей семье.

Не взыщите, что поздно получите мое это письмо, но я только 20 ноября получила уведомление о Ваших посылках.

Глубоко благодарная и признательная Вам,

Елена Николаевна Орлова. Адрес: Город Москва, Большая Никитская улица, Средний Кисловский переулок, дом № 4, квартира № 3 – Елене Николаевне Орловой¹²²⁵.

В том же году помощь от Крэйнов начала получать и семья Кастальских. Однако сохранившиеся в Бахметевском архиве их письма к Крэйнам содержат не только выражения благодарности: в 1922 году Александр Дмитриевич, думая о переселении в Америку, просил Крэйна помочь ему продать в США авторские права на свои духовно-музыкальные сочинения¹²²⁶. Он также просил распространить ноты его музыкального воззвания «К зарубежным братьям» среди тех музыкантов, которые были готовы содействовать сбору средств в помощь голодающим Поволжья¹²²⁷. Кастальский надеялся получить место псаломщика в русском приходе в Нью-Джерси¹²²⁸, однако его намерение не осуществилось. Ходатайствовала о работе в Америке для Кастальского и И. Ф. Хэпгуд, которая писала Крэйну:

Моя идея с Рочестером провалилась; у меня есть другой план, который я попробую осуществить, мне надо найти на это время, хотя я сама очень бедствую: нельзя допустить, чтобы такой гений погиб¹²²⁹.

В 1924 году, при посредстве благотворительной организации «The Rescue and Education of Russian Children and Youth in Exile» Кастальскому было найдено место преподавателя музыки в Антиох-колледже в штате Огайо¹²³⁰. Однако композитор, здоровье которого значительно ухудшилось, уже оставил надежды на отъезд и мечтал лишь о том, чтобы завершить свое сочинение «Картины народных празднований» и научный труд о многоголосии русской народной песни.

Кастальские переписывались также с Дж. О. Крэйном, который с 1922 году служил пресс-атташе при президенте Чехословацкой республики Т. Г. Масарике, правительство которого, как известно, оказывало беспрецедентную поддержку русским беженцам. Всячески помогал живущим в этой стране русским и Ч. Р. Крэйн¹²³¹.

Не забыл о Кастальском и другой американский предприниматель,

С. X. Мак-Кормик. В его архиве, хранящемся в Исторической ассоциации штата Висконсин, обнаружено несколько писем композитора от 1925 года. В них он благодарит Мак-Кормика за помощь, которая позволила достать медикаменты и необходимое питание для болевшей в то время супруги композитора Натальи Лаврентьевны¹²³². В письме от 8 декабря 1925 года Кастальский рассказывал Мак-Кормику и о своей жизни: о прогрессирующей болезни сердца, плохой циркуляции крови. (Это заболевание чуть было не привело к гангрене стопы.) Он сообщал также, что написанная к его юбилею одним из бывших учеников кантата имела сенсационный успех в Москве. Но, к огорчению Кастальского, болезнь заставила его остаться дома. Композитор опасался, что не сможет пойти и на премьеру своей Сельскохозяйственной симфонии, которая была назначена на 13 декабря. Он обещал, что когда сочинение будет напечатано, он пошлет партитуру Мак-Кормику¹²³³.

Однако 17 декабря 1926 года земная жизнь Кастальского завершилась, о чем его вдова сообщила американским друзьям. Сохранился лишь ответ Мак-Кормика от 14 января 1927 года, посланный из Чикаго:

Дорогая госпожа Кастальская:

После получения записки от Вашего мужа, которая была прикреплена к нотам с великолепной рождественской музыкой, я был потрясен, когда 18 декабря получил от Вас сообщение о его кончине. Он прожил прекрасную я полезную жизнь, и я рад, что он был в числе моих друзей.

С наилучшими пожеланиями и глубоким сочувствием Вашему горю, искренне Ваш

Сайрус Мак-Кормик¹²³⁴.

В ближайшие годы Наталья Лаврентьевна еще несколько раз писала за океан, рассказывая о своей жизни и о радовавших ее успехах сына, который заканчивал в то время Высшее Техническое училище в Москве. Возможно, что в 1937 году она в последний раз повидала приехавшего в Россию Ч. Р. Крэйна, который все эти годы не расставался с мыслью разыскать работы о народной музыке Кастальского и Линевой¹²³⁵, Можно предположить, что не без участия Крэйна копия неопубликованного исследования Кастальского о народном многоголосии оказалась в Праге в архиве музыкальных первоисточников, в советское время вывезенных из России за границу¹²³⁶. Происхождение и дальнейшая судьба этой коллекции до сих пор остаются загадкой, которую еще предстоит разгадать исследователям.

С. Г. Зверева

Москва, 31 марта 1922

Дражайший друг, посылаю Вам 20 экземпляров моего последнего сочинения «То foreign brethren»¹²³⁷, вызванного теперешним бедственным состоянием России, к которой Вы постоянно выказывали большой интерес. Здесь исполнение этого сочинения всегда производит очень сильное впечатление. Я позволяю себе обратиться к Вашей доброте и попросить Вас переслать несколько экземпляров партитуры сначала господину Джону Мотту, а потом хорам и певцам-басам, выбранным по Вашему вкусу, то есть тем, кто сочувствует России и кто хотел бы исполнить произведение в концертах.

Таким образом, я нашел еще раз способ заняться композицией во время редких минут досуга, поскольку обязан очень сильно трудиться, чтобы иметь возможность удовлетворить самые скромные нужды.

Но мое здоровье ухудшается; отдых и хорошее лечение требуются все более и более неотвратимо. Чтобы обрести все это, необходимо поехать за границу.

Мы все еще располагаем маленьким богатством, состоящим из моих церковно-музыкальных сочинений, издание которых является моей собственностью: это хоры а cappella, которые могут быть исполнены на фортепиано либо на фисгармонии, 288 страниц (гравированные доски весят приблизительно 160 кг)¹²³⁸.

Я надеюсь, что С. В. Рахманинов не откажется от подтверждения ценности моих сочинений.

Будучи уверен в Вашей обычной доброй воле, я обращаюсь к Вам с большой просьбой: не найдете ли Вы в США издателя, который бы хотел купить у меня права на издание? До войны цена их была бы от 25-ти до 30-ти тысяч рублей; я не умею назначить современную цену в долларах. Если это осуществимо, мы смогли бы попросить разрешение на выезд у Советов...

Я должен передать Вам большую просьбу преподавателей нашей Хоровой академии (бывшая Синодальная школа) походатайствовать за них перед администрацией ARA¹²³⁹: консерватория и Филармоническая школа получили от них продовольственные посылки, – а мы... были забыты...

Благослови Вас Бог за Вашу доброту. Мы часто Вас вспоминаем в нашей семье.

Преданный Вам, А. Кастальский

BAR, Ch. R. Crane Coll, Box 4, Folder 15. Перевод с французского.

Москва, 18 мая 1922

Дражайший друг, на днях я получил через ARA Ваш колоссальный подарок; меня известили о нем накануне отъезда А. Т. Гречанинова¹²⁴⁰, и я обязал его передать Вам благодарность от меня и моей семьи, – эта благодарность так же велика, как и Ваш подарок. Я узнал, что информация о Вашей посылке В. Васнецову, Остроухову¹²⁴¹ и мне была получена ARA уже в январе, но, по-видимому, точных адресов у них не было. По счастливой случайности нашелся человек, который дал мой адрес и адрес Васнецова. Что касается Остроухова, то администрация ARA попросила это сделать меня, и я это исполнил.

Мне кажется, я обязан еще раз попросить у Вас извинение за то, что дал Вам труд распространить мое сочинение «То foreign brethren» и поговорить с издателями по поводу покупки моих церковных хоров. Если эта просьба доставляет Вам очень много хлопот, я бы попросил Вас ничего не предпринимать, так как я бы не хотел никак злоупотреблять Вашей добротой и готовностью помогать. Что касается моей работы, то могу Вам сказать, что на прошлой неделе я прочитал доклад об особенностях хорового исполнения русских песен самим народом – это плод многих лет изучения. В данный момент я занимаюсь приготовлением доклада об организации Дома народного искусства. Весь мой досуг я отдаю музыкальной инсценировке древних народных праздников в России, которую предполагает дать один из наших театров.

В конце письма мне не остается ничего другого, как поблагодарить Вас, извиниться за беспокойство и передать слово моей жене, которая хочет сама засвидетельствовать свою благодарность по-английски с риском его исковеркать.

Весь преданный Вам А. Кастальский.

Дражайший сэр!

Вы действительно излили над нашим домом настоящий рог изобилия, и теперь среди такого богатства мы себя ощущаем обеспеченными на будущее при любом дефиците.

Но было бы нехорошо наслаждаться этим благополучием только для нашей пользы, и мы отдаем часть его многим менее счастливым людям. Таким образом, за Вас молится не только наша семья, но и многие другие люди.

Благослови, вознагради и сохрани Вас Господь на многие лета. Премного Вам благодарная, уважающая Вас

Н. Кастальская

BAR, Ch. R. Crane Coll., Box 4, Folder 16. Перевод с французского (письмо А.Д. Кастальского) и английского (письмо Н. Л. Кастальской).

Москва, 21 августа 1922

Мой дорогой друг, я не знаю, получили ли Вы мои письма и экземпляры моих нот «То foreign brethren» (о русском голоде). Но я повторяю мою искреннюю признательность за колоссальный подарок. Надеюсь, Гречанинов уже передал Вам мою благодарность и изъявления моих лучших чувств.

Было бы очень интересно узнать о любых возможностях продать издательские права моих сочинений в Америке, – конечно, если процесс сбора информации будет для Вас не очень затруднителен.

В Москве сейчас проходит огромная конференция по реформе церковного правления. Хорошо известный Вам Владимир Николаевич Львов, говорят, играет там важную роль¹²⁴². Я бы хотел также сообщить Вам, что Ваш друг священник Александр Хотовицкий находится в тюрьме с ноября. Его жена и паства очень страдают¹²⁴³.

Что касается меня, то я написал половину старинных русских народных праздников, – до конца доделал «Весну» и «Лето».

Недавно я разговаривал об исполнении их в Художественном театре, и его администраторы проявляли явный интерес к моему труду.

Я также заканчиваю музыкальную картину для большого оркестра, по священную прошедшей мировой войне: принимавшие в ней участие страны представлены национальными гимнами¹²⁴⁴. В апофеозе принципиальная роль принадлежит американскому гимну, поскольку только вступление Соединенных Штатов смогло оборвать ужасную бойню.

С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш А. Кастальский

Несколько месяцев назад я послал мистеру Букетову¹²⁴⁵ письмо и, по его просьбе, подборку нот моей церковной музыки. До сих пор не получил какого-либо письма от него.

BAR, Ch. R. Crane Coll, Box 4, Folder 19. Перевод с английского.

Москва, 5 апреля 1923 Христос воскресе! Дорогой мистер Крэйн!

Ваше доброе, но не оправданное утверждение, что я хорошо говорю по- английски, поощряет меня написать от своего имени. Мистер Кастальский и вся наша семья глубоко тронуты постоянной добротой мистера Крэйна- старшего, и мы всегда ему благодарны. Но более всех в семействе чувствую ему обязанной я, потому что всякие дефициты более всего осознает домохозяйка. Мистер Крэйн действительно стал нашим добрым гением: летом 1921 года, когда он приходил к нам с Вами, в доме не было ни денег, ни какой-либо еды, – благодаря мистеру Крэйну жестокое время миновало, последующие посылки ARA принесли благополучие в наш дом. Сейчас мистер Крэйн хочет меня освободить от последней заботы: как высоко ни развились мои способности латать, ремонтировать и штопать, я буду очень счастлива иметь возможность покупать для моих мужчин и для себя новую одежду и многие другие вещи и дать отдых моим усталым глазам. Я прошу прощения, что мой бедный английский словарь не дает мне возможности найти надлежащие выражения моих чувств и благодарности.

Лучший способ посылки денег, если можно, не чеком, а банкнотами по 10 долларов и меньше, потому что чек должен быть немедленно обменен; наши миллионы падают каждый день, а доллары растут.

[Приписка, очевидно, рукой Ч. Р. Крэйна: Пошлем 200$ через чехословацкую миссию ARA.]

Что касается народных песен, собранных госпожой Линевой, господин Кастальский просит меня Вам передать, что не стоит их издавать в Москве: процесс издания будет длиться вечно, бумага плохая, качество печати – тоже. Ранее изданные тома, которые господин Кастальский пошлет мистеру Крэйну с письмом на Ваш адрес, нельзя сказать, чтобы были сделаны как следует; поэтому идея мистера Крэйна осуществить новое прекрасное издание очень приветствуется.

С благодарностью и наилучшими пожеланиями от меня и от господина Кастальского, сердечно Ваша

Наталья Кастальская. Христос воскресе, мистер Крэйн!

Я Вас приветствую, получите мои самые теплые приветы и благодарность, А. Кастальский.

[Приписка Н. Л. Кастальской:] В последний момент господин Кастальский узнал, что работы мадам Линевой являются собственностью государства, которое в данный момент издает их второй выпуск¹²⁴⁶. Посылка Вам ее работ затягивается, потому что не так легко собрать нужные материалы. В любом случае, он надеется это сделать через несколько дней.

BAR, Ch. R. Crane Coll., Box 5, Folder 4. Перевод с английского (письмо H. Л. Кастальской) и французского (записка А. Д. Кастальского).

Москва, 15 апреля 1923

Христос воскресе! Мой дорогой мистер Крэйн. С тех пор как я получил письмо мистера Джона Крэйна, где сказано о Вашем желании опубликовать народные песни, собранные госпожой Линевой, я был все время в поиске необходимого материала, и только сегодня мне удалось достать английский перевод предисловий и текстов некоторых песен: эти копии (с английским предисловием) нельзя купить в Москве¹²⁴⁷.

Необходимо перевести текст песен 2-й серии и украинских песен¹²⁴⁸, а также предисловие к последним.

Я полагаю, что Вы хотите опубликовать эти работы для американцев, поскольку в России они – собственность государства и скоро появится их новый выпуск. (Первая серия уже отпечатана.)

Я поправил ошибки в 1-й и 2-й сериях, поэтому нет надобности публиковать списки опечаток. По-моему, было бы лучше объединить все работы мадам Линевой в один том. Что касается других собранных ею песен, мне никак не удается получить какое-либо понятие о них: кажется, что они не были записаны на основе фонографических записей. Если мне удастся найти что-либо новое, я пошлю Вам.

Мое здоровье не очень хорошее: сердце устает и астма мучает меня часто.

Было принято решение присоединить Хоровую академию к консерватории; она станет одним из ее факультетов. Я не думаю, что это пойдет на пользу академии.

Я чувствую, что Вам не нравится получать выражения признательности за совершаемые Вами добрые дела, но я не могу удержаться от выражения чувства благодарности.

А. Кастальский

Моя жена разделяет мои чувства и разрешает мне передать от нее горячий привет и пожелания.

BAR, Ch. R. Crane Coll, Box 5, Folder 4. Перевод с английского.

Москва, 4 июля 1923

Мой дорогой мистер Крэйн!

Я счастлив, что могу передать Вам письмо при посредстве мистера Колтона, любезность которого так бесконечна. Я послал Вам через мистера Джона Крэйна письмо и пакет с работами мадам Линевой. Я не знаю, дошел ли он до места назначения, и мне очень интересно, что Вы дальше будете делать с этим материалом. Я ожидаю, что Ваше издание будет драгоценным памятником ее труду и ее памяти.

Я только что получил через ARA Ваши последние посылки: предполагаю, что они должны быть от Вас (хотя были заказаны по приказу Дональда Броди, 70 street, 5^th Avenue, Нью-Йорк). Адрес был совсем не тот, и мне сначала отказались их передать; но, в конце концов, благодаря доброй помощи мисс Данам все удалось получить. Без американских друзей, и особенно без Вас, жизнь вряд ли была бы терпима.

Мистер Джон Крэйн писал мне о Вашем добром намерении обогатить меня посылкой 200 долларов. Эти деньги снимут многие трудности и заботы; это позволило бы мне дать моей жене месяц отдыха в санатории: семь лет она дышала только городским воздухом.

Вчера, 3 июня вся Москва провожала в последний путь ее любимого архидьякона бывшего Успенского собора Константина Розова, известного своим колоссальным басом. Толпа людей была такой огромной, что ею были остановлены трамваи и автомобили¹²⁴⁹. Последние годы он зарабатывал свой хлеб гастролями в провинции. Если бы в России не существовало водки, этот гигант смог бы хвалить Бога своим феноменальным голосом еще много лет.

Я рад Вам сообщить, что священники Александр Хотовицкий и Зотиков¹²⁵⁰ сейчас посланы работать в деревню. Господин Хотовицкий счастлив дышать воздухом полей после многих месяцев одиночества. Даже в тюрьме он заслужил уважение своих надзирателей.

Что касается меня, то я окончил в черновике «Сельскохозяйственную симфонию» (на основе русских песен, повествующих о деревенских работах) и инструментовку ее первого раздела¹²⁵¹. Я хотел бы, чтобы ее исполнили на ожидаемой сельскохозяйственной выставке.770

Летом я чувствую себя немножко лучше, но мое сердце не позволяет мне работать много; не дают мне покоя и мои разнообразные обязанности. Я ожидаю провести целый месяц до осени на отдыхе в санатории для ученых – членов КУБУ (комиссия улучшения быта ученых). Я слышал от А. Т. Гречанинова, что мистер Дж. Крэйн должен провести свое свободное время дома с Вами, – пожалуйста, передайте ему мои сердечные приветы, так же, как и приветы от моей жены.

С наилучшими пожеланиями и искренним уважением остаемся Вам благодарные

А. и Н. Кастальские

BAR, CL R. Crane Coll., Box 5, Folder 5. Перевод с английского.

Москва, 16 декабря 1923

Мой дорогой друг!

В истекшем месяце я получил анонимный подарок; у меня нет никого кроме Вас, кто бы мог сделать мне такой сюрприз. Я благодарю Вас за то, что Вы не забываете старых друзей: это утешение в нашей тяжелой жизни. Я желаю Вам всем сердцем веселого Рождества и счастливого Нового года.

Как Вы поживаете? Надеюсь, что Вы здоровы? Я чувствую себя больным и дышу с трудом.

Моя жена присоединяет свою благодарность; ее здоровье оставляет желать много лучшего.

Примите уверения, мой дорогой, в моей дружеской преданности.

С сердечным приветом,

А. Кастальский

BAR, CL R. Crane Coll, Box 5, Folder 8. Перевод с английского.

Москва, 6 сентября 1924

Дорогой друг, я должен написать Вам, чтобы поблагодарить за Вашу доброту ко мне и моей жене.

Мы оба очень нуждались в отдыхе и, благодаря Вам, наслаждались им, живя за городом. Но мне показалось, что мое письмо Вас не застанет в Нью- Йорке, и потому я отлагал его написание на время после отдыха.

Я провел один месяц на Северном Кавказе в Кисловодске, где помимо лечебного горного воздуха наслаждался полезными ваннами нарзана. Больше месяца мы оба путешествовали по Волге, останавливаясь примерно на неделю в некоторых городах, которые можно назвать деревнями – настолько они в зелени и деревьях.

Любой человек, который меня сейчас встречает, находит меня посвежевшим и лучше выглядящим; я также чувствую себя много крепче, чем раньше. Всем этим я обязан Вам и Вашим постоянным заботам и вниманию.

Я молю Вас принять нашу неизменную благодарность, наилучшие пожелания Вам и Вашей семье в виде музыкального привета с Волги – одну из любимых народных песен¹²⁵².

Искренне Ваш, А. Кастальский

Обработка народной песни «Вниз по матушке по Волге».

BAR, Ch. R. Crane Coll., Box 5, Folder 15. Перевод с английского.

Москва, 4 декабря 1926

Дорогой друг!

Я желаю Вам веселого Рождества и счастливого наступающего Нового года!

Здоровы ли Вы и Ваша семья? Что касается меня, то я стал совсем стариком: не только потому, что мне уже несколько дней как 70 лет, но мое здоровье много хуже, чем должно быть в моем возрасте.

Десять лет назад я намеревался работать в Америке, теперь я надеюсь только завершить «Многоголосие в музыкальном фольклоре народов России» и мои «Русские народные праздники». В основном эти труды закончены, но требуют редактирования и дополнения. Дай мне Бог достаточно времени, чтобы это завершить!

Иногда мои друзья настаивают, чтобы получить от меня новые сочинения. Неохотно, но я пишу, и мое оружие оказывается не заржавевшим...

Примите выражения сочувствия и благодарности от преданного Вам

А. Кастальского.

Госпожа Кастальская шлет свои наилучшие пожелания и надеется, что Вы и Ваша семья здоровы.

[Позднейшая приписка:]

Будучи в Москве в 1937 ЧРК [Ч. Р. Крэйн] постарался найти этот труд и труд мадам Линевой о народной музыке, который он начал с ней перед войной.

Джо [Дж. О. Крэйн]

BAR, Ch. R. Crane Coll, Box 5, Folder 21. Перевод с английского.

Москва, 18 декабря 1926

Мой дорогой господин Крэйн: господин А. Кастальский, добрый ангел нашего дома, покинул нас 17 декабря.

Его вдова Н. А. Кастальская

BAR, Ch. R. Crane Coll., Box 5, Folder 21. Перевод с английского.

Москва, 20 февраля 1927

Мой дорогой Друг, Вы постоянны в своей доброте. Я не нахожу слов, чтобы отблагодарить Вас за все то, что Вы сделали для нас. Я никогда не забуду, что только благодаря Вам я имела привилегию провести наше последнее лето без того чтобы расстаться с моим дражайшим.

Меньше чем через месяц после возвращения с юга он заразился гриппозной пневмонией, но продолжал работать дома вопреки настоянию его доктора и моему; его болезнь осложнилась; ослабленное сердце отказалось работать, – время от времени были дни, когда он получал больше 50-ти инъекций камфары и кофеина, чтобы был хоть какой-то пульс, но приступы повторялись, и на последнем биении сердца он ушел тихо, как во сне, покинув нас навсегда.

Трудно говорить и даже думать о моем ушедшем друге, товарище более чем сорока лет жизни. Единственное утешение – мысль, что время нашей разлуки не может быть длинным.

Пускай Бог благословит Вас и Вашу семью и даст Вам долгую жизнь и все то хорошее, чего Вы заслуживаете.

Сердечно Ваша Н. Л. Кастальская

BAR Ch. R. Crane Coll, Box 5, Folder 22. Перевод с английского.

Москва, 10 апреля 1927

Мой дорогой Друг!

Я желаю Вам и Вашей семье провести пасхальные дни счастливо и в добром здравии.

Моя жизнь, как она ни печальна, имеет свои маленькие радости. Мой сын очень добр ко мне. Две недели тому назад он демонстрировал с большим успехом свой дипломный проект воздушного трамвая из 20-ти чертежей и получил диплом инженера-конструктора¹²⁵³.

Теперь он стоит на своих ногах, но перед тем, как занять место, необходимо поработать в деревне два или три месяца. Жизнь со времени болезни и смерти его обожаемого отца была очень беспокойной: последний экзамен потребовал такого напряженного труда, что это отразилось на его здоровье, вообще не очень крепком.

Мне была обещана небольшая пенсия, так что, скорее всего, я буду в состоянии предоставить ему хоть какой-то отдых, так как, будучи на работе, он не имеет права на более чем две недели отдыха ежегодно.

Мое здоровье также не очень хорошее; но это не беспокоит меня. Моя жизнь окончилась, так что легко отойти в вечность.

Я повторяю мою благодарность за все, что Вы сделали для нас, и остаюсь Вам вечно благодарная

Н. Л. Кастальская

BAR, CL R. Crane Coll, Box 5, Folder 23. Перевод с английского.

В данной части книги помещены письма Кастальского и тех его современников, чьи имена неразрывно связаны с известными периодическими дореволюционными изданиями – «Музыкой», «Музыкальным современником» и «Мелосом». Основное место среди представленных в разделе корреспондентов композитора занимает Б. В. Асафьев, который, как известно, являлся одним из самых тонких и восторженных ценителей духовной музыки Кастальского. На страницах вышеупомянутых изданий ученый неоднократно писал об изобретенном этим мастером напевно-полифоническом «русском стиле», о его открытиях в области хоровой инструментовки, о совершенной и мало кем замеченной революции в музыке. Именно Асафьев, несмотря на оголтелую антицерковную кампанию, восторгался духовно-музыкальным творчеством Кастальского в 1920-е годы, и он же воскресил его имя из забвения в 1940-е, подняв на пьедестал «классика» русской музыки.

Во втором разделе настоящего тома помещена максимально полная на сегодняшний день подборка статей и материалов Асафьева о Кастальском. В данной части читатель познакомится с двадцатью письмами Кастальского к Асафьеву, а также с фрагментами посвященной композитору переписки ученого с другими корреспондентами.

Каким же образом Асафьев увлекся музыкой Кастальского? Изучение этого вопроса неизбежно приводит к другому известному музыкальному писателю – В. В. Держановскому, который в 1910–1916 годы издавал в Москве журнал «Музыка».

Держановский открыл для себя Кастальского почти на 15 лет раньше, чем Асафьев. Это произошло в конце 1890-х годов во время обучения Держановского в кадетском корпусе в Тифлисе, где он с третьего класса начал петь в церковном хоре и учиться играть на оркестровых инструментах. Как пишет Держановский в своей «Автобиографии»,

тогда в Тифлисе еще царил «итальянизм», и наши увлечения Мусоргским, Даргомыжским, Корсаковым, Глазуновым (в корпусе я еще увлекался Кастальским) шли из желания разорвать привычный круг застоявшихся канонов. Должно быть, с тех пор во мне укрепилась привычка плыть «против течения»¹²⁵⁴.

Ученик Н. С. Кленовского по музыкальному училищу Тифлисского отделения ИРМО и затем частный ученик В. И. Ребикова в Москве, Держановский стал одним из самых ярых московских приверженцев Кастальского. Возможно, что свое знакомство с его музыкой он расширил, работая репортером ряда московских газет («Утро», «Русские ведомости», «Утро России» и др.), а также заведующим (в 1910–1913 годах) каталожно-библиотечным отделом издательства П. Юргенсона, которое публиковало и распространяло сочинения Кастальского. Считавший композитора первопроходцем в своей области и «колоссом» на фоне остальных духовных авторов, Держановский хотел, чтобы творчество Кастальского получило широкую известность, тем более, что оно было созвучно идеям вновь учреждаемого им журнала:

Видя в музыке, как и вообще в искусстве, одно из высших проявлений культурной жизни, редакция еженедельника будет стремиться оказывать поддержку всему, что способствует росту и широкому распространению в обществе музыкальной культуры. И наоборот, – редакция будет бороться со всеми явлениями, враждебными свободному развитию музыкального искусства. Полагая идею культуры неотделимой от идеи преемственности, редакция «Музыки» соединит искания нового с уважением и любовью к прошлому¹²⁵⁵.

В связи с подобной декларацией, а также стремясь привлечь к числу подписчиков своего журнала интересующихся духовной музыкой читателей, Держановский намеревался учредить отдел, посвященный новинкам духовно-музыкальной и школьно-хоровой литературы. В конце 1914 года он обратился к писавшему в то время для «Музыки» Б. В. Асафьеву с просьбой найти для подобного отдела образованного рецензента со «свежим взглядом».

Возможно, Держановский предполагал, что его предложение вызовет интерес у самого Асафьева, который хотя и не был искушенным в богослужебных вопросах человеком, однако воспитывался в православных традициях и был приобщен к церковно-певческой среде. Родители Асафьева были верующими людьми, посещавшими с детьми богослужения в петербургских храмах. Как вспоминает Асафьев, неизгладимое впечатление произвело на него замечательное пение хора Александро-Невской лавры, располагавшейся неподалеку от их дома: в возрасте пяти–шести лет он даже пытался импровизировать на фортепиано в духе услышанной там музыки. Церковные певчие также бывали нередкими гостями в семье. Асафьев пишет:

Хотя отец мой был мелкий чиновник – не помню, в каком из бесчисленных департаментов, – чиновники ходили к нам мало. Преобладали почему-то певчие, особенно Знаменской у Николаевского вокзала церкви, послушники из Лавры, мелкие портнихи, очевидно, знакомые и подруги матери, регент хора Знаменских певчих (лицо уже знатное)... Пели и выпивали. <...> После ужина певчие-басы, октависты, состязались друг с другом: кто возьмет «контр-ми»... Доходили до ноты ре и ре-бемоль. Спорили и на продолжительность и силу дыхания: тушили звуком свечи в канделябрах¹²⁵⁶.

В конце концов, не найдя рецензента для церковного и школьного отделов «Музыки», Асафьев сам рискнул выступить в этой роли. Издатель же незамедлительно послал ему пищу для размышлений – ноты духовной музыки Кастальского и других авторов. Однако Асафьев с рецензией не спешил: «Кастальский – чудесен, и “Царю небесный” и “Разбойника”. Спасибо за знакомство. Боюсь даже писать, не знаю, как подобраться»¹²⁵⁷.

Так началось увлечение Асафьева Кастальским, которое совпало с его работой над сказочной оперой «Иван-царевич» на сюжет П. А. Оленина-Волгаря и погружением в мир русских песен и сказок. Здесь на помощь Асафьеву пришел Кастальский, который через Держановского стал рекомендовать ему литературу по фольклору, а заодно по истории и теории русской духовной музыки. Подбадриваемый Держановским, Асафьев с головой ушел в изучение рекомендованных трудов и 9 августа 1915 года писал в Москву: «Вам сердечное спасибо за Разумовского, Одоевского и знаменный роспев. Вот порадовали!»¹²⁵⁸.

В результате в 1915–1916 годах на страницах «Музыки» появился ряд асафьевских статей, посвященных церковному пению: в 1915 году им были отрецензированы «Курс теории хорового церковного пения» Н. М. Ковина, духовные хоры Н. Н. Черепнина, П. Н. Толстякова-Драгомирова, К. Н. Шведова, Викт. С. Калинникова и др. Однако рецензия на сочинения Кастальского с места не сдвигалась. «На Кастальского все еще не могу и решиться, все кажется, что я пигмей в этой области, да и хочется дать что-либо не пошлое», – оправдывался 8 сентября 1915 года Асафьев¹²⁵⁹. Так и не осмелившись приступиться к духовной музыке Кастальского, в октябре 1915 года он сделал первую «пробу пера», написав статью о цикле музыкальных реставраций «Из минувших веков»¹²⁶⁰.

В начале 1916 года» под сильным нажимом Держановского, который хотел дать анонс предстоявшего в марте авторского концерта Кастальского, где должны были впервые исполняться отрывки из «Братского поминовения», Асафьев написал свою вторую статью о Кастальском «Самое современное сочинение»¹²⁶¹. (В том же номере журнала была помещена рецензия Асафьева на поздние духовные хоры и музыкальные реставрации Кастальского «Образцы церковного пения на Руси в XV–XVII веках»¹²⁶².) Асафьев даже приезжал в Москву на концерт Кастальского, после которого вернулся в Петроград потрясенный услышанной музыкой.

По всей видимости, именно во время этого посещения старой столицы произошла его первая встреча с Кастальским:

Среди различных новых знакомств я у Держановских встретил лицо редчайшее, совсем для меня редкостное: столь русского ума и нрава, каким являлся композитор Александр Дмитриевич Кастальский, в Петербурге нельзя и думать было сыскать ни днем с огнем, ни белой ночью. Он – единственный даже тогда мастер русского хорового письма и тончайший знаток народного творчества, создатель естественного, а не школьно-педагогического, строгого стиля русской хоровой полифонии и гармонии¹²⁶³.

Тем не менее ожидаемой от Асафьева рецензии на концерт Держановский так и не получил и вышел из положения, опубликовав в «Музыке» выдержки из различных газетных статей об этом событии¹²⁶⁴. Между тем, «Музыка», издаваемая на доходы от журналистской деятельности самого Держановского, переживала тяжелые времена. В апреле 1916 года издатель предупредил Асафьева, что выпуск журнала, вероятно, прекратится, и просил хотя бы напоследок дать материал о Кастальском.

Однако Асафьев уже был привлечен к работе в новом петроградском журнале «Музыкальный современник», который начал выходить в 1915 году под редакцией А. Н. Римского-Корсакова при материальной поддержке и общем наблюдении П. П. Сувчинского. Чувствуя тяготение Асафьева к «Музыкальному современнику», недружественно настроенному к «Музыке» и чуждому ей по духу, Держановский ревниво предостерегал критика от сотрудничества с этим журналом, в котором, как он писал, «хороши лишь капиталы». Однако вхождение Асафьева в «Музыкальный современник» все же состоялось, чему предшествовал «экзамен» у А. Н. Римского-Корсакова и знакомство с Сувчинским, описанные Асафьевым:

Мое длительное свидание с Андреем Николаевичем Римским-Корсаковым в редакции журнала прошло хорошо. Правда, беседа походила на экзамен... Но экзаменатор остался доволен. Тогда я в свою очередь повернул беседу на русскую культуру, и не только художественную. Вдруг я заметил, что к этой части разговора очень внимательно прислушивается полный блондин, скромно державшийся в стороне – я даже принял его за одного из секретарей редакции. <...> Блондин же оказался учеником Феликса Михайловича Блуменфельда, знатоком Кастальского и другом Н. Д. Кашкина (приятеля П. И. Чайковского), страстным любителем музыки, серьезным знатоком русской поэзии и литературы и также всесторонне образованным человеком, Петром Петровичем Сувчинским. До поздней ночи мы проговорили с ним о Чехове, о «Детстве» Горького и о Кастальском. Так совершилось мое вступление в «Музыкальный современник». Статей я там писал немного, но в редакторских собеседованиях принимал живое участие¹²⁶⁵.

Петр Петрович Сувчинский, обеспечивший «Музыкальный современник» «капиталами», был на восемь лет моложе Асафьева, которому в то время исполнился 31 год. Обладатель хорошего тенора, Сувчинский выступал в домашних концертах и пел в хоре. К церковному пению он приобщился под влиянием Кастальского, ученого историка церковного пения о. Василия Металлова и киевского регента Я. С. Калишевского¹²⁶⁶.

В 1910-е годы с именем Сувчинского был связан ряд попыток выпуска в свет книг, посвященных церковному пению« Первая из этих попыток относится к 1913 году, когда в Петербурге началась подготовка альманаха «Стародавнему и нашему», вскоре переименованного в «Вечную песнь». В этом издании должны были быть отделы: 1) исторический, 2) современный, 3) теоретический, 4) русской народной песни и русского церковного пения в их взаимоотношении, 5) биографический, 6) библиографии и критики, 7) материалов, документов и воспоминаний, 8) хроники, 9) художественных иллюстраций¹²⁶⁷. Редактором «Вечной песни» являлся петербургский композитор С. В. Панченко; активное участие в работе редакционной коллегии принимал Г. Н. Тимофеев¹²⁶⁸. К сотрудничеству были приглашены также А. Т. Гречанинов, С. К. Булич, М. М. Ипполитов-Иванов, М. А. Лисицын, С. М. Ляпунов и Н. Ф. Финдейзен. Возможно, что к финансированию издания был причастен Сувчинский¹²⁶⁹. По всей видимости, пригласительный циркуляр и манифест альманаха получил и Кастальский, написавший в декабре 1913 года по просьбе редакции свою известную автобиографическую статью «О моей музыкальной карьере и мои мысли о церковной музыке»¹²⁷⁰. Из письма Кастальского к Асафьеву от 30 июня 1917 года выясняется, что Сувчинский просил также у композитора фотографии для публикации в «Вечной песни»¹²⁷¹. По поручению Сувчинского, возможно, для того же издания с Кастальского делал наброски художник А. П. Эйснер¹²⁷², Однако, в конце концов, статья Кастальского была издана во 2-м номере «Музыкального современника» за 1915 год.

Подобная участь постигла и написанную для «Вечной песни» по просьбе Сувчинского статью А. В. Преображенского¹²⁷³. Не совсем понятно, о какой из двух работ Преображенского в «Музыкальном современнике» – «Из первых лет партесного пения в Москве» (1915, № 3) или «От униатского канта до православной Херувимской» (1916, № 6) – идет речь. В «Музыкальном современнике» предполагалось также поместить и статью Преображенского «Исторические основы стиля русского церковного пения» – ее тема и общий план были предложены автору Сувчинским¹²⁷⁴.

Несколько номеров альманаха были, по всей видимости, подготовлены к печати. Например, 27 мая 1914 года Панченко писал Финдейзену: «Всю форму книги пришлось изменить. Много этому разных причин. О них – в личном разговоре. <...> Ваша статья пойдет во второй книге, и корректура ее переносится приблизительно на август»¹²⁷⁵. Был подготовлен и макет обложки этого издания¹²⁷⁶. Однако в свет «Вечная песнь» так и не вышла, и в 1915 году Сувчинский уже субсидировал другой музыкальный журнал – «Музыкальный современник», в который начал помещать собранные им материалы о церковном пении. В это время Асафьев и стал сотрудником и единомышленником Сувчинского.

В начале 1917 года во время приезда в Москву Сувчинский и Асафьев навестили Кастальского.

Сувчинский приступает дать статью в книгу «Музыкального современника», посвящаемую русскому церковному пению – неохота мне тратить время на словоизвержение – все это попусту; а придется нацарапать, обещал, все-таки – друзья,

писал Кастальский X. Н. Гроздову 4 февраля 1917 года¹²⁷⁷.

Статья, названная автором «По поводу обновления», предназначалась для специального выпуска «Музыкального современника», целиком отданного теме церковного пения. Анонс был сделан в апрельском выпуске «Музыкального современника» за 1916 год (книга восьмая) и обещал читателям знакомство со следующими работами: С. А. Бугославский. «Материалы и заметки по истории русской музыки XVII–XVIII вв.»; Игорь Глебов. «Значение творчества А. Д, Кастальского», «Предчувствия и преодоления»; Дрябинцев. «Современное положение церковной музыки у старообрядцев»; В. М. Металлов. «Из церковно-певческой старины», «Что такое церковное пение?»; А. В. Преображенский. «Исторические основы стиля русского церковного пения», «Древнерусская музыкальная терминология»; К. Н. Шведов. «О Всенощной Рахманинова»¹²⁷⁸

К редактору журнала А. Н. Римскому-Корсакову 8 января 1917 года обратилась исследовательница русского церковного пения С. С. Волкова, которая предложила свою статью об осмогласии. Волкова полагала, что журнал о церковной музыке вызовет интерес не только в России, но и за границей и что нашлись бы желающие перевести его на английский язык¹²⁷⁹. Несколько ранее в редакцию «Музыкального современника» от Волковой поступила рукопись «Воспоминаний» С. В. Смоленского, переданная для ознакомления А. Н. Римскому-Корсакову. Шли переговоры с Волковой о ее фрагментарной публикации.

Однако планы «Музыкального современника» были расстроены выходом из состава его сотрудников Сувчинского и Асафьева. Как известно, причиной раскола послужил отказ Римского-Корсакова напечатать рецензии Асафьева на сочинения Мясковского, Прокофьева и Стравинского¹²⁸⁰. Тяготившийся консервативно-академическими взглядами редактора, Асафьев решил уйти из журнала; вслед за ним последовал и Сувчинский, объяснив Римскому-Корсакову свой шаг следующим образом:

Мои отношения к Асафьеву и то значение, которое я придаю ему как деятелю, заставляют меня исключительно реагировать на его уход из «Музыкального современника». Для меня является невозможным ближайшее участие. После его ухода я не могу продолжать быть ближайшим участником издания «Музыкального современника». Не могу – потому что с уходом Бориса Владимировича я теряю самого близкого и дорогого человека¹²⁸¹.

