Феофил, иеросхимонах Киево-Китаевской пустыни

Память 28 октября

В городе Махновке, Киевской губернии и того же уезда, при Рождество-Богородицкой церкви, пребывал некогда священник Андрей Горенковский. В октябре 1788 года жена его Евфросиния родила двух близнецов, из которых старший при св. крещении наречен был Фомою, а младший Каллиником. По обычаю, мать сама начала кормить детей своих, но, к величайшему изумлению ее, старший из близнецов ни за что не хотел брать груди и чувствовал отвращение ко всему молочному, через что неизбежно увеличились заботы матери, вынужденной изыскивать другие средства к пропитанию ребенка. Это обстоятельство с первого