Сувчинский подчеркивал, что именно по его настоянию весной 1915 года Асафьев был привлечен к работе в «Музыкальном современнике ». Вслед за Сувчинским и Асафьевым из журнала вышли В. М. Беляев, А. М. Авраамов, Н. Д. Кашкин, А. Д. Кастальский, Р. М. Глиэр, С. А. Бугославский и К. Н. Шведов. Все собранные материалы по церковному пению, за исключением «Воспоминаний» Смоленского, остались у Сувчинского, который намеревался вместе с Асафьевым основать новый журнал.

Летом 1917 года Сувчинский писал А. В. Никольскому, в свое время предоставившему ему статью о церковном пении:

Глубокоуважаемый Александр Васильевич!

Очень перед Вами виноват, что раньше не известил Вас обо всем происшедшем. Не сделал этого только потому, что до вчерашнего дня конкретно ничего не выяснилось.

Теперь дело обстоит так; я разошелся с А. Н. Римским-Корсаковым на чисто идейных основаниях. Обеспечив журнал с материальной стороны, я снял свою фамилию как официальный издатель и вышел из редакции и состава ближайших участников. Отныне моя фирма «Музыкальный современник» передана целиком Андрею Николаевичу Римскому-Корсакову.

Книгу о церковной музыке я составил лично, и она должна была составлять одно идейное целое. Теперь все, конечно, распалось. Редакция «Музыкального современника» (новая) обратится к Вам с просьбой передать Вашу статью независимо от всего случившегося в их распоряжение. Не откажите (в случае такого запроса) ответить в редакцию лично, дабы меня не заподозрили в желании в какой бы то ни было форме влиять на Вас. Со своей стороны могу предложить следующее.

С сентября сего года начнет выходить новый журнал в моем издании под редакцией Иг. Глебова. Одна из книг этого журнала будет посвящена русскому церковному пению; почти все статьи, которые я готовил для «Музыкального современника», перейдут в новый журнал. Если бы Вы нашли возможность, я бы с радостью взял Вашу статью ввиду исключительного ее интереса в новый журнал теперь же за наличный расчет. Это было бы для нас большой радостью. В случае, если бы Вы нашли это для себя неприемлемым, я верну Вам статью по первому требованию. Искренне Ваш П. Сувчинский¹²⁸².

Стремились издатели заполучить из «Музыкального современника» и остававшиеся у А. Н. Римского-Корсакова «Воспоминания» Смоленского. По их просьбе Кастальский вошел в контакт с С. С. Волковой, уговорив ее передать рукопись Смоленского Сувчинскому и Асафьеву¹²⁸³.

Пытавшийся через судебные инстанции вернуть Сувчинского в «Музыкальный современник», Римский-Корсаков преуспел лишь в материальной стороне дела: согласно договору, тот должен был финансово обеспечить журнал в 1917 году, выплатив 50000 рублей, оставить в пользование издательству квартиру, имущество и библиотеку, а также передать право на ряд публикаций¹²⁸⁴.

В то же самое время, воспользовавшись неурядицами в «Музыкальном современнике», Держановский попытался привлечь Сувчинского и Асафьева к возрождению «Музыки». В газете «Русская воля» даже появилась оптимистическая статья В. М. Беляева, в которой говорилось о возобновлении журнала:

В скором времени вновь начнет выходить журнал «Музыка»..., выпуск номеров которого приостановился с апреля 1916 года. Нельзя не приветствовать возрождение этого журнала, за 6 лет своего существования оказавшего большую поддержку молодой русской музыке. Все истинно талантливое могло рассчитывать на сочувствие и одобрение «Музыки», которая была «партийным журналом» лишь в самом благородном смысле этого слова. В лице наиболее талантливых своих писателей – Мизантропа и Игоря Глебова, начавших писательскую деятельность на страницах этого журнала, «Музыка» подготовила почву к признанию таких композиторов, как Стравинский, Прокофьев и Мясковский. Большую поддержку на страницах «Музыки» получил, между прочим, Кастальский, чье «Братское поминовение» принято к исполнению в концерте Зилоти. Ряд статей Л. Сабанеева о Скрябине имел огромное значение для понимания его музыки не только в широких кругах, но и среди музыкантов. <...>

«Музыка» всегда издавалась, что называется, «на медные деньги». Недостаток средств постоянно остро давал себя чувствовать, и редактор ее, наверно, потерял счет тем моментам, когда существование журнала висело на волоске, а сотрудники «Музыки» за все время ее существования не получили ни копейки авторского гонорара, работая в ней много и регулярно целыми годами, поддерживаемые уверенностью в значительности и правоте своего дела¹²⁸⁵ .

Однако надежды на воскрешение «Музыки» не оправдались: Асафьев и Сувчинский предпочли издавать новый ежемесячный журнал «Музыкальная мысль», вскоре переименованный в «Мелос». С этого времени интенсивный обмен письмами между Асафьевым и Держановским прекращается. В то же самое время с начала 1917 года начинается активная переписка между Кастальским и Асафьевым. В ее центре находятся вопросы, связанные с подготовкой «Музыкальной мысли» («Мелоса»).

Манифест журнала звучал в духе времени:

Совершающаяся революция великого исторического размаха не могла стать и не стала революцией только политической и экономической, она уже захватывает и будет шире захватывать народную душу. Мы не предсказываем ее будущих судеб, но уже сейчас далеко впереди открываются самые беспредельные религиозные возможности, и на пороге к ним – художественные. <...> В конечной цели все искусства определяются отношением к религии – последнему достижению всех усилий как личной, так и общественной воли¹²⁸⁶.

В свете подобных установок особое внимание предполагалось уделить «переоценке национального существа» русской музыки:

Русское народное песенное творчество, соотношение между ним и условленными нормами музыкального искусства, равно как и обширная область русского церковного пения входят в прямые задачи «Музыкальной мысли»¹²⁸⁷.

Концепция журнала дает исчерпывающее объяснение, почему в качестве авторов были приглашены многие русские и зарубежные композиторы, этнографы и музыкальные историки: Н. Д. Кашкин, Ю. Д. Энгель, Г. Э. Конюс, В. В. Яковлев, Л. Л. Сабанеев, Б. Л. Яворский, Н. Я. Брюсова, Л. М. Авраамов, В. М. Беляев, аббат Тибо, М. Монтегю-Нэтан, Е. Э. Линева, X. Н. Гроздов, А. И. Зилоти, Н. Н. Черепнин, Р. М. Глиэр и другие. Предполагалось и участие широкого круга духовных композиторов, церковно-певческих деятелей и ученых – Д. В. Аллеманова, С. А. Бугославского, С. С. Волковой, А. Д. Городцова, К. Н. Шведова, А. В. Никольского, А. В. Преображенского и А. Д. Кастальского¹²⁸⁸. Религиозное направление виделось в то время Асафьеву необычайно перспективным для русской музыки, и в своей статье «Пути в будущее», предназначавшейся для нового журнала, он писал о творчестве Кастальского:

Хотел бы лишь указать на великий, непреходящей ценности путь, который раскрывается благодаря творчеству этого композитора перед русским музыкальным сознанием – путь религиозного искусства. И не русской ли музыке на основе религиозного возрождения суждено явить новый расцвет интонационного песенного начала?¹²⁸⁹

В 1918 году, когда были опубликованы эти строки, заданный Асафьевым риторический вопрос звучал уже весьма утопично.

В 1917–1918 годах успели выйти лишь две книги «Мелоса»: во второй из них была издана статья Кастальского «Простое искусство и его непростые задачи». В архиве «Мелоса» хранились еще две работы Кастальского – его вторая автобиография «Из воспоминаний о последних годах» и «По поводу обновления», заказанные издателями. (Рукописи этих статей сохранились в личном фонде Асафьева в ГЦММК: автобиография была первый раз опубликована через много лет после смерти автора; статья «По поводу обновления» впервые издается в настоящем томе¹²⁹⁰.) Возможно, эти работы Кастальского должны были войти в состав третьей книги «Мелоса», посвященной церковному пению, которая так и не вышла в свет. Из воспоминаний Асафьева известно, что для этого издания предназначались три его собственных статьи: о знаменном роспеве, о Кастальском и о ритме в иконописи¹²⁹¹. Идею последней работы Асафьеву подсказал Кастальский.

Подбивая однажды меня на работу о ритмах и красочных гармониях древней русской живописи с точки зрения музыкальной, – пишет Асафьев, – Кастальский упорно указывал на удивительные касания и аналогии. Звучность краски он так же чувствовал, как и звучность хоровых сплетений¹²⁹².

Асафьев пишет, что эти его работы «погибли где-то, либо в типографии, либо на старой квартире при переезде с нее в 1919 году». Далее он уточняет, что архив «Мелоса» «погиб... при наступлении Юденича»¹²⁹³, то есть в мае или октябре 1919 года. Не исключено, что на самом деле архив «Мелоса», который, по всей видимости, находился в петроградской квартире Сувчинского, пропал несколько позже – в конце лета или начале осени 1921 года, когда квартира была разграблена после отъезда хозяина¹²⁹⁴.

Сувчинский и Асафьев намеревались также издать и другую работу Кастальского, которая в окончательном варианте была названа «Особенности народно-русской музыкальной системы». Эта работа была лишь частью капитального теоретического исследования о народной песне, для которого Кастальский собирал материалы около двадцати лет. Он начал систематизировать свои наблюдения над народной песней в 1914 году и особенно углубился в работу в начале 1918 года. В июне того же года Асафьев писал Сувчинскому в Киев:

У Кастальского прямо-таки неисчерпаемое богатство! Но редактировать его трудновато. Уже первый выпуск отнимет у меня бездну времени, а то» что я у него видел – диво дивное, только диво прекорявое, вроде новгородских каменных баб. Но сумею ли я быть Коненковым?! <...> Грингмут воет и стонет, когда я показал ему выпуск Кастальского: говорит, что надо примеры сократить, но ведь тут же вся штука в примерах. Тогда лучше отказаться от издания, если дорого. Впрочем, он еще даже не вычислил суммы. Я думаю, что не так будет дорого, если делать не цинкографией, а просто набором. Задерживать – жалко: а) невыгодно; б) обидеть придется старика, и он опять уйдет в конуру, из которой только что его вытащили. А дела его плохи. Постарел он – беда. Успеет ли разобрать и издать. Если Кастальский помрет или я скисну, не бросайте этого дела. Только не поручайте какому-либо сухарю, вроде Оссовского¹²⁹⁵.

Кастальский помощи друзей немало радовался, полагая, что издание будет «исходить из любящих сердец». Однако после отъезда Сувчинского в 1919 году из Киева в Софию, а затем в Берлин книгу безрезультатно пытался опубликовать петроградский МУЗО Наркомпроса, в котором служил Асафьев. О своем переходе на советскую службу последний вспоминал:

Революция остановила «Мелос». Летом 1918 я стал работать в МУЗО Наркомпроса (эпоха Лурье, с которым меня свел Кастальский!) и работал до его ликвидации в 1921 году¹²⁹⁶.

Таким образом, в 1922 году подготовленную корректуру книги Кастальского, гравировальные доски и шрифты пришлось отправить в Москву, где в 1923 году она была издана в Музсекторе Госиздата.

Как кажется, с Сувчинским Кастальского связывали не только дела по «Мелосу». В письме к Асафьеву от 9 мая 1918 года композитор просит «успокоить» Сувчинского по части «Стра-Пасхи», которая иногда «зашевеливается» в его воображении. Речь идет о цикле песнопений Страстной Седмицы и Пасхи, которые композитор, по всей видимости, начал сочинять по настоянию Сувчинского, однако так и не завершил свою работу¹²⁹⁷. По заказу же Петра Петровича Кастальский делал и новую редакцию «Великого славословия.¹²⁹⁸

Живя за границей и став там одним из наиболее видных участников евразийского движения, Сувчинский продолжал увлекаться церковным пением. Об этом узнаем из письма настоятеля русского посольского храма в Берлине архимандрита Тихона к регенту Н. П. Афонскому от 7 мая 1923 года в Висбаден:

У нас в Берлине по мысли приходского совета намереваются организовать «Общество любителей русского духовного пения», которое объединило бы вокруг себя всех певцов и любителей пения в Берлине (артистов, хористов, профессоров, знатоков и вообще любителей). При Обществе должен быть свой хор для устройства концертов в Берлине и других городах Германии, а то и в других государствах, чтобы показать всему миру красоту русского церковного пения, отличительные особенности которого, явленные особенно ярко в знаменном роспеве, могут дать, как мне кажется, европейской музыке блестящий выход из того тупика, в который она зашла, поняв недостатки гармонизации своего роспева, но не поняв сущности законов восточной музыки. Руководить этим Обществом согласился исключительный знаток церковного пения П. П. Сувчинский – наш киевлянин. Мысль об организации такого Общества и целях его встречает бурное сочувствие, – Общества еще нет, а деньги на него до 1 миллиона уже есть. Но вот беда, нет у нас хорошего регента, так как Сувчинский не соглашается непосредственно руководить хором. Он будет руководить регентом хора, 46 пока сам регент не станет твердо на почву вышеуказанных задач своего хора.¹²⁹⁹

В процитированном отрывке обращают на себя внимание строки о целях Общества и о миссионерской роли знаменного роспева, по всей видимости, заимствованные автором письма из программы Общества, составленной Сувчинским. Примерно в то же самое время Сувчинскому в России вторил Асафьев, также увлеченный поиском путей развития мировой музыки и указывавший на позитивный опыт Кастальского в освоении восточно-европейского мелоса:

Не пришло ли время, когда западноевропейское музыкальное искусство опять, как и на заре своей истории, должно получить оздоровление у истоков мелоса? У нас только один композитор давно уже ощутил и сумел глубоким художественным проникновением постичь смысл совершающегося процесса. С высоты своего величия многие русско-европейские музыканты склонны были проходить мимо «корявых затей» народника-мечтателя (говорю о Кастальском). Мне казалось всегда, что люди – и особенно музыканты – боятся всего, что заставляет их расширить свой кругозор; одну систему музыкального мышления объявляют совершенной и отнимают право на существование у других. Поэтому и не знали и не поддержали искомой Кастальским системы русской диатонической гармонии (по существу вовсе не русской, а исконно общечеловеческой), гармонии, вытекающей из конструкции и динамики знаменного роспева и народной песни. Пора серьезно присмотреться к сделанному Кастальским. Тогда окажется, что им усвоенная идея всплывет у многих музыкантов и исследователей, у всех, кто ищет здорового выхода из тупика изощреннейшего эмоционализма и субъективизма¹³⁰⁰.

Сувчинский интересовался судьбой Кастальского, и Асафьев иногда сообщал ему свои впечатления от редких встреч с композитором в Москве. В июне 1918 года, после первой такой встречи, Асафьев писал: «Кастальский чудо, как дивен. Но, бедняга, постарел и измучен»¹³⁰¹. Впечатление от встречи

в 1922 году было более негативным: «Кастальский чудит – бросил свое настоящее дело. Очень постарел и выглядит скверно»¹³⁰².

Что имел в виду Асафьев, когда писал Сувчинскому о том, что Кастальский «чудит»? Для того чтобы ответить на этот вопрос, достаточно заглянуть в публикуемые ниже письма Кастальского к Асафьеву, написанные в последние годы его жизни, в которые композитор всячески пытается доказать, что, несмотря на ухудшающееся состояние здоровья, он полон творческих сил, пишет настоящие «революционные» произведения, ведет большую общественную работу и вообще «советский хлеб жрет недаром». Дело в том, что Кастальский видел в Асафьеве не только своего друга, но и известного музыковеда, а также своего будущего биографа. Именно поэтому Асафьеву, который искренно любил Кастальского и намеревался писать о нем книгу, посылались наиболее подробные отчеты о делах и творчестве и зачастую показывалась официальная, «парадная» сторона жизни. (В 1925 году Кастальский даже послал Асафьеву, в то время заведовавшему Разрядом музыки в Российском институте истории искусств в Ленинграде, подборку своих сочинений советского времени, а также список трудов¹³⁰³.)

Очевидно, Кастальский не хотел уходить из жизни безвестным и презираемым. Движимый не только идеей создания новой народной культуры, но и желанием «войти в историю», на исходе дней он начал свой послужной и творческий список заново. Многие сочинения этого списка были написаны по конъюнктурным соображениям и большой денежной нужде.

Возможно, что последнее обстоятельство отчасти послужило причиной того, что в 1925 году, после долгого перерыва в общении, Кастальский написал находившемуся в Берлине Сувчинскому: Александр Дмитриевич беспокоился за судьбу своей статьи о русской народной песне, посланной в некий берлинский журнал, и просил старого знакомого узнать об ее участи.

К тому времени Кастальский устал от жизни, от нападок и за переход к большевикам и за церковное прошлое, а кроме всего прочего был очень тяжело болен. Композитор «погас» и смирился со своей участью: восприятие действительности притупилось, на убыль пошло и горячее желание уехать из СССР. Оставалось завершить начатое да отстоять от полной ликвидации осколки разгромленного Синодального училища, в 1918 году преобразованного в Московскую Народную хоровую академию, которая в свою очередь в 1923 году была расформирована и превратилась в хоровой подотдел Московской консерватории.

Осторожным, сдержанным и одновременно рапортующим о своих достижениях предстает Кастальский в единственном обнаруженном послании к Сувчинскому. Семь лет отсутствия общения не прошли даром, и Александр Дмитриевич плохо себе представлял, чем «дышал» в это время его старый приятель. Наверняка Сувчинский был рад письму Кастальского, которого давно ценил и любил и которому после его смерти посвятил краткую заметку¹³⁰⁴.

В то же самое время в России, где начинался новый виток ожесточенной антицерковной и антирусской кампании, Держановским были предприняты довольно энергичные попытки не только почтить на страницах печати память Кастальского, но и устроить концерты из его светских и церковных сочинений. В эту кампанию Держановский вовлек и Асафьева, написавшего ряд вдохновенных статей о почившем композиторе.

С.Г. Зверева

Москва» 19 февраля 1917

Дорогой Борис Владимирович, порученье Ваше относительно Аллеманова и Никольского я исполнил, причем они оба конечно согласились передать свои статьи в Ваш новый журнал¹³⁰⁵, о чем уже, вероятно, и известили Петра Петровича. Шведов, оказывается, уже знает об обстоятельствах дела. Относительно публикования моей особы в проспекте нового журнала я вполне согласен, хотя скажу, что «словесность», т. е. языкоболтательная способность, у меня совсем не развита. То, что я готовил для «Музыкального современника», начинается с войны с немецким засильем в музыке (без этого не могу), что, может быть, не согласуется с Вашими планами. К вопросам церковного пения я подхожу потом, наругавшись досыта. Мой привет Петру Петровичу.

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 31 Открытка.

Москва, 16 марта 1917

Дорогой Борис Владимирович,

сейчас по вашему поручению переговорил с Никольским и Аллемановым (статья его «Забытые страницы»). Помещайте в проспекте все наши фамилии (моя статья, вероятно, будет названа «По поводу обновления» или что-нибудь в этом роде). О придворном роспеве: «распять» – следует, ибо зло этой пошлятины огромно. Кроме исковерканных гласовых напевов его суть такова:

Так называемое «простое» пение этим материалом почти исчерпывается. Происхождение его, конечно, не в чем ином, как в духовно-музыкальном лакействе (чтобы служба продолжалась не более 1 часа и чтобы «пение не развлекало» молящихся «особ»). Из придворной сферы эта гадость разлилась по всей Руси Святой неизбывно... Ведь ей не менее от роду полутораста лет... Я в своей статье обстоятельно и с наслаждением «разберу» ее суть и «значение». Это «простое» пение – убийца и религиозности, и музыки, и идеалов церковных... Это – чистейшее мещанство – без подмеси, мещанство притом интернациональное... Много о нем говорить не стоит. Если вы поделитесь со мной своей добычей по вопросу об эстетике православного богослужения – буду очень благодарен. Прочитал интересную статью в 12-м номере «Русской мысли» Булгакова «Искусство и теургия», откуда кой-что извлек¹³⁰⁶. Но больше месяца провел я в разных «литературных» занятиях (доклады, рапорты, изложения) – надоело порядочно. Статью для вас хоть не кончил, но порядочно написал; во всяком случае, к концу лета будет готова (чай, она вам раньше и не понадобится?).

На днях у нас был В. Н. Львов, – я ему тоже сготовил некий доклад – краткий, но внушительный¹³⁰⁷. Обещал всеми силами «содействовать»...

Сейчас говорил по телефону с Софьей Сергеевной Волковой и уговорил ее написать Римскому-Корсакову письмо: «Так как “Записки” Смоленского у Вас лежат без движения три года, то прошу мне их возвратить »¹³⁰⁸. Причем она хочет это извлечение «Записок» поручить Яковлеву (профессор в Петрограде, родственник Смоленского и знакомый А. В. Преображенского). Отдаст ли Римский-Корсаков? Я ей прочитал то, что вы мне о нем написали, и это, по-видимому, ее подвинуло к решению. Как сейчас в Петрограде? Покойно? В Москве – совсем мирные времена, на улицах непролазная грязь, туман и прочее. До свидания, мой привет Анне Ивановне¹³⁰⁹ и П. П. Сувчинским.

Ваш А. Кастальский

Сегодня получил извещение, что в Большом театре собираются спеть «Поминовение» после Пасхи..., а мне хотелось удрать из Москвы на юг... не знаю, как быть... Приходят в голову некие идеи по инсценировке «Праздников»...

РГАЛИ, ф. 2658, он. 1, № 581, л. 1–2 об.

Москва, 27 марта 1917

Дорогой Борис Владимирович, с С. С. Волковой на днях говорил по телефону и согласно вашему письму предупреждал ее о возможности появления скандальных отрывков из ((Записок» Смоленского. Она хотела посоветоваться с Энгелем, хотя и согласилась, что Римский-Корсаков может ее «подвесть». Хорошо, если ей напишет А. В. Преображенский¹³¹⁰. Про новый журнал я ей тоже сообщил, и она, по-видимому, рада начать с Петром Петровичем переговоры. Обещала дать еще целое собрание писем Смоленского¹³¹¹. Словом, я все сделал. Думаю, что она возьмет «Записки» у Римского-Корсакова¹³¹². Между прочим, она говорила о каком- то Гриновиче¹³¹³ как посланном к ней от Римского-Корсакова, который ее уговаривал не брать назад рукописи. Интересно, в какую сторону клонится Энгель?

А пока сердечно ваш А. Кастальский

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 4. Открытка.

Москва, 11 апреля 1917

Дорогой Борис Владимирович,

спешу вас уведомить, что Зеленина я достал в университете и очень легко, поэтому вы мне его не присылайте¹³¹⁴. Все нужное и новое себе отметил, нашел некоторые интересные новости. Был у меня Ник[олай] Дмитриевич], я подписал свою фамилию¹³¹⁵.

Жалко, что в эти кипучие дни музыканты будут безмолвствовать (ординарные концерты и спектакли в пользу народа – ведь это только чисто денежное дело!). А как бы следовало встряхнуть теперь же идею музыкального возрождения Руси-матушки, особенно музыкально-учебного дела у нас!.. Сколько совершенно оригинального материала и мелодического, и структурного, и гармонического! Когда-то все это тронется? С осени все пойдет по старым ржавым рельсам...

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 5. Открытка. Датируется по почтовому штемпелю.

Москва, 27 апреля 1917

Дорогой Борис Владимирович, сейчас прочитал в «Музыкальном современнике», что 1 мая у Вас Народная консерватория устраивает народный концерт-митинг (на тему «Искусство народу»). Хорошо бы поручить кому погорластей прочесть мое воззвание, которое я всем передал¹³¹⁶. Едва ли кто возьмется его напечатать. Московские музыканты – кому я показывал – морщатся... Я их вполне понимаю. Сижу, между прочим, над статьей для вас – порядочно надоела, признаюсь... Масса разных поручений, просьб, участие вольное и невольное на заседаниях, союзах, собраниях раздергивает время до полноты. В Синодальном училище – тоже кавардак из-за тревоги за будущее. Может быть, даже на будущей неделе буду в Питере – увидимся, коль так. А пока привет Петру Петровичу и Анне Ивановне.

Всего лучшего. Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 6. Открытка. Датируется по почтовому штемпелю.

Москва, 30 июня 1917

Дорогой Борис Владимирович,

посылаю Вам автографы на выбор и фотографии домашней работы довольно скверные в периоде гимназическом и [в] 1900-е годы – лучших нет. Но Петр Петрович несколько лет назад у меня брал фотографии для «Вечной песни»; и по его же поручению с меня делал наброски художник Эйснер, кажется. Вероятно, они целы у Петра Петровича. «Воспоминания» пришлю на днях¹³¹⁷. А пока будьте здоровы. Хотелось бы удрать куда-нибудь хоть на несколько дней. Не знаю – удастся ли.

Ваш А. Кастальский

Американский номер сдал в печать Юргенсону; в конце прилепил к Шопену «Со святыми упокой» и приладил католическое «Dies ігае»¹³¹⁸.

[Запись на боковых правых полях.] А последнюю фотографию найдете, чай, и в Петрограде.

РГАЛИ, ф. 2638, on. 1, N0 581, л. 9.

Москва, 18 июля 1917

Дорогой Борис Владимирович, посылаю Вам «воспоминания», но с некоторой тревогой – дойдут ли они по назначению? Будьте добры известить о получении их, а также и моих автографов и фотографий. Говорят, в последние дни почта наша здорово хромает... Сижу все в Москве – пока не жарко, да и ехать-то некуда, да кажется и некогда. А хотелось бы хоть на несколько деньков хоть на Волгу махнуть... Всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

Прочел Ваши «Пути к радости» в «Новой жизни»¹³¹⁹.

РГАЛИ, ф. 2658, оп» 1, № 581, л» 11 Заказное письмо.

Москва, 24 августа 1917

Дорогой Борис Владимирович, если не поздно, то в мои «воспоминания» можно поместить еще такое дополнение:

«На предложение Юргенсона внести поправки во второе издание клавира «Братского поминовения» (первое уже разошлось) решил дополнить его (кроме американского номера) еще румыно-французским (румынские напевы и французские военные сигналы) для сопрано и тенора соло; а также греко- французско-португальские на текст А. Толстого “Какая сладость в жизни сей” из “И. Дамаскина” – для баса соло. Оба эти номера должны внести некоторое оживление среди большинства тягучих по темпу остальных. Работа над этими пьесами далась нелегко, ибо пришлось выдерживать весьма сильную звуковую конкуренцию: каждый вечер в открытые окна свободно неслись из дома визави (да и теперь частенько несутся) отчаянные вопли какой-то певицы вперемежку с не менее отчаянным тенором (с цыганским репертуаром). А от ворот навстречу им летели балалаечные и гармошковые звуки, причем каждая штучка продолжалась не менее полчаса. Но я боролся храбро, не дезертировал и… кончил-таки».

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 13. Открытка. Датируется по почтовому штемпелю.

Москва, 18 января 1918

Дорогой Борис Владимирович, Ваше письмецо получил давно, но за недосугом – даже скорей, за мытарством всякого рода, и служебным и личным – только теперь заставил себя присесть за письмо. Сегодня прочитал, что вам хотят давать по 1/2 фунта хлеба (надолго ли?). А у нас давно уже действует 1/4 фунтовая порция¹³²⁰. Сразу заговорил о хлебе!..

Как пережил «ужасы»? Пережил – и ладно. Финал московской войны для нас состоял в выбитии массы стекол, так как снаряд ударил в простенок квартиры Ипполитова-Иванова, живущего рядом... Хорошо, что не попал в квартиру. Училище наше и хор находятся вполне в критическом положении. Ученья нет – за неимением средств на содержание. Хочу сделать хоть выпуск в этом году – ибо ученики, конечно, не повинны. Набрать малолетних для подновления хора тоже не можем по невозможности их содержать. Училище заполнили чиновники Синода, приехавшие для соборных канцелярий. Сдаем под концерты и прочее свою залу – хоть кой-что получаем¹³²¹. Развал денежный – полный. Как доживем зиму? Слава Богу – январь пока теплый; дрова вздорожали в 12 раз!

Так как я два месяца лишился порядочного сравнительно заработка в городской школе, где я тянул лямку в надежде на пенсию (ибо служу 30-й год), то для воспособления своих финансов понемногу распродаю необходимые вещи, идя на прогулку (приятное с полезным!) – на 130 рублей продал! Попробую теперь заняться распродажей своих живописных опусов (все что-нибудь дадут). Краски уже спустил... Очень подумываю списаться с разными южными (потеплей) музыкальными училищами, – не удастся ли с осени подрабатывать себе педагогией. «Заведовать» не согласен! Довольно... Может быть, за 30-летнюю-то службу в Синодальном, также и за сочинительство, что-нибудь даст и Синод... Не посоветуете ли, куда и к кому обратиться? Одесса, Ялта, Ростов?

Перелистал 1-й номер «Мелоса» в магазине Юргенсона (ибо сам еще не получил) и Вашу статью...¹³²² Нахожу, не в гнев Вам будь сказано, что в этом номере много «эстетства » (мне так показалось), к которому я не тяготею. Сабанеев опять с вами?..

Сейчас сработал «Архиерейское облачение» «по нужде» – на текст и мелодию, переданные мне «для осполнения» Патриархом, но в гармонизации некоего священника Зиновьева¹³²³, которую (лаврами его не плененный) я и заменил своею. Звучать будет, кажется, удовлетворительно. Прибавляю туда «Исполла» демеством¹³²⁴. «Страстная» и «Пасха» заржавели».¹³²⁵ Зато сильно занялся сводкой положений народно-русской музыкальной речи, материалы для коей собирал по крохам лет 20, если не более. Второе издание «Поминовения» еще не выходило¹³²⁶. Плотников было обещал «постом поставить», но... по-видимому не исполнит, ибо говорит: «Да разве у наших заправил есть что-нибудь общее с искусством?..»¹³²⁷. Если бы мне удалось в этом году кончить мою вышереченную работу по музыкально-русской демократии, то я бы был доволен¹³²⁸.

Привет Петру Петровичу и Анне Ивановне.

Ваш А. Кастальский

Черкните о себе еще...

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 15–16 об. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 298–299.

Москва, 9 мая 1918

Дорогой Борис Владимирович, спасибо за письмецо. Не писал вам до сих пор, хотя и намеревался – просто разорвали на части: и туда и сюда надо, и все скорей, а то поздно будет... Теперь, оказывается, надо где-то найти жалованье за май... Синодальные начальствующие, конечно, наметили меня выпирать отсюда за сношение с большевиками – это уж само собой¹³²⁹... Но черт с ними!

«Основы народно-русского многоголосия», вып. 1 – «Самостоятельность музыкальной системы» – это то (еще не окончено), что я вам показывал. Конечно, я несколько соврал, что через неделю я просмотрю, ибо надо: 1) написать хотя краткое предисловие; 2) действительно не очень спеша пересмотреть и дополнить сравнениями с «общекультурными приемами»; 3) дописать о целотонщине и уменьшенных строях; 4) справиться, хотя бы у Янчука, о возможности печатать примеры из еще не изданного¹³³⁰. Хотя все это – пустяки сравнительно с тем, что уже сделано, а все-таки, особенно принимая во внимание свою шкурную обязательную трепку. Я теперь дошел до такого состояния, что усиленно напрягаться над чем-либо одним – не способен. Впрочем, на днях (расширенно понимая) рассчитываю кончить. Но как переслать, не опасаясь пропажи?

Вы хотите переписать самолично «до отъезда»: а когда уедете?¹³³¹ Я хотел бы, чтобы и редакционная (в смысле оборотов речи) сторона тоже не была забыта при переписке, ибо считаю, что не все у меня удобопонятно изложено; словом, чтобы переписчик (такой, как вы) не стеснялся бы местами подправить и «слог». На сколько выпусков я рассчитываю? То, что показано вам – ЭТО 1-й выпуск, «Самостоятельность-народно-русской системы», [который] имеет в виду установить факт существования русской системы, независимой от общепринятой в учебно-музыкальном мире общеевропейской музыки¹³³².

2-й выпуск – «Особенности голосоведения и соединения созвучий» – будет заключать сравнительное исследование законов или правил многоголосия (общепринятых хотя бы в учебниках хоть гармонии и контрапункта и народно-русского своеволия). Цель его – ошарашить наших самоуверенных музыкантов. Вероятно, к Рождеству будет кончен, ибо подобранного материала – масса. Здесь, по-моему, должен быть особенно обширен по количеству примеров отдел модуляций во все строи народными способами (выкинув неудачные у меня номера). В этом отделе некоторые задачи требуют пополнения (летом доделаю).

Впереди этого выпуска надо провести (это у меня сделано исчерпывающе полно) правила двухголосного народно-русского голосоведения. Вообще 2-й выпуск будет нечто вроде учебника по народно-русской гармонии (будет значительно толще 1-го выпуска). Следует ли на этом остановиться? По-моему нельзя. Конечно, русское самостоятельное многоголосие – дело особенно животрепещущее, это так. Но мы ведь ничего не знаем ни о мелодике русской (несмотря на удивительности Бородина, Мусоргского, Корсакова), ни тем более о ритме. Эти части у меня собрали материал не менее обширный, чем и гармонические. Да и отдел музыкальных форм (включая сюда, пожалуй, и обиходные-церковные формы). В нем немало своеобразного, небывалого в культурной музыке (может быть, наткнемся на примеры начала прямо с разработки (в знаменном напеве). Это должен быть выпуск 3-й – русская ритмо-мелодика. Какой толщины будут 2-й и 3-й выпуски? По-моему, оба довольно объемистые (трудно сказать верно). 1-й-то (который вы видели) – небольшой. Во 2-й войдет кое-что о народном оркестре и инструментах, о звоне (хотя это и необязательно, ибо у нас есть немало монографий по этой части).

Хотя я с Петром Петровичем не уговорился об условиях «авторских» (да и как уговариваться о деньгах, получивши уже деньги неизвестно за что и на что) – но все же меня радует, что издание будет исходить от «любящих сердец». В 1-м выпуске мой «гонорар», вероятно, будет рассчитан по количеству печатных листов? Я думаю, что это будет неплохо и необидно. Как вы думаете? И какие Петр Петрович имел виды, предлагая мне издательские услуги? Только я думаю, он напрасно волнуется, что надо присылать скорей. Поспешишь – людей насмешишь; а тут-то как раз этого и не должно быть. Если книжка выйдет к октябрю-ноябрю – разве это поздно?

Зато успокойте его по части «Стра-Пасхи», – иногда «зашевеливается» воображение и... кое-что намечается. Главное затруднение за «Воскресения день...»¹³³³ по случаю его текстовой долговязости и полнейшей невозможности держать весь канон в одной тональности. Тут я, кажется, схитрю-таки в удовлетворительном направлении (введя быстро выговариваемые речитативы отдельных голосов на длинных звуках хора), а тональное разнообразие рассчитываю использовать для радостных настроений... И тут опять думаю, что тише едешь – дальше будешь. Неожиданно даже для себя (старой клиросной крысы) нахожу, что текст «Предваривший утро», обычно проскакивающий синематографически в общей пасхальной скачке – должен быть изложен совсем особенно – как какой-то фантастический рассказ, эпизод среди общего веселья¹³³⁴...

Ну, до свидания. Привет Петру Петровичу.

Ваш А. Кастальский

[Запись на верхних полях л. Хорошо бы, если соберетесь уезжать, уведомить меня, к какому сроку рассчитываете переписать песнорачение мое, получив рукопись. Нельзя ли мне будет послать казенным пакетом рукопись – не знаю сам.

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 18–19 об.

Москва, 2 сентября 1918

Дорогой Борис Владимирович, мне страшно до зарезу нужен мой манускрипт 1-го выпуска «Основ», Как бы мне его получить? Мне говорил Мясковский, что Вы на днях будете проездом через Москву, но насколько это верно, и зайдете ли ко мне, это конечно ни он, ни я не знаем. Без 1-го выпуска я как без рук... Ведь я был в полной уверенности, что получу рукопись к осени: но теперь, особенно с задержкой по печатанию... Неужели она до сих пор не переписана? Буду ждать ее настойчиво. Наверно она понадобится кроме моей теперешней работы над 2-м выпуском для предварительных разговоров о введении народной музыки в высшем музыкальном училище. Жду с нетерпением.

Ваш А. Кастальский

[Приписка на верхних полях] Думаю 16–18-го приехать в Петербург; только застану ли вас?

[Приписка на правых полях] Если бы знать о такой задержке, мне бы за это время переписали бы рукопись жена с сыном.

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 24.

Петроград, 24 сентября 1918

Дорогой Борис Владимирович, я только что приехал… и все-таки рукописи не дождался. Уж простите, что буду опять просить Вас сегодня мне ее доставить. Хотел бы и повидаться с Вами; если возможно, то будьте добры передать ее посланному, или уж буду ждать сегодня Вас лично.

Ваш А. Кастальский

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 26. Записка, переданная с нарочным.

Москва, 1 октября 1918

Дорогой Борис Владимирович, приехал я домой, да и стал раздумывать о своих песенных детищах: что станется с ними, как на Украине пойдет (а поговаривают, что это вполне возможно) опять волна обратного движения, то есть правительственное кормило перейдет в руки демократии? Согласится ли Петр Петрович и тогда продолжать издательство, а главное для меня важно, чтобы первая-то книжка не задохла, а вылетела на белый свет поскорее... Вот вы говорили, что правительственное издательство не трогается с места, но ведь от одного желания и Петра Петровича тоже дело-то не двинулось, хотя он и давно устроился. Конечно, он ждет вас¹³³⁵. Но ведь тоже и вы едва ли с первых дней начнете печатание? (Возня с клише будет наверно долгая и кропотливая.)

Словом, я надумал вот что: название «первый выпуск» – похерить, а назвать книжку так: «Основы народно-русской музыкальной самостоятельности» [приписка между строк «а лучше так: “О народно-русском многоголосии и его самостоятельности”»], а там, где я говорю о 2-м выпуске, там сказать, что будет. изложен в следующей книге – «Голосоведение и сочетание созвучий в русской народной музыке». Ни про первый, ни про второй выпуск не говорить. Эти изменения, по-моему, дадут и мне и вам больше простора, ибо дожидаться выхода выпуска первого, а затем приступать к изданию второго – такая растяжка времени меня совсем не радует. 2-ю книжку в виде учебника, руководства можно, по-моему, печатать прямо по главам, не дожидаясь накопления всего материала – это слишком большая волынка. Да и связывать себя нумерацией выпусков нет настоятельной необходимости. Итак, вы осведомите и Петра Петровича: первую книгу следует выпускать поскорее, чтобы она опередила 2-ю, А вторую я буду готовить по главам, не связывая себя обязательствами дожидаться выпуска первой книги, ибо тут дело, по-моему, теперь (когда так великолепно оно вами подготовлено) именно в скорости печатания, а вовсе не в том, кто будет печатать вторую. Она, может быть, даже по своему учебному виду и не подойдет к «мелосному» общему плану...¹³³⁶ Ваше-то редакторство для меня, конечно, весьма желательно, но если это будет сопряжено с такой же издательской волынкой, то... Терпение, конечно, вещь хорошая, но в известных пределах. Ну а пока целую вас, так как едва ли до вашего отъезда мы увидимся.

Мой поклон и привет Сувчинским и Яворскому.

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658. оп. 1, № 581, л. 28–29.

Москва» 16 августа 1919

Дорогой Борис Владимирович,

спасибо за весточку; очень жалею, что не видал Сувчинского, который, вероятно, проехал не через Москву. Рассчитываю быть в Питере 20 августа (конференция музыкального образования); может быть, застану и Шаляпина и, конечно, увижусь и поговорю и с вами. Работаю здорово на всякие случаи (много зрячей беготни). Сейчас спешу, поэтому подробности откладываю до свидания.

Ваш А. Кастальский

Остановлюсь, вероятно, в Мраморном дворце.

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 32.

Москва, 1 сентября 1919

Дорогой Борис Владимирович.

Сейчас был у Шаляпина сам, хотя он обещал ко мне придти, на что я не особенно надеялся. Насколько я понял – дело идет о каком-то религиозном действе («глубоко-трагическом», по словам Шаляпина) и о постановке его артистически, но не по-духовенственному, как оно идет обычно... тут, конечно, можно о многом подумать и пофантазировать: облагородить, сделать более сердечным, прочувствованным наш богослужебный ритуал (использовав для него все средства искусства). Так ли я понимаю? Шаляпин говорил о том, что неминуемо озверелых людей потянет на сердечную теплоту, искренность, «друг друга обымем»¹³³⁷...

Мне бы хотелось теперь услышать кое-что от вас...

Приедете ли вы на конференцию по музыкальному образованию?¹³³⁸ Московская комиссия (в которой состою и я) сделала, по-моему, мало нового и свежего¹³³⁹. Старые рельсы не дают возможности освежиться на воле... Посмотрим, не будет ли лучше на совместном совещании с петербуржцами?

Что я делал за этот год? Кроме шлянья на разные заседания и лекции (приходилось даже показывать взрослой братии клавиши и как на них играть по нотам) – по денежной нужде. Все-таки ухитрился (чему сам дивлюсь):

2 раза (для 4-голосного хора и для хора с оркестром, в чем мне помогал сын, искушенный в оркестровке) гармонизовал «Интернационал», причем 2-я редакция – вышла недурной и имела успех, хотя аккомпанемент сам по себе поет больше о «Дубинушке» и других обработках специально российских.

Написал музыку к «Стеньке Разину» Вас. Каменского, который очень уговаривал сделать из нее еще и оперу (либретто недурное – взялся бы, если бы знал наверно, что поставят). Оркестр состоял из домр + деревянные. Местами звучало не дурно. Пьеса шла много раз – даже надоела.

Написал музыку к «Королю Лиру» Шекспира для оркестра небольшого (и кое-где хора), пойдет еще не скоро – зимой. На репетиции звучало не худо¹³⁴⁰.

На днях окончил 1-ю картину (переделал) «Народных празднований» по настоянию А. С. Лурье: а) Заклинание и славление весны, б) Радоницу и в) Юрьев день – написал клавиром (сын оркеструет).

Читал на публичном собрании «Дворца искусств» доклад на тему: «О ближайших задачах пролетарского искусства»¹³⁴¹. После меня Бальмонт, начавший было воспевать «одно искусство» – потерпел заслуженное фиаско.

Составлял некие методические записки по школьному и внешкольному музыкальному образованию. Работа ждет переписки и получения за оную денежной мзды, без которой жить невозможно по случаю цен на муку, крупу и прочие прелести утробной жизни.

Отказался (и сделал глупо) от работы для синематографа («Поликушка» Льва Толстого) – хорошо бы заплатили. Был нездоров, да и нервы растрепал – потому и отказался. Может быть, возьму заказ на музыку к «Ганнеле» (пока еще не сговорился) – что делать, жить, кушать надо, хоть и впроголодь; семья... Сын служит по библиотечному делу в МУЗО. Дочь у меня пропала; с июня прошлого года – никаких вестей; уехала в Уфу и... больше ничего не знаю. Жена ничего себе – кряхтит помаленьку. Плохо то, что совершенно не имеешь отдыха; а кажется, года такие, что можно было бы кое-что из своего суточного времени и уделять на отдых... Хотел, было (т. е. мечтал), хоть на недельку отдохнуть, да так и не удалось...

Ну, пока всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

Поклон друзьям, каких увидите.

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 34–35 об.

Москва, 12 августа 1921

Дорогой Борис Владимирович, прибегаю и припадаю и прочее.

Нельзя ли распорядиться о высылке в Московскую хоровую академию хоть экземплярчиков 10-ти «Примерной таблицы учебных предметов и занятий в Народной хоровой академии»?¹³⁴² У Вас их там, наверно, валяется много зря¹³⁴³, а у нас совсем нет; хотя бы ради моего авторства прислали бы мне, что ли? Можно через МУЗО. Нельзя ли, кстати, подогнать печатанье моей книжки...

Хочу отдать свои духовно-музыкальные сочинения (которые составляют мою собственность) в издательство Беляева (в Лейпциге). Не знаете ли на этот счет чего-либо положительного: нужно ли иметь предварительную санкцию Глазунова¹³⁴⁴ или что-нибудь в таком роде? У меня 55 номеров в партитуре (доски); если отпечатать голоса, то издание пойдет ходко; расчет приобресть их – имеется. А то, может быть, предложить их Брейткопфу-Гертелю?¹³⁴⁵ Нужно ли в этом случае какую-нибудь «авторитетную» рецензию послать ему? Как Вы думаете? Здесь печатать, конечно, теперь нельзя (даже и подпечатывать). А между тем у меня некоторых номеров уже не имеется совсем ни одного экземпляра. А вот еще: не осталось ли у Вас экземпляра моего «Великого славословия». которое я поправлял и переделывал для П. П. Сувчинского? Если есть, то будьте добры переслать мне для переписки. Возвращу невредимым.

Состряпал я на днях «К зарубежным братьям» воззвание – бас (хоровой) с аккомпанементом мычащего бессловесного хора (или фисгармонии)¹³⁴⁶. Текст свой (русский, переведенный на английский, французский и другие языки) – Луначарским и другими одобренный. Содержание – по поводу голода и того, что Россия в свое время много делала и помогала для других. А теперь глядит и ждет...

Если скоро напечатают – пришлю.

Пока будьте здоровы. Ваш А. Кастальский

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 37– 37 об.

Москва, 24 января 1922

Дорогой Борис Владимирович, на днях при встрече с Артуром Сергеевичем узнал, что он мне привез от Вас письмо, но... оного письма я так и не получил...

Нельзя ли злосчастную судьбу моей книжонки как-нибудь направить на такое русло, чтобы у типографии взять и доски и если можно шрифт (или же 2-ю поправленную корректуру, которая, вероятно, находится у Н, Н. Бренева) и привезти в Москву для печатания. Как Вам это кажется? Я поручаю это дело пока Як. Вас. Прохорову, также как и передать Вам эту писульку. Ну, пока всего лучшего.

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, он» 1, № 581, л. 39. Записка, посланная с оказией.

Москва, 10 марта 1924

Милый Борис Владимирович, большое спасибо за послание, а то я до сих пор не знал, получили ли вы мою книжку; слава Богу, значит с этой стороны дело благополучно. Хотя вчера я передал записку Дружинину для Сергеева, но вчера же вечером неожиданно встретил Черномордикова¹³⁴⁷, который сообщил, что Комбарье принят к печатанию и что он пошлет рукопись вам для пересмотра. Фамилию Грунского я забыл, поэтому вчера о ней не мог справиться у Черномордикова, постараюсь сегодня; может, увижу в издательстве и Дружинина, и выясним остальное¹³⁴⁸. Насчет нахальства Краснухи тоже сегодня постараюсь осведомить редакцию. Таких примазывающихся «революционеров» и в Москве – достаточная порция (начать с Сабанеева...), к таковым себя, старика, впрочем, не причисляю, ибо с первого же шага принял (да и раньше) направление не индивидуализации своей персоны, а растворения оной в контакте с народными массами, чем у модернистов, кажется, и не пахнет... Может быть, поэтому не я примазываюсь, а меня примазывают и к «ассоциации пролетарских музыкантов», и к «красной профессуре» (67-милетнюю-то развалину!).

А разваливаюсь я основательно: сердце ни к черту негодно, в легких здоровая эмфизема (расширение что ль?). Каждую ночь задыхаюсь. Хотелось бы все-таки кое-что доделать: и руководство по народной музыке (дело за досугом), и народные праздники (которые хотелось бы как-то больше связать с действительностью). Мои бывшие ученики (все довольно видные персоны) подали во ВЦИК ходатайство о назначении мне персональной пенсии (ибо много работать по педагогии я уже не могу) – но дело пока не двигается. Хоровой академии как таковой больше не существует – она обратилась в хоровой подотдел консерватории, где я профессорствую по части народной музыки и разных хоровиковых предметов.

Писал я кажется вам о грехе своем, – написании «Сельскохозяйственной симфонии»¹³⁴⁹. Она принята в Музыкальное издательство и сейчас в периоде приготовления оркестровых голосов, а затем пойдет в печать (конечно, сначала надо ее исполнить в этом же сезоне). Все темы – песни, которые начинаются упоминанием о разных сельскохозяйственных работах и которые при их появлении поет певец или певица, а затем они идут обычно по симфоническому изложению. Я ее готовил собственно к сельскохозяйственной выставке, но тогда дело не вышло. Написал еще 7 хоров «Сельскохозяйственные работы в народных песнях» с аккомпанементом балалаек (для рабочих клубских ансамблей). Кажется, вышло уже 2-е издание. Здесь их сам слышал только частию. Говорят, успех имеет «Тройка» на слова Орешина (в «Октябрьском сборнике»), сам, впрочем, ее еще не слыхал. Написал еще 8 песен (тоже для хора с балалайкой). «Русь» (слова Некрасова, «Ты и убогая...») посвящается Стасову (к его юбилею, который что-то заржавел¹³⁵⁰), довольно трудноватый. Последний опус – «У гроба Ленина» (декламатор + хор с фортепиано), слова Кириллова.

О «культовой» музыке теперь, конечно, не может быть и речи, да и сама публика (т. е. жрецы культа) дошли до такого осатанения, что противно о ней и вспоминать, не говоря уже о вполне свинском отношении к старику Кастальскому (за немногими исключениями). Музыкальная мерзость – в полном ходу. Согласен с вами о пестрой неясности направления «Нови» – не хватает искренне убежденных и авторитетных сотрудников, да и где они? Для данного направления нужно что-то определенно четкое (не Сабанеева же сюда привлекать...).

Оссовский говорил, что удивляется вашей работоспособности – завидую. Вам кланяются жена и Санька (который чертит все проекты разных машин, сдавая зачеты в Техническом высшем училище, но иногда помогает мне в инструментовке симфонии).

Пишу из Музсектора. Сейчас говорил с Сергеевым:

1) Комбарье Вам пошлют для редактирования. 2) Грунский на просмотре у Сергеева – говорит, что рукопись трудно читать (очень толста!), и неизвестно, принята ли она будет. Булича печатать не собираются (т. е. и по-вашему)¹³⁵¹. Насчет нахальства Краснухи Сергеев говорит, что эту статью привез из Питера Черномордиков, не зная, что за субъект Краснуха. А чтобы не было впредь таких историй, он покорнейше вас просит взять на себя если не непосредственную доставку корреспонденции из Питера, то хотя бы написанных по вашему поручению и под вашим руководством и наблюдением и просмотром [работ], дабы пресечь пути нахальству и вранью. Пока Дружинин еще не приходил, я думаю ему передать это письмо, а, может быть, ему передадут и Комбарье.

Всего лучшего, ваш А. Кастальский

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 40–41 об.

Москва, 1 мая 1925

Дорогой Борис Владимирович – хоть давно я получил от Вас подарок – Шеринга, но несмотря на трогательную надпись только вот теперь взялся благодарить, а вместе и посетовать, что не вплели туда достаточно материала по русской истории, да в конце, пожалуй, и французской¹³⁵². По-моему, это не так трудно. Я кой-где «pro uso interno»¹³⁵³ время от времени кой-что туда пробовал вплетать и мне кажется, что это вполне возможно. Кстати, заметил некоторую неточность в переводе, например, стр. 70, «Magnificat» – не славословие («Gloria in excelsis...»), но «Величит душа моя Господа»... Я, признаться, рассчитывал с Вами повидаться на консерваторской конференции, но Оссовский мне сказал, что Вы на сей раз раздумали приезжать.

Я со своей стороны тоже занялся «историей» (на Пасхе) – только своей собственной, вполне естественно и благоразумно сознавая нормальный порядок вещей в природе, что всему есть свой неизбежный конец, тем более на 69-м году жизни. У меня накопилась довольно подробная, почти исчерпывающая коллекция газетных вырезок о моей персоне, то есть моих творениях. Кроме того, нашлась переплетенная, карманного формата книжка, которая по вырывании достаточного количества исписанных страниц оказалась пригодной для наклейки туда вышеупомянутых рецензий, расположенных примерно хронологически¹³⁵⁴. На эту клейку я потратил дня 3–4, дополнил ее вначале краткими биографическими сведениями и фотографией (2 странички), а затем по годам революционным (с 1918 по 25-й) дополнил сведениями «общественного характера» (должности, доклады, программы, исследовательская и композиторская работа...) и в конце концов даже сам удивился (подумаете, чай: «Вот старик из ума выживает»): по разным должностям и членствам после Синодального у меня вышло 16 рубрик, по докладам и составлению разных программ – 16, работ исследовательских и статей по народной музыке – 8, композиторских работ с 1918 года значится целых 57 (!), из которых напечатана только половина. В это число входят целые «музыки», например, к «Степану Разину», «Лиру», «Ганнеле», симфония, Героическая соната Луначарского (хоровая декламация, страниц 10–15) и т. п. Конечно, некоторые работы (например, «Праздники», «Народное многоголосие», работа над которым подвигается очень медленно из-за моей жадности к полноте материалов, «Дипломатические ноты и концерты» на темы национальных гимнов¹³⁵⁵) – еще порядочно не окончены и требуют пересмотра, но... все-таки, можно сказать – за эти годы советский хлеб жрал не задаром... Конечно, преимущественное количество рецензий касается моих духовных сочинений (контрреволюционных) и «Из минувших веков» – рецензий сплошь хвалебных (даже как будто чересчур!). «Ругательные» места из рецензий о «Кларе» и «Братском поминовении» я, как человек неглупый, конечно, не наклеивал, даже выкинул их тогда же, при появлении. (Я Вам это пишу по секрету...) Хотя со временем желающему поехидничать по моему адресу, конечно, может доставить удовольствие «вскрыть истину»... Л, впрочем, я свою книжку с наклейками и не собираюсь издавать (а только давать, кому надо, для сведения). Но мне бросается в глаза малая часть рецензий о пьесах с 1918 года – только в «Музыкальной нови» Бугославского (хотя опять-таки хвалебные), – но, к сожалению, выделяться приходится, попросту сказать, среди шушеры по преимуществу. Есть заметка в «Известиях» о «Сельских работах» и, наконец, Ваша в отчете о 3-м концерте Прокофьева, – о котором мне сообщил Д. С. Шор (а то бы я и не знал!)¹³⁵⁶. Большое спасибо (!) и даже «благодарю, не ожидал!». Может быть, за эти годы я много пропустил (я читаю только «Известия»), но кажется ни «К новым берегам», ни «Музыкальная культура»¹³⁵⁷ по моему адресу ничего не обмолвились (я их проглядывал). (Слыхал стороной: «“Херувимщик» – туда же на революционные слова пишет!».) Как по этой части в Питере? Вероятно, ничего? Если что знаете – сообщите.

Некто С. Морозов прислал мне свое «Трисвятое» № 5 – малый, по-видимому, талантливый¹³⁵⁸ – и просит дать возможность познакомиться с моими «революционными» сочинениями. Но я их посылаю Вам, так как было бы дико посылать черт знает кому, обойдя своего приятеля и доброжелателя. Последнюю вещь, «О кладе», я переписал для Вас, так как она еще не выходила из печати... А впрочем, я совсем не хочу превращать Вас по отношению к себе в какую-то справочную контору (я, пожалуй, и зачеркну об этом в письме к Морозову). У Вас своего дела много. Если в какой-нибудь питерской газете найдете возможным поместить заметку о моих вещах, то пришлите вырезку для меня на память (и для наклейки).

Ну, будьте здоровы. Душевно Ваш А. Кастальский

Может быть, из посланного мною Вам кое-что известно?

[Приписка на полях 1-го листа:] П. П. Сувчинскому послал письмо и книжку. Вам посылаю всего 15 тетрадок (разных форматов), из которых одна – последняя в переписанном виде. При заказе «1905» требовали, чтобы хор был одноголосный преимущественно и фортепианный аккомпанемент упростить до последней степени, ибо в рукописи он был рассчитан на оркестр, коего партитура не написана ввиду неопределенности] решения. Говорят, при пробном исполнении в присутствии «компетентных лиц»], заявили: «Вот это настоящая революционная музыка!».

[На обороте 1-го листа:] Этим летом рассчитываю полечиться воздухом и нарзаном в Кисловодске.

ГЦММК, ф. 171, № 97. Заказное письмо.

Москва, 13 июня 1925

Дорогой Борис Владимирович, я вчера говорил по телефону с Юровским¹³⁵⁹ (из Музиздата) насчет брошюрки вашей о моей персоне. Он говорит, что напечатают, если не длинно (но что значит «небольшая» – вопрос туманный). Уж решайте сами, вы в этом деле – спец. Но я по правде думаю, что, пожалуй, даже в данное время мудрено обойтись одними моими «светскими» делами; а между тем «духовная» часть тоже теперь «не приемлема». Вот история-то!

Я сегодня отбываю в Кисловодск с «кубистами»¹³⁶⁰; на один месяц в «Все- рабисный» дом отдыха (Кисловодск, Ольховская ул., д. № 1, «Теберда»), а на другой месяц (с 15. VII до 15. VIII) в «Цекубувскую» санаторию (Кисловодск,

Крестовая гора, санаторий ЦЕКУБУ). Набираю с собой работу (жена ругается) по «Основам народно-русского многоголосия», ибо зимой заниматься этим делом – затея безнадежная. Но и теперь, свалив свои консерваторские и иные дела и сутолоку, с двухголосием уже покончил, перехожу к стороне гармонической. Главное затруднение – подыскать ясную фразу, всякому музыканту понятную. Нотных примеров – изобилие. Кое-что даже и для меня неожиданно (например, употребление секунд, связные звуки). Вот и хочу за эти 2 месяца по возможности если и не совсем закончить работу, то хоть довести ее до полноты. Порядочная возня предстоит с модуляциями (спасибо, что в ЦЕКУБУ есть пьянино для проверки примеров).

Помазал меня по губам, было, Сараджев: «Хочу 25 июня сыграть вашу симфонию». Я было и с солистами начал переговоры, и вдруг «оркестр распался – никаких концертов не будет»!! Вот те клюква!.. Опять до осени... С Климовым виделся, поговорили, я ему дал все, что имел на руках. Обещал осенью устроить концерт из Кастальского – посмотрим¹³⁶¹³. Обещаний-то я наслушался...

Ну, пока до свидания, желаю за лето подправиться, отдохнуть.

Ваш А. Кастальский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 581, л. 43–44.

Москва» 3 апреля 1925

Дорогой Петр Петрович, что-то от Вас, чуть не семь лет, – никаких вестей нет ни к кому? Спрашивал Бор. Вл. Асафьева – ничего не знает, спрашивал других. Только Голованов сказал, что виделся с Вами, да какая-то дама передала от Вас поклон года два назад... Только и всего! Недавно Б. В. Асафьев сказал, что Вы интересуетесь моей книжечкой о русской музыке¹³⁶²« Посылаю ее с величайшим удовольствием, тем более что при первоначальных о ней разговорах Вы принимали живейшее участие и интерес.

Слышал еще, что Вы занимаетесь хоровым руководительством, даже с большим успехом, в час добрый!

Нашу Московскую хоровую академию закрыли и слили с консерваторией под формой хорового отдела; но, кажется, и в таком виде она не удовлетворяет, хотят как-то еще по-новому расформировать. Питерская капелла под руководством Климова до сих пор держалась самостоятельно, но поговаривают о непрочности и ее.

Хоть я за последние годы стал порядочным старьем-голенищем (сердце дрянь), но пыжусь по мере сил, работаю и по композиторской части. Писал музыку и к драмам по заказу: «Стеньке Разину» (Вас. Каменского), «Лиру», «Ганнеле»; писал и всякие хоры по большей части с домро-балалаечным аккомпанементом. В 21-м году писал по голодному делу «К зарубежным братьям» – на 5-ти языках, разослал по белу свету более сотни (говорят, исполнял в Париже Кусевицкий); там же в этом году в концерте Колонна¹³⁶³ пели мой хор «Русь» – на слова Некрасова, посвященный памяти Стасова. В память выставки в Москве в 1923 году написал в 7-ми частях «Сельские работы в народных песнях» с аккомпанементом народных инструментов и всяких бубнящих и трензелящих ударников. Написал несколько обработок народных песен для домрового оркестра, в печать еще не сдавал: рука не дошла (очередь!..); кое-что из них слышал – звучит не худо. Написал один хор («Поезд») с аккомпанементом всяких ударных (шумовая музыка), но его, кажется, еще не пели в Москве. Наконец, состряпал «Сельскохозяйственную симфонию», где темы при своем появлении не только играются, но и поются (певцом и певицей соло): 1) «Пахал казак край дороги», 1) «Вышли в поле косари», 3) «Я посею конопельку», 4) «Посіяла руту мяту» и т. п. – всего 8 песен великороссийских и 6 украинских. В конце апреля здесь, кажется, хотят ее сыграть. Пока дирижер одобряет, и то спасибо.

Здесь выходит, между прочим, пролетарско-музыкальный журнал «Музыкальная новь» (довольно безалаберный, в котором и я кое-когда сотрудничаю – за 10 рублей статья), где критика мою композиторскую стряпню одобряет, хотя компания прочих композиторов («пролетарских») по большей части не особенно делает чести быть среди ее первым.

Почти год назад мне предложили написать статью для немцев о русской песне¹³⁶⁴. 8 месяцев назад она была переведена на немецкий язык и отослана в Берлин для напечатания в каком-то музыкальном журнале, кажется, через какое-то общество «сношения с Западом» или «обмена учеными трудами», что-то в этом роде. Так ли, этак ли, только о моей статье до сих пор ни слуха, ни духа... А там, кроме текста (примерно в печатный лист), целая тетрадка нотных примеров (около 8-ми десятков). Просидел над статьей примерно месяца 2–3. Досадно, если зря пропадет. Может быть, там в Берлине об этом можно что-нибудь разузнать. Здесь говорят, что статья переведена и отослана давно, а более ничего не известно. Вообще такие сношения и обмен следовало бы упорядочить, ибо зря на ветер работать нельзя.

Музыки играют здесь достаточно: от Баха до Стравинского, Прокофьева, Хиндемита и К⁰, Скрябина беспокоят меньше. Прошлый год мне даже пришлось попробовать себя по балетной части в бенефис Рябцева¹³⁶⁵ на тему «Восемь девок – один я», вышло ничего себе...

Ну, желаю Вам всего лучшего, провести праздник в добром здравии и все такое. Как поживает Анна Ивановна?.. Поклон ей.

Сердечно преданный А. Кастальский

Москва, Средняя Кисловка д. 4, кв. 6. Черкните что-нибудь старому приятелю.

Примите привет от меня и сына, А. Кастальский.

Петр Сувчинский и его время / Редактор-составитель А. Бретаницкая. М., 1999. С 174–175. Переиздано: В музыкальном кругу Русского Зарубежья. Письма к Петру Сувчинскому / Публикация, сопровождающие тексты и комментарии Елены Польдяевой. Берлин, 2005. С. 312–314. Автограф хранится в Отделе музыки Национальной библиотеки Франции в Париже: BnF, Res. Vm. Dos. 91–94.

Москва, 25 декабря 1914 <...> Теперь музыкальное дело. Ведь у меня какое горе – четыре года не могу найти музыканта, который мог бы вести церковно-музыкальный и школьно-певческий отделы. Для журнала, для его распространения и влиятельности это очень важно и нужно. Припомните только, сколько у нас в России людей, этим интересующихся, и какая масса городов, городков, весей и сёл, где музыка только в таком виде и существует. Найти же талантливого, с эрудицией человека к этим отделам страшно трудно. Я не говорю уже о нашем первородном грехе – безгонорарии, но и помимо этого трудно. Ведь надо вполне образованного музыканта, притом увлекающегося этим делом и свежего. Не нащупаете ли кого? Какой-то у Вас есть в Питере А. Николов¹³⁶⁶ (писал в «Русской молве»). Кто и что такое? Не знаете ли? Вообще, не можете ли подать в хронически мучающем меня деле какой-нибудь умный и дружеский совет? <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 38, л. 53 об-54.

Петроград, 28–29 декабря 1914

<...> Нюхал о Николове. Мало получил сведений. Все больше не от музыкантов (те ничего не знают), а от человека беспристрастного, но не регента. Воспитывался Николов в Московском Синодальном [училище] (не скажут ли вам что-нибудь там о нем!)¹³⁶⁷. Здесь в Питере роль играет большую. Любимец и протеже Саблера. Дело свое регентское знает. Прожектер и ловкий парень. Даром ничего делать не любит, а лишь в свою выгоду. Насколько он развит в музыкальном отношении и насколько свежи его вкусы – я не знаю. Вот если он устроит концерт, я посмотрю программу и послушаю. Говорят, что он, с одной стороны, приверженец болгарских и греческих роспевов, а в то же время не прочь исполнять Лисицына, Гольтисона и прочих. Так что трудно по этим данным надеяться на то, что он захочет взять на себя отдел в «Музыке». Все-таки я попытаюсь поискать еще кого-нибудь или, быть может, познакомлюсь с Николовым и намекну.

С Вами я вполне согласен, что церковно-музыкальный отдел безусловно нужен, и мне даже думается, что надо пытаться его открыть даже не дожидаясь знатока. Видите, что я могу посоветовать: есть у меня хорошо знакомый и дельный преподаватель пения в городских школах, он же и регент очень недурной (держит небольшой хор), он же – скрипач-репетитор, а иногда и капельмейстер у нас в балете¹³⁶⁸. Словом, хороший музыкант-практик, но... недалекого образования, без всяких определенных музыкальных и прочих воззрений. Писать он вряд ли может, но благодаря чутью и познаниям специальным (кончил Капеллу), а также благодаря большой практике он всегда может дать хороший совет, пояснить, разобрать и пр. Так вот, если бы вы разрешили, я пощупал бы его. Думаю, что для меня он сделает, и если не возьмется сам, то, во всяком случае, можно будет поступить так: то, что имеет специальное церковно-певческое значение, всегда найдет в нем истолкователя. Он пояснит мне все специальное и все касающееся звучности (верить ему можно), а уж с общемузыкальной точки зрения я найду, что сказать.

Что же касается школьно-певческого отдела, то тут ему тоже можно доверять. Я не раз наблюдал и слушал его уроки. Кроме того, кое-какая опытность в этом отношении есть и у меня: свои первые две оперы я лично ставил и разучивал с детьми (целая труппа, около сотни человек), дело было организовано очень недурно. Мы устраивали частные (без публикаций) спектакли, и желающих попасть на оные было множество. В общем, попытка была очень удачная!

Итак, как видите, для начала можно было бы попытаться устроить своими средствами, ибо открыть этот отдел крайне важно. А тем временем буду искать, хотя это очень трудно: я знавал людей, знающих толк в церковном пении, но большей частью это узкие специалисты, мало понимающие в музыке и очень ограниченные люди, таких, наверное, и у Вас в Москве немало. .

В моем плане есть одна заминка: беда в том, что человек тот служит со мной в театре, и я боюсь, не проболтался бы он, ибо любит водить компании. И мне не хотелось бы, чтобы он знал, что я пишу. Впрочем, я могу обставить дело так, что, мол, я лично готовлюсь преподавать в городских школах (там нужно и церковное пение) и для этого, мол, изучаю. Тем более что он не раз предлагал мне уроки пения и предлагал свои советы, да я отбрыкивался. Так вот, все, что я могу сейчас посоветовать. Это, конечно, капля, но мне хотелось бы всеми способами помочь «Музыке». Ведь можно начать отдел просто с нотографий церковно-музыкальных и школьно-певческих, потом поместить отчеты о духовных концертах, а потом уже добраться до статей, а к тому времени, может, и найдем кого-нибудь. Есть у меня еще на примете один человек, о нем сегодня буду узнавать. <...>

Еще есть человек: некто Толстяков (он же Драгомиров), хормейстер нашей оперы¹³⁶⁹. Но к нему, пожалуй, не след обращаться. Он в большом ходу у «Современников», даже его сочинениям был посвящен отчасти концерт. А вот нашлось кое-что поудобнее: есть в местной 3-й гимназии преподаватель музыки и регент. Хороший музыкант с отличным слухом и образованный чуткий человек и именно свежий. Мне кажется, он очень подходит по всем статьям. Вся штука в том, удастся ли его уговорить. Сам я его мало знаю, но могу попробовать действовать через племянника моего: он с ним хорош. Завести с ним сношения можно будет только не раньше 7–8 января. <...>

ГЦММК, ф. з, № 74.

Петроград, 9 января 1915

<...> Но к делу! Церковника я вам нашел, видимо, человек смыслящий и свободный в воззрениях, не связанный теми или иными «роспевами».

На днях я вам пошлю его адрес, имя и фамилию или псевдоним, коли он изберет. В школьном пении тоже смыслит толк, – ну, вообще попробуйте, не подойдет – найдем еще. Как же поступать дальше? Пришлете вы ему что- нибудь для отзыва? Я думаю, для него будет лучше всего начать с нотографии. Можете посылать мне, а я передам. Жаль – сейчас не помню адреса. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 76.

Москва, 11 января 1915

<...> За церковника страшно признателен. Ноты для него будут отправлены в понедельник на Ваше имя. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп 2, № 39 л. 6. Открытка.

Москва, 12 января 1915

Дорогой Борис Владимирович, в жюржансоновской¹³⁷⁰ пачке Вы узрите три небольшие вещицы Кастальского. Среди них – очаровательнейшая миниатюра-акварель «Разбойника благоразумнаго». Право, после Лядова только Кастальский вплотную подошел к русскому стилю! Быть может, отчеркнете сами? Очень уж хорошо. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 39 л. 7. Открытка.

Петроград, 16 января 1915

<...> Кастальского я еще не получил. Вашим отзывом о нем я заинтригован. Если его мне не будете посылать, то напишите: я сам приобрету. Я заранее нахвалил двум регентам. <»..>

ГЦММК, ф. 3, № 81. Открытка.

Москва, 18 января 1911

<...> Что же касается Кастальского, то Вы его получите, должно быть, со следующей пачкой (церковной). Неужели Ваш регент не знает Кастальского?! Да ведь для церковной музыки это, во всяком случае, ни с чем не сравнимый колосс! Пусть почитает о нем интересную статью Компанейского в РМГ за 1904 год¹³⁷¹. <...> Да, еще: у Александра Кастальского есть преоригинальная тетрадочка, которая, в сущности, является не более и не менее как записками по русской гармонии. Там можно узреть даже примеры русского хроматизма. Человек сам по себе он в высшей степени интересный, хотя и прикрылся маской безудержной иронии ко всему, в том числе и к себе. Я Вас отвезу к нему и это будет повнушительнее, нежели все Сокальские¹³⁷². Ну, разболтался.

До свидания, В. Д.

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 39, л. 13–15. Открытки.

Петроград, 23 января 1915

<…> Кастальским вы меня так увлекли, что я жажду с ним познакомиться. Конечно, в таком случае мне не нужны ни Ястребцев, ни книга Сокальского. Регента мои сочинения Сокальского знают, но я их оповестил о новости, о которой вы мне писали.

Хотелось бы мне, чтобы церковник мой угодил вам: симпатичный человек и знающий, не регент-ремесленник. На днях он вам пришлет рецензии¹³⁷³.

От Юргенсона получил «Азбуку» Черепнина, 10 пьес Прокофьева, две «Фейные сказки» Черепнина¹³⁷⁴ и духовно-музыкальные сочинения Ан. Архангельского¹³⁷⁵. В воскресенье займусь. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 82.

Петроград, 9 февраля 1915

<...> Церковник мой получил от меня только несколько сочинений Архангельского: Кастальского я не дал ему, а прочих песнопений, о которых вы пишете, и детских хоров я не получал, а то бы не замедлил или нотографировать или просто сообщить. «Среди печати» будет сделано или мною или В. М-чем [Беляевым]. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 91. Открытка.

Петроград, 9 февраля 1915

<...> Церковник послал вам нотографию. Я же написать о Кастальском не успел (получил от Юргенсона: сонату Мясковского, корректуру его симфонии, романс Черепнина и три песнопения Кастальского). Получил в субботу; надо было кончать статью и писать «Куранты»¹³⁷⁶, а о Кастальском не хотелось писать с торопливостью, да и просто не поспел. Извиняюсь. Если бы хоть чуть раньше получил. Неужели мой «Курант» не поспеет? <...> Кастальский – чудесен, и «Царю небесный» и «Разбойника». Спасибо за знакомство. Боюсь даже писать, не знаю, как подобраться. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 92. Открытка.

Москва, 4 марта 1915

<...> Получили ли Вы «реставрации» Кастальского?¹³⁷⁷ Их Вам должен был послать Жюр-Жансон. Да, относительно русского стиля и прочего Кастальский рекомендует посмотреть статью Рыбакова о русской народной музыке в Брокгаузе¹³⁷⁸. Затем статьи в Трудах этнографической комиссии (там же и песни)¹³⁷⁹. Самое же лучшее, по его словам, это изучать песни. Лучший сборник (и по художественной ценности и в смысле точности записи) – Листопадова (донские песни). Кое-что найдется у Линевой (я Вам послал бывший у меня выпуск), но она, по словам Кастальского, немного хрома ухом и на ее записи особенно полагаться нельзя. Да, много меткого и характерного можно найти в статье Компанейского («Русская музыкальная газета»), хотя там и белиберды дилетантской бездна¹³⁸⁰. <...>

РГААИ, ф. 2698, оп. 2, № 39, л. 44. Открытка.

Петроград, 2 мая 1915

<...> Спросите у Кастальского, какой он рекомендует труд для ознакомления с теорией и историей русской духовной музыки (глас, роспев и проч.)? <...>

ГЦММК, ф. 3, № ПО. Открытка.

Москва, 4 мая 1915

<...> Кастальского поспрошу. Я буду счастлив, если Вы займетесь гласами и прочим. Область стоящая, да и для композитора полезная безусловно. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 39 л. 76. Открытка.

Москва, 7 июня 1915

<...> Третьего дня вытащил у Кастальского две книжонки по осмогласию и вчера переправил Вам. Может, еще что найду. В качестве справочника и программного пособия загляните в программу Синодального училища¹³⁸¹. Я ее Вам дал, помните? <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 39, л. 90. Открытка.

Петроград, 9 июня 1915

<...> Кастальский – бездонный омут звуковых откровений (вот как раз то, что мне недоставало). <...>

ГЦММК, ф. 3, № 116. Открытка.

Петроград, 15 июня 1915

<...> От Юргенсона пока не приходило ничего. А как, нельзя будет получить от него сборник песен Римского-Корсакова¹³⁸² (я вам говорил, кажется) и... переложения из Обихода Лядова¹³⁸³ (ведь о них как будто бы не было ни отзыва ни статьи). Как мне помогли и как развили и развивают меня все зги песни, гласы, Кастальский и пр. Чувствую уже теперь. Кажется, я попадаю на верную дорогу. Если вы получите еще номера регентского журнала¹³⁸⁴ – шлите. Статья там хорошая, но... как все они, т. е., теоретики церковного пения (впрочем, я еще не знаю ни Разумовского, ни Смоленского) бродят ощупью! Вот, Кастальский – иное дело, но это уже творец. И как, все-таки, хороша жизнь и как много в ней хорошего! <...>

ГЦММК, ф. 3, № 118.

Петроград, 15 июня 1915

Дорогой Владимир Владимирович!

А мне сдается, что И. Глебов не такой ленюга, как думает г. редактор, и что он сделает то, что следует, когда приспеет время. Что же, если он погружен всегда в текущие дела и не может работать для предстоящих еще в будущем перспектив. Недели за три до возрождения «Музыки» пусть редактор его пришпилит, и на три номера он что-либо приготовит. Не подумайте также, что говоря о Кастальском и использовав словечко «омут», я чем-либо унизил его творчество. Для меня сейчас Кастальский – находка, поглощающая и завлекающая, но не во всем еще для меня ясная, словом, неисчерпаемая. Отсюда, сейчас для меня это омут. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 119. Открытка.

Москва, 5 июля 1915

Дорогой Борис Владимирович, сейчас проиграл с десяток раз грузино- кастальское «Тебе поем» и положительно ополоумел¹³⁸⁵. Послушайте, как же это человек на двух страничках (духовного размера! – значит, страничушках) делает такие чудеса, и так скромно, не приведя в движение оркестра и всего прочего! Ведь ежели бы такая мыслишка гармоническая мелькнула у Глазунова, он из нее бы целое andante симфоническое смастерил бы! А такой свежести, какой-то непреложности музыки – разве Вы встретите у того же Глазунова и многих и многих других? Впрочем, чего это я вздрючился?! Должно быть, втайне хочется подтолкнуть Бэаса¹³⁸⁶ на интересненькие нотографии. Да он, небось, и сам зубы точит? А как все прочее?

Ну, пока. Ваш Вл. Д.

РГААИ, ф. 2638, он. 2, № 40, л. 6–7. Открытка.

Москва, 24 июля 1915

Дорогой Борис Владимирович, сейчас мне телеграфировали, что в номере от 23 июля «Биржевых ведомостей» (утренних) есть громадной важности «внедумская» речь Самарина о русском церковном пении и его будущем¹³⁸⁷. Сам я эту статью еще не видал, но вопрос сам по себе таков, что редактор «Музыки]» жаждет по сему поводу пространной, содержательной и яркой статьи Игоря Глебова. Передайте об этом нашему милому другу. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 39, л. 6. Открытка.

Петроград, 8 сентября 1915

<...> На Кастальского все еще не могу и решиться, все кажется, что я пигмей в этой области, да и хочется дать что-либо не пошлое. <…>

ГЦММХ, ф. 3, № 138

Петроград, 29 сентября 1915

<…> Нельзя ли при случае выцапать у Юргенсона что-нибудь духовно музыкальное Павла Чеснокова для знакомства, а, может, и нотографию написать. Он меня интересует. Вообще днем время есть, так что занимаюсь и песнями, и духовной музыкой. <...>

ГЦММК, ф. З, № 144.

Петроград, 29 сентября 1915

<...> Сообщите, надо писать обо всех музыкальных реставрациях Кастальского или только о последней и, затем, какие номера его духовно-музыкальных сочинений вышли последними (я забыл, какие вы мне отмечали). <...>

ГЦММК, ф. 3, № 145.

Москва, 1 октября 1915

<...> Чеснокова пришлю Вам в подавляющем количестве. Что Вас заинтересовало в нем? Он прошел хорошую (кастальскую) школу, но последнее время сочинял в слезливо-чайковском стиле (кажется, применяя и разменивая и кастальские находки) и имеет большой успех на клиросах. Во всяком случае, вчухайтесь в него (я и ошибиться легко могу) и пишите.

Писать надо обо всех Кастальских реставрациях. Ведь это единый по замыслу труд. Нотографии о Кастальском надо начинать с № 74 («Разбойника»); в одной заметке дать о № 74–77 (вместе вышлю), в другой – о № 78–79. А о «Самоучителе» разве не стоит?¹³⁸⁸ Кроме того, за Вами Кастальский во всем объеме, в виде ли специальной статьи или исследования «Кастальский», или в виде обзора его главнейших духовно-музыкальных сочинений. А лучше и то и другое; но, конечно, это «на потом», когда будет время и когда сам Кастальский у Вас выкристаллизуется вполне. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 40, л. 64–65. Открытка.

Петроград, 3 октября 1915

<...> Постараюсь вскоре доставить вам нотографию о реставрациях, самоучителе и последних сочинениях Кастальского, ибо в самом деле статью о нем пока рано писать мне – не смею. Чеснокова – шлите¹³⁸⁹. Все-таки любопытно, ибо все остальное, что было – хлам, и если я похвалил, хотя с большими оговорками, Виктора Калинникова¹³⁹⁰, то ведь это был «луч света в темном царстве». Много там надо мести. Ужасно трудно написать об учебнике церковного пения Маттисона¹³⁹¹, то есть, мнение я имею искреннее, но боюсь шлепнуться в лужу. А, пожалуй, рискнуть?! <...>

ГЦММК, ф. 3, № 146. Открытка.

Москва, 10 октября 1915

Милый Борис Владимирович, ужас, как порадовал меня Игорь присылкой «Опытов», превращенных в «достижения»¹³⁹². Экая умница, притом, как киплинговская кошка, «ходит сама по себе». А перед тем столько нотографий! Право, я таю и буду теперь роскошествовать по части «графий». Что касается «достижений», то в следующий номер они могут и не попасть, ибо я мечтаю и его сделать скрябинским. Выйдет ли – не знаю. <...>

РГААИ, ф. 2658. оп. 2, № 40, л. 66. Открытка.

Петроград» 18 октября 1915

А не знаете вы, у Юргенсона или у кого изданы духовные сочинения Лядова? Не незаслуженно ли они забыты? Затем, будьте добры, узнайте (может быть, у Кастальского), изданы ли сочинения духовные Глинки?¹³⁹³ А Всенощная Рахманинова еще не появилась?¹³⁹⁴ А «Обедню» Рахманинова не добыть? Простите, закидал Вас вопросами. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 149. Открытка.

Москва, 8 февраля 1916

Милый Борис Владимирович, если сотрудник «сорной корзины»¹³⁹⁵ еще не сочинил заметку о Реквиеме (тогда надо очень торопиться), то пусть он [Игорь Глебов] примет к сведению следующее нововведение, о коем Александр I, повелитель всея Кастальския земли¹³⁹⁶, телефонировал в редакцию еженедельника «Предмет первой необходимости». Так вот, основываясь на непонимании, проявленном музыкальными генералами¹³⁹⁷, А. Д. в самое начало своей вещи ввел «пояснительное примечание», объясняющее темную мысль. Итак, на третьем такте вступления (звон) вступает бас-соло с речитативом (музыка вступления остается неизменной) и наподобие глашатая 9-й симфонии¹³⁹⁸ возвещает: «Други! Помянем братьев и детей наших, сынов великого союза, павших на полях великой брани за свободу и покой народов, и вознесем Христу за них моленья!». <„> Эта заметка и «Ц. н.»¹³⁹⁹ и немедленно. Потом сейчас же курант, нотографии в несметном количестве и обстоятельнейшая библиография на «Музыкальный] современник]». Последняя – без злобы, но и без всякого снисхождения, – ежели они нас так облаивают, чего мы будем паточничать. <...>

РГАЛИ, ф. 2(58, оп. 2, № 41, л. 1. Открытка.

Петроград, 21 февраля 1916

<...> Вот шлю вам о Кастальском, то есть опять то, чего вам не нужно. Но так сложилось! Теперь вопрос, как назвать статью? Ибо это уже не хроника. О «новом произведении» Кастальского? Или просто «Братское поминовение»? Все что-то не то! Затем. Ваша запись оказалась столь краткой, что я не рискнул характеризовать каждый номер, а дал только общую характеристику, ибо детали потускнели в памяти. Но я думаю, это – ничего. Когда будет исполнено или напечатано – сделаю подробный разбор. Теперь главное: будьте добры, нельзя ли узнать у Александра Дмитриевича по моей просьбе, какой напев положен в основу каждого номера? У вас было записано так только под № 2: «Kyrie eleison» – «Ектения» (chant catholique – serbe – russe– catholique), a мне бы хотелось, чтобы статья выглядела как следует и посему перечисление приняло бы такой вид: хор [№ 1] «Requiem aetemam» – «Со святыми упокой» – напев? (католический или православный?). Что касается текста и т. д. № 2. «Kyrie eleison» – «Ектения» (напев католический – сербский – православный – католический). № 3. «Rex tremendae» – «Сам Един еси безсмертный» – напев? № 4. «Ingemisco» – «Молитву пролию ко Господу» – напев? И т. д. и т. д.

Сделайте, дорогой? Тогда будет идеально хорошо. Я бы сам написал Кастальскому, но ведь это задержит посылку к вам статьи, пока не придет ответ. У меня не хватит совести так сделать, то есть задержать... Может быть, назвать: «О наиболее современном произведении»? Или это очень гордо? Право, не знаю. Ну, всего доброго. <...>

Привет Ек. Вас. и Леле.

Ваш Б. Асафьев

P.S. А мне не везет. Теперь жена захворала! Умоляю, спишите у Кастальского, какие где напевы?!

ГЦММК, ф. 3, № 181

Москва, 23 февраля 1916

Радость моя! Получил и статейку (назовем «Самое современное сочинение»¹⁴⁰⁰, чтобы подынструментовать под современность – а на гордость наплевать!) и Кастальскую нотографию. В восхищении! Но – все это для следующего номера, а вот для этого нотографии-то и нет! Александру Дмитриевичу просьбу отписал по почте, ибо сам сижу дома и лечусь. <...>

РГАЛИ, ф. 2698, оп. 2, Na 41, л. 24. Открытка.

Петроград, 23 февраля 1916

<...> Удивляюсь, что вы еще не получили двух Кастальских!? Известите, ибо беспокоюсь. Насчет приезда моего темно пока. Раньше 29–1-го не решу. <...> Я купил себе духовно-музыкальные произведения Римского-Корсакова, Лядова и «Обедню» Рахманинова. Обо всем этом будет написано (кроме «Обедни»), но для анализа мне бы надо Вознесенского почитать¹⁴⁰¹. Как обстоит с ним дело?! Но, конечно, вовсе не к спеху, ибо и без того дела много. Покупать ли духовно-музыкальные сочинения Глинки, Балакирева и Чайковского? Или?!..

Привет вашим. Асафьев

P.S. Лядов прямо статейки заслуживает.

ГЦММК, ф. 3, № 183. Открытка.

Петроград, 25 февраля 1916

<...> Приехать не удастся, это ясно. Страшно досадую, ибо люблю и ценю Кастальского и все надеюсь когда-нибудь написать о нем что-нибудь действительно настоящее хорошее. Теперь отпишите мне, что мне следует купить и что можно получить из духовно-музыкальных сочинений: Глинки, Гречанинова, Балакирева и Чайковского. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 184. Открытка.

Москва, 29 февраля 1916

<...> Восхитительнейший Игорь! Вот приблизительная программа Кастальского концерта¹⁴⁰²: 1. «Благообразный Иосиф», 2. Сербское «Достойно», 3. «Разбойника», 4. «Сам Един», 5. «Ныне отпущаеши» № 3, 6, «Верую» № 2 (с теноровым речитативом), 7. «Дева днесь», 8. «Хвалите имя Господне» № 2, 9. «От юности», 10. «Свете тихий» № 4, 11. То же, № 3. Кроме того, три отрывка из Реквиема: «Со святыми упокой», «Покой, Спасе» и «Во блаженном успении» (конец).

«Разбойника» будет исполнен по-новому: Александр Дмитриевич, как говорит его жена, «опять перемазал», и теперь в «Разбойнике» непрерывную квинтовую педаль тянут тенора (значит, октавой выше), а басы внизу – то вступают, то опускают.

Ежели 3-го Вы не будете в Троицкой обители¹⁴⁰³, то я Вас прокляну, и не я один! Видите, не ласковым словом, так угрозой!

Вл. Д.

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 33–34. Открытка.

Петроград, 7 марта 1916

<...> В духовном смысле поездка эта дала мне на редкость много богатейших ощущений, впечатлений и переживаний, а «кастальский концерт» на всю жизнь не забуду. Сегодня весь день еще не могу опомниться, а вчера долго не мог заснуть. Но ведь виновник всех моих наслаждений – вы. Ни за что бы мне не выбраться, если бы не ваша энергия, и я потерял бы одно из самых драгоценных впечатлений в жизни. Сегодня же я подрал к Юргенсону и дополнил своего Кастальского, то есть, достал и «Достойно» и «Верую» № 2 и, словом, все, что Александр Дмитриевич считает неудавшимся и что он не включил в подаренные мне сочинения. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 189. Открытка.

Москва, 8 марта 1916

Игористый Глебов! С Кастальским вышел великий шум, а статья Глебова сыграла значительную роль. Все волнуются. Звонили мне сегодня Купер и Жюржлисон¹⁴⁰⁴. Все охотятся за Реквиемом. Купер хочет исполнять в Большом театре. Я обещал ему устроить, но взамен потребовал, чтобы сей бойкий муж похлопотал за границей. Порешили, что Купер напишет лорду Бичему¹⁴⁰⁵, который имеет великолепный оркестр и который субсидировал Дягилева со всеми его «петрушками», а также и другим. Вообще на днях принялся за практические вопросы. Пришлю Вам критики на Кастальского. Кажется, его «открывают»! <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 48.

Петроград, 13 марта 1916

<...> Написать ничего не успел. Надо урвать целый спокойный день, а его нет, ибо нет возможности не пойти на репетицию. Не сердитесь на меня. В один из ближайших дней я устроюсь и отпишу вам про Райского и про «Снегурочку» и про Синодальный хор, то есть о концерте¹⁴⁰⁶. <...>

От Юргенсона не было ничего. Вычитал я, что оным издательством было издано полное собрание сочинений Турчанинова под редакцией Кастальского. Так как вы мне советовали не покупать изданий Юргенсона, не поговорив предварительно с вами, то я сие и делаю: если получить можно, не куплю, а подожду. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 190. Открытка.

Москва, 15 марта 1916

<...> На втором концерте отрывки из Реквиема не так удались, да и публика была не та, а обычно-концертная, привлеченная газетными хвалами. Чудесная штука «Свете тихий» № 2, которое А. Д. [Кастальский] почему-то называет «дамским»... Остальная программа, в особенности кошмарно-плоские вдохновения Ипполитова-Иванова и Шведова, была удручающею.¹⁴⁰⁷

Вл. Д.

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 38–39. Открытка.

Москва, 24 марта 1916

<...> Кстати, вчера Ал. Дм. получил цедулю от Саши Зилоти, который, прочтя глебовские писания, возгорелся желанием поставить Реквием и просить права первого исполнения. Посоветовавшись со мной, Александр Дмитриевич решил дать ему таковое для Питера. В Москве – Куперу. Теперь будем вынюхивать относительно Англии¹⁴⁰⁸. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 42. Открытка.

Москва, 27 марта 1916

<...> У Александра Дмитриевича был Купер (я в тот вечер прихворнул) и подбивал его на расширение Реквиема, говоря, что будет вовсе неинтересно, ежели оркестр ограничится дублированием хоровой партии. Он, пожалуй, прав, да только ведь это уже речь о новом сочинении. Александра Дмитриевича еще не видел, от сына же его слышал, что папаша занялся тональным «многообразием», то есть кое-что транспонирует. Кстати, помните ли, что обещали Александру Дмитриевичу для одной из оркестровых интерлюдий позаимствовать что-то у японского посла или консула? <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 45. Открытка.

Москва, 1 апреля 1916

<...> Переход Игоря Глебова в «Современник» для «Музыки» был бы настоящим «зарезом». <...> Сейчас я с надеждой и содроганиями всяческих опасений жду статью о Кастальском. Если Вы решите писать о Кастальском и церковной музыке в «Современник», Вам придется ломать свои мысли, делить их между «Современником» и «Музыкой», что отразится и на той и на этой работе¹⁴⁰⁹. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 53.

Москва, 7 апреля 1916

Друже милый! Вы не должны сердиться на меня за Кастальского, т. е. за то, что я так «легко объяснил». Во всем, что касается наших с Вами личных отношений, я никогда-никогда не поколеблюсь, ни на секунду и не был поколеблен, ибо самым твердейшим и исправнейшим образом знаю и верую, что Вы и на миллионную долю секунды не можете быть Беляевым¹⁴¹⁰. Совсем не в том суть, а в том, что я подумал, что Вы уже принялись за церковный номер «Музыкального] Современника]», а исходя отсюда только (только!) практически пришел к убеждению, что с двумя аналогичными задачами справиться будет тяжело. Продолжаю думать, что это так и всегда будет, ибо дробить мысли и замыслы не только трудно, но и вредно. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 41, л. 61. Открытка.

Москва, 1 мая 1916

Друг любезный, что «очень хорошо» у Сабанеева в его вранье о Кастальском Реквиеме¹⁴¹¹, так это нечто «в роде перезвона» (на стр. 36, 2-я сверху строка). Вот уж подлинно: слышал звон (у Глебова), да не знает, где он! Еще я заметил, что где рецензент собирается врать, он всегда начинает фразой: «Что сказать об этом произведении?». И Куров всегда от этой печки танцует. Но как, бестия, трогательно констатирует тот факт, что «слышались даже рыдания»! О, сувчинские, Корсаковы и современники, до чего вы наивны и до че- го без носа (такой вони не почуять!) и без уха (такой фальши не слышать!). В этом успех секрета Сабанеева, ибо хотя он прохвост, да зато журналист, вот они и уцепились за него. <...>

РГААИ, ф. 2658, оп. 2, № 42, л. 7. Открытка.

Москва, 13 января 1917

<...> Но чем Виктор Михайлович меня удивил и безмерно огорчил – это своим писанием о «Поминовении» и Кастальском¹⁴¹². Боже! Да пусть Реквием был Зилоти сгажен и пусть он отвратительно инструментован. Но неужели музыкант, да еще из передовых, может в такой степени быть лишенным чутья?! И какая ужасающая схоластика! И опять Танеев, который с подобным замыслом уж наверняка-то не справился бы. Эх... <...>

РГААИ, ф. 2658, оп. 2, № 43, л. 2. Машинопись.

Москва, 24 июля 1924

Дорогой Борис Владимирович, в начале августа я возобновляю нашу «Музыку», которая теперь будет выходить при Музыкальном отделе Комиссариата Просвещения. В общем, это будет все та же наша старая, так много страдавшая ранее «Музыка», теперь неожиданно получающая серьезную материальную опору и полную свободу для работы¹⁴¹³. Надолго ли это? Друг мой, не знаю, и скажу так: на два-три месяца, на две-три недели – не все ли равно? Если есть возможность хоть на краткий миг уйти от иссушающего безделья, от праздного брюзжанья, от вопиющего неделания, можем ли мы, работники молодой русской музыкальной культуры, не ухватиться за представляющуюся возможность?

Для нас нет и не может быть большевизма, меньшевизма, кадетизма (тоже хорошенькое направленьице национального культурного движения), а для нас есть и должно быть только одно: русская музыка, народная музыкальная культура, запросы и нужды молодых творческих сил, которым было весьма скверно при «порядке» (будет еще горше при чаемом восстановлении оного) и которым пока, во всяком случае, представляется возможность поставить себя, свое творчество и свой труд в условия, которых они достойны. Я уверен, что как бы ни повернулись в дальнейшем, хотя бы ближайшем будущем, события, то, что отмечено органичностью, что действительно будет необходимо для дела нашего искусства и его движения (а как мы застряли во время войны и предыдущего периода революции!), если что в этом направлении действительно будет сделано «без корысти и безо лжи», как поется в одной контрреволюционной опере, то никаким возвратным волнам былого не смыть завоеванного. То есть, быть может, и смоют во время первых неистовств реакции, но настоящее вскоре потом опять всплывет.

Борис Владимирович, Вы настоящий человек и можете делать настоящее дело. Я горячо зову Вас на работу. И не только в журнал, а и во всем, за что сейчас лихорадочно намерен приняться Музыкальный отдел. Если у Вас есть на примете люди честные, только о музыке болеющие, кликните их на работу. Боязливых – успокойте: те, кто работает в Комиссариате просвещения (а ведь здесь сейчас работают решительно все живые педагогические силы), ничем не рискуют – их работа очень мало связана с политикой и всецело идет под хорошо известными и не большевиками выдуманными принципами трудовой школы; для работающих в Музыкальном отделе – и тем более. Наконец, ежели кто все-таки будет опасаться, то ведь дело не в «именах», а в работе – пусть будут «в похоронках», да только работают. Особенно это касается журнала, где статьи, конечно, могут быть безымянными.

Но, конечно, важнее всего мне получить для журнала Вас. Если Вы как- нибудь связаны Сувчинским, то я ничего не имел бы против того, чтобы Вы писали в качестве «Бориса Асафьева» или в качестве какого угодно мифического псевдонимного существа. У нас будет два журнала: собственно «Музыка» – боевой еженедельный двулистный журнал (значит, места сколько угодно) и еженедельное же листовое прибавление «Народная музыка». И там и сям Ваше участие безумно желательно, и в большом размере. Второй журнал будет специально посвящен практическим вопросам возрождения и строительства народной русской музыкальной культуры в соответствии с Кастальскими и глебовскими принципами. В каждом номере мы будем давать три-четыре подлинно художественных переложения образцов народного песнетворчества, равно и подлинные записи, что даст драгоценный материл для всяких работников в деревне, рабочей среде, в школе, рабочих клубах, народных домах и пр., всюду, где до сих пор в качестве национальной песни продуцировался «Месяц плывет». Кроме того, две-три статьи, написанные хорошим и понятным русским языком о том, как вести работу в массах, в школе, что такое русское песнетворчество и почему оно должно быть положено в основу всей нашей музыкальной культуры.

На второй неделе августа мы уже рассчитываем выйти. К этому времени я, если Вы меня одобрите, жду от Вас статьи, нотографию, библиографию и прочее, в неограниченном количестве. Материальные условия таковы: в обоих журналах строка во всю страницу – 80 копеек. Так что зарабатывать можно очень много. Жду результатов Вашего совещания с Нямусей и ответа.

Ваш Вл. Держановский

РГААИ, ф. 2658, оп. 2, № 44, л. 37–38 об. Машинопись. На бланке: Министерство Народного образования. Попечитель Московского учебного округа. Канцелярия.

Ленинград, 7 мая 1925

<...> Работаю над книгой о форме и над русской песней. Увлекаюсь Кастальским – и прежним и (кое в чем) новым. Как жаль, что негде написать о старике как подобает и обратить внимание Запада. Почему люди-музыканты так глухи и держатся предрассудков? Ведь Кастальский – действительно замечательное явление. Впрочем, что же вам об этом писать. Вы-то знаете. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 780, л. 1 об.

Детское село, 29 декабря 1926

<...> Почему ни слова о материалах о Кастальском: где его «Праздники»? Не прозевайте его переписку с Рахманиновым о Всенощной. Я не вытерпел и послал об Александре Дмитриевиче в «Музыку и революцию». Они, конечно, отвергнут¹⁴¹⁴. <...>

ГЦММК, ф. 3, № 821.

Москва, 31 декабря 1926

<…> Для этого же номера [«Современной музыки»] прошу маленькую, но хорошую статейку об Александре Дмитриевиче в плане мыслей о его влиянии – сущем и чаемом – на современную русскую музыку¹⁴¹⁵. (Разве его церковная музыка не будет еще влиять?) Тоже спешно. Наталье Лаврентьевне о Вас написал. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 2, № 45, л. 33.

Москва, 1 сентября 1927

<...> Поддержали ли Вы в «Тритоне»¹⁴¹⁶ мое предложение издать отрывки (2 романса Клары, может быть, «Сфинкса») из «Клары Милич» и вообще попытаться что-либо Кастальского захватить для «Тритона»? <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 542, л. 11

Москва, 1 февраля 1928

Дорогой Борис Владимирович, Главрепертком, принимая во внимание исключительную ценность деятельности АСМ, утвердил ее производственный план без изменений. Расшифровка последнего определения означает, что в числе прочего нам разрешено устройство четырех концертов из произведений А. Д. Кастальского, в том числе двух духовных. По практическим причинам мы можем устроить только три, перенеся симфонический концерт («Деревенская симфония», «Ленину», «Пляска»¹⁴¹⁷) на будущий сезон. Таким образом, будет три хоровых [концерта], из коих один – светский.

При подаче производственного плана в Главрепертком я так мотивировал необходимость исполнения церковных сочинений Кастальского:

АСМ придает исключительно важное значение исполнениям культовых сочинений Кастальского по следующим основаниям. Никто до настоящего времени не достиг столь высокого мастерства хорового письма и никто так глубоко не проник в особенности народного многоголосного стиля, как Кастальский, и нигде эти исключительные качества покойного замечательного композитора не проявились с такой силой и даже гениальностью, как в его культовых сочинениях. Тщательное изучение их настоятельно необходимо, дабы вывести на верную дорогу многочисленных ныне хоровых композиторов, идущих ощупью и находящихся под сильным и вредным влиянием ряда церковных композиторов от Бортнянского и таких эпигонов, как Чесноков. Лишь после того, как творчество Кастальского с его несравненной хоровой инструментовкой будет воспринято не по партитурам, а в живой красоте материального звучания, возможно восприятие и приобретение этого мастерства молодыми художниками, работающими в области хоровой композиции.

Видишь, как загнул? Даже чиновников Реперткома проняло. Концерты состоятся: 26 февраля (1-й духовный), 12 марта (2-й [духовный]) и на Святой [неделе] – светский.

Ну, конечно, я посягаю на Вас. А на кого же больше? К каждому из трех концертов выйдет номер «Музыкального современника»¹⁴¹⁸. Для всех трех номеров надо одну большую статью, разделенную на три главы, или три небольших статьи, каждая с самостоятельным заданием и значением. Например, скажем: «Значение церковных композиций Кастальского и их будущее», или «Народный мелос в культовой музыке Кастальского», или «Будущее нашего хорового стиля и Кастальский», или «Светские и революционные хоры Кастальского» и т. д. и т. п. Может быть множество тем и названий, и Вы их выберете лучше, чем кто-либо. Первая статья нужна к 14 февраля, вторая – к 26 февраля, третья – к 12 марта. Желательный размер каждой – 3–5 страниц (больших статей не читают, поверьте), но если где выйдете из пределов –- ворчать не буду. Программы я буду знать завтра-послезавтра и немедленно Вам сообщу. В духовных, во всяком случае, выйдет все лучшее, что есть у Александра] Дмитриевича]. В светском приблизительно я намечаю: «Русь» (Никитин), «Поля неоглядные» и «Тройка» (Гоголь), «Гимн труду» (Филипченко), «Тройка» и «Поезд» (Орешин), «Ты, рябинушка» (народная), «Кумач» (Асеев) и «Красная Русь» (Тихомиров). В одном из духовных предположено кроме того «Пещное действо». «Картины народных празднеств» предположены в следующем году.

Миленький, я жду Вашего ответа, чтобы быть спокойным. Повторяю, писать можете что хотите и как хотите. Надо, конечно, только подпустить несколько советских тональностей, но это Вы сами понимаете и знаете, как сделать. Что касается самих концертов, то, думается, Вы приедете хотя бы на один. Духовными дирижировать будет Данилин.

Пока обнимаю и жду весточки.

Ваш В. Держановский

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 542, л. 18–18 об.

Москва, 8 февраля 1928

<...> Теперь получите программу двух духовных концертов Кастальского. Первый:

«Блажени яже избрал»

«Тебе поем» (знаменное)

«Чертог» (тенор-соло)

«Верую» N01

«Упокой. Вечная память»

«Сам Един»

«Разбойника благоразумнаго»

«Во царствии»¹⁴¹⁹ (бас-соло)

«Благослови» (знаменное)

Второй:

Догматик Херувимская (знаменная)

«Достойно» (сербского роспева)

«Свете тихий» (тенор-соло)

«Хвалите» (киевское)

«Покой Спасе»

«От юности»

«Дева днесь»

«Ныне отпущаеши» (бас-соло)

«С нами Бог»

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 542, л. 19.

Детское село, 27 февраля 1928

Дорогой Борис Владимирович!

Посылаю две статьи о Кастальском. Одну общую, другую – «формальную»¹⁴²⁰. Пересмотрев вновь многие сочинения Александра Дмитриевича, я опять ахнул от восторга. Но, конечно, разница между культовыми сочинениями и светско-народными колоссальная, так что об этом предмете я сказал лишь вскользь. Не могу иначе. Дело в том, что в таких своих [сочинениях], как «Блажени»¹⁴²¹, Кастальский действительно мировой художник, а как только он берет русские песни – он кустарь-народник по типу Златовратского¹⁴²² и т. п., лишь редко подымаясь выше. Вы бы хорошо сделали, если бы заказали статью о революционных хорах Александра Дмитриевича какому- либо спецу.

Итак, что же вышло: церковь сама себя своими деятелями уничтожила, а то, что в ней было ценного, осталось в музыке, которую эта же самая церковь не признавала! Вот так фокус... Как то вы разберете мои вокабулы, в особенности на последней странице второй статьи. Переписать некогда, но если вы по своей доброте пришлете мне сии манускрипты, сняв с них копии, или же пришлете копии – я буду очень признателен.

Что сей сон значит: В. Беляев хотел читать у нас в институте доклад о системе народного многоголосия Кастальского, которое он только теперь, кажется, усвоил. Повторяю, что это значит? <...>

Ну-с, до свидания. Если написал о Кастальском не то, что нужно, простите. Если не теперь, то еще пригодятся эти статьи. Другие же сейчас не вытанцовываются.

Привет. Ваш Б. Асафьев

P.S. Пришлите только копии. На основе этих статей я буду делать доклад о Кастальском в институте вместо Беляева. Названия измените по вашему усмотрению.

ГЦММК, ф. 3, № 182, л. 1–1 об.

Москва, март 1928

Дорогой Борис Владимирович, поскольку благодаря тупости Новицкого¹⁴²³ нам запретили культовую часть цикла Кастальского, приходится весь цикл отложить не ближе, чем на будущий сезон. Думаю, что в конце концов мы своего добьемся. Что же касается Ваших статей, копии которых здесь приложены, то возможно, что я помещу их все-таки в ближайших номерах «Современной музыки»¹⁴²⁴. А если в будущем году все удастся, то Вы, конечно, сможете об Александре] Дмитриевиче] написать еще что-либо и вряд ли это будет Вам неприятно.

В. М. Беляев действительно читал здесь в ГАХН доклад о многоголосии Кастальского. К этому очень иронически отнеслась Наталья Лаврентьевна. Я же лично не был. Думаю, что у Вас в РИИИ у него просто не хватает духу выступать, имея среди слушателей такого «кастальца», как Вы. <...>

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 542, л. 20.

Детское село, 6 марта 1928

<...> Надо ли злить сейчас Новицкого печатанием моих статей о Кастальском? Подумайте. Или они достаточно академичны? Но, впрочем, как знаете. Имейте в виду только, что Новицкий помог мне в Институте. Хотя, конечно, значение Кастальского и память о нем выше злобствования, буде такое будет, Павла Ивановича.

Привет Наталье Лаврентьевне. В прошлом году, несмотря на все фокусы со стороны нового «кастальца», мне удалось все-таки в Англии напечатать маленькую статью об Александре Дмитриевиче¹⁴²⁵. <...>

[Приписка на полях письма рукой Держановского:] Неужели В. М. [Беляев] такой мелкий интриганчик? Или же это – мнительность Б. В. [Асафьева], которому порой мерещится «заговор»?

ГЦММК, ф. 3, № 850.

Москва, 2 января 1927 Средняя Кисловка 4, кв. 6.

Дорогой Борис Владимирович, спасибо Вам за доброе намерение покричать об Александре Дмитриевиче; хорошо бы только выбрать крышу (откуда кричать) повиднее. Всякие нужные Вам материалы к Вашим услугам: вышлем, что потребуете… «Деревенской симфонии» пока выслать не могу, так как Ассоциация современной музыки «грозится» (как говаривал Александр] Дмитриевич]) скоро исполнить ее – во 2-й половине января.

Хочу засесть за окончание переписки его «Основ народного многоголосия», если смогу. Работа проредактирована им почти до конца.

Всегда была уверена в Вашем сердечном отношении к Александру] Дмитриевичу] и за все благодарю Вас.

После всего этого я простудилась и долго температурила, сейчас понемногу начинаю спать и таскать ноги, хотя еще только дома.

Дети кланяются Вам и благодарят также. Душою преданная Вам

Н. Кастальская

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 258, л. 1–2.

Москва, 11 января 1927

Искренне уважаемый Борис Владимирович, задержалась несколько с ответом, потому опять прихворнула по малости, и сейчас еще рука дрожит.

Спасибо за все, что делаете ради памяти Александра Дмитриевича. Статейка Ваша в «Музыке и революции» будет напечатана и прислана Вам на днях¹⁴²⁶. «Основы» Музыкальный сектор будет печатать; они уже были почти до конца переписаны одним преданным учеником Александра Дмитриевича, ныне лучшим преподавателем сольфеджио в Московской консерватории¹⁴²⁷.

Александр Дмитриевич, уже больной, ни за что не хотел ложиться в постель, невзирая на предписания врача, и просматривал переписанное, так что на мою долю осталось переписать и просмотреть около 10-ти страниц с приклейками и вставками, всего страниц на 15 нормального письма. Сын наш вполне осведомлен о намерениях отца и руководит мною. «Праздники» остались довольно в сумбурном виде: дело в том, что последний год Александр Дмитриевич задумал перекроить их на новый лад – ради того, чтобы их напечатали и, может быть, исполняли – и стал производить особую надстройку нового быта на старый, имея в виду современного героя протащить сквозь старинные обряды и в заключение сквозь свадебные. Мои просьбы не действовали – «ничего ты не понимаешь». Собственно говоря, восстановить уже законченные несколько лет назад «Весну», «Юрьев день», «Русалии», «Семик», «Купалу», «Ярилин день» не трудно, но «Осенины», «Зима» и «Масленица» хоть и закончены тоже, но не имеют еще той подвижно-сценической редакции, как первые.

Влад[имир] Владимирович] говорил, что Вы будете в Москве в конце января; я надеюсь, заглянете к нам, и померекаем, как быть. Сегодня ночью Сане пришлось переписывать из «Купалы» хор (с текстом старым и новым) для помещения при № «Музыки и революции». На беду, ему сейчас приходится усиленно работать над дипломным проектом для окончания своего инженерного курса, да еще разные квартирные и т. п. дела. Он хочет сам приписать Вам несколько слов.

Душевно благодарная

Н. Кастальская

РГААИ, ф. 2658, он. 1. № 258, л. 4–5 об.

Москва, 12 января 1927

Дорогой Борис Владимирович!

Хочу Вам кое-что прибавить относительно «Праздников». Папа видел, что в СССР эта вещь напечатана быть не может, так как там очень много Бога в разных видах, – поэтому он затеял вывернуть их на современный лад: с комитетами, комсомольцами, исполкомами и т. п., – но окончить этого не успел. Хотел ввести некоторый сюжет, заканчивающийся свадьбой, – тоже не окончено. Может быть, можно тексты с Богом и прочей «идеологией» заменить другими? Хоть я думаю, что лучше с этим подождать и может быть попробовать заграницу, если тут не выйдет.

Ваш А. Кастальский

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 258, л. 5 об.

Москва, 4 января 1927 года

Сердечно уважаемый и дорогой Борис Владимирович!

Только что был у Натальи Лаврентьевны Кастальской, от которой узнал и Ваш адрес (временный?), и – что особенно важно! – о Вашем намерении написать надлежащую монографию о покойном Александре Дмитриевиче!

Весть об этом настолько меня обрадовала, что берусь за перо, чтобы написать Вам несколько слов! Я знаю, как ценили Вы покойного, и потому все время покупал «Вечернюю Красную газету», надеясь найти в ней написанную Вами статью. Но увы, возможно, что я не нашел все номера (так оно, по-видимому, и случилось), но ни строчки в этой газете о бедном Александре Дмитриевиче не нашел!

И вдруг – известие о том, что Вы намереваетесь написать настоящее солидное исследование о нем и его творчестве! Как это меня радует! Буду ожидать Вашей брошюры с величайшим нетерпением!

Вы знаете, что я был близок к покойному и даже прожил у него в качестве соквартиранта 2 года – с весны 1918 по весну 1920. Так, например, на моих глазах писалось «Поминовение», и я тоже получил от автора экземпляр с надписью чуть не о совместном «сотрудничестве»! Конечно, это шутливое преувеличение ничтожнейшей доли моего участия. Но мне хочется сказать, что к осторожным и деликатным замечаниям старик всегда прислушивался!

Съело его гриппозное воспаление легких, не могшее не сломить его хилую, измученную долговременною болезнью сердца натуру, хотя жар и не превышал 38°. Последние 4 дня, по словам Натальи Лаврентьевны, жизнь его искусственно поддерживалась камфарой и кислородом. Скончался он, слава Богу, совсем тихо и без мучений. В гробу лежал, как живой, но показался мне почему-то более крупным и важным.

Отпевали у Бориса и Глеба на Арбатской площади. Народу была масса: музыканты, регенты, певчие, учащиеся. Отпевали что-то 8 священников с прекрасными протодиаконами. «Апостол» читал заслуженный артист Толкачев, а Данилин превзошел самого себя со своим хором, и с удивительною силою и пластикою исполнил ряд песнопений отпеваемого «песнотворца Александра»: Херувимскую знаменную, «Достойно есть» роспева царя Феодора и многое другое. В особенности сильное впечатление произвели «Со святыми упокой» из «Поминовения» и «Вечная память» оттуда же, кончающаяся, как Вам известно, могучим мажорным аккордом!

Похоронили на новом кладбище Новодевичьего монастыря. Венков не было. В церкви видал: Мясковского, Ипполитова-Иванова, Игумнова, Василенко и других. Вот, если хотите, беглые впечатления от похорон!

Тогда же среди собравшихся толковали много о том, чтобы организовать большие концерты из духовных сочинений Александра Дмитриевича в пользу семьи. Данилин заявил, что все лучшие певчие Москвы горячо бы откликнулись на такой клич, если бы... подобные концерты разрешили! Но он убежден, что такого разрешения не последует! Как нелогично! Мы гордимся и охраняем красоту и Василия Блаженного, и Кремлевских соборов, и Троицкой лавры! У нас есть даже специальные музеи церковной живописи (Остроухое, отделы в Третьяковской и в Вашем Русском музее), мы реставрируем иконы, как никогда, и даже собираемся послать их на выставку в Берлин!

Так почему же нельзя протежировать творчество Кастальского? Ведь от лучших (если не от всех) его духовных сочинений и переложений прямо-таки пахнет древним кипарисом, отдает строгой иконописью наших старых мастеров! Ведь Александр Дмитриевич тоже был гениальным реставратором этой обереганной нам старины в ее, может быть, наиболее впечатляющей части!

(Простите за ужасный слог и беспорядочность мысли: пишу наскоро и не подбираю выражений. Уж Вы, надеюсь, меня и поймете и простите!)

Вот что мне хотелось Вам сказать по поводу нашей великой утери!

А пока – не взыщите на всклоченное письмо и позвольте от всей преданной души поздравить Вас и супругу Вашу с Новым годом!

Глубоко Вас уважающий А. Затаевич. <...>

РГААИ, ф. 2658, оп. 1, № 561, л. 1–3 об.

Детское село, 5 января 1927

Дорогой Александр Викторович!

Очень хорошо сделали, что написали мне, а еще лучше, что описали похороны дорогого Александра Дмитриевича. Для меня смерть его – неизгладимая потеря, как была смерть Стасова, как Кашкина. Хоть я и был все время готов к его уходу, но чувство, что его нет, ужасно. Все кажется, что мало взял у него. Да и как взял: ведь он был неисчерпаем. В общении с ним я чувствовал себя русским человеком и всегда свежел. Еще только перед рождественскими каникулами на одной из последних лекций¹⁴²⁸ я контрабандой развивал мысли о значении для нас Кастальского, не думая, что после каникул придется уже говорить о нем, как о явлении невозвратном. Спасибо, сердечное спасибо за письмо. И впредь каждая черточка из жизни Александра Дмитриевича будет мне в моей копилке о нем желанным добавлением. Сделать о нем что-либо – мой долг. Я думаю, что большое – пока нельзя, а небольшое, полагаю, удастся. Мысли ваши о творчестве Александра Дмитриевича в связи с древним русским искусством глубоко справедливы, я тоже так думал и думаю. [Приписка: Но я не считаю его только реставратором. Надо утверждать смелее.] Но убедить других очень трудно, и в разрешение я не верю. Разве если группа солидных московских тузов музыкальных примется за дело всерьез! Уж слишком много сейчас антирелигиозных предрассудков стало, и преодолеть их трудно. Не беспокойтесь, кому надо, отлично понимают, что реставрированная икона – это одно, а живая музыка – это совсем другое. Впрочем, Климов еще до смерти Александра Дмитриевича подумывал о «Пещном действе»¹⁴²⁹. Не знаю, получил ли он разрешение. Попробуем.

Ваши новые записи, понятно, меня интересуют. Ну и молодец же вы, куда забрались¹⁴³⁰! Я нынче проехал тоже много: с Калашниковской набережной до Астрахани по рекам. Много вынес. Жутко – это о людях. Но поля, леса и степи – загляденье. В Детском [селе] я живу уже скоро год и адрес мой постоянный. Сбежал с сырой и темной городской квартиры, от телефонов, от городских дрязг и т. д. Чувствую себя много лучше. Очищаюсь от всякой наносной пакости. Авось опять удастся найти себя.

Шлю вам сердечный привет. Жена кланяется и благодарит за память. Крепко жму вашу руку и желаю всего доброго в очередном году.

Ваш Б. Асафьев

ГЦММК, ф. 6, № 215.

Детское село, 3 августа 1929

Дорогой Александр Викторович!

Я глубоко тронут вашим письмом, вашими нотами (я получил, конечно, и 3-ю серию¹⁴³¹, но, вероятно, она попала в какое-либо «неудачное» время, и я запамятовал вам ответить, – простите), вашим добрым отношением ко мне. Но мне больно, что вы хвораете и не менее больно (и обидно за наше жесткое время), что с вами так зверски поступили¹⁴³². Я не знаю, как и чем прийти вам на помощь. Увы, у меня нет связей. Даже Анатолий Васильевич [Луначарский] что-то перестал реагировать на мои просьбы. А как вы с Б. Б. Красиным? Не мог ли бы он вам помочь?!

Ваши пиесы не не по душе мне теперь. Я играю многие из них. В полученной же серии меня просто очаровали такие вещи, как 65, 68, 69, 71, 72, 73, 75¹⁴³³ Дело не в том, что ваши переложения не вкусны сами по себе или что они не нужны. Вы делаете хорошее дело. Помнится, смысл моих слов был тот, что я так приучил себя слушать народный мелос, как мелос без всяких «добавлений» или уж если в каком-либо «окружении», то в таком, как у Ал. Д-ча Кастальского, – что лично мне трудно «переключаться» в фортепианную сферу с песнями, уже для меня завершенными в их подлинном виде. Вот что значило мое «не по душе». Сказать, что вы решили в своих переложениях труднейшую задачу – на фортепиано получить такую фактуру, какая воспринималась бы как вся вышедшая из песенного мелоса – я не могу. Но что вы во многих местах к этой фактуре подходите, особенно там, где на вас оказывают влияние рахманиновские приемы окружения линии напева сочными подголосками – это я замечаю с колоссальным удовольствием, и потому уже привыкал к вашим пьесам не из объективного признания их ценности, а из субъективного «нравится». Нравится, потому что вы начинаете включать в фортепиано мелос уже органически, а не только как пианист-гармонизатор, окружающий пышными фигурациями «бедные» напевы. <...>

О себе писать не хочется. Живу. Но, конечно, того, что из меня должно было выйти – не вышло и не выйдет. Не в ту эпоху попал. Как ни стараюсь, а идеализма мне из себя не выгнать. Всосался, верно, с молоком матери. Дела – груды, а того, что хотелось бы, не делаю. Ну, я слишком разжалобился. Вам и самому не сладко. Поверьте, Александр Викторович, что храню о вас самые дружеские воспоминания. Конечно, в свое предисловие вы имеете полное право помещать все мои слова, какие найдете нужным, если только эти слова достаточно сильно приветствуют ваш сборник. Когда выходит ваша новая книга?¹⁴³⁴ Тогда уж заодно постараюсь написать и о ней и о прошлом сборнике, хотя не знаю где: меня ведь теперь не печатает ни один московский музыкальный журнал, а в Ленинграде музыкальных журналов нет.

Шлю вам сердечный привет. Жена также. Желаем вам от всей души всего-всего радостного на смену нагрянувшим на вас печалям.

Преданный вам Б. Асафьев

ГЦММК, ф. 6, № 216.

Детское село, 12 августа 1929

Дорогой мой

Борис Владимирович!

Получил я Ваше милое, дружеское письмо и – возгордился! Вы хвалите мои вещицы, которые Вам субъективно «нравятся»! Ни о чем большем я, конечно, и мечтать не смел, так как особенно ценю в Вас то, что идеализма Вам «из себя не выгнать», как Вы «сетуете»! А если б Вы эту штуку над собой и проделали, то – мнение Ваше для меня перестало бы быть интересным! Да и как вообще можно судить о музыке без идеализма?

Но глубокая моя к Вам симпатия, почитание и уважение обязывают к честной откровенности! Дело в том, что я никогда не разделял и даже всегда несколько удивлялся Вашему увлечению приемами А. Д. Кастальского! При всей моей близости к нему, при всем восхищении его музыкальною иконописью, от которой пахнет кипарисом, я никогда не разделял его взглядов на «искажение» русских песен Римским-Корсаковым, Лядовым и кем хотите! Мне не по душе мужиковствующая манера его русского письма, и не потому, что я – «барин» (свою преданность народной музыке я все же достаточно выявил!), а потому, что ни в какие непреложные законы хорового русского многоголосия я не верю, а верю только во вкус и импровизацию! Отсюда ясны и возможны выводы и наблюдения, но совсем не нужны каноны и трафареты!¹⁴³⁵

И более «русского» умилительного хора, чем хор поселян в «Князе Игоре», для меня не существует, потому что из русских элементов Бородиным собрано культурнейшее оформление, русская «заявка» в книгу Бытия на вечные времена!

Поэтому я люблю только ту музыку, которая пишется, как Бог на душу положит (тем более что и сам писать иначе не умею!), и это – не в оправдание моих скромных композиторских опытов (коим хорошо знаю цену), а как принцип свободного творчества, регулируемого, конечно, вкусом и чувством стиля, по-своему понятого! <...>

Ну а пока – всего Вам и Вашей семье лучшего!

Спасибо и за мысль написать о моем сборничке (можно бы издать отдельной брошюрой!). Крепко жму Вашу руку и остаюсь душевно преданный Вам

А. Затаевич

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 561, л. 7–8 об.

Москва, 19 августа 1929

Дорогой мой Борис Владимирович!

<...> Боюсь, что в предыдущем своем письме написал Вам нечто лишнее по поводу того, что не совсем понимаю Вашего увлечения приемами и стилем русских сочинений покойного А. Д. Кастальского! Я хотел только подчеркнуть, что считая Вас не утонченною, а утонченнейшею и даровитейшею музыкальною натурою, я всегда удивлялся тому, что Вас привлекает в «корявости» русского «Кастальского» стиля, – «корявости», как Вы знаете, придумываемой самим автором? <...> Если же, с Вашей стороны, это прежде всего – дань Вашему русскому чувству, а затем и просто – глубокая приязнь к личности самого Александра] Дмитриевича], то, разумеется, в этом отношении Вы не

найдете более сочувствующего Вам человека, чем я! А насчет подозрительной для меня безукоризненности записей Листопадова и других, откуда он черпал свои каноны, я и сам с ним частенько сражался!

Правда и то, что я совсем мало знаком с «Временами года»¹⁴³⁶ (или это иначе называется?), кажется – наиболее русским из крупных сочинений милого Александра] Дмитриевича]. Возможно, что там принципы его многоголосия приведены наиболее ярко и убедительно! Очень буду рад, если это окажется именно так и если мой скептицизм будет разбит в пух и прах! Тогда к Вам принесу повинную!

А теперь – не сердитесь на выживающего из ума старца, не могущего собрать своих мыслей и с толком их выразить! О, как хочется мне с Вами повидаться!

Искренне Вам преданный А. Затаевич

РГАЛИ, ф. 2658, оп. 1, № 561, л. 10–10 об,

Детское село, 27 августа 1929

Получил второе ваше письмо, дорогой Александр Викторович, не успев ответить на первое. О брошюре, пока не сдам своих долгов Музсектору, и говорить не могу, но материалы присылайте понемногу. О Кастальском с вами не доспориться. Мало ли что он юродствовал. Он отлично знал, что его корявость «корявости» рознь. Ведь все его голосоведение оправдано звучностью всегда – это раз. Ничего общего с «листопадовщиной» его фактура не имеет, это два. Теперь, когда в моих ушах множество многоголосных фонографических записей северных русских песен, я еще более убедился, как правы были Кастальский и Мусоргский и как абсолютно не_ правы Римский-Корсаков и Лядов, [Приписка: но зато глубоко прав Стравинский в «Свадебке».] Правда, в народном многоголосии есть вековой слуховой опыт, а у Кастальского – чутье, но дело от этого не изменяется. Такая вещь, как «Блажени яже избрал» – попробуйте-ка ее перевесть в корсаковское китежное голосоведение, что получится?? Экзаменационная чистенькая задача, и все тут. Значит, не было корявости, если не считать и северное народное многоголосие корявым. На глаз – да, но на слух – нет, а музыка существует не для глаз. И вы в ваших переложениях многое сделали бы лучше, если бы кое-где сделали «покорявее»!!

Как же мне не верить в народное многоголосие, когда я его своими ушами слышу и поражаюсь, как, почему и откуда Стравинский узнал и почувствовал все это в «Свадебке»? Нет, тут мы с вами не сойдемся, но, конечно, симпатии к вам от этого у меня меньше не станет. <...>

Сердечно желаю вам всего самого доброго. Постараюсь, как только смогу, уделить свое время вашему делу...

Привет от искренне преданного Б. Асафьева.

ГЦММК, ф. 6, № 217.

Переписка А. Д. Кастальского с Н. Л. Кастальской (урожденной Павловской) занимает особое место в эпистолярном наследии композитора¹⁴³⁷. Началась она в 1882 году¹⁴³⁸, когда Александр Дмитриевич служил учителем в уездном городе Козлове (современный Мичуринск) Тамбовской губернии и был никому не известным молодым музыкантом, мечтавшим о серьезной композиторской карьере. Своей энергичной деятельностью в провинции он хотел завоевать «хоть малейшее спокойствие духа и хоть крошечную уверенность в своем деле, в своей полезности...». Радости и горести своего «козложития» Александр Дмитриевич подробно описывал Н. Л. Павловской – дочери священника, соседа по подмосковному селу Сущеву, где нередко проводило лето семейство Кастальских. По образованию Наталья Лаврентьевна была учительницей и преподавала иностранные языки на дому. Она присылала Кастальскому ноты, «стишки» для романсов, биографии музыкантов, дабы учиться у «больших и великих», а также делала переводы статей о музыке из иностранных журналов и книг, – даже перевела на русский язык большой труд по музыкальным формам немецкого теоретика А. Б. Маркса¹⁴³⁹.

Летом 1884 года козловское Техническое железнодорожное училище, где работал Кастальский, было закрыто. Александр Дмитриевич вернулся в родную Москву, и вновь занялся преподаванием музыки. Между тем в 1886 году ему минуло тридцать лет. 22 августа этого года священник 3-го гренадерского Перновского полка в Москве сделал в метрической книге запись о венчании «артиллериста» Кастальского и девицы Н. Л. Павловской¹⁴⁴⁰.

Союз Александра Дмитриевича и Натальи Лаврентьевны оказался на редкость удачным. Как вспоминала их дочь Наталья Александровна,

между отцом и матерью отношения были единственными в своем роде. Больше я таких не встречала. Папа был для матери начало и конец, назывался он – «первый красавец»! Работа над либретто, переводы иностранных статей, сочинение текстов, вхождение в музыкальные мелочи было прерогативой мамаши. Мать была образована и по-мужски умна – «ходячая энциклопедия», с книгой не расставалась и за едой. Хозяйство было на десятом плане. <...> Но иной раз мать наталкивалась на решительный отпор со стороны отца, ибо была рационалисткой и «вольтерьянкой», как мы ее дразнили, и «непрактичные» полеты отцовской фантазии казались ей упрямством. <...> Когда родители бывали вместе, они всегда были веселы и молоды (и так до старости): шутили, смеялись – кстати и по делу, понимая друг друга с полуслова. Эта любовь шла до смерти¹⁴⁴¹.

Редкого сочинения или статьи Кастальского не коснулась рука его жены, выполнявшей роль советчика, редактора, секретаря, переписчика и переводчика... В одну из своих автобиографических работ Александр Дмитриевич первоначально даже намеревался поместить фрагмент о том, как его домашние «всем миром» помогали ему в подготовке партитуры оперы «Клара Милич» для постановки в Опере Зимина:

Один расчищал место в оркестровых партиях для вставки необходимого, другой вписывал нужное, третий вклеивал вставной кусок бумаги, – работа кипела изо дня в день. Потом коллективно тащили готовый материал к Зимину на репетиции. Как-то раз оборвался ремень, стягивающий кипу партий, – чуть не произошла на улице катастрофа¹⁴⁴².

Кстати, эту оперу композитор посвятил жене. Из его ранних писем известно, что с повестью Тургенева «Клара Милич» они оба познакомились в 1883 году, прочитав ее в журнале «Вестник Европы». В то время начиналась дружба Александра Дмитриевича и Натальи Лаврентьевны, и, вероятно, с этим произведением у обоих были связаны личные воспоминания.

Семейные творческие авралы у Кастальских случались нередко. Особенно много хлопот доставило существовавшее в нескольких редакциях «Братское поминовение», которое Наталье Лаврентьевне пришлось многократно переписывать, а также взять на себя работу по подготовке иностранных текстов.

Вообще, вся иностранная переписка Александра Дмитриевича, лишь знавшего немного по-французски, велась его супругой. У Натальи Лаврентьевны, как и у мужа, был литературный дар, и ее письма (некоторые из них можно видеть в 3-м разделе настоящего тома) читаются с большим интересом. Лишь однажды супруги занялись совместным литературным творчеством, сочинив в 1911 году текст в стиле былинного сказа под названием «Стих о церковном русском пении» для юбилейной кантаты по случаю 25-летия Синодального училища.

На Наталье Лаврентьевне лежала и другая, весьма далекая от искусства обязанность: она вела торговлю сочинениями мужа, напечатанными «на средства автора».

В семье Кастальских росло двое детей – дочь Наталья и сын Александр. Дети Кастальского не стали ни музыкантами, ни художниками, но росли его единомышленниками и помощниками. Сын Александр – в советское время видный инженер – переписывал партитуры Александра Дмитриевича, помогал ему в инструментовке, а в 1950-е годы отредактировал и опубликовал фрагменты его незавершенного сочинения «Картины народных празднований»¹⁴⁴³. Дочь Наталья в молодости занималась пластическим балетом, в 30-е– начале 40-х годов работала корректором в издательстве «Советская энциклопедия». Ею были написаны интересные воспоминания об отце¹⁴⁴⁴.

Александр Дмитриевич и Наталья Лаврентьевна прожили вместе ровно сорок лет. Переписка между ними велась лишь тогда, когда любивший поездки Александр Дмитриевич уезжал из дома, посылая жене описания тех мест, где ему доводилось путешествовать. Наталья Лаврентьевна, шутившая, что «лучший курорт – это Средняя Кисловка»¹⁴⁴⁵, обычно оставалась дома и вела дела мужа. Так случилось и в 1911 году, когда Александр Дмитриевич отправился вместе с Синодальным хором в Рим на международную выставку. Он посылал жене подробные отчеты о концертах, встречах, впечатлениях¹⁴⁴⁶. В свою очередь Наталья Лаврентьевна информировала московских журналистов о ходе поездки. Таким образом, до наших дней дошли неформальные отчеты Кастальского об этой уникальной странице истории Синодального хора, написанные его ярким и остроумным пером.

Следующая публикуемая подборка писем относится к поездке композитора в Петроград для участия в работе Комиссии по реформе духовной школы при Учебном комитете Св. Синода в мае–июне 1917 года. Возможно, что в июне того же года Кастальский посещал заседания Комиссии по делам искусства при комиссаре бывшего Министерства Двора, которые проводились в Зимнем дворце.

После революции здоровье Кастальского стремительно ухудшалось. Редкими островками отдыха стали поездки в санатории и дома отдыха, откуда он также посылал жене подробные репортажи, рисующие картины жизни русской интеллигенции, приспосабливающейся к стесненным условиям и мечтающей о возврате былого, бедствующей, но не теряющей чувство юмора.

Кончина Александра Дмитриевича в 1926 году стала сильным ударом для Натальи Лаврентьевны, которая тяжело заболела и полагала, что ее дни сочтены. Однако ей было суждено пережить мужа на пятнадцать лет и умереть в 1941 году.

С. Г. Зверева

Козлов, 9 октября 1882

Милый друг!

Вы не поверите, сколько ежедневных хлопот Козловскому учителю музыки¹⁴⁴⁷; за всякой малостью, из-за всяких пустяков надо избегать чуть не десять верст и в конце концов все-таки ничего не добиться. Как только приехал из Москвы, первым делом побежал в училище навести справки о положении инструментов, кои оставались без присмотра в продолжение моего отсутствия, и узнать о результатах самостоятельных музыкальных занятий учеников. Сведения получил по этому поводу очень неблагоприятные: у одной скрипки сломана подставка, у смычка оборваны волосы, все смычки загажены, медные инструменты тоже, все инструменты донельзя запылены и ко всему тому в результате занятий ученических за это время – абсолютнейший нуль! Значит, за все надо браться самому. Плана на будущие свои занятия с ними, при всем моем желании, в настоящее время составить никак не могу.

Желающих учиться «музыке», хотя никто из них не знает ровно ничего, масса. Инструменты выбираются зря: одному понравилось, что труба блестит, – он берет трубу, через два дня ее бросает, потому что у него ничего, конечно, не выходит, переменяет ее на скрипку, с которой происходит то же самое. И мне остается только теперь заниматься с ними тоже зря и наблюдать, у кого есть охота и способности и замечать сих, а потом, когда все разгляжу, прямо выбрать компанию подходящую и дать им инструменты для составления уже более или менее постоянного оркестра. Затесываться в училище приходится ежедневно чуть не с утра, потому что прежде чем начать с ними заниматься, надо настроить все инструменты (строить никто не умеет), привести их в порядок, – и эта процедура довольно долгая. А в мастерских с оркестром еще хуже: нет, во-первых, места для помещения инструментов близко от комнаты, где придется заниматься, да подобного места и не будет; ни у кого ничего не добьешься. Я поговорю просто с Ададуровым, чтобы мне дали денег на наем частной квартиры, в которой бы была одна очень большая комната, куда народ будет ходить ко мне «музычить», иначе сделать что-либо невозможно. Впрочем, это все пустяки, со всем этим мы справимся. Извините ради Создателя, что письмо сейчас кончу – ей Богу, опоздаю отнести его на почтовый поезд: завтра или послезавтра распишу побольше. До свидания, «бывайте веселы».

А. Кастальский

Продолжение. Сейчас сбегал на вокзал, думал опустить письмо; оказывается, воронежский поезд опоздал и почтовый московский вместо 6-ти с половиной пойдет в Москву часов в 11 вечера: значит, письмо притащил назад и давай дописывать... <...>

В Козлове я все еще не устроился; из мебели обладаю диваном, шкапчиком и стулом; заказал плотнику стол, табуретку, горку для нот и скамейку, еловом, полную меблировку в стиле... уж не знаю каком. Жду своего рояля, с ним все-таки будет поинтересней. Он должен приехать или завтра или послезавтра. Был сегодня у одного стрюка. (Она думает: «К стрюку нашел время идти, а мне писать еле-еле собрался, да и то перед поездом... Хорошо!» Он: «Ну, милая! Что хотите, только не думайте об этом, не обращайте ради нашей дружбы внимание на подобные мелочи: ей Богу, они неизбежны!») Так, был я у стрюка, любителя музыки, и мы сговорились с ним устроить здесь в первое время любительские квартетные вечера, в коих квартетах мне придется фигурировать и альтистом, и виолончелистом, и пианистом, и черт меня только не знает чем. Впрочем, если начнем с вещей легких и если найду время подучивать свою партию, то надеюсь, дело не расстроится, ибо любители здесь очень рьяные.

Ну, еще раз «бывайте веселы и не скучайте», а то и черкните что-либо, вот уж для меня праздник-то будет; первое хорошее письмо!

ГЦММК, ф. 12, № 70.

Козлов, 14 октября 1882

Милый друг!

Я опять виноват перед Вами: своего-то адреса и не написал Вам; уж я его Вам сообщу теперь, а то, пожалуй, опять позабуду: Козлов, Тамбовской губернии, в Техническое училище Рязанско-Козловской железной дороги. А мое имя во избежание недоразумений я думаю поставить прежде всего, чтоб было видней кому (я ведь тоже ревнив).

Ну-с, исполняете ли в точности мое приказание: «бывайте веселы» (хотя слова эти принадлежат Вам). Если не исполняете, то... ууу!

Сегодня привезли ко мне мою рояль: оказалась в довольно сносном виде; я ее уже попробовал, не утерпел, хотя бы и следовало поудержаться денек от пробы; и сейчас из-за рояля за письмо: не выйдет ли и оно с музыкой, то есть не то, что с музыкой, а не передам ли с ним того, что передал роялю и заставил его себя слушаться; я ведь его сейчас учил, а то сел было, смотрю – ан рояль совсем от рук отбился, и скрипит, и хрипит, и не играет как следует. Я, было, хотел его погрубей поучить, начал громкие разные пассажи откидывать, – нет, не тут-то было, еще пуще закапризничал. Тут я начал к нему с другого боку подходить: с лаской да понежней его обыгрывать; стал сдаваться, заиграл опять по-старому, как на Басманной¹⁴⁴⁸: должно быть, совестно ему стало, вспомнил, как я с ним прежде беседовал по душам целые вечера.

Занятия мои до сих пор еще не вошли в колею: то того нет, то здесь не хватает. Рояля дождался, теперь жду Карловы скрипку и альт¹⁴⁴⁹, на коих тоже намерен фигурировать; а на скрипке даже намерен брать уроки: здесь есть один, кажется, довольно дельный скрипач. В Москву соберусь, вероятно, на днях; только мне хочется сначала дождаться Карловых инструментов, осмотреть, все ли они в порядке. Впрочем, о своем приезде немедленно уведомлю: в какое время буду в Москве, а как нам встретиться, тоже сговоримся¹⁴⁵⁰. Я до Вас, милый друг, имею большую просьбу: есть у меня школа для кларнета, да теоретическая часть на немецком языке; очень уж долго разбирать. Я думаю захватить ее с собою в Москву, да там хоть у Всеволода¹⁴⁵¹ Вы мне и переведете кое-что самое необходимое.

Дошло ли до Вас мое-то письмо? Я уж после думал, что, может быть, я не дописал «угол Большой Никитской и Кисловки», то, пожалуй, не дойдет.

По композиторской части все сбираюсь начать, да никак не прилажусь: прежде всего, как обещал, надо начать с картины «Закат солнца» по Гейне¹⁴⁵² и фантазии, или не то в роде вариации на тему «Nat..,»¹⁴⁵³ и т. д., то есть эту тему вести в разных обстановках и состояниях, как ведь и с Вами бывает, моя милая, и насколько я заметил, эти состояния часто бывают весьма глубоки во все стороны, так то музыкальное выражение их далеко не так легко, как... я сначала думал.

Милый друг, Вы опять на меня не рассердитесь; опять спешу кончить письмо: 17 минут 7-го, а в 30 минут 7-го уже отходит поезд. Будьте здоровы и веселы и все... все...

А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 770.

Козлов, 27 октября 1882

Сажусь писать письмо, но думаю: может быть, увы, мой голубок перестал слушаться меня; в последнем своем послании он что-то постращал насчет этого... <...> Очень мне, знаете ли, интересно знать, как прошел вечер 26 октября, то есть вчерашний, в доме Пельтцера. Хотя у меня и было время (от 8 и до 11 1/2 часов), когда я в этот вечер был занят в мастерских со скрипками и контрабасами, но раньше и после изо всех сил старался исполнить желание моей голубки «думать в этот вечер об ней поласковей». А вдруг, о ужас, и в эти-то именно роковые часы (8–11) и стряслась над ее головкой какая-нибудь напасть! Нет, я не верю этому, так зло надо мной еще не смеялась моя звезда. Но как, думал я вчера, мне подумать об ней «поласковей»? Ведь ласковей того, как я вообще привык о ней думать, ласковей я не могу. Придумал так: чтобы всем существом думать, и головой, и глазами, и ушами, и пальцами, и даже чужой душой (своей-то не хватило), сел и давай играть Берлиоза, Шопена, заставляя и их помогать мне, а потом уже оставил их и начал сам по себе ласкаться в звуках, чтобы они мне помогли в моем несчастии: до часу фантазировал; но неужели и это не подействовало? Так-то, мой голубчик, вот ведь я считаю музыку самым могущественным средством для укрощения человеческих зол, а в душе-то все-таки шевельнется часто: «Да, мол, такая ли музыка нужна-то в этом случае? Может быть, такая-то еще хуже может сделать?». По-моему, надо поступать так в этих случаях: если человек обуреваем какой-нибудь воинственностью, разрушительностью, диким упрямством, то его укрощать надо, например, «серединкой» из «Исламея», «Ты знаешь край», даже, пожалуй, хором из «Рогнеды»¹⁴⁵⁴; если же, наоборот, человек в печали, не знает, куда деваться от скуки, на все машет рукой, то финал, например, 8-й симфонии (которую вы будете скоро (!) слушать) или финал 5-й симфонии – вещи самые пригодные в этом случае¹⁴⁵⁵. В этом финале 8-й симфонии столько заманчивой энергии, столько бодрости, что я когда его проигрывал, несколько раз вскакивал со стула и дирижировал кулаком под свою «губную» музыку. Только надо умеючи выбирать пьесы для подобного действия ее на душу человеческую (само собой, надо ее почти всю знать, чтобы там лучше уметь применить).

Ну-с, мои занятия (то есть собственно мои) до сих пор не подвигаются ни на шаг. Да еще, думаю, недели две пройдет в постоянных хлопотах и «в суете мира сего», а потом, может, и засяду. По композиторской части, кроме известных Вам предположений, существенно необходимы оказываются писания на свой оркестр, который этим путем, то есть давая им самим видеть, так сказать, результат своих знаний, этим путем может оказией подвигаться вперед. Но только эти «писания» при всей своей кажущейся простоте оказываются весьма нелегки, ибо в одном небольшом отрывке собрать в каждом инструменте отдельно существенно необходимые упражнения очень трудно. Впрочем, что вам все описываю какую-то чепуху. Как бы я хотел так фантазировать, чтобы меня понимала моя... «милая Пери». <...> Ну, прощайте, мой голубок, до свидания, только, чур, слушаться! Милая!

А. К.

ГЦММК, ф. 12, № 774.

Козлов, 24 ноября

Миленький дружок, что же вы меня до сих пор не поздравляете с Ангелом, хоть он уже и прошел, или вы, быть может, желаете в точности исполнять мои советы, что вам мне писать нечего, – вы и так много пишете? Если так, то уже так и быть: исполняйте мои советы, я потерплю? Вы, я вижу, там без меня-то все по именинам, да по балам, да закускам ходите, – это мой вкус. А я эти дни все вожусь с гобоем и виолончелью. Зашел тогда, в понедельник, к Адамовскому¹⁴⁵⁶, а он, разбойник, хотя и похвалил меня за успехи на виолончели (какой я паинька-то, вы меня по головке погладьте!), но нашел, что все, что мне преподавал о сем предмете Конев¹⁴⁵⁷, никуда не годится и все надо переучивать сначала; делать нечего, я ведь терпелив, стал я опять по-новому ломать свою и правую и левую руку, хотя, впрочем, я и согласен, что так, то есть по Адамовскому, лучше должно выходить. Он мне предложил заходить к нему по воскресеньям часов от 12-ти или 12 1/2 и он обещается через 2 месяца сделать из меня артиста (!!) на виолончели. Я, конечно, с радостью согласился, а вот теперь-то и думаю: как же это? А моя милая-то ведь должна разве так рано идти домой или будет ли она дожидаться меня, когда я по окончании у Адамовского буду заходить за ней? Уж и ума не приложу, надо будет подождать, да с моей милой птичкой поговорить по этому предмету. А на это воскресенье я с ним сговорился (ах, батюшки, опять время-то тоже от 12-ти часов – вот горе еще навязалось!) показать ему свое искусство на гобое и стряпаю маленький дуэт для гобоя и виолончели. Дуэт этот, конечно, выйдет не важный, ибо спешу его писать, да и на гобое, если написать что поинтересней, то, пожалуй, мне и не сыграть: уж надо выбирать только то, что удобоисполнимо для меня. О виолончели-то заботиться нечего; Адамовский – значительный виолончелист.

Ну-с, заходил я в понедельник в Консерваторию узнать, что будут играть Чайковского, да так ничего и не узнал, хотя Чайковский сам в это время тоже был там. С горя спидил там глюковскую «Альцесту» в партитуре, – не найдется ли в ней чего-нибудь подходящего для моего юного оркестра.

Нынче ко мне в училище зашел один учитель и, увидав валторну, которая была свободна, не абонирована ни одним учеником (вот еще беда – в училище не будет у меня ни одного валторниста, никто не берется, черт их дери!) и взялся на ней учиться. Я, конечно, согласился, что ж? Все равно мне, что ученик будет учиться, что учитель; еще учитель-то лучше, все-таки скорей навострится. Пущай его попотеет над ней.

В Козлове насыпало тут без меня много снега и наступили значительные морозы. А я вчера у себя в комнате воробья поймал! Он залез с улицы в вертушку (самой верхушки-то у меня нету, а одна труба), да и прижался к самой крышке, которая отворяется в комнату. Не знаю, слушал ли он музыку или так прижался погреться. Только я отворил вдруг дверку-то, он и ввалился камнем; я за ним бегать по комнате, ловить его, впопыхах задел ногой за виолончель и грохнул ее наземь, дужку с места сдвинул (тоже на воробья похож стал, как начал за ним гоняться). А все воробей виноват, черт его занес ко мне. Он может быть меня с Ангелом поздравить хотел? Ну, до свиданья мой не воробушек, а голубок! Будьте здоровы!

А. К.

ГЦММК, ф. 12, № 762.

Козлов, 28 ноября 1882

Милая моя; а ведь я замечаю, что в предыдущих письмах своих я все делал не то, что мне следовало; я как будто старался все выставить себя показистей перед вами, показать себя каким-то отверженным, поэтическим бедным юношей, чуть ли даже не из какого-то романа. А ведь на самом деле я далеко не таков. <…>

Добрая душа! Ха! Однако этой доброй душе не стыдно было еще будучи в гимназии (которую, к слову, не кончил тоже черт знает из-за чего: ведь это можно объяснять, что «увлекся музыкой» – ерунда. Лень была! Черта тоже недурная (не думайте, пожалуйста, что я подбираю факты, я это все докажу!), этой доброй душе не совестно было, будучи еще молодым юношей, стало быть, в самую нежную и восприимчивую пору отталкивать грубо от себя своих братьев, которые как малые дети ласкались ко мне и любили меня (это вам могут засвидетельствовать Всеволод и Николай!). Еще Николай тогда называл меня самолюбивым донельзя, – черта! Этот одинокий человек имел ли когда сообразно со своим «одиночеством» какую-нибудь самостоятельную мысль, имел ли когда настолько смелости и гордости, чтобы высказать ее, не говорю «смело и открыто», но просто, без украшений? Никогда! Всегда трусил, всегда боялся «сметь свое суждение иметь», да и говоря по правде и не имел его никогда, – черта не дурная в общем?! А если и говорил когда свое, то с таким азартом, что подумаешь и Америку открыл! Емеля! Ушел из гимназии, занялся музыкой, занимался (то есть пробыл в консерватории) 6 лет и до чего дошел! Боже, и это при «хороших-то способностях»! Не говорю уж раньше, ну, а теперь хоть для своей милой птички-то, хоть что-нибудь создал ли, сумел ли хоть по малости ее воспеть, как сделал бы всякий с посредственными даже способностями? Нет! Силенки нет! Уменья нет (это через 6 лет ученья!), да и идей-то нет! Еще зимой старался, старался изобразить в своей увертюре свои «чувства» к милой и ее самое; бился, бился чуть ли не 2 целых месяца… и ничего не добился; даже под влиянием своего возбужденного состояния не мог найти темку, достойную быть воплощением (уж куда тут!), ну, хоть по- своему-то, какою она ему-то казалась! Ничего! Даже и признаваться совестно! Ну, а кроме-то этого есть ли у тебя что-нибудь сносное? Ничего. Ну, хоть по части исполнения-то, хоть по части знакомства с литературой-то музыкальной? Ничего, то есть очень мало. Молодец! Что ж ты это время делал? Думал о чем? Ну, хоть выдумал ли что путное? Ничего. Дельный музыкант? Ступай себе! Уходи! <…>

ГЦММК, ф. 12, № 761

Козлов, 2 декабря 1882

<...> Давайте-ка я вам лучше расскажу одну историю, которая со мной произошла вчера и сегодня, и как я стал жертвой «злого рока», а более – одной злой француженки. Вчера вдруг ко мне стучат; отпираю дверь – две дамы, которые вдруг начинают на французском диалекте мне что-то сыпать, из чего я понял только «musik, musik... professore de musik». Какой тут, думаю себе, «мужик» и уже хотел взять щетку половую (благо, она у меня новая) и гнать их подобру да поздорову, как одна из них, помоложе и с претензией на французский шик, спрашивает: «М^ег Kastalsky? Professor de musik a gymnase de Kosloff?». Тут я только догадался, что я – «профессор музыки в козловском училище». Тут и я со своей стороны сумел высказать: «C’est moi! que voulez-vous?»¹⁴⁵⁸. Оказывается, понял я из пятого в десятое, что в Козлов приехал Казенёв и сегодня дает свои представления и в этом представлении участвует г-жа Мария Делест – артистка французской комедии (черта-с два!) и певица театров Парижа и Лондона (то есть как нахальны эти все господа делаются в провинции, так это просто чудо!). И оказывается, что этой госпоже Марии Делест (помоложе-то и была она) нужен аккомпаньятор для помощи ей петь разные классические вещи, а именно: «Смотрите здесь, глядите там», да из «Анго», да из Оффенбаха и тому подобного репертуара. Я, конечно, твержу себе «Non, je n’ai pas du temps, j’ai chaques jours le classes, je dois chaque jour travailler très fortement»¹⁴⁵⁹; одним словом, стал упражняться во всевозможных отнекиваньях. Но как я старался высказать по правилам какую-нибудь фразу, если бы вы слышали, то животики бы себе надорвали со смеху. Француженка и слышать не хочет, твердит: «Je vous pried »¹⁴⁶⁰ – даже насчет что-то «quelles troubles?»¹⁴⁶¹ упомянула, на что я не преминул ей в пику ответить, что «je n’ai pas besoin!»¹⁴⁶². Каков! Я стал ей твердить, что «je joue sur le piano très mal»¹⁴⁶³, на что получил: «c’est impossible!»¹⁴⁶⁴, – и так далее. Я ей говорю, что есть в Козлове mile Петина, которая очень хорошо играет на рояле и аккомпанирует, – ничто не берет француженку, и билеты мне бесплатные предлагает «pour vos connaitres»¹⁴⁶⁵, на что я: «Je n’ais pas les connaitres!»¹⁴⁶⁶.

Наконец, притащила с извозчика свои ноты. Делать нечего, сыграл я ей, то есть проаккомпанировал 5 нумеров, которые назначены были в программе. Наконец, они обе уж до того мне надоели (одна даже начала упрекать меня, что я прекрасно знаю французский язык, но нарочно все ставлю свои «mais»¹⁴⁶⁷, чтобы их позлить и заставить их побегать по морозу и поискать себе другого аккомпаньятора!). Как только я скажу «mais» и остановлюсь, придумывая, как бы сказать фразу попонятней, как француженка орет благим матом: «Quoi mais»¹⁴⁶⁸? Наконец, вижу, что отвязаться от них нельзя (они уже где-то проведали, что в Козлове живет «professor de musik», чуть ли не у этой проклятой арфистки, которую оне мне назвали даже чуть ли не «impératrice de chemin de fer de Kosloff»¹⁴⁶⁹).

Скрепя сердце я согласился, только уйдите, Христа ради! Я в самом деле уж подумывал о палке, да стало уж ее жалко (то есть не палку, а француженку). Ведь в самом деле, приезжей иностранке, не умеющей сказать слова по-русски, да в таком граде, как Козлов, сыскать мущину даже для аккомпанемента (а надо непременно мущину, ибо барышня ни одна не станет, да и не та совсем игра, как мне объясняла француженка) очень затруднительно. Ушли вчера, слава Богу, но обещали прийти сегодня в 12 часов дня еще раз прорепетировать.

По уходе их я стал придумывать опять, как бы мне отделаться, и пришло мне в голову, что в Козлове живет некто Литкин, тоже служащий на железной дороге и бойко играющий на фортепиано. Нынче утром я даже затеял перед ее приходом бежать и оставить ей записку с указанием на сего Литкина, как на козлище отпущения, а потом придумал так: буду себе твердить только «je n’ai pas du temps», «il me faut travailler chaque soir!»¹⁴⁷⁰ (хороша, должно быть, фраза, – даже и меня-то самого от нея корежит) и укажу на Литкина. Но сегодня француженка пришла с каким-то секретарем Казенёва, очень красивым итальянцем, который мне представился уже не знаю как, по-итальянски, што ль, только я ни рожна не понял; он спросил меня: «Nе parlez vous deutsch?»¹⁴⁷¹. Я ответил: «Non», – и только начал опять свои «j n’ais pas...»¹⁴⁷², как этот секретарь сейчас же нашелся и предложил только спеть один номер (ein Numero!¹⁴⁷³), и то в начале представления, а об остальных сказать публике, что у певицы горло заболело и других номеров она петь не может и что, стало быть, я уже через десять минут после начала представления буду свободен (dix minutes et fini!¹⁴⁷⁴). Я было опять начал твердить о Литкине, наконец, видя, что ничего не помогает, согласился и прорепетировал с француженкой три номера (больше я им не позволил). И придется вашему милому мальчику сегодня волей-неволей отделывать разные «Angot» и т. п.

Вот какие случаи могут происходить с музыкантами в Козлове. Ну, до свидания, голубчик мой, до скорого свидания, дорогая моя птичка, не скучайте и будьте здоровы, целую ваши ручки и глазки милые, хорошие глазки за то, что они очень хорошо, чересчур даже, на меня смотрят.

А. К.

ГЦММК, ф. 12, № 764.

Козлов, 26 января 1883

Милая моя! Сажусь вам писать сейчас из-за рояля, за которым все занимался баховскими хоралами. Такое, знаете, спокойно-благоговейное настроение получил от них и теперь, садясь за письмо, точно приступаю к какому-то торжественно-религиозному жертвоприношению или богослужению. А засел я за них опять-таки из-за своих маршей, которые, чтоб им пусто было, все не получают у меня желаемой формы и все выгибаются в сторону, хотя часто и очень интересную, но все-таки не ту, которую мне надо. То вместо «рабочего» марша выходит какой-то эпически-наивный марш древнего славянского какого-нибудь князя, то какой-нибудь торжественный и вместе грубоватый тоже в русском духе, спасибо, хоть недурной (по-моему), но все не то, чего я хочу – марш русского рабочего. Может быть оттого и не выходит-то он у меня, что я наперед создал себе очень трудную и, коль хотите, довольно неопределенную задачу, – не знаю. Но я намерен добиваться своего до конца: я в этом так же, как и Губерт, вижу своего рода пользу.

Странное дело бывает со мной, моя голубка, когда я присаживаюсь за писание музыки. Обыкновенно ведь это занятие доставляет людям если не наслаждение и удовольствие, то по крайней мере хоть удовлетворение от самого процесса писания: как это постепенно все ползет, ползет, – и выходит нечто. У меня же наоборот: пока я бьюсь над одним приисканием подходящей темы, я измучаюсь донельзя, почти до апатии к самой музыке своей, и чем больше углубляюсь, тем недовольней и недовольней становлюсь, – просто беда. Вот и сегодня уж взялся за Баха исключительно, чтобы успокоиться немного на музыке же от своей поистине «непослушной и бедовой музыки». <...>

Мне всего досадней на эти мои марши, что они (опять за свое! у кого что болит, тот о том и говорит) у меня отнимают все мое время, а толку не дают – у, ляки-бяки! А бросать их, не начавши как следует, мне не хочется, уж добьюсь, тогда и успокоюсь немного. А то посмотришь в угол – там виолончель стоит давно нетронутый, там скрипка, до которой тоже дотрагиваюсь бог знает когда, там масса нот, которые следует изучить, тут еще фортепианные пьесы – просто ведь до зарезу! Особенно, если на это дело смотреть, как не на пустую забаву, а как на нечто серьезное. Так-то, мой дружочек беленький (я теперь страсть как люблю беленьких, а не смуглых и страсть не люблю «прямых носов»), – вот как дается эта композиция-то, особенно новичкам. Они часто сами не знают, чего им нужно, а все-таки куда-то лезут, стремятся, и хотя часто все свои силы и способности изощряют и прилагают, а в итоге-то сплошь и рядом выходит так что-то... не больше того!

Кроме этого меня очень беспокоит то, что на душе у меня, кроме этих маршей, лежит целая груда «трудных задач музыкально-сочинительских», задач, которые я обещал кому-то и которые до сих пор не могу привести в исполнение. Вот это, пожалуй, будет еще хуже, чем марши сочинять «рабочие».

Так, значит, в субботку, на той сторонке, где Русский театр в Газетном переулке¹⁴⁷⁵ или на Кузнецком около 8-ми часов будет проходить одна девочка в пальтеце с меховой опушкой, в барашковой шапочке, на которой будет надет платочек (только не знаю, черненький или беленький), в пенсне, такая беленькая, хорошенькая..« Берегись, теперь уж я ее поймаю, только бы суббота- то поскорей приходила. Ну, пока до свидания, моя белочка или беленькая милочка, или...

Будьте здоровы...

Ваш неудачный пока сочинитель «рабочего марша».

ГЦММК, ф. 12, № 754.

Козлов, 9 февраля 1883

<...> После того, как мы с вами разошлись, я пришел домой. Маменька сбиралась к Петру и Павлу смотреть свадьбу и сказала мне, что будет полный хор Сахарова петь¹⁴⁷⁶, и я тоже пошел с ней в церковь слушать концерты; там, к немалому своему удивлению, встретил Адамовского, который, не видавши ни разу русской свадьбы и попавши случайно в гости к одному перцу, который был приглашен на эту свадьбу, был затащен сим последним тоже в церковь. Ну, мы с ним потолковали о Грюнфельде¹⁴⁷⁷, пожалели о Вагнере¹⁴⁷⁸, о Губерте, который, оказывается, по расслабленному здоровью отказался от директорства и разделил оное между Карлой и Максом, а сам остался на бобах (ибо в профессорах оставаться после директорства – неказисто)¹⁴⁷⁹. И, оказывается, его положение в настоящее время весьма незавидно. Sic transit gloria mundi!¹⁴⁸⁰

Так как свадьбу долго не начинали, то мы пошли к нам «напиться чайку» (причем Адамовский надел шапку в церкви чуть ли не у самого алтаря и так пошел к выходу). Но чайку у нас не оказалось, и мы посидели «так» и потом опять пошли в церковь. Некоторые вещи пропеты были здорово! <...>

Ну-с, я эти дни начинаю приниматься со всем прочим за систематическое упражнение, хотя не очень-то долговременно, на виолончели, скрипке и даже частию и фортепиано. Оказывается, что для утверждения здесь чего- нибудь похожего на музыку, не совсем однообразную, необходимо иметь более или менее способного человека, который бы немного хотя умел пиликать на виолончели. А таким человеком, я нахожу, всего сподручнее быть мне, а посему и начинаю я собираться с виолончельными упражнениями стать в более или менее близкую связь, хотя довольно «преступную», ибо дела и без того довольно.

Сегодня утром пришлось еще познакомиться с новым лицом, – регентом Владимиром Яковлевичем Федотьевым, который приглашен в училище учить церковному пению и петь с мальчишками по субботам всенощные, ибо я отказался от церковных дел, – времени на ученье и так дают очень мне мало (3 раза в неделю – что уж тут), а тут еще церковное пение; и время у них есть еще свободное вечером от 8-ми до 9-ти часов, то есть именно то, которое я провожу ежедневно в мастерских. Ну, они и наняли сего Федотьева, который в 60-х годах был даже в Московской консерватории, сам – кутья, наш брат, и, кажется, большой любитель. Авось, у нас с ним вдвоем дело-то хорового пения пойдет поскорей (я – по утрам, а он – по вечерам будем жучить пострелят!). И дело образования здесь кое-чего вроде музыкального кружка, кажется, хочет подвигаться. По крайней мере сей учитель, Савков, очень хлопочет об этом. Что ж, это все-таки может принести мне значительную пользу и практику, что, конечно, очень важно.

Ну, однако, я что-то очень разболтался о разных здешних делах. Будьте здоровы, моя милочка, моя птичка. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 756.

Козлов, 16 февраля 1883

<...> Ну, мой голубочек, когда я с вами расстался, то придя домой и получивши, конечно, от маменьки замечание, что «насилу-то глаза свои показал» (на что я отвечал, что вчера, то есть в субботу, я был дома, но «оне» не изволили быть...), взял с горя виолончель и пробовал на ней кое-что изобразить под маменькино аккомпаньяторство, потом пришел Всеволод с Александрой Лаврентьевной, потом мы с маменькой играли в 4 руки «Норму», потом «в память Вагнера» попурри из «Тангейзера», причем напоследок я так хватил пальцем, что повредил его (теперь, впрочем, не больно, не бойтесь). А потом стал сбираться в путь.

Не успел я по приезде оправиться, как уже является Савков; ну, поиграли веберовские увертюры, вечером он меня потащил знакомиться со «страстными любителями музыки» Печкиными, состоящими из вдовы седовласой, маменьки, и черномазой и черноволосой дочери, которая, кажется, порядочно играет на «трататанах» и, следовательно, может служить нам для исполнительских целей, для игры, например, в 4 руки, в 8 рук, вообще, при надобности. Сей Савков успел уже набрать около 30-ти подписей лиц, желающих участвовать так или иначе в наших будущих исполнительных собраниях. «Дворяне» охотно дарят на это свой клуб, причем, впрочем, оговариваются, что все доходы должны идти в пользу клуба! Я говорил Савкову, что на это можно согласиться только тогда, если они приобретут нам хороший рояль, примут на себя все расходы и будут без задержки давать деньги на ноты, ибо эти ноты для нескольких рук (для двух фортепиано) и с разными аккомпанементами, а также и хоровые ноты стоят довольно дорого. Так что можно будет образовать, во-первых, хор, хотя в нем маловато женских голосов, затем некоторый «Kammermusik» в виде разных соло, а также дуэтов, квартетов (хотя ваш покорнейший виолончелист еще далеко неумел, но все-таки надеется), а вместо оркестра вещи крупные или симфонические можно будет изображать вышеупомянутым способом в 8 рук на двух роялях с приобщением сюда всех «могущих» скрипачей и прочих инструменталистов, кои найдутся, – это, я рассчитываю, будет представлять все-таки если не оркестр, то все-таки нечто!

Я все принимаюсь за регулярное играние на инструментах, но никак не могу приняться за таковое же занятие по части «писания». На том попилишь, на другом, на фортепиано, смотришь – день уж и прошел, – такая досада! <...>

ГЦММК, ф. 12, № 757.

Козлов, 21 февраля 1883

Дорогая моя чирикалочка! Увы, не получили вы вчера, как мечтали, моего письмеца, не получите и сегодня, а получите, вероятно, только завтра. Но что же было мне делать, если у меня тут совсем почти голова кругом пошла за эти дни.

Тут Савков, этот черт, пристает со своими любителями да с дуэтами разными, таскает знакомиться с разными Федиными и Ваниными, там в училище еще не знаешь, как справиться с этими сорванцами, которые ничего не делают, тут еще это введение обязательного налога на бесплатные билеты, а тут еще хозяин ко мне явился с предложением очистить квартиру к 1 марта, ибо «ему тесно». Их действительно в настоящее время в двух комнатах живет никак пятеро! <...> Собственно говоря, мне выбирать приходится из двух [квартир]. Одна, хотя и с отдельным ходом, совершенно самостоятельная; словом, квартира. Хотя рядом с Савковым, который «очень рад быть поближе ко мне». Но довольно далеко и от училища и от вокзала, да и притом она очень мне не понравилась, очень она мрачна. Другая же, хотя и без самостоятельного входа, но близко к училищу, почти рядом, и смотрит повеселей, да и хозяева – люди скромные. Хозяин на мое замечание, что я довольно много произвожу всякой музыки, сказал, что «это еще ничего, – музыка, это вещь еще терпимая!», – стало быть, жить мне можно. <...> А та, другая квартира, рядом со «страстным любителем музыки» именно мне этим самым и не нравится, между прочим, что сей муж, пожалуй, чересчур надоест мне, хотя его частое присутствие может быть и для меня далеко не бесполезно: игра со скрипкой, дуэты для скрипки с виолончелью или даже со скрипкой могут иметь, конечно, свое развивающее значение для меня; но чересчур предаваться этому тоже не следует, ибо это тоже становится односторонностью. Савков сей вчера, например, принес мне два своих романса, глупых значительно, и предлагает мне их поправить, – а там поправлять- то нельзя, все надо сызнова, не иначе. Если я поселюсь бок о бок с ним, то, пожалуй, подобные предложения станут «хуже горькой редьки». Ну его. <...>

Кстати, сегодня прочел в «Искусстве», что Балакирев назначен директором Придворной певческой капеллы, а Бахметьева – в шею... Это, вероятно, будет очень хорошо для церковного пения. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 758.

Козлов, 17 марта 1883

<…> Эти дни что-то все меня тянет к сочинительству, только не знаю, что это «тянет» вытянет. По этой части со мной творится все что-то странное. Тянет – сядешь, ничего не идет. А когда не тянет, другой раз спать ложишься – идет в голову столько, что только знай собирай! Дурацкое положение, по правде сказать! А у Карлы своего я узнал, что 10-е симфоническое будет 1 апреля, стало быть, на 5-й неделе в пятницу. Уж я и не знаю, придется мне на нем быть или не придется, надо будет постараться. Только жалко, что я забыл спросить у него наверное программу. Ведь она могла за это время измениться! (Это я говорю, конечно, для собственного утешения, а не для чего иного.) Потолковать с ним насчет «Аскольдовой» не пришлось: он был очень занят.

Я хотел было здесь сегодня устроить у Дюльно квартетный вечерок, ибо сегодня здесь, кажется, находится Линк (Вам, вероятно, известны понаслышке эти фамилии и даже, может быть, они вам и поднадоели-таки), – но ничего не устроилось, а в мастерских сегодня занятий не будет, ибо они, кажется, жалованье сегодня получают.

Что-то очень плохо подвигается здесь мое дело, в училище в особенности, уж и не знаю, придется ли посему случаю тут прожить-то долго, как мы с тобой, моя птичка, предполагали. Уж очень начальство-то здешнее относится зря, без малейшего интереса и участия к этому делу, – как в мастерских, так и в училище. А ведь одному [не] справиться со всем, признаюсь. Мальчишки и вообще ученики во время хоровых классов до того «зелено жнут», что вчера у меня даже в голову стучать начало во время урока, – и никто не обратит внимание, что так заниматься музыкой, да и ничем, нельзя. Как-никак, а все-таки дисциплина в хоре или в оркестре – первое дело. В мастерских, хотя народ все серьезный и понимающий, но тоже, если ему не дать для серьезных музыкальных занятий хоть какой-нибудь маленькой льготки, – ведь они, в самом деле, не каменные, что могут заниматься в день чуть ли не 18 или 20 часов! И никто на это не обратит внимания! Вот так публика! А еще Конев говорил мне, что это место – клад.

Впрочем, «терпи, пока терпится», сказала одна… птичка и была права, потому что она миленькая и добренькая, хоть подчас и с перчиком птичка; но зато большею частию она и при перчике бывает со своей стороны права и справедлива, как… не знаю уж кто; должно быть, опять, как милая Наташа. <…>

ГЦММК, ф. 12, № 745.

Козлов, 4 апреля 1883

<...> Приехав в Козлов, нашел новость: сбежал из мастерских флейтист и даже флейту с собой увез – вот так артист! <...> Хорошо, если он ее взял играть, тогда пускай, все-таки, значит, в прок пошла, а то он ее продать прикарманил – то это скверно, инструмент-то из порядочных, так-то!

А я все хлопочу выбрать время для писания, да все что-то не выбирается, – по исполнительской-то части, то есть собственно по пальце-гимнастической-то, время очень много уходит, а ведь эта-то часть нужней, потому она только мне дает хлеб-то и может дать. Знание теории тоже, конечно, нужно, оно тоже может – с этой стороны нечего сказать. Ну, а композиторство-то хотя и может иногда, но ведь тогда нужен и талант сильный и, главное, знание многого по литературе музыкальной, опытность в чтении и критический взгляд на музыкальные произведения, а вот этого-то у меня и в умалении почти, потому что знаю очень мало дельного-то, настоящего-то, воспитательного, а увлекаюсь много вещами посторонними, не существенными.

Пока до свидания письменного, будь здорова, будь по-старому моей птичкой и моим голубком и бери с них пример, не скучай, как «моя Пери», а будь тверда и Александра Порфирьевича на помощь не зови, – у него своего дела много: он и химик, и музыкант, и композитор.¹⁴⁸¹

Ну, прощайте же, Господь с тобою.

Твой все еще надеющийся музыкантик из Козлова. Бетховен из Козлова, как меня недавно назвал наш Сергей.

ГЦММК, ф. 12, № 749.

Козлов, 7 апреля 1883

<...> Ну, новости у меня какие же? Грязь непролазная... Я вчера даже и ботик было в грязи потерял: вытащил ногу-то из грязи, смотрю – один сапог без ботика, а ботика и след простыл, даже не видно – засосало! Уж я сапогом-то тыкался, тыкался в грязь – насилу нашел ботик и принес домой черт чертом измазан, и сапоги, и брюки тоже, и руки. Вот каков наш Козлов-то! Хорош?

Я эти дни стал довольно прилежно заниматься альтом, немножко виолончелем, фортепианами – ничего. А писанием так все по-прежнему собираюсь да собираюсь, а время-то бежит да бежит... Да, мало времени! Что тут будешь делать? Большой также ущерб мне приносит незнание немецкого и французского языков – ведь чего только по музыке-то нет на немецком! Другой раз хочется о чем-нибудь справиться: потычешь носом в книгу-то, потычешь, да и закроешь. Да и у самого-то не хватает духу погрузиться с головой в музыкальную философию и математику. Хотел было, как Лист, хоть вставать раньше, – не выходит, встаешь все поздно, потому что никак не ухитришься лечь-то пораньше. Если целиком все утро на это посвящаешь, то тогда на альт, на виолончель и фортепиано совсем, значит, не придется. Хочу уж еще распределение сделать новое, чтобы это занятие теорией соединить с фортепианной игрой, во время которой заниматься разбором и анализом выдающихся произведений, а вместе с тем и свое пописываешь, даже как бы справки о том или другом месте, как в подобном случае поступал Бетховен, как Лист, как Вагнер, Бородин, Корсаков... Подобный путь я для себя считаю наиболее приложительным и наиболее целесообразным: во время этой справки, этого разбора все-таки трудные места заставят о себе подумать, заставят постараться так или иначе их исполнить, стало быть тут и техническая сторона все-таки нет-нет, да и проглянет. А затем нажравшись-то, после обеда часов с 5-ти можно и техникой маленько призаняться на разных альтах и виолончелях. Надо будет попробовать таким родом заняться, а то иначе уж я и не знаю, придется ли когда-нибудь мне вести, как бы я желал, все вместе и одновременно. Небось, птичка думает: у, какой изобретатель мой-то! Какое! Уж я просто за последнюю соломинку хватаюсь, как утопающий, чтобы хоть чем-нибудь-то себя утешить, обнадежить! А то ведь что же: прошедшее-то все ведь, как на ладошке, и что в нем: нуль абсолютный, ведь все, что имеется налицо – это все cette sorte de¹⁴⁸² пустячки, дребедень... Как тут не задуматься о будущем, которое все-таки на меня продолжает смотреть все грознее и грознее. Тут испугаешься, будешь поскорей придумывать разные способы завоевать себе хоть маленькое спокойствие духа и хоть самую крошечную уверенность в своем деле, в своей полезности. Вот что значит поздно начинать работать, да и работать-то зря из пятого в десятое, да с интервалами в несколько лет... Недаром Губерт говорил, что «кончить вам в консерватории невозможно: нет техники, нет уверенности – все вымученное, все сверх силы, все едва-едва...». Вот что! Тут, брат (то бишь, сестра), схватишься, начнешь думать да гадать, как бы дело нам поймать! Впрочем, об этом довольно, все это старая, давно всем и каждому надоевшая, а мне самому, так кажущаяся смешною [история]. <...>

ГЦММК, ф. 11, № 750.

Козлов, 2 мая 1883

<…> Я все ищу такого дела, чтобы на нем было можно пройти как бы практически весь курс композиции, начиная с самой строгой простейшей гармонии и до сложных вещей, – не знаю, удастся ли. Думаю приняться за обиход, – там, я думаю, по части характерных мелодий и всего такого строго- сурово-великорусского можно найти достаточно. В этом отношении я с Мусоргским имею общее, он тоже был охотник до таких мелодий и тем. А не будь глуп, да и сам в поэзию в дарюсь – буду свои сюжеты придумывать да и стихи пописывать – вот что. Дар-то уж виден… Видно, что человек далеко пойдет…

А все-таки жарко, жарко, мочи нет – жарко. Игрой уж я теперь редко стал заниматься. Да, помилуйте, когда уж тут. Вот тоже как-то два дня придумывал, какую бы музыку надо было устроить при прологе к «Фаусту» на небесах, где Архангелы (а, по-моему, хоры) говорят (а, по-моему, поют):

Сияет солнца шар великий,

Мирами стройно окружен,

И путь, предписанный Владыкой,

Во все века свершает он…

Слишком, знаете, грандиозна сия картина, чтобы вот так сейчас ее всю и можно было изобразить, как на ладошке. А, впрочем, это все-таки полезно, я думаю, и над этакими вещами останавливаться и призадумываться. Как по- твоему? А? Не слышу! Ну, да, конечно, полезно! Это бесспорно!

А этого «Забытого» мы достанем¹⁴⁸³. Я вот еще что придумал касательно приобретения разных произведений. На первое время поставить себе задачей: не приобретать произведения всех композиторов наобум, что влезет в голову, а только самые яркие, самые выдающиеся, а для этого читать биографии и выписывать из них названия этих самых характерных и лучших сочинений и их приобретать и изучать, а потом уж, по второму кругу, приобретать и другие. Это можно, между прочим, узнавать и из истории музыки вообще, а лучше из частных биографий. Вот что. У меня где-то была давно записная книжка, где были выписаны все статьи по возможности из журналов об этих биографиях и заметках, да какой-то подлец, кажется, Солнцев, ужилил ее у меня. Надо будет приобрести или хоть на время достать каталоги такие: вот я знаю в каталоге библиотеки бывшей Кашкина, ныне Беляевой, можно порядочно найти по этой части, – там и журнальные статьи есть. Еще в Петербургской библиотеке есть, чей-то не помню, каталог, – там тоже по этой части можно кое- что найти. <…>

ГЦММК, ф. 12, № 734.

Козлов, 5 мая 1883

А мне жалко вас, московских обитателей, что вы сидите там да кисните! Вот тебе. И помочь даже я вам могу: вот начну этакие разные разности хорошие рассказывать, – вот и помогу! И холода на вас нагонять не стану, а еще скорее чайком напою, может быть, вот что!

Третьего дня и вчера здесь пробыл Линк (если ты не забыла), и мы эти оба дня часов с 5-ти и до 12-ти ночи все сидели и пиликали вкупе с Савковым. Я-то, конечно, больше врал и только необычайно радовался, если удавалось доиграть на виолончели свою партию довольно верно хоть в пределах тактов 40–50-ти, и то я рад, – видишь, каким маленьким я могу быть доволен! А вчера так у меня и спина и даже брюхо заболело от этой виолончели, – вот я до чего доигрался. Все-таки на поверку выходит все одно и то же; надо больше и старательней заниматься по всем частям.

Все читаю гармонию с «контрапуком», – хочу начать по чину, с азов. Сегодня прочитал в «Искусстве» статью, в которой приведены слова Берлиоза вашего любезного, что «хорош тот композитор, который сознательно совершенно все делает, знает, о чем он должен говорить своим оркестром и как он должен говорить о том или о другом, каким, то есть, музыкальным языком он лучше выразит свою мысль. Это мне очень понравилось, да и притом на руку мне с моим вечным «сбираюсь, думаю, хочу…», – все-таки есть некоторое, дескать, оправдание: надо, мол, сначала все пройти, до всего додуматься, а потом уже… Ловко я вывертываться-то умею, а, сударыня? <…>

ГЦММК, ф. 12, № 736.

Козлов, 23 августа 1883

Ну, брат, извини, что это письмо выйдет покороче прочих, ибо, сказать попросту, я проспал. Лег это после обеда «отдохнуть», да и проспал до без четверти 6, а скорый уже поезд уходит в Москву.

Ну, живу я тут себе помаленьку, посматриваю то в Бородина, то в Листа, то в Берлиоза, и при попытках потягаться своими силами, конечно, преотменно обжигаю себе руки, и вместо того, чтобы трясти ими от обжога в воздухе, как делают все, я начинаю ими трясти у фортепиано, или у скрипки, или у виолончели. А все-таки тянет опять потягаться, попробовать свои силенки, то есть даже и не попробовать, а попросту напустить на себя этак нечто вроде гонора, что, мол, не сумею ли я чего-нибудь подобного сделать, и выходит в сущности, что передразнить кого-нибудь из них известным образом, собезьянничать иногда сумеешь, но не дальше. Хотя, конечно, и нельзя признать, что подобные опыты очень большое удовольствие доставляют в конце концов, но все-таки они имеют некоторое воспитательное значение, выправляют характер и знание и познавание своих музыкальных сил. А вообще у нас здесь тихо-спокойно: ходим на уроки, а вечером пьем чай у себя в саду с прежним своим хозяином, а вчера был приглашен на чай к настоящему хозяину.

Квартетов что-то давно не было, да, впрочем, и я-то на струнных ничего не стал делать; все время что-то как-то проходит зря. Читаю Данченки «Даль» и «Лапландию»¹⁴⁸⁴. Впрочем, в субботу устроили у Савкова бетховенские трио. Савков к великой моей радости, кажется, начинает понимать, что надоел мне, и потому свои разные дурацкие восторги, кажется, сокращает.

Ну, а тебя под конец позволь поздравить с наступающим..., хотя и через два дня¹⁴⁸⁵, что все уж равно; так и быть; ну, я приеду в воскресенье, а пока будь здорова и не скучай попусту, будь паинька, будь умница.

Прощай.

ГЦММК, ф. 12, № 721.

Козлов, 3 сентября 1883

<...> Ну-с, 3-го дня у меня опять было обширное довольно музыкальное собрание, обширное и по количеству исполнителей, обширное и по количеству сыгранных пьес, и обширное сравнительно с прежними по своей закуске: кроме водки была английская горькая, были яйца, два сорта колбасы, три сорта хлеба и малосольные огурцы. А играли мы три квартета Моцарта с флейтой (флейта – Морозов, толстый медведь), в которых я, впрочем, не участвовал, ибо «был занят по хозяйству», одно трио Бетховена с фортепиано, один квартет его же с фортепиано, увертюру к «Жизни за царя» для струнного квартета – «переложение», как гласила надпись на нотах, «Савкова» и якобы «Кастальского», – все, кажется, остались недовольны этим переложением, кроме, конечно, Савкова, который изо всех сил стремился доказать, что переложение сделано хорошо. Затем играли квинтет с фортепиано Гуммеля и квинтет струнный Моцарта. Итого 8 больших вещей.

Сегодня же я окончил письмо Николаю, хотя начал его еще три дня, вот до чего здесь я мало завишу сам от себя, – суди, и, коль хочешь, даже осуди. О симфонии или вообще о сочинении, о письменной работе думать-то мало приходится, даже играть-то почти не играю, вот за исключением почти этих квартетов. Завтра приглашает «компанию» поиграть к себе Морозов, а в среду все пристает Линк, чтобы я к нему съездил на один день тоже поиграть квартеты. Впрочем, к этому-то съездить мне удобно, ибо с курьерским в 8 часов я отсюда могу выехать, а на другой день в 8 же или в половине десятого утра могу быть опять здесь. К нему, впрочем, есть интерес съездить, ибо просмотревши наперед вещи, которые мы будем играть, можно сыграть порядочно. Я хочу приготовить квинтеты Шумана (!) и Шуберта, квартет Бетховена и еще что-либо, – все с фортепиано.

Ах, да, – позвольте вас, милостивая государыня, поздравить с наступающим днем вашего 23-го годочка-с. Ого-го-го! Вот так птичка! Вы, впрочем, пожалуйста, не сердитесь, а то мне без того порядочно достается от Бетховена, на которого, как я ни посмотрю, все он сердито на меня смотрит и как будто на меня качает головою, уж я начинаю его побаиваться. Портрет оставил должное впечатление, больше всего, кажется, все-таки на меня; Савков тоже хвалит, Линк спросил даже: «Кто это вам подарил?», – на что я ответил: «В Москве». А Дюльно, когда на его вопрос: «Кто это?» – ответили, что Бетховен, он сказал: «А я думал, что это ваш отец». Вот так музыкант, а еще специалистом когда-то был!

Ну, приеду я, должно быть, в воскресенье, там, впрочем, увидим, как лучше. Кланяйся Митрофану¹⁴⁸⁶, а тебе кланяется Бетховен и благодарит, что ты его мне подарила.

Пока прощай, не скучай.

Остаюсь…

ГЦММК, ф. 12, № 722.

Козлов, 7 октября 1883

Вот-то, я думаю, моя подружка раздумалась, ожидая письмеца-то! «Что-й нынче нет? Авось завтра будет?». Увы, и завтра нет! Ну, прости! Хоть я получил твою записочку только сегодня, но я не собрался написать не поэтому, а просто потому, что дела пропасть вчера была. Дело в том, что здесь 8 ноября затевается по случаю праздника в училище этак нечто вроде концерта; ну так вот вчера здесь был Линк, да кроме этого нашелся один технолог, который, между прочим, тоже учит в училище (некто Дормидонтов из Технического). Сей технолог, не знаю как играет вообще, но вчера мы были все у него по его приглашению, играли между прочим увертюру «Егмонт» в 4 руки со скрипкой, причем он играл левшу и оказалось, что он очень не дурно играет все-таки, хоть и зубрил раньше. Ну, одним словом, сносно играл левшу в сей увертюре, а кроме того может играть также сносно еще Зуппе увертюру, да еще там несколько увертюр, которые он играл со своей женой (которой, впрочем, вчера у него не было – уехала в Москву, это мы без нее у него собрались). Но жена, по его словам, может играть правую сторону, стало быть, я в сем случае могу или на «фисе» подрабатывать или на «комоде между ног»¹⁴⁸⁷. Но вот вчера мы все и составляли эту программу- то, соображали, как устроить эти увертюры, чтобы было нечто похоже хоть на маленький оркестр. Ну, думали, думали, да и придумали целых никак 10 номеров в двух отделениях! Ого-го-го, коль тебе не наскучило еще это наше составление, так вот тебе программа, которую мы придумали: 1) «Свадебный марш» Мендельсона (4 руки фортепиано, скрипка, виолончель, альт, фисгармония), 2) Хор (ученический) из «Рогнеды», 3) Соло Линка на скрипке (это уж я придумал), 4) Увертюра к «Егмонту» (4 руки, скрипка, альт, фисгармония), 5) один номер из «Семи слов» Гайдна с хором и с аккомпанементом струнного квартета и фиса, 6) Увертюра Зуппе «Дихтер унд Бауер» тоже так же, как и предыдущие, 7) Хор еще не знаю какой, хочу из «Русалки» хороводы из 1-го акта, только не знаю, успею ли приготовить все это, 8) опять-таки соло на скрипке Линка (это опять я надоумил), 9) соло на фортепияне, но какое и кто будет играть – неизвестно, может быть, жена технологова, только я не стану – не стоит, впрочем, это увидим и 10) «Славься» со всевозможными инструментами и даже колоколами, которые Линк хочет оборвать на это время на нескольких станциях. Как видите, с хорами этими провозиться придется порядочно и надо даже поспешить, ибо времени-то только месяц остался, а ведь эти черти ученики-то – народ знаешь какой. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 703.

Козлов, 18 октября 1883

Ну, здравствуй еще раз. Как, однако, скоро твое письмецо-то пришло: 17-го утром писала, а 18-го тоже утром я уж и получил его, – ишь ведь! Цивилизация, одно слово. Вот ты все говорила, что время-то долго идет, «целых тррри недели!». А я, брат, их и не заметил, эти «тррри»-то. Там, брат, уж как хочешь – скучай или нет, а время бежит себе да бежит без оглядки, не ждет никого. Я в эти «тррри», впрочем, начинаю на скрипке все-таки приобретать нечто, не технику, конечно, а этак некоторый намек на привыкание. Значит, все-таки не совсем даром время пролетело. Вот по виолончельной части не столько сделал, а уж по письменной просто хоть рукой махни, ей Богу!

Сходство-то с Серовым чисто внешнее, касающееся, оказывается, только состояния духа¹⁴⁸⁸. А дальше – большая разница. Тот по письменному-то отделу работал черт знает сколько лет, а виолончель-то свою забросил еще 20-ти лет, а уж по фортепианной-то части, так и, Господи упаси, куда ушел уже в то время, когда ваш-то «дружок» только еще, Господи благослови, начал с 1-й тетрадки господина Бертини. Разница-то, оказывается, «горше» сходства. Серов-то все время один, без помощи других работал по разным «контрапукам», а «дружок»-то сей премудрости в «концистории» обучался и все-таки ничему не выучился. Вот-то. А то сходство! Нет, брат, еще подожди сходство находить, ты вот сначала свои занятия-то все устрой как следовает, а тогда, может быть, и найдешь сходство! Ннда-с!

Концерт наш чтой-то начинает понемножку меркнуть «в своем величии». Разрешение еще не получено, да это, по-моему, вовсе не препятствие. А только еще не все члены исполнители-то еще могут найти время на подготовку к сему торжеству козловско-музыкальному. Флейтист, который должен почти обязательно участвовать, занят ежедневно, даже и по вечерам в управлении. Хоры мои тоже идут довольно вяло и вместо 4-х-то, вероятно, придется ограничиться 2-мя с приложением к ним, может быть, «Славься» с некоторыми изменениями. Да это все, впрочем, ничего не значит. Когда будет готово все, тогда можно и устроить помимо всякой «публичности». <...>

ГЦММК, ф. 12, № 706.

Козлов, 4 ноября 1883

<...> С этим «концертом» совсем замытарился, – тут партии для инструментального сопровождения хоров пиши, – в них, оказалось, наврал с три короба, надо поправлять; там надо с Савковым ругаться из-за того, как должна стоять рояль для хора, там надо его налаживать, если он слишком много на себя берет; тут Линк ругается, тут Дюльно орет, что так нельзя для скрипки писать, как ему я написал (должно быть, у него пальцы длинны – при pizzicato задевают за чужие струны, – вот как, говорит, надо написать в этом месте, и показал мне, как надо по его поправить Чайковского, – артист! Словом, много поучительного вынесешь из всей этой каши. Рояль, изволите ли видеть, перенесли из мастерских в училище, – вчера пожаловали Дормидонтовы, и по их мнению рояль оказался никуда не годный (между тем, как я на ней еще концерты буду задавать), хотят просить тут у одного перца, чтоб он позволил ее употребить в дело, – стало быть, еще возня, в которой я впрочем не буду принимать ни малейшего участия: ну их к черту – нужна вам другая рояль – добывайте сами.

Ах, да, вот еще мне предстоит писать целую, должно быть, повесть о музыкальных делах своих. Дело в том, что я недавно просил дополнить свой оркестр в мастерских, на что просил 300 рублей. Правление прислало мне заявление, чтобы я потрудился описать, в каком положении здесь мое музыкальное дело, насколько оно подвигается и расширяется и насколько развивается музыкальность моих учеников. Если постараться, то повесть выйдет довольно интересная; тут один мне советовал даже туда впихнуть такую фразу, что «с развитием классов музыкальных рабочие даже перестали пьянствовать, как прежде!», – не правда ли, эффектно! На что же еще интересней! Вообще, несмотря на всю кашу, которая тут месится, есть во всем этом немалая доза даже и потехи...

Ну-с, программочку симфонического видел и доволен, что пропущу именно такую, а не более интересную. Вот еще, я, может быть, буду иметь до тебя просьбицу, – я хочу написать к Лангеру и попросить сообщить мне программу будущего собрания, и если что надо будет мне приобрести, ты это для меня сделаешь и пришлешь мне?

Если из того, что у меня есть, то это мне Сергей обделает. Если что- либо новенькое или что не дурно будет приобрести, то ведь ты – мой единственный помощничек! Впрочем, если тебе это будет неудобно почему-либо, то тогда, конечно, не утруждай себя, ведь это то, что называется, «над нами не каплет».

Ну, прощай пока, напиши, как пройдет завтрашнее собрание, как «Карнавал» вашего возлюбленного Шумана¹⁴⁸⁹, как Каблуков и т. д., а я тебе о своем концерте все распишу. Еще мы, может быть, среди какого-либо номера все хором провалимся, ибо эстрада, которую хлопочет устроить Савков, что- то очень подозрительна и жидковата – вот будет интересно-то. По-моему, это даже лучше любого симфонического, особенно, как на последнем нумере в конце, с последним аккордом трррр!!... и все «любимцы муз» падут вот уж именно «в прах», потому что под этой эстрадой пылища, – не проворотишь!

Ну, прощай, будь здорова, я очень бы хотел, чтобы Митрофан попал на симфоническое вместо меня, ибо «Карнавал» – вещь очень эффектная.

Прощай.

ГЦММК, ф. 12, № 708.

Козлов, 9 ноября 1883

Ну, здравствуй, моя умница! Как ты поживаешь? Что, снегу у вас еще все нет? А у нас его так вот тоже нетути, несмотря на то, что мороз на дворе вот уже несколько дней, как довольно порядочный, так что даже и днем уши пощипывает изрядно. Ну, поздравь меня с развязанием с этим нашим концертом и сопряженными с ним ежедневными хлопотами и неизбежными глупыми спорами. Сошел он у нас весьма добропорядочно, да и программа все-таки в общем за некоторыми исключениями могла быть терпима: Увертюра «Егмонт», хоры Чайковского и Серова, романсы Глинки и Даргомыжского, «Свадебный марш» Мендельсона, – все-таки указывает на некоторую серьезность и апломб. Более всего участвовать на сем концерте пришлось, конечно, мне, – и в ансамблях на виолончели трыкай, и всем «solo» аккомпанируй (числом 4: Линк выбрал очень милую вещь – Adagio из концерта Берио, очень похоже на Чайковского, Дюльно выбрал Вариации тоже Берио для фортепиано и скрипки, – глупейшую и пошлейшую штуку, где притом в 10 раз больше в фортепиано работы, чем в скрипке, из-за чего я с ним и с Савковым немало разругался; и назвал он эту чепуху на основании каких соображений не знаю, «Ноктюрном»!? Регент Федотьев спел довольно паскудным тенором Глинкино «Я помню чудное мгновенье» и Даргомыжского «Девицы-красавицы», и еще на bis мальчишек наших какую-то малороссийскую штуку, где «дып, кып, цып» есть и «огогого», чем привел в совершеннейший восторг мальчишек, – хохотали до слез… Хоры, к фортепианному сопровождению коих я прибавил еще две скрипки и альт, прошли совсем хорошо; конечно, хор Чайковского трудней и для понимания и для исполнения и понравился менее серовского, «который по единодушному требованию публики был повторен», и начальство изволило высказать мне комплимент, что «хор у вас сделал огромные успехи». Да и действительно, этот хор был пропет так, как, может быть, и в опере не пели: pianissimo сразу после fortissimo вышло на славу, и crescendo длинное затем, – все было сделано как следует, а это, брат, уж тонкости, «артистизм». Остальные вещи, как то «Семирамидина» увертюра, едва ли очень понравилась, да она, кажется, и хуже игралась. Зато зуппевская увертюра оказалась «очень милой».

Я маншерствовал попросту, без затей, в своем коричневом пиджаке и даже в грязной сорочке, хотя и крахмаленой, и с совершенно грязным донельзя платком, ибо прачка только сегодня принесла чистые рубашки и платки, – хотя все прочие участвующие были в черных сюртуках, а Федотьев даже и в белых перчатках, в которых даже было сел за рояль так трынкать аккорды к какой-то ерунде про ворону, которую он еще «исполнял» по требованию нашей ученической публики. Я уж его надоумил снять перчатки, если он хочет, чтобы пальцы становились именно на те клавиши, которые ему нужны. Мне Морозов, было, заметил, что «сюртучок-то не мешало бы надеть», на что я ответил, что мне наср…, и он успокоился. Ну-с, после концерта участвующие устроили складчинную закуску, на которую пришлось с рыла по 2 рубля, – отлично закусили, подвыпили и даже затеяли составлять программу на следующий концерт, очень уж разохотились. А затем Деридонтова уехала с своей мамашей, и осталась, что называется, «мужская компания»; ну, тут, конечно, затеяли «разговоры, анекдоты» вроде тех, которые любил Вагнер-покойник. А затем разошлись по домам, хотя и не все: Морозов с Федотьевым и с Дюльно пошли куда-то в трактир «чай пить» – это в 1 час ночи-то! Вообще, значит, «концерт удался как нельзя лучше», даже полицмейстер был, – не шути… <…>

ГЦММК, ф. 12, № 709.

Козлов, 17 ноября 1883

<...> Ну-с, вчера утром написал, то есть, вернее, переписал свой доклад о развитии музыки в козловском железнодорожном обществе, прибавил маленькую жалобу на мастеров, которые не пускают ко мне рабочих, упомянул даже о самой свежей новости – желании учителей тоже составить из себя хор, причем не преминул еще раз упомянуть о недостатке денежных средств на покупку нот, ибо «ноты часто нами выбираются не по музыкальному достоинству, а по степени дешевизны» и т. д., приложил к сему счет на получение своих 19 рублей 50 копеек – ан управляющий-то опять в Москву укатил, так я и остался с носом вместо получки-то! Впрочем, это все равно, деньги у меня еще есть, а те 19 получу немного погодя, не все ли равно?

Ну-с, еще в свободное времечко разучиваю шумановскую симфонию¹⁴⁹⁰, – подчитал к ней даже маленький музыкальный разбор в «Искусстве». Хоть она у меня только в две руки, но все-таки из сего переложения можно видеть, что это гениальная штука, – форма местами даже и вообще весьма новая и оригинальная даже и для наших дней. В финале многое напоминает кое-что из «Руслана», а мой любезнейший Бородин так и весьма попался! Видно, что финал своей первой симфонии он писал именно под влиянием этого шумановского финала. Вообще, вся она, эта симфония, дышит при всей своей цельности и кажущейся для глаз долгим усидчивым трудом, все-таки дышит вдохновением не плоше бетховенской, а местами, может быть, и того перещеголяет. Вот так симфонья! <...>

ГЦММК, ф. 12, № 710.

Козлов, 7 декабря 1883

Ну, здравствуй, дружок мой. Вчера получил твою записочку и уж виноват, уж винюсь, что не вчера же писал и тебе... Если хочешь, так по правде тебе сказать, виновата-то все-таки ты и вот каким образом: помнишь, ты мне посоветовала прочесть «Волхонскую барышню»¹⁴⁹¹. Вот третьего дня я взял первую книжку, прочел ее, вчера понес переменять, да и взял следующую седьмую, а сам смотрю – там на полке стоит десятая книжка, до которой я уже несколько дней все добирался (там, мне сказала Мараева, есть статья Стасова «Наша музыка за последние 25 лет»). Я хоть и взял все-таки продолжение «Волхонской барышни», но все-таки не утерпел посмотреть и в Стасова. Хоть и спешил ее перелистать (взять-то ее с собой было нельзя – двух журналов одного года не дают, хоть я и соблазнялся лучше отложить «барышню», а взять ее, но все-таки «барышню» взял), но увидал, что там много интересного. Пришел в училище, получил твое письмецо (хоть и не читал до вечера – при Савкове неловко было), затеял спор о музыке с Ааронычем, спорил, спорил. А Стасов все из головы нейдет, хотел уж было опять идти в библиотеку залить свою душевную бурю – прочесть Стасова, а тут Аароныч взялся взять ее на свой билет; сейчас же послал в библиотеку, и я получил «в руки» Стасова! Побежал домой и захлебнулся в чтении и о «Волхонской барышне» забыл. Прочел твое письмецо, даже всплакнул над ним немножко, да тут еще и Стасов-то кое-что расшевелил, что, мол, «и без большого ученья у нас великие люди выходили», и я маленько обалдел и... не написал тебе вчера, да, пожалуй, и хорошо сделал, потому что много бы, вероятно, нехорошего написал бы.

И как мы с тобой разошлись в воскресенье? Ты, значит, была дома, когда я вышел (я вышел из «концистории» без 10-ти минут час), я было остановился на углу Газетного, посмотрел и на окна ваши, думал тебя встретить... Я даже думал было зайти к вам, да, думаю, пожалуй, заниматься сели, неловко мешать-то.

Ну, у Юргенсона купил себе «Среднюю Азию» – партитурку (Францу Листу посвящается, брат!), 1 рубль 30 копеек за нее отдал. Маленький там скандальчик устроил, жалко, тебя не было – послушала бы. Дело в том, что пришел туда Лангер (седой-то черт, профессор, брат того, который библиотекарь)¹⁴⁹². Ему, дураку, чтой-то не пондравилось, что я ему посмотрел прямо в рожу, да и отвернулся. Когда я пошел к кассе отдавать деньги, он и говорит Наумову или там кому-то еще: «Не знаете, отчего это ученики не кланяются своим профессорам?». Я этого даже и не слыхал, а Наумов ему ответил не глупо: «Да, должно быть, оттого, что профессора ваши-то не больно любят раскланиваться», да потом мне и передает это, пока Лангер еще не ушел, и я, не будь глуп, да во всеуслышание: «Очень мне надо всякому дураку кланяться, – какой я ему ученик!». Я чтой-то не в себе был – в консерватории хоть и пробыл 50 минут, но толку никакого не вышло, пождал Карлу (там шла репетиция 1-го акта из «Волшебной флейты» 6 декабря в память именин Рубинштейна)¹⁴⁹³, тот мне сказал, что даст «Парсифаля», когда кончатся симфонические, ибо может понадобиться. «Снегурочку» с Лангером не нашли – оказалась у Юргенс о на, а «Елизавету»¹⁴⁹⁴ отмечать сам раздумал – долга песня, спешил... и сам все-таки опоздал тебя встретить... Вперед надо быть умней и времени не тратить зря на ожидание Карлов (инструменты тоже не готовы). Я и сам, брат, погрустил маленько, что не нашел тебя-то...

Вечером сходил в гости к Коневу, видел его Пузикову¹⁴⁹⁵ (порядочный губошлеп, но хороша тем, что не вмешивается в дельные разговоры мужа и его гостей). У них хорошая квартира, хороший чайный сервиз, портьеры из голубого штофа, две рояли (другая-то ее). Сам он, как видно, больше, кроме уроков, занимается преферансом да рамсом с своей «дражайшей и ея маменькой».

Сам я поигрываю помаленьку «Елизавету» – первую часть рассмотрел, еще вторая осталась – много, брат, там очень хорошего, сцена встречи с хлебами-то в фартуке и св. мужем, крестоносцы, хоры... Вещи все, можно сказать, довольно-таки исключительные. Дальше, должно быть, не хуже; вот увидим... А, впрочем, я завтра все-таки в библиотеке справлюсь. Лангер, не тот, которого я обругал, а другой-то, библиотекарь-то, хоть он тоже порядочный дурак, сказал, что будут при входе продавать книжечки насчет текста «Елизаветы», это будет удобно.

А статья Стасова, брат, все-таки дельная и весьма местами ядовитая, там я узнал много-много нового и весьма замечательного в смысле нашей музыкальной консерваторской политики... Если ты ее не можешь достать сама где- нибудь (№ 10, 1883, «Вестник Европы»), то я, пожалуй, постараюсь ее привезть, переписавши ее на своей билет. Я всего-то сплошь в ней и сам не прочел, а только урывками – много ведь дел-то, и «Елизавета», и свои упражнения на всяких штуках, и то посмотреть, и это...

А у нас Савков-то перестает уже царствовать. Назначен настоящий смотритель училища, черт его знает кто, и начальник училища, сказывают, скоро приедет. А концерт наш – не знаю пока ничего; купил увертюру «Фрейшюц». Ну ты, моя милка, не грусти, чего уж тут, пока детишки – ничего себе, терпеть можно, ведь не всем же гениями, прости Господи, быть. До свидания до субботки, будь здорова и весела, скоро празднички придут!

ГЦММК, ф. 12, № 711

Козлов, 11 января 1884

Ну-с, Господи благослови, с Новым годом, на новый цикл писем и записочек, хоть я еще и не получал твоей сегодня, хотя, по правде сказать-таки, шибко рассчитывал на оное. Ну да завтра уж, должно быть, получу...

А у нас, брат, тут с новым-то годом новостей, новостей... даже и не рас- копаешься в них, тем более, что новости-то все самые непрезентабельные. Дело в том, что 26 декабря в Москве было акционерное собрание нашей дороги, было против обыкновения, как говорят, очень бурное, и будто бы на нем было решено сократить расходы по дороге на целых никак 600 тысяч (а, может быть, на 60 тысяч, не помню). Я приехал в Козлов третьего дня, конечно, ничего не подозревая; вдруг со всех сторон сыплются новости: что решено закрыть училище совершенно, что закрывается магазин железнодорожный, библиотека, отменяется музыка и даже, что всего прискорбней, закрывается, о, ужас, и железнодорожная баня!! (послезавтра непременно схожу в баню, хоть теперь захватить), что везде сокращаются штаты (и действительно, из управления с новым годом несколько человек уволено за ненадобностью, а в училище два сторожа). Ададуров будто бы обеспечил получку жалованья только за январь сего года, а даже о феврале ничего неизвестно (о, ужас, а как же мне билет-то свой у Волкова выкупить!). И при том, как рассказывают, что начальство высшее на все вопросы отвечает: «Все может быть, все это вполне возможно». В библиотеке с нового года нет ни одной газеты, ни одного журнала, – денег не отпущено! Вот не знаю только, есть ли в бане вода с нового года, – будет скверно, если на этой неделе не придется сходить. А я, как только приехал, меня все встречают с вопросами: «Как? Разве у вас еще продолжаются в училище и мастерских занятия?». <...> Так вот какие тут у нас с новым годом новости! Конечно, насколько можно верить всему этому, это дело личного, так сказать, вкуса, но что касается до моего здесь дела, то, конечно, предположить не трудно, что музыку исключить из обращения чуть ли не легче всего, на кой она кому нужна?! <...>

ГЦММК, ф. 12, № 693.

Козлов, 8 марта 1884

Ну, здравствуй еще разик, моя милая подружка! Как ты поживаешь? Как похварываешь? Небось, все с боку на бок поворачиваешься да поохиваешь понемножечку, А я, брат, тут все по-старому раскидываюсь, все на разные тири-пыри… и Крамера подзубриваю, и на виолончели попиликаешь, и даже изредка на скрипице побалуешься. «Манфреда» подсматриваю, стараюсь тоже по мере сил вникнуть в суть…

А я, брат, тебе не рассказывал, как ловко я сюда с вокзала ехал. А все черт Савков виноват! Еду, это, я с вокзала к себе на квартиру; встречается Савков, – я ему поклонился, да только опять повернулся на сиденье-то, чтобы сесть по-старому, а тут как на грех под один бок саней попалась какая-то колдобина, сани-то подпрыгнули, и я со всем своим имуществом (в правой-то руке ящик мой, а в левой виолончель) как выскочу из саней кверх тормашками, да прямо на задницу в снег сел, да и лежу. А Савков стоит вдали, хохочет, да руками размахивает, а извозчик, как будто ничего и не случилось, лупит себе дальше, насилу остановился… Вот, брат, с каким триумфом я домой- то езжу. А что, если так нам с тобой как-нибудь в Москве случится такой же фортель задать? Вот будет хохоту-то, хоть и без Савкова!

Ну, я, брат, переписал уж все инструменты в мастерских, у кого какой находится, чтобы в случае чего не захлопотаться с ними. Скоро мы с тобой получим вознаграждение за отставку 150 рублей, – это будет первая шпилька, а там пойдут все получки, все получки, и станем мы с тобой богатые пребогатые и начнем с тобой форсить во всю мощь да носы свои кверху поднимать, благо они у нас у обоих уж и без того немного кверху подтарчивают.

Сделал я себе тут пока на досуге нечто вроде гантелей для гимнастики: те свинчатки, которые мне вылили для глухого фортепиано, я их разделил на две части, обмотал тряпками каждую да нитками – вот у меня и вышли гантели: я ими вчера вечером и нынче утром упражнялся. А, брат, я еще открыл, что ими можно развить кисть руки для игры до большой силы и подвижности, а отсюда даже дошел до того, что хочу устроить и на пальцы для развития скорейшего в них силы такие же гантели, только вот надо придумать, как лучше их устроить. Что ж, это, может быть, и очень может сильно влиять по крайней мере на приобретение силы в пальцах. Конечно, надо уж иметь для подобных гантелей пальцы немного все-таки развитые.

Видишь, на досуге-то даже и идеи в голову приходят. Погоди еще и не того от меня дождешься. Вот я вчера выписал часть имен людей, «способствовавших развитию человечества» из так называемого «Календаря» Огюста Конта, жалко, что не удалось узнать всех имен, и сегодня уже взял сочинение одного из них – Коран Магомета. Вот всех-то их узнаю, тогда, брат, я, может быть, еще больше чепухи начну городить, чем теперь. Только это ты не думай, что я с жару, – я, напротив, стараюсь, чтобы у меня попрохладней было, а хозяин и рад: вместо дров-то уж соломой стал мне квартиру топить; впрочем, этому я и рад, ибо такого жару не может быть; на дворе у нас, брат, вот уж третий день все тает. Как там у вас? Ну, голубчик, заболтался я, прощай, будь здорова, выздоравливай, если больна. Так в субботу в два я тебя жду в Газетном или зайду за тобой.

Твой Санька

ГЦММК, ф. 12, № 685.

Козлов, 26 марта 1884

Ну, брат, хоть ты и ждешь от меня записочки, как ты говоришь, но меня, брат, не надуешь, сама ведь пишешь, что получила из Лаго-Маджоре от меня¹⁴⁹⁶, – ведь ты у меня порядочная «притворялка». А у меня теперь действительно открываться хочет около дома нечто похожее на Лаго-Маджоре, – стало быть, тает во всю мочь. <...>

Квартетов, к счастью, не играем, и я, знаешь, замечаю, что чем больше втягиваешься в писание, тем более отходят на задний план разные виолончели и скрипки; только фортепиано становится необходимым и драгоценным для этого инструментом, то есть не для писания, а для «постигания» некоторых неясностей у себя и у чужих. Кое-что еще начал писать, тоже по песенной части, только чтобы не сглазить, до своего приезда не покажу тебе и не скажу, – а вот как кончу, тогда привезу тебе, тогда уж слушай. <...>

Достал я у одного здесь господина книгу романсов: там есть много Глинкиных, есть Чайковского, есть две «Инезильи» – Даргомыжского и Лишина, и первого я даже хочу себе списать и чуть было не выучил наизусть, а Лишина, хотя и везде проглядывает какая-то недоделанность, но есть места и талантливые, – супротив Даргомыжского, конечно, не пойдет. Есть и «Море» Бородина, есть и «Ты моя отрада» из «Гальки» и еще кое-что.

Ну, голубка моя, будь весела, не скучай, я, брат, начинаю втягиваться в работу. Ура! Когда приеду – напишу, надо сначала и жалованьице получить. Прощай, до свиданья.

ГЦММК, ф. 12, № 688.

Козлов, 20 апреля 1884

Ну, здравствуй опять, моя голубушка! Что поделываешь? Как поживаешь там у себя в Москве-то? А я, брат, вот хоть уж и 3-й день провожу здесь «в Козловском своем изгнании», а по правде тебе сказать, дела-то еще не много наделал. Даже «Войны и мира» не дочитал, то есть, собственно, самый роман-то и дочитал, а там пошли «статьи о кампании 12-го года», да «вопросы истории», да «сущность власти», – одним словом, пошла философия и сию философию- то так читать, как роман, не приходится. Тем паче, что и то поделаешь, и это, – и на «трататанах» поиграешь что-нибудь, и на виолончельке побалуешься, и Буслера почитаешь¹⁴⁹⁷, и кое-что подумаешь об сочинении, говоря высоким слогом, – глядь, ан время-то уж и пролетело немножко. «Восточного романса» в настоящем виде для тебя, дружок, еще не начал, – более потому, что текста не нашел еще, – вот пойду нынче в библиотеку, возьму Гейне, нет ли там чего- нибудь, да и «Картинку »-то тоже еще не знаю какую тебе выбрать, еще не придумал. Нынче подумывал и об симфонии своей, намеченной еще давно, да думаю, что бросаться-то из стороны в сторону нашему брату менее всего годится. Дойдем понемножку и до симфонии, так ли? <,.>

ГЦММК, ф. 12, № 690.

Козлов, 24 апреля 1884

Наташа, милый добрый друг, спасибо тебе за обе записочки, которые я получил: первую третьего дня, а вторую сегодня. И первая-то меня застала за самым богоугодным делом: по заповеди, седьмой день, праздничный – «Господу Богу твоему», а я посвятил почти целый день переборке и подбору по числам и годам твоих записочек… <…>

Но ты все-таки не думай, что я по музыке за эти дни ничего путного не сделал; хотя еще цельное ничего не определилось, но кое-что я приобрел или нацелился приобресть довольно «немаловажное» – что это такое, я еще выразить тебе не могу и еще сам-то себе не выразил, но все меня куда-то начинает гнуть, – как мне кажется, не на пустяки. Романсика и «Картиночки» все еще не начинал, все больше потому, что «данных не имею». Но этому ты не огорчайся, все добудем в свое время, – начинаю кое-что сознавать, – это не столь пустяшное дело.

Ну, пока, не скучай, веселись, почитывай «Войну и мир» и будь здорова…

ГЦММК, ф. 12, № 691.

Козлов, 16 мая 1884

<…> Ну, с местом с твоим, значит, мы разделались, и слава Богу. Видно, нам уж такая судьба обоим, что нам предлагают места, которые уже заняты. А вот насчет своего приезда-то, так уж ты меня, братец, извини, приеду в субботу, потому все-таки надеюсь получить в пятницу жалованьишко, а то без него все как будто неловко. Впрочем, если в пятницу не привезут, то я уж все- таки уеду в пятницу отсюда, тогда уж придется у маменьки еще зацепить, хоть это мне и не очень приятно. А впрочем, может в пятницу-то и получу.

«Картинку» свою кое-как настрочил в главных чертах на отдельных лоскутках, начал было инструментовать прямо набело, но тут дело подвигается до того медленно, что совестно сказать. Вчера целый день положил в партитуру и то еще не вполне, только 20 тактов! А форсил! Я инструментовать могу! Я! Я! Вот те и я! Теперь вот посиди-ка! А уж за романсик за твой, должно быть, придется опять «наказание» получить, не знаю уж успею ли... Да что ж будешь делать. Ты думаешь, сочинять-то скоро можно? Ты вот спроси Бородина: «Как, мол, ты, Александр Порфирьевич, скоро сочиняешь? Скажи-ка мне, мол, друг любезный?». Вот он те и скажет, что скоро только сказки сказываются, а дело-то не больно скоро делается, – вот что он тебе скажет. Так и я, коль ты хочешь знать. Задумать-то не долго, а вот переводить на музыку-то, да к тому же все-таки стараться, чтобы не вышло пошлятины – вот этого-то скоро и не сделаешь; часто над одним тактом приходится целые часы просиживать, да и еще хорошо, коль удастся что-нибудь дельное высидеть... <...>

ГЦММК, ф. 12, № 682.

Козлов, 28 мая 1884

<...> Эти дни занимался больше «Валькириями», ибо эти два праздника у нас тут лошадиная ярмарка с утра до вечера с оревом и гармониями донельзя; тут, брат, уж «Картинка» и романс должны на второй план были отойти. Зато «Валькириев» этих самых страничек 12 переписал. Только, оказывается, что без твоей помощи дело хорошо пойти не может. Надо знать маленько для ясного уразумения музыки переписываемой и то, о чем идет речь и что на сцене делается, а уж это дело, брат, твое, как хочешь! Я вот в следующий раз ее привезу в Москву, а ты мне и переведешь, что такое там делается и что поется, да я даже, кстати, надеюсь и впредь от тебя получить разъяснений по сему предмету. За «Картинку», впрочем, нынче надо приняться, пора давно ее кончить, да и «восточный»-то, небось, дожидается...

Ну, брат, не успел я приехать в Козлов, как мне Аароныч сообщил новость: получена бумага о совершенном закрытии училища безо всяких оговорок, – значит, скоро на домашку совсем придется переехать и заняться постарательней приисканием новых себе палестин. Делать нечего! Надо искать! А то того и гляди, что останешься на легком положении без всего. Это уж куды как не желательно. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 683.

Козлов, 5 июня 1884

<...> «Картинку» я свою почти окончил, только еще не инструментовал – эта наука тоже кой-что стоит, особенно как лет пять за нее не брался. Романсик вчерне навалял, только еще не разберусь хорошенько с материалом. Знаешь, там же в «Мцыри» есть текст тоже для «Восточного романса», когда спит он и к нему во сне тоже грузинка эта приходит, там слова-то, пожалуй, пригодней даже, мы с тобой посмотрим как-нибудь. Ах, да вот не хочешь ли прочесть в «Вестнике Европы», 1884 год, № 3 и 4 биографию Вагнера Трифонова. Уж и разделывает же его он там: и мелодий-то (то есть собственно тем) он не умеет выдумывать, и декламация-то никуда не годится (что, впрочем, и справедливо, если относиться к нему с точки нашей, то есть русско-мелодической). Только и есть, что гармония да инструментовка. Прочти, написано интересно.

А я, знаешь, что придумал? Вот чем нам можно заняться между прочим в Румянцевском музее: будем спрашивать целыми годами «Петербургские ведомости», где писал Кюи, и будем почитывать его статейки, – он писал-то, говорят, ядовито, а потом «Голос» – тоже можно узнать в каких годах.

По вечерам мне здесь писать становится невыносимо: с 8-ми часов появляются «гармонисты» и до 11-го часа без перерыва наяривают в несколько гармоний разом, – вот тут и сочиняй музыку! Вот бы Вагнера посадить на мое место да заставить его «Зигфрида» писать...

Ну, милочка, пока уж до свиданьица, не скучай и выздоравливай.

Твой Санька

ГЦММК, ф. 12, № 670.

Смоленск» 10 декабря 1886

Ну, здравствуй, Мунечка моя! Сейчас урвал свободную минутку, пока там накрывают обед. Приехал я сюда благополучно; на вокзале меня встретил посланный. Ну, познакомился само собой со всеми, кроме самого папаши, который опять куда-то удрал. <.,.> Ну, с «певицей» сегодня прошли главное – особенного ничего, все почти слыханное; голосишко у ней не большой, способности, по-видимому, тоже не из богатых, так что папаша, может быть, прав, когда говорит: «Денег у меня берешь прорву, а толку от тебя, – говорит, – как от козла молока». Впрочем, обработка фиоритурная недурна, хотя и фальшивая вволю. Зовут ее, кажется, Верой. Инструмент у них хороший, Блютнер, достаточно расколоченный; есть фисгармония. <...>

Ну, в субботу назначен концерт в Витебске¹⁴⁹⁸, – мне там, вероятно, придется штучки три отговнять, не знаю, еще пока не выбрал. Поет певица из «Севильского», из «Гугенотов», из «Русалки», «Как у нас на улице», романсы разные, – одним словом, выбором похвастаться особенно вкусным нельзя. 14-го, в воскресенье, концерт в Полоцке, и затем, должно быть, будем заниматься дома, хочет она пройти всех «Гугенотов», еще там чтой-то. Надеется после праздников концертировать с пианисткой Тимановой, значит, будет поспокойней. В Полоцке, впрочем, говорят, будет скрипач, – значит, мне это тоже на руку. <...>

Смотрел памятник Глинке¹⁴⁹⁹, – не дурен, только, по-моему, мало похож на мой портрет. Ну, прощай, душечка, не скучай...

Прощай, милка.

ГЦММК, ф. 12, № 662.

Витебск, 12 декабря 1886

<...> Ну, живу я по-прежнему: эти дни все как-то уж больно по-дурацки и притом незаметно идут: то надо там с «певицей» пройти разные глупости вроде вальсов «de rire»¹⁵⁰⁰ Завадского, будто бы посвященных самим композитором m-lle Danielli (как она отпечатана на афишах), то надо на глухом поразмяться, то свои штучки пройти – смотришь, ан уж и обалдел и устал.

Концерт здесь назначен завтра в субботу, а приехали за каким-то чертом сегодня. Я с своей стороны-таки немножко ругнулся; приезжаю, ничего не подозревая, сюда вместе с папашей и примадонной и вдруг, о ужас, вижу на афишах здоровенными буквами: «С участием пианиста Кастальского». Это меня маленько-таки разобрало, говорю, что напрасно изволите вещи называть чужими именами, это, мол, все равно, что меня бы петухом назвали. Ну, конечно, там толкуют, что иначе ничего нельзя сделать и т. д., но все-таки для смеху надо будет одну такую афишу с собой захватить, – главное, в программе-™ даже ничего не упомянуто, даже «соло на фортепияне» нет, а «с участием пианиста» есть.

Ну-с, познакомился с папашей Николаем Ивановичем Даниэль, – парень очень добродушный, простяк, масса у него тоже морщинок от глаз к ушам, ужасный хлопотун, еще не старый, хотя и считает себе что-то верно 60 лет... Большой любитель музыки, – вчера пристал с ножом к горлу сыграть с фисгармонией и роялью какие-то там у них пиески, правда, недурно сделанные. Меньшая дочка недурно играет на фисгармонии, так что у нас вышло довольно сносно. Ну-с, играть все-таки еще не знаю, придется ли пиянисту А. Д. Кастальскому: тут, кажется, находятся еще любители поиграть публично. Впрочем, для всякого случая проиграл дома и взял сюда с собой один из Экспромтов Шуберта, 2 мазурки Шопена и одну «Лидер»¹⁵⁰¹ Мендельсона. Ничего не поделаешь, служба. <...>

По приезде в Смоленск, если Тиманова ничего удовлетворительного не ответит нашей певице, мы будем, как обещают, жить дома и заниматься разучиванием и прохождением партий, кажется, из «гугенот» (Пажа), «Фаворитки», чуть ли не «Кармен», «Севильского», еще какой-то новой итальянской оперы какого-то нового композитора, – что для меня, собственно, представляет несомненно более пользы, чем репетирование разных вальсов, которых, если не совру, в предстоящих двух концертах поставлено штук пять и в числе их даже один очень избитый на мотивы Штрауса.

По приезде в Смоленск, буде там останемся жить, а не поедем путаться еще по белу свету, думаю начать и прокламацию по устройству концерта в пользу глинкинской школы, хотя папаша и говорит, что этого не стоит затевать, ибо ни черта не выйдет из этой школы – публика смоленская не такая, чтобы музыкой заниматься, ей больше по нраву «цирки итальянские».

Смоленск – очень красивый город. Особенно вид с высокого места Смоленска на окрестности; жаль, что не удается видеть здесь всей этой прелести весной или летом, а то тут для живописцев – разливанное море. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 663.

Полоцк, 14 декабря 1886

<...> Ну, вчера в Витебске дали концерт с участием пияниста А. Д. Кастальского. (А сам папаша Даниэль все меня почему-то величает Александром Дмитриевичем Костовским или что-то вроде этого.) Пришлось в пятницу штучки три сыграть (дурака каких-то три-четыре даже bis было крикнули, не знаю, мазурка ли Шопена им понравилась или так просто сдуру). Даниэль пела так себе, – сначала, впрочем, сконфузилась, ну а потом, кажется, обошлось. Все ее итальянские арии и романсы, по-видимому, не очень-то понравились, кроме арии Розины из «Севильского»; зато русские, вроде Малашкина, Дюбюка, Соколова и прочего – прошли с большим успехом, то есть публика орала по мере сил. Сбору чистого, кажется, рублей 150 осталось. Зато нынче в Полоцке, по-видимому, по этой части будет очень плохо, как, по крайней мере, мне говорил папаша, который больше всех хлопочет, суется всюду и тем немало пакостит и надоедает.

В Витебске существует, между прочим, даже музыкальный кружок или даже общество, и даже два, но что там у них делается, не знаю. Ходил по городу утром вчера – везде поляки, зашел в костел, и там на скверном органе прескверно играет какой-то дурак, – плюнул да ушел. <...>

Ну, вот времени уж час ночи; сейчас приехали с концерта, сбору около 120 рублей, но так как он был с благотворительной какой-то целью, то и остались Даниэлю этому самому рублей 60 – и то хлеб. Ну и беда же, дружок, аккомпанировать этим сволочам, начинающим певицам, особенно как теперь; приходится за малым временем делать не по-своему, как советовал Альтани¹⁵⁰², а по ее. Например, арию из «Фаворитки» прошли там в Смоленске только один раз...: то она поет что написано, то поет то, чего и в помине нет, то вовсе не поет, – так что все время я должен то играть, то выкидывать из середины 1, 2, 3 такта и вот изволь тут все это «исполнять», ибо, мол, ты только «аккомпаньятор». Ну, конечно, и выходит в конце концов не сочинение даже Доницетти, а какая-то глупейшая сволочь, – с другими вещами то же самое. Так что, несмотря на советы Альтани руководить певицей, противно становится и руководить-то.

В этом концерте принял участие скрипач Маршал, кажется, тот самый, который был в Калуге, я с ним, впрочем, не сказал ни слова, все думал об своей Натуленьке, по правде сказать, немножко-таки скучал. Играет он довольно хорошо для провинции, и ему вот аккомпанировала одна барыня, так даже чуть ли не лучше меня. Еще пел баритон – отличный и сильный голос, и музыкальный довольно парень. <...>

ГЦММК, ф. 12, № 664.

Полоцк, 15 декабря 1886

Ну, голубочек мой милый, опять я по тебе соскучился и вчера во время концерта все об тебе скучал и даже в «Фаворитке» спутал и потом весь вечер о тебе [думал]. <...>

Сегодня еще вечером Даниэль хочет петь в кружке здешнем, – у них нынче что-то вроде концерта с приложением какого-то водевиля и, кажется, танцев, – пожалуй, долго там провозишься. А завтра часов в 7 надо непременно уж встать и поспевать на поезд в Смоленск. Его превосходительство здесь еще так по своим делам останется, так что нам придется ехать трио (с приложением горничной). Сюда все время я ехал спокойно, то есть садился отдельно от этих приятных мне людей (ах, кабы не эти 200 рублей, до которых я теперь более чем жаден, давно бы плюнул на них и удрал к своей женке под крылышко, под бочок); и теперь, впрочем, я особенно церемониться не буду, сяду отдельно да буду себе или Буслера читать или Геварта¹⁵⁰³. <...>

Меня тут все упрекают, что я мало ем, но в переводе на правду, я думаю, что они довольны: не ахти, мол, аккомпаньятор, [но] хоть и не блестящий, зато не много жрет, – думаю, что этаким манером смелей имею права требовать должного жалованья. А вот если они, скоты, не отдадут мне вперед, вот тут я не знаю, как мне быть – очень уж мне будет горько, если меня обочтут за все мои лишения и унижения. Мне хочется очень знать, как ты думаешь об этом? Научи меня, ты такая у меня умница.

Ну, общая физиономия этих бывших концертов, да, я думаю, и вообще провинциальных, такая: папаша за несколько недель дал знать в эти города, где у него много и служащих под его началом, которые, вероятно, имеют с ним разные сделки по продаже казенного леса на сруб, – дал знать, что, мол, проедет проездом из Италии певица итальянских театров и что, мол, сия – моя дочь, а потому посмейте только не взять много билетов, как для себя, так и для своих семейств; прямо приказал раздать известное количество билетов. Кроме того, губернатор, который знаком ему, тоже со своей стороны приказал раздать тетрадь билетов. А кроме того, всевозможные приниженные поклоны и рассыпания в любезностях до отвращения перед так называемыми «знатоками и ценителями» (в переводе «врали и сплетники о музыкальных делах»). Ну, и в результате в Витебске получился сбор чистый 150 рублей, чего, говорят, никогда не удавалось даже Рубинштейну, который будто бы два раза назначал в Витебске концерты, и оба раза было сбору по 6 рублей, – тем более чести нам выходит. Ну, а так как Даниэль пела далеко не важно, то как и она сама, так и папаша всем говорили, что она совсем больна, что пела вполголоса; вероятно (тоже отличный случай) и аккомпаньятор все дело портит.

Ну, а в Полоцке, со всего, должно быть, уезда собранные все подначальные люди, которые тоже для начальства разносили повсюду весть, что будет петь знаменитая певица, дочь, мол, нашего превосходительства. А им тоже говорилось, что она совсем больна, что поет вполголоса и т. д., об аккомпаньяторе (благо, он человек молчаливый; у него одно на уме: как милой женке письмецо написать да ей денежек побольше привесть) тоже выражалось не без того, что, мол, «чуть было не заставил меня остановиться», хотя дело было как раз наоборот. При этом мне лично говорят, что и не ожидали, чтобы так прекрасно сошло почти без приготовлений и без репетиций.

Ну, а так как зал кадетского корпуса, где вчера был концерт, отдали задаром только с тем условием, чтобы половина сбора была отдана какому-то братству, то и пришлось из 120 рублей чистых получить, стало быть, 50 или 60 рублей – вот и вся подноготная этих концертов. При этом все тут приправлено сплетнями, улыбочками, подмигиванием. В Смоленске тоже не знаю, удастся ли что-либо устроить, ибо там тоже, по-видимому, кружки, которые существуют и в которых фигурируют даже княгини и графини, тоже норовят друг дружке подставлять ножки; если все не проговоришь полсотни разных «ахов» или «о», сейчас же про тебя пустят такую прорву разных критик, что только держи шапку да сторонись. А, впрочем, это, я думаю, тебе уж надоело не меньше моего. Милочка ты моя, звездочка ясная, Мунечка, – я, кажется, и названия-то тебе все одни и те же повторяю. Завтра буду в вагоне тебе оканчивать письмецо и там же и опущу его. Пока до завтрашнего свидания, светик мой. Целую твои глазки.

Вагон из Полоцка в Смоленск. 16 декабря. Ну вот, здравствуй, родненькая, теперь в вагоне. <...> Вчера вечером был в полоцком кружке. Для уездного, да, пожалуй, и для губернского города это большая редкость: есть очень недурные певцы и певицы соло, есть смешанный хор человек в 30, есть оркестр человек в 75, есть хорошие пьянистки и есть драматические любители, помещение большое, декорации всевозможные своих художников, постоянные хорошие сборы. Во главе стоят три музыкальных деятеля: Маршал, еще один теоретик и духовик из Петербургской консерватории и учитель теории и пения из киевской школы. И все вчера участвовали. Даниэль тоже оказала честь, спела из «Севильского» да два романса и, кажется, была обижена приемом, – она думала, что ее там на руках будут носить; а там и свои участвовавшие были настолько недурные музыканты, что она могла похвастаться только своими фиоритурами да манерой держаться. Как там ей больше всех, кажется, хлопали и вызывали, то как народ простой и искренний и не скупящийся. Вызывали на bіs’ы и своих. Вот это-то ей и не понравилось, ну да черт об ней. Теперь едем в Смоленск, – что там будет, точно не знаю, хотя она до конца праздников, кажется, ничего предпринимать не хочет, да оно и хорошо. <...>

ГЦММК, ф. 12. № 665.

Минск, 23 апреля 1911

23 апреля. Проба пера (черт его подери – не расписано, должно быть, чернил мало). Подъезжаем к Минску, обедали в Орше; в Минске – опять есть, а в антрактах, благодаря Гладкому, еще закусываем и запиваем. Я не пьян (так пишу), а это вагон качает. Ребят устроили хорошо: в Смоленске дали еще вагон – так что они едут очень хорошо¹⁵⁰⁴. Воздух у них лучше, чем у нас – чище и не так пыльно. Говорят, что всякие покупки надо делать не в Вене, а в Дрездене, гораздо дешевле.

Будь здорова, твой А. Кастальский

Буду писать из Варшавы 25-го.

ГЦММК, ф. 12, № 553. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 269.

Варшава, 24 апреля 1911

24-го, 12 часов вечера. Концерт прошел; зал Филармонии – полон весь¹⁵⁰⁵. 1-е отделение приняли сдержанно; очень полякам понравилась Херувимская Гречанинова. Рахманинова приняли сдержанно, но хлопали всем номерам, начиная со Смоленского. «Ныне отпущаеши» – приняли дружным бисом, что и было исполнено, после чего вызывали Кастальского «фуриозо», как мне показалось... Выходил, раскланивался. Далее «Свете тихий» и «Верую» публику разогрели, и стали уж орать всем залом «биса»; пришлось еще спеть второе «Свете тихий» сверх программы и в заключение три раза гимн. По окончании всего вызывали Данилина, и Кастальского, и всех...

Много было отдельных благодарностей, комплиментов и пожеланий счастливого пути, «приезжайте еще»...

Когда зайдет Дубинин, то покажи ему это; а Кочетова, пожалуйста, вызови (пусть Василий Петрович пошлет к нему, чтоб зашел и прочитал сие о Варшаве). Купить ничего не пришлось, а завтра [в] 10.35 минут утра выезжаем на Вену и далее.

Затаевич, несмотря на несколько фатоватый и начальственный вид – очень милый малый, отлично знает польскую психологию¹⁵⁰⁶. Мыслин – хлопотун и простяк. Подходили в антракте разные местные maestro и начальник правительственных театров и говорили: «Вот все говорят о какой-то розни национальной; смотрите, как принимают – ничего подобного... Что хорошо, так тут уж никакая рознь не имеет места – все сплотились». Может быть, это и так.

После концерта Затаевич с Мыслиным зазвали обедать «администрацию > в какой-то «Бристоль» – с мадерами, шампанским... А оттуда потащили меня на свадьбу местной хормейстерской знаменитости – Храпчевского¹⁵⁰⁷, которому я вместо свадебного подарка там же в церкви поднес на память свое «Верую», чем, кажется, очень растрогал новобрачного и его молодую.,. Из церкви давай кататься по городу (есть прелестные места, местами очень напоминает Одессу) – везде давно все распустилось, масса цветущих уже каштанов, сирени, черемухи, желтой акации... У памятника Мицкевичу большие деревья уже цветут огромными какими-то [цветами] вроде пионов...

Кантонисты полка уступили нашим ребятам свои постели и обед, а ребята наши им показывали свое искусство в фортепианной игре – словом, подружились; только солдатским обедом после станционных борщей и котлеток, кажется, остались не особенно довольны.

Превосходные скверы с соборами и костелами глядят очень нарядно и оживленно (может быть, по случаю праздника). Вечером еще пришлось заехать в дом к отцу Храпчевского на свадебный пир, где еще хлебнули шампанского и чаю. Насилу вырвался. Затаевич настаивает на обратном пути опять задать концерт, «чтобы продолжить начавшееся объединение общества»; сетует, что гимн потребовал только один какой-то, а поляки заметили, что «только по желанию одного лица запели». Словом, тут что-то вышло неладное. Но никто из них об этом не догадался предупредить.

Говорят, что в публике находили, что «Кастальский совсем не похож на портрет» (это, кажется, тот, который ты называла «утопленником»?).

Ну, будь здорова, целую ручку.

Твой А. Кастальский

Буду писать уже теперь не знаю откуда. Затаевичу подарил с надписью «Верую» и «Чертог», Мыслину – «Сам Един».

ГЦММК, ф. 12, № 630. Опубликовано: РДМ. Т. 1. С. 269–270.

Петроков, 25 апреля 1911

Петроков. 3 часа дня 25-го. Едем пока очень хорошо – не пыльно; везде зелень, все цветет, хотя пейзаж чисто подмосковный. Утром в Варшаве вымылся с мылом, освежился. Хотел найти открытку петроковскую для Гроздова, да не нашел. Пиши так: Roma. Ambassade Russe, choeur Synodal – Кастальскому. Будь здорова.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 554. Открытка.

Из поезда по дороге в Италию. 26 апреля /9 мая 1911

26 апреля, 10 часов утра. Выехали из Вены. Очень веселый городок, немного красивей Москвы. Теперь едем по Земмерингу, напоминает (только оживленней) закавказскую дорогу, поминиатюрней; очень оживляют строения; местами вроде Жигулей. Словом, пока зависти не испытываю ни малейшей сравнительно с этими нашими. В Границе нас встретил начальник пограничной жандармерии со священником со всякими представлениями, лобызаниями. Вообще тут везде много приходится лобызаться с соотечественниками (с непременным шампанским), что у меня уже теперь губы обметало. В Границе нас заставили спеть, с аплодисментами. Едем красивым местом: горы, долины – игрушечки, все цветет – яблони, вишни. Весна в полном разгаре.

Будь здорова, целую ручку.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 555. Открытка.

Из поезда, на границе с Италией. 26 апреля/9 мая 1911

26 апреля. 7 часов вечера. Подъезжаем к Италии. Местность очень напоминает закавказскую дорогу. В дороге много курьезов, хохоту, но и беспокойства и часто досады на не предупредительность. У одного в Вену приехал котелок, пальто и воротничок с одним поездом, а сам с другим поездом… Венский шик! Местность превосходная, вроде Баку. Я прошлую ночь спал в спальном вагоне с Прокурором – хорошо, но душно. Ребята пока глядят хорошо, но, кажется, утомляются. Взрослые тоже пока довольно благодушны, удивляются плодородию и культуре.

Будь здорова. Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 556. Открытка.

Венеция, 27 апреля/10 мая 1911

Венеция, 27 апреля. Заехали сюда все, надо было провести тут 4–5 часов между поездами. Ездили на пароходе, всякие Марки¹⁵⁰⁸, дворец Дожей и т. д. Ничего не купил, так как здесь очень напаривают... До Рима еще одну ночь ночевать в вагоне. Вчера забыл принять пилюлю – дело не хвали. Спешу. Будь здорова.

А. Кастальский

Буду писать завтра из Рома. Поклон Макарику и Саньке¹⁵⁰⁹.

ГЦММК, ф. 12, № 557. Открытка.

Рим, 28 апреля/11 мая 1911

Рим. 28 апреля, 12 часов дня. Добрались сегодня утром. В дороге лучше всех освоились с положением наши ребята: на каждой остановке заводят знакомство, дружбу, при помощи книжечек превосходно произносят нужные фразы; им дают тоже на память разные пустячки... При отходе поезда наши кричат: «addio, signore!»¹⁵¹⁰ – чем премного веселят новых знакомых. Ведут себя очень хорошо; только вчера в Болонье им приготовили обеды – каждому с полбутылки вина, а мы не догадались их раньше убрать, и они были при отъезде весьма навеселе... Большие, конечно, как водится, часто высказывают различные неудовольствия на Гладкого и особенно на Ястржембского по всевозможным поводам, но в общем об них все достаточно заботятся, и они, конечно, это видят.

Номера нам здесь дали очень хорошие. Мальчики помещаются во втором этаже, как и воспитатели, взрослые в третьем и четвертом, где и я (я просил себе повыше). Прокурор в нижнем. У меня перед окнами огромный какой-то парк с особенными соснами с шапкой наверху; в парке виднеются какие-то триумфальные старинные ворота; ближе что-то вроде палаццо, еще ближе – старинная каменная стена с травой и цветами наверху (вроде царицынских построек). В парке насвистывают соловьи и другие птички. Окно на север...¹⁵¹¹

Сегодня по случаю всеобщего осатанения отдыхаем, ходим по очереди в «русскую баню». Я вымылся в ванне здесь в номере. С завтрашнего дня: 910 утра спевка; 10–12 пешая прогулка по достопримечательностям; после обеда, 2–7 – катанье по окрестностям, 7–8 –– спевка, 8 – ужин и т. д. Я было планировал скозырять сегодня в Неаполь, чтобы время [не терять] даром, но едва ли удастся – очумел.

Объясняться с некоторыми затруднениями и с книжкой нетрудно, но, кажется, нас напаривают на обе корки. До сих пор день нам обходился, кроме платы за проезд, по 300 рублей! Что будет дальше? Здесь в гостинице «Виктория» будут брать, кажется, по 9¹/₂ франков с рыла в день за все содержание. Наменяли мне в Венеции денег на 10 рублей; из них многие монеты здесь не берут – посылают сначала в банк для обмена на новые, так как эти или «устарели» или «слепые», словом, все идет так, как и нужно было ожидать. Попробую здесь что-нибудь купить. За 10 папирос (которые, впрочем, можно резать пополам, так как длинные) с меня сейчас содрали 50 centesim'ий! А табак – говенный. В Венеции, говорят, продается много товару, прямо чепухового, – поэтому там ничего и не купить. Вот пошляюсь здесь... буду давать за все в 4 раза меньше – пожалуй, ругаться станут...

Железная дорога от Венеции до Рима напоминает нашу Донскую или Кубанскую область с горами на горизонте. Особенного ничего нет. Виноградников масса, которые у них устраиваются не по-крымски, а вешают цепочками между деревьями (преимущественно, ивами) – выходит, как виноградная сетка, растянутая горизонтально между деревьями. Масса воды (каналы, затопленные места, реки и пр.), вот тут-то, кажется, и водится лихорадка. Сегодня попробую познакомиться с Римом solo, без объяснений, которые не всегда приятны. Спички здесь продают какие-то восковые – зачиркнешь, а она не горит.

Когда вечером переезжали границу Австрии и Италии, то соловьи у самого полотна перекликались – австрийские и итальянские, как будто друг друга перебивали, кто лучше.

Ну пока, будь здорова, целую ручку. Чернила все истощились; кажется, при последнем издыхании.

Твой А. Кастальский

То есть чернила, а не твой А. Кастальский.

ГЦММК, ф. 12, № 631. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 270–271.

Рим, 30 апреля/13 мая 1911

Глубокоуважаемая и сердечно преданная (мне). Не поедешь ли ты завтра в Сокольники чай пить? Только сейчас вспомнил, что завтра 1 мая... Третьего дня после обеда шлялся по Риму, смотрел разные Капитолии, Форумы, Колизей (издали) и прочее. Впечатления особенного не получил (говорят, при луне лучше, – может быть, завтра или в понедельник схожу). От собора Св. Петра тоже не дюже как восхищен: громадина, масса страшных по дороговизне украшений, но все эти формы как-то будто уже надоели и на ампиристой мебели и ренессансовых домах даже и в Москве. Если чем поражаешься, то именно тем, сколько сил здесь потрачено... Вчера тоже ходил в компании к Петру, и результат тот же, не иной.

Вчера я, Филипп и Данилин получили приглашение на сегодняшнее открытие русского павильона на выставке «en redingote». Филипп меня давай ругать, что я не взял сюртука; Данилин надел сюртук Николая Николаевича, а я, померив оный, Константина Павловича. Нашел, что в подобном рединготе только ворон пугать, и надел просто свой спинжак, розовую жилетку, в петлицу прицепил энту полтинничную штучку и получился – красавец.

На открытии видел короля с королевой (очень просто, без всяких «ура», с самыми жидкими хлопками). Была и наша председательница Академии Мария Павловна «Madame Wladimir»...¹⁵¹² Пил там холодный лимонад. На этой выставке много знакомого с недавних выставок, но есть много и незнакомых имен; в общем, не дюже замечательно¹⁵¹³. Заодно, благо задаром попал, осмотрел павильоны: французский, сербский (очень все сказочно-национально – много эпосу в сюжетах), германский и японский (интересно, но много похоже и на цибиковые сюжеты¹⁵¹⁴). Французы, по-моему, лучше и разнообразней всех. Не видел венгерцев, австрийцев и прочих. Устал...

Сегодня вечером хор приглашен на раут к послу князю Долгорукому (по случаю открытия русского отдела) спеть несколько вещей: 1) «Был у Христа» (ноты взяли у Модеста Чайковского, который находится здесь), 2) «Во царствии» Чеснокова (соло Н. Чумаков), 3) «Тебе поем» Рахманинова, 4) «Господи, помилуй» Львовского, 5) «Ныне отпущаеши» Кастальского (соло Толкачев), 6) «Верую» Кастальского и Гимн.

12.30 часов ночи. Возвратились с раута. Пели при страшной духоте – очень хорошо (кроме Кастальского: Толкачев – телега, а «Верую» – размазали). Особенно понравилось «Тебе» Рахманинова и «Во царствии» Чеснокова. Барон Корф говорит, что итальянцы обалдели, так как ничего подобного не предполагали (хотя болтали все время). Был представлен Марии Павловне – очень расхваливала. Данилин разговаривал с Борисом Владимировичем. Получили подарки: я – золотой, а может быть, и медный портсигарчик (штук на восемь папирос), довольно увесистый. В таком же роде получил и Данилин. Вероятно, и Филипп Петрович. Данилин говорит, что медный, а самое большее серебряный, – едва ли... Певчим было угощенье и 500 франков. Я набрал папирос 35 штук, так как здешние итальянские большая пакость и очень дороги. (О рауте – Кочетову.)

С Флоренцией у нас неожиданно произошло расстройство: Галлети и какой-то его компаньон Gesi вдруг изменили условия против контракта: 70% хору, а 30% им с валового сбора. Мы, конечно, не согласны; не знаю, чем кончится, может быть, прогорим, так как у нас в случае отказа прибавляются несколько дней расхода, без получки... Это скверно. А сейчас ежедневный расход около 300 рублей или 250-ти. Что-то опять поднимаются разговоры с Прагой, но тоже пока ничего не видно. Ложусь спать... Второй час ночи.

14 (1) мая, утро. Певчие говорят, что во многих лавках и при случайных здесь их встречах с итальянцами они говорят, что хорошо знают «Мг. Kastalsky», а еще, что какие-то Лепешкины желают повидаться; не припомню, кто это (как будто у Митрофана встречал каких-то Лепешкиных). Сейчас здесь находится флорентийский художник Степанов (сын Степанова, бывшего директора иконописной школы), который хочет попытаться устроить концерты во Флоренции помимо Галлети.

Мои окна выходят на Monte Pincio et villa Umberto. Будь здорова.

Твой А. Кастальский

Обдирают здесь все, начиная с извозчиков.

ГЦММК, ф. 12, № М3. Опубликовано: РДМ. T. 1 С. 271–272.

Рим, 3/16 мая 1911

Hotel «Victoria». Рим, 16 мая. По вечерам из моего отворенного окна часто доносится звериный рев (близко зоологический сад) и ослиное ржанье.

Достоуважаемая, здравствуй! Посылаю тебе две вырезки из «Варшавского дневника» для сообщения 1) Кочетову и Дубинину и 2) для сообщения господину Спиро, если только он возьмется сообщить об этом рецензенту в «Русском слове», а иначе не давай. Иначе, нельзя ли попросить Василия Никаноровича или лучше Андрея Андреевича узнать адрес Конюса (Георгия) и писануть ему, не хочет ли поместить об этом в «Утре России», или Юлию Дмитриевичу Энгелю (Спиридоновка, дом Шуберт).

Сегодня был приглашен к князю Волконскому на музыкальное matinée (4¹/₂ часа дня). Пели «Stabat» Россини – вместо soprano и alto пели мужчины (с усами) настоящими женскими голосами (в первый раз в жизни услыхал такое чудо). Там же познакомился с Модестом Чайковским и разными княгинями и графинями, которые все зовут в свои палаццо делать у них репетиции. Вообще, соотечественники работают вовсю...

Сейчас вернулся с нашего 1-го Исторического концерта, 16 мая нового стиля (у тебя нет программы?)¹⁵¹⁵. Аплодировали всем номерам, аплодировали и выходу хора на эстраду в костюмах. Бисировали Херувимскую Глинки и, конечно, «Господи, помилуй 40 раз» Львовского¹⁵¹⁶. Понравились и Сарти, и Бортнянский, и «С нами Бог» Кастальского. Вообще, «успех полный», но зал не полный...

Сегодня же фигурирует в Риме и русский балет Дягилева, и раут у венского посла – публика отвлечена... Следующий концерт 18-го. Данилин просит меня провести, благо там первое отделение – все Кастальского. В нынешней афише наврали, приписав «Дева днесь» – Римскому-Корсакову. Прошу корректуру следующего концерта сначала показать мне. Вообще и фамилии в программах перевирают.

Сегодня же услыхал, что на почте есть твое, должно быть, мне письмо. Завтра схожу получу. Спасибо! Все нет времени покупать в Риме разные разности, да и не хочется, чтобы здорово надули. Насчет сегодняшнего 1-го концерта сообщи, пожалуйста, разным нашим рецензентам, что я тебе написал. Соотечественники все время ахают, что «каков успех!» «а!» и так далее. Данилин лениво выходит на хлопанье. Хочет на эти дни моего дирижированья съездить в Неаполь. Я не знаю, попаду ли туда. Говорят, что следует съездить...

Живем мы здесь все дружно, ребята почти не хворают, большие пока исправны. Жара и духота только здесь здоровая. В концертном зале сегодня утром я сам везде отворял двери и окна, так как там не найдешь никогда никакого начальства. Зала огромная (цирком) над могилой Августа и называется «Аугустео» или «Корея» (не знаю, почему)¹⁵¹⁷.

Ну, будь здорова. Целую ручку. После своего выступления напишу.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 634. Опубликовано: РДМ. T. 1 С. 274–275.

Рим, 4/17 мая 1911

4 (17) мая, вечер. Рим. Мамаша! Спасибо за весточки; сегодня, наконец, собрался на почту и получил целую кучу писем – и от тебя несколько штук, и от Гутмана (надоел, черт), и от Гроздова, и от Сергея Павловского. Насчет панамы для тебя говорил с Верой Ивановной; она себе купила шляпу волосяную в аршин диаметром с кучей цветов за 20 лир, черную; говорит, что ей такая больше нравится. Но тебе такая здоровенная, конечно, не желательна; поищу панаму не дюже широкую. Насчет страусова пера тоже надо будет посмотреть в Дрездене, а может быть и здесь, только как-то все время уходит на всякие корреспонденции, хоровую сутолоку и прочее.

Писал ли тебе, что третьего дня ездили по Via Арріа в катакомбы, базилику Павла и прочее. По поводу вчерашнего концерта из итальянских газет тебе послана «II Popolo Roma№», но, оказывается, во всех газетах (особенно, говорят, в «Italia») помещены самые восторженные отзывы, в таком роде, что «у нас были недавно и оркестр Ламуре, и австрийцы, и венгерцы, и еще кто- то, но такого, как Синодальный хор, который затмил всех, никогда не было» и прочее. Хвалят особенно детские голоса, октавистое и Данилина. Римский- Корсаков («Дева днесь») и Кастальский были менее поняты, так как в них вложена особая серьезность, античность – что-то в этом роде. Наш концерт, назначенный на 18 мая, почему-то перенесли на пятницу 19-го, когда еще утром надо петь в посольстве и обедню. Филипп Петрович настаивает, чтобы этот концерт вел тоже Данилин, так как нельзя на один день бросить хор другому и самому уехать гулять. Певчие говорят, что если он устал, то и они тоже и что уже они к нему привыкли, а со мной уже давно не пели и я многое поведу по-другому... Это правда, положим. Так что мое неожиданное выступление, как просил Данилин, отменено пока.

Мужские панамы себе напокупали наши певчие чуть не все, и доктор, и Константин Павлович, и Гладкий – до того они мне надоели своим дурацким видом, что себе и не хочется покупать. Кстати, мой картуз пропал еще в вагоне (где-то позабыл), так что я все фигурирую в своей коричневой – некогда купить что-либо другое; стар становлюсь бегать по жаре и духоте...

Вчера и сегодня у ребят, двух-трех, да и у взрослых кой у кого появилось расстройство живота; один дурак себе купил вишен неспелых¹⁵¹⁸. Здесь здорово все едят апельсины, которые нипочем, за каждой едой – и обеденной, и ужинной – все апельсины. Насчет прованского масла: только один раз давали какое-то сладкое, которое никто из нас почти не ел (ребята, впрочем, наверное ели). Вообще кормят здесь нас, по-моему, даже чересчур роскошно (обед блюд в пять, кроме апельсин, ужин – два-три блюда тоже с апельсинами). Денег итальянских пока еще не дают, все кормят завтраками. Вчера, впрочем, уполномоченный от Сан-Мартино, которого и не видать нигде, обещал обязательно доставить деньги.

Из следующей программы Данилин просил выкинуть мое «От юности» и «Хвалите» Гречанинова, так как они неважно идут. Насчет Флоренции дело такое: какая-то дама там дает бесплатно зал на 1000 человек – остается только продать билеты форсированным способом, ибо, оказывается, во Флоренции желающих слушать много. Программу повторить третьего римского концерта (то есть на следующий день – 22-го) и заказать себе здесь же отпечатать их еще для Флоренции на 1000 штук больше, то есть приехать туда уже с готовыми отпечатанными программами... Но все-таки это еще план не окончательно решенный.

Зато в Варшаве снизошли на усиленные мольбы Затаевича с Мыслиным (который дает за концерт на возвратном пути 1200 рублей) и дадим еще финальный 20-го мая. 21-го выезжаем. Теперь пиши на Вену, Hotel «Belweder», где по-нашему будем – 12-го мая и 14-го выезжаем в Дрезден, Mulman, Dresden, Werderstrasse 7. Считай, на дорогу письма до Вены дня три, а то и четыре.

Насчет Неаполя мне едва ли удастся, больно много и без того всякой сутолоки и спешки. Копии наших римских программ можно затребовать из Синодальной конторы, чтобы там переписали и прислали хоть Андрею Андреевичу. Всем кланяйся и скажи, что по возможности прославляемся пока, да и русское искусство наше в сегодняшней какой-то газете назвали «праздником искусства».

Орут басами на улице во все горло коты у меня под окном (хотя и живу очень высоко в четвертом этаже).

Целую ручку, будь здорова.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 635. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 275–276.

Рим, 7/20 мая 1911

Рим, 20 мая, утро. Здравствуй – Vale! Вчерашний концерт¹⁵¹⁹, перенесенный с 18-го на 19-е, собрал почти полный зал – цирк «Augusteo» («Korea» тож). Первое отделение (Кастальский: «Свете» № 2, «Благообразный», «Тебе поем», «Пещное», «Сам Един») против ожидания принято дружными аплодисментами каждого номера, так что Данилину приходилось постоянно отвешивать дополнительные поклоны. Гулькевич, секретарь посольства, говорит, что поначалу боялся, как примут Кастальского в первом отделении в пяти подряд номерах, но в антракте убедился, что против ожидания Кастальский проглочен публикой с успехом (были слышны отдельные «autore» после «Пещного действа»); кто-то из соотечественников крикнул «Кастальского» после «Благообразного» – но общая масса, во всяком случае, гудела и восторгалась исполнением ли, музыкой ли, но орала неистово. Какой-то сиповатый фрак сообщил мне в антракте новость, что «это совершенно новое течение музыки»; поздравлял меня Сгамбати (у которого в квартире написана Чайковским «Пиковая дама»). Изящнейший старик князь Барятинский в антракте говорил мне про мои сочинения, что эту музыку надо слушать не обычно – ушами, но проще: открыть свое сердце, и тогда туда потекут всякие ощущения от музыкальных картин, что-то в таком роде, все насчет сердца. Некоторые интересовались, когда что поется за службой.

Во втором отделении бисировали «Тебе поем» Калинникова (сообщи ему, если можешь) как более подходящее под вкусы публики. Гречанинова «Волною» принято не так... Толстякова «Архангельский глас», Чеснокова – «Тебе поем», Смоленского – «Кто Бог велий» – всему очень дружно аплодировали, но когда по просьбе некоторых лиц (княгиня Урусова, у которой делали репетицию, говорила, что выше «Господи, помилуй» Львовского она музыки не признает) сверх программы спели «Господи, помилуй 40 раз», то оранью и восторгам не было конца; конечно, опять бис. Данилин выходил на вызовы. Посольские люди говорят, что наши концерты – «гвоздь римских торжеств». А после обедни в посольстве вчера же по случаю «царского дня»¹⁵²⁰ (я регентовал) говорили, что наше пение здесь – государственное дело... После обедни какой-то мусью бедного вида принес несколько лир, прося на них купить мальчикам гостинцев. Лавочник наложил еще от себя... Жена консула Забелло прислала за обедом массу сластей и печенья. В церкви была масса итальянцев. Наша отельная хозяйка тоже была в церкви, говорила, что такой музыки или пения ни в одной другой религии нет. Вообще, нечто фурорное...

Как-то пройдет завтра третий и последний концерт: Херувимская Аренского; «Хвалите имя Господне» и «Во царствии» Чеснокова; «Единородный», «Да исполнятся уста», «Тебе» Рахманинова; Херувимская Гречанинова; «Тебе» Шведова; «Ныне отпущаеши», «Достойно» сербское, «Свете» № 3, «Верую» Кастальского¹⁵²¹.

Вчера ночью Гладкий с женой и Константином Павловичем уехали в Неаполь, на Капри и др., а мы, остальные, для утешения Данилина напились вместе...

Нынешних газет еще не видали. Купил тебе хорошую панаму – с широкой тульей (не 3 рубля). Саньке синеватые часы (говорят, самые модные, цепочки еще нет), Дуняше – серебряные, с цепочкой... Очень хорошие снимки для бабушки – «Мадонна» из Благовещения, куплю еще сегодня кой-чего. Мужские панамы мне надоели на певчих – посмотрю себе, может быть чего- нибудь и куплю. Кораллы хорошие очень кусаются, купил, но проще.

Сегодня спевка вечером у кн. Барятинского (просила его больная жена), присылает экипажи – вероятно, будет угощение; просил меня «почтить».

Тип – изящнейшего аристократа и простого вместе – мне очень понравился... Данилин вчера раскланивался уже как следует – на три стороны...

Прощай» твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12» № 632. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 277–278.

Рим, 8/21 мая 1911

Buon giorno, mia carissima!¹⁵²² Сейчас возвратились с последнего прощального концерта. Фурор – полный. Повторено: «Во царствии» Чеснокова, «Да исполнятся» и «Тебе поем» Рахманинова и «Ныне отпущаеши» Кастальского. Слабей принят Гречанинов (все-таки аплодисменты). Требовали «Miserere» (это, оказывается, «Господи, помилуй» Львовского) и еще сверх спета последняя часть концерта Бортнянского. Оранье было такое (в конце), что ничего не разберешь, махали шляпами, платками; Данилин выходил несколько раз... Черепнин (он здесь с Дягилевым) хотел было выпихивать меня: «Ведь это все ваше!» (мои номера были последними), но я говорю, что вылезать без определенных требований на оранье не стоит. Идет такой гул, что сам черт ничего не разберет. Модест Чайковский говорит, что на этом концерте присутствовал знаменитый итальянский дирижер Тосканини, который ему говорил, что ничего подобного он и не предполагал. Перози (папский композитор и дирижер, огромный авторитет) говорил Данилину, что его капелла (то есть, Сикстинская) поет очень хорошо, но Синодальный хор гораздо лучше, особенно своей подвижностью и быстрым (?!) подчинением дирижеру... Папа передавал, что ему очень бы хотелось послушать Синодальный хор, но он должен это отклонить, так как Синодальный хор все-таки приехал на выставку, которую он должен был проклясть¹⁵²³.

Вчера вечером репетиция была у князя Барятинского (великолепный зал), где его жена оделяла ребят гостинцами (один объелся и расстроил живот – Пузырев). После второго концерта двое взрослых напились, еще вчера повторили, и одного из них (Головкова) прогнали домой в Москву solo сегодня же, чтобы другим не было повадно... Певчему Лихову, прогнанному домой из вагона еще в Москве Филиппом Петровичем, пусть Алексей Андреевич скажет, что ему надо искать поскорее себе место...

Консульство здешнее ликует по случаю наших триумфов и говорит, что никто не имел здесь за это время такого успеха (в прошлом году только наш В. И. Сафонов). Завтра утром выезжаем скорым во Флоренцию, где повторяем сегодняшний концерт в зале, кажется, какой-то Пуджи (может быть и соврал) на 1000 человек. Концерт устраивает Степанов, сын художника¹⁵²⁴. Программы и афиши везем с собой. Неаполь, кто ездил, говорят, что это та же Ялта, только дешевле продают кораллы.

Прощай, будь здорова, целую ручку.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 636. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 278–279.

Флоренция, 10/23 мая 1911

Carissima – Vale!¹⁵²⁵ Вчера давали концерт в зале Pucci (Нарышкин) в присутствии великой княгини Марии Павловны, ее дочери Елены Владимировны и вдовствующей королевы Маргариты, которая (в ложе на хорах) беседовала с Филиппом Петровичем, спрашивала об октавистах и прочем. Зал был переполнен, бисировали «Тебе поем» Рахманинова и сербское «Достойно» мое. Познакомился с художником Сашей Шнейдером, который в совершенном осатанении орал «autore, Kastalsky, au tore» (особенно после «Ныне отпущаеши»), плакал, обнимался и болтал всякую ерунду («Куда Рихарду Штраусу! Вот настоящая музыка!»). Данилину поднесли венок (от Талызиной). В газетах сплошные восторги. Какая-то grande dame, говорящая басом (в первый раз вижу), подходила ко мне, как старая знакомая и очень подробно расспрашивала о дальнейших концертах (откуда она и кто – не знаю).

Сегодня осматривал галереи (подавляют своим количеством и качеством). После обеда пойду еще шляться по городу. Шнейдер-то, оказывается, большая шишка, профессор Берлинской и Веймарской академий (в прошлом) – велел мне сказать сегодня, что он делал виньетку к какому-то сочинению Римского-Корсакова, а теперь желает это сделать мне. Я ему передам что-нибудь с автографом...

Сегодня вечером выезжаем на Вену. Если найду газеты – пошлю. Флоренция – город интересней Рима своим своеобразием: каменные мосты через Арно, дома, купающиеся в реке, горы с садами, узкие улицы, сутолока, оранье и прочее.

Ну, прощай, будь здорова.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 637» Опубликовано: РДМ. T. 1 С. 279.

Вена, 13/26 мая 1911

Ты воображаешь, что мне только и дела было, что бегать ежедневно на почту к черту на кулички? Надо мной все трунят, что я чересчур занят корреспонденцией, а между тем и те «недостаточные сведения», которые я тебе сообщал, были, кажется, единственно верные, и «высасывать» из них нечего еще (из-за них не ложусь раньше половины 2-го и 3-го). Если Кочетов или кто другой не способен сообразить, как размазать для газеты то или другое краткое сообщение мое, то это уже их дело, а не мое. Удовлетворившее вас сообщение Печатного агентства о присутствии на концерте королевской четы – беспардонное вранье. Ни на одном концерте они не были, а были на открытии русского отдела выставки. Была на концерте во Флоренции королева-мать (о чем я писал) – это дело другое. Теперь я получить должен был все твои письма (сюда даже из Рима мне прислали), кажется, пять плюс открытка (кроме гутмановой). Пишешь какому-то Успенскому, которого никто не знает, для передачи мне «нашей гордости», как меня в Риме всем представляет Модест Чайковский, мне, который кроме постоянной пересылки разных газет, писем, телеграмм, покупки всякой ерунды и шлянья за всем этим по городам и весям, занят иногда (как, например, сейчас) еще и ловлей воробья, залетевшего ко мне в номер и не желающего опять улетать в окно. Занятого человека упрекать в недостаточной беготне за poste restant’aми¹⁵²⁶ (здесь в Вене черт ее знает, где они?) с вашей стороны прямо недобросовестно.

Газет!.. В отчете о последнем концерте в Риме корреспондент «Il Courriere d’Italia», описывая всякие овации хору и Данилину, когда дошло до дела – все переврал, написав, что бисировали «Хвалите имя Господне» Чеснокова, «Тебе поем» Шведова и еще что-то (а на самом деле бис было: «Во царствии» Чеснокова, «Да исполнятся» и «Тебе поем» Рахманинова и «Ныне отпущаеши» Кастальского). Стало быть, не всякие газеты вам посылать, а то Дубинин там или еще кто еще поднаврет, и выйдет совсем беспардонщина!

О последнем [концерте] в Риме я писал, посылаю еще «Il Giornale d’Italia» (без заглавного листа). Здесь в Вене, очень пристали дать по дороге в Дрезден концерт в Брюнне¹⁵²⁷, но Филипп Петрович испугался (да и Данилин зафорсил) и отказал, а предлагали очень хорошие условия братья славяне...

Писать подробно об исполнении с моей стороны нельзя, ибо я не публика, я ценю далеко не такое исполнение (с разными придыханиями, толчками, «душой» до невозможности и совершенно не теми темпами, которые нужны, хотя и с прекрасной звучностью). Архангельский Анатолий Михайлович вот именно заметил, что особенно много теперь «души» – больше, чем у Василия Сергеевича. Но, по-моему, это не плюс, а минус. А для публики наоборот. Я пишу об овациях со стороны публики, об успехе так называемом и прочем, а не действительно хорошем исполнении, как я его понимаю. Например, сегодня пели на matinée у посла Гирса¹⁵²⁸ в присутствии всяких дипломатических людей всех наций и в присутствии какой-то эрцгерцогини (заменяющей императрицу, которой меня хотел представить Гире, но я сказал ему, что я ни по-каковски не умею, стало быть комплиментировать ей нечего). Пожалуй, сообщи нашим писакам об этом, а также, что певчим по окончании концерта было предложено угощение, а мальчикам раздавал разные бонбоньерки маленький сын Гирса. Пели: «Тебе поем» Шведова, «Свете» № 2 Кастальского, «Господи, помилуй» Львовского (слава Богу, не кричали «бис»), «Тебе поем» № 2 Калинникова, «Во царствии» Чеснокова и «Достойно» сербское. Были всякие комплименты, то есть выражения восторгов, что слышат такое исключительное исполнение и т. д.

Здесь почему-то очень заинтересованы (хотя и не слыхали) моим «Верую» (вероятно, писал из Рима князь Урусов, сестра которого – жена Гирса) и просят петь ее 14-го во время обедни.

Сегодня шлялся по Вене. Город, сравнительно с Римом – прямая противоположность: широчайшие улицы, скверы, бульвары, но преобладающий темно-серый цвет домов на меня, по крайней мере, производит несколько сумрачное действие. Но страшно оживляем толпой.

Итак, соли из моих сообщений мало высосешь (даже и сам третей), то и не высасывайте – наплевать; размазывайте рецензии итальянских и венских писак, которые пишут в тон публике и нахваливают то, что бисируется... Программ не высылаю, ибо их тебе сообщаю тут же. Венские (первоначально) и дрезденские – повторение римских с сокращением. Филипп Петрович с Данилиным сократили (стараясь об «успехе» и боясь «утомления хора»), вычеркивая иногда лучшее... Затаевич нам прислал в Рим дней через пять-шесть, а я из Рима в Москву. Конечно, это не может быть скоро. Ясно, Кашкин прекратил писание в «Русском слове» – да и в Москве ли он был; я уверен – ему там нечего делать. Что в «Русском слове» по телеграфу сведения долетают скорей, чем мои письма, – это просто (коль не врут). Газеты, кроме Ястржембского, покупаю и я, посылаю по разным местам. Полной рецензии в итальянских газетах не бывает, а только сообщения о восторгах публики (2-й римский концерт вел тоже Данилин, не переврал ли кто?). А мне, несомненно, гораздо приятней посылать тебе газеты, чем сидеть, корпеть над письмами, стараясь выжимать разные подробности, в большинстве глупые... Не заниматься же мне доставкой нужных подробностей для Кочетовых, Дубининых и прочих. И без того достаточно приходится за каждым говном ухаживать, которое воротит рыло в разные стороны и тоже старается показать себя обиженным тем или другим.

26 мая, вечер, 1 час ночи. Концерт прошел с «огромным успехом» («Чертог» Корсакова, концерт Бортнянского, «Во царствии» Чеснокова, «Единородный» Рахманинова, «Свете» Чайковского, Херувимская Гречанинова) – хлопали всем номерам, бисировали «Тебе поем» Рахманинова, кричали и «Ныне отпущаеши», и «Свете» № 3, и «Верую», но Данилин спел «Господи, помилуй», которое, конечно, с оглушительными овациями бисировали¹⁵²⁹. Данилину поднесли венок. Приезжал нарочно на концерт Ганс Рихтер, который завтра меня с Данилиным просил к себе¹⁵³⁰. Я не пойду – черт с ним, все глупости (особенно если и он не отличает превосходной звучности от кладбищенских темпов). Хотя сегодня лучше было. Но в конце концов при часто превосходнойзвучности и чистоте Синодальный хор приехал, кажется, преимущественно для пения и бисирования (без осечки) «Господи, помилуй 40 раз»!

Сейчас пьянствовали у хозяина «Бельведера» (Прокуротёр, хер Директор, Хормейстер, Кассир Гладкий, Доктор и прочие. Был «очень» лишь Филипп Петрович)¹⁵³¹.

Писем мне лучше не пиши – некогда мне бегать за ними, хотя я до сих пор после Рима и получал их без беготни. Данилин грубит прокурору, наскакивает на всех – зазнался, как и следовало ожидать.

Еще пикантное дополнение к римским концертам: Данилина просили на программах (афишах) каждого концерта писать свою фамилию для автографов Римской консерватории, а в последнем концерте даже принесли почетную книгу для внесения им своего автографа.

ГЦММК, ф. 12, № 638. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 279–282.

Вена, 14/27 мая¹⁵³² 1911

Газеты поручил послать Ястржембскому, но видно еще не послал. Везде превозносят хор и Данилина (говорят, что местами «Дух Божий носился над нами», «счастлив хор, что имеет такого дирижера» и т. д.). Особенно восхищаются басами. Сегодня пели обедню по случаю коронации 14-го. Я поздравлял посла после обедни, он сказал, что страшно гордится такой победой Русского искусства, не знает, как благодарить. Его жена тоже в ужасной ажиотации (она считается здесь большой музыкантшей), сообщила, что «Верую» – прямо гениальное сочинение. Ястржембский говорит, что кто-то обижен, что я не выходил на вызовы (врет, чай, – среди всеобщего оранья нельзя было разобрать, в чем дело).

Сегодня ходил и вчера тормошил свои карманы, но, кажется, немного накупил, хотя истратил много. Еще на Дрезден осталось 80 рублей. Сегодня спешил с покупок застать обедню, взял автомобиль – чуть из него не вылетел, так садил... Содрал около шести крон.

Если Кочетов и Дубинин хотят писать, то пускай употребляют самые сверхъестественные степени выражения – не будет много. Но главное, что «Господи, помилуй» пересиливает все вместе взятое. Вагнеристы! Завтра утром – в Дрезден, там будем вечером.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 558. Открытка. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 282.

Дрезден, 17/30 мая 1911

Ich werde mir erlauben Ihnen zu schreiben, meine liebe Frau¹⁵³³ (списал из книжки). Приехали мы сюда 28-го в 7 часов вечера. Встретил Мульман, передал твое письмо. (Не знаю, не написал ли кто poste restante.) Ну, первое дело о концертах: зал на выставке с неособенным резонансом¹⁵³⁴; народу на первом концерте (повторение римского первого) не густо¹⁵³⁵, сзади даже пустовато. Присутствовала принцесса, кажется, супруга брата короля (молоденькая). Пели без репетиции (с маленькой только). Звучало недурно: бис, конечно, «Господи, помилуй». Особенно понравилось: Глинка, Бортнянский и «С нами Бог» (припевы пели, как и в Риме, на стишки, которые канонаршил альтик на одной ноте; здесь у него вышло гораздо лучше, чем в Риме). Аплодировали, впрочем, всему; по окончании орали (вероятно, соотечественники) и меня – пришлось выходить и раскланиваться. Общее впечатление очень хорошее. Особенно удивляет знатоков постановка и воспроизведение звука малолетними и, конечно, октависты, которые, узнав, что они очень нравятся, стали здесь (да и в Вене) весьма этим злоупотреблять, и даже до отвращения (на мой вкус)¹⁵³⁶. Данилина вызывали и встречали аплодисментами (он, впрочем, что-то не в духе).

Второй концерт сегодня¹⁵³⁷: мое отделение, по-моему, звучало сонно и почти все низко. Аплодировали всему, но особенно дружно «Тебе поем», «Пещное» и «Сам Един», после чего при орании своих и подпихиваньи сзади Мульманом «автор» принужден был выходить и раскланиваться. («От юности» было выпущено из программы.) Второе отделение: понравилось, по-видимому, все, всему хлопали. Какой-то старичок, кажется, местная знаменитость – органист, увидав меня, что-то бормочет и тычет в афишу, в мою фамилию. Говорю «so» – попал в самую точку; он что-то разговаривает – должно быть, хвалит. Другой просит составить список распределения голосов нашего хора: думает, должно быть, что в этом секрет. Вообще здесь немцы-музыканты очень стараются найти «секрет» пения Синодального хора и даже, по-видимому, секрет постановки и давания звуков (особенно мальчиками).

В Дрездене стали определенней вызывать (конечно, были соотечественники) почему-то и Кастальского. Неужели расчухивают? В Риме и Вене орут, а толком не поймешь... Но, впрочем, «Господи, помилуй» не дает покоя, опять пристают спеть сверх программы – это гвоздь нашего репертуара! То есть, конечно, эффект исполнения... Странно, что другие эффекты не улавливаются так легко. Мульман просит сделать несколько номеров моих с немецким текстом и органом для здешних кирх, будто бы большой спрос. Мульман очень напоминает Булычева Вячеслава – такой же торопыга, семенит ногами и хлопотун, побегушка, но серьезен...

Много газет (то есть экземпляров) посылать очень трудно, – я не знаю каких, а Гладкий и Ястржембский – все бегают, черт и не поймает. Папа в Риме действительно хотел слушать, но отказался из-за выставки. <...>

Завтра утром выезжаем через Берлин, в котором пробудем часа два – только пройдем из края в край, и 20-го (нашего стиля) утром будем в Варшаве, где переночуем, так как вечером 20-го прощальный там концерт (за 1200)¹⁵³⁸, и, вероятно, утром 23-го будем в Москве. Венские газеты здесь от 27-го мая никак не найдешь, все разошлись, так что уж не взыщи... В немецких газетах отзывы гораздо обстоятельней, чем в итальянских (оно так и должно быть), хотя восторгов, может, и больше. Посылаю, что мог собрать. Данилина называют чуть не гениальным, хотя этот гений сегодня так размазывал, что из рук вон. Если ему несколько раз наперед не скажешь, что поскорей (хотя он и обижается), то обязательно аккорд с аккордом на дровнях волочит. Неужели он не поправится? Будет очень жалко, так как у него действительно прирожденный регентский талант.

Ну, будь здорова. Посылаю газеты и целую ручку.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 639. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 283–284.

Варшава, 19 мая/1 июня 1911

Вознесенье. (Ах, греховодники! Вместо обедни собираемся на вокзал.) Ну, прощай... Уезжаем в Россию – Варшаву, а далее на Москву! Когда-то теперь увидимся...

Вчера третий дрезденский концерт прошел при переполненном зале¹⁵³⁹. Фурор вызвал большой венок от русской колонии с трогательной надписью «Московскому Синодальному хору от русской колонии в Дрездене на память о незабвенных часах 29-го, 30-го и 31-го мая», что-то в таком роде... Бисировали «Тебе поем» Рахманинова, тут же (чтобы не забыть) по просьбе публики «Господи, помилуй»; во втором отделении понравились Херувимская Гречанинова, «Тебе поем» Шведова и «Ныне», «Достойно» сербское и «Верую» Кастальского, которое было бисировано. А я, когда начали петь «Верую» в первый раз, побежал в другой павильон переодевать фрак на пиджак, который взял с собой, а когда пришел опять в зал – уже «Верую» бисировали, пришлось выходить в пиджаке (была принцесса...). Восторгам и комплиментам не было конца. Данилин выходил еще на вызовы.

Какой-то московский немец, прощаясь, обещал принести в вагон «прощальных цветов». Хотели вызывать и Филиппа Петровича, но он заартачился... Просили дать еще концерт, зовут заехать еще в какую-то страну (Дармштадт) – жалеют, что хор не может еще побывать там-то и там-то.

Пишу в вагоне из Берлина. Передаю письмо Вере Ивановне, которая приедет в Москву раньше нас – 21-го. Мы приедем в Москву 23-го, вероятно, утром часов в 9; какой поезд – точно никто не знает¹⁵⁴⁰. Саньке марки нигде не нашел – прошу это сделать Мульмана.

До свидания, твой А. Кастальский

Посылаю, кстати, с Верой Ивановной и дрезденские газеты.

ГЦММК, ф. 12, № МО. Опубликовано: РДМ. Т. 1 С. 284–285.

Петроград, 12 мая 1917

Хожу, сижу, пишу, конца еще не видно, только начинают все судачить вокруг да около. Записались в нашу комиссию¹⁵⁴¹ любители, три члена Думы: Клюжев, Арефьев (из Твери), Потулов, Каблуков (который писал в «Музыкальном современнике»), Антонин Преображенский, Полянский из Синода, еще кого-то примазывают – для общественности¹⁵⁴². Никак не могу кончить статью для газеты за раздерганностью времени. <…> Каблуков болтает здорово, с апломбом, но человек бывалый в разных комиссиях и обществах.

А пока будь здорова.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 578. Открытка.

Петроград, май 1917

Дело двигается туго. Члены Думы и прочие «входящие» больше путают, чем помогают. Христофор злится на военное безделье. Александра Андреевна сердится, если я что покупаю к столу¹⁵⁴³. Денег еще не дали ни копейки. Макарина дела как будто налаживаются. Завтра, кажется, выяснится все окончательно. Как Санька? Послезавтра на общем собрании и я выясню, можно ли ехать, или съездить домой¹⁵⁴⁴.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 579. Открытка.

Петроград, 18 мая 1917

Жарило нынче днем, как в июле. Сейчас вечером пошел дождь. Специальную статью о церковном пении и Синодальном училище хочет взять Зилоти, не знаю, напечатают ли в «Русской воле»¹⁵⁴⁵. В «Церковном вестнике»¹⁵⁴⁶ что-то ломаются, и черт с ними! Сегодня долго беседовал с Асафьевым. Зилоти зовет на обед как-нибудь вечером. На соединенном заседании заявление о комиссии по Синодальному училищу вызвало бегство из зала и архиерея (Уфимского) и многих членов – интерес, видно, большой. Макарика два дня не видал. О своей судьбе (по отъезду отсюда) пока не выяснил. Старательно взялся за статью для Игоря, пишу 6-ю страницу¹⁵⁴⁷. Твою открытку от 13-го получил, кажется, 15-го. Пилюли действуют правильно, приспособился так, чтобы к 10-ти утра быть на Литейном в полном порядке. Заседаем в доме бывшего обера¹⁵⁴⁸. Обстановка – предбанник для почетных или таковая же комната в трактире.

Ну, до свиданья.

Твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 577. Открытка.

Петроград, 11 июня 1917

Здраствуй!.. чтобы не забыть: нельзя ли выручить из печки, если Дуняша в нее в субботу бросила из корзины листик (в четвертку), на котором написано карандашом и красными чернилами кой-что о «Кларе» и, кажется, на обороте тоже написано. Я сгоряча бросил в корзину вчера, в пятницу. Вещь-то, может быть, пригодится.

Не надо! Оказывается, листик здесь со мной, мне почудилось... Ты мне положила, похоже, свою зубную щетку – делать нечего, почистил чужой. Какая досада, что я не знал о приезде в Москву американцев¹⁵⁴⁹. Что выйдет? Вчера был у Макара, собирается в Москву. Пирог, мука и сахар пришлись по вкусу. Приехал с опозданием часа на два. Сегодня что-то схватило в поясницу, должно, вспотевши простудил. Здесь около Зимнего дворца гораздо прохладней, чем в Москве – может быть, поблизости Невы.

Будь здорова, твой А. Кастальский

ГЦММК, ф. 12, № 580. Открытка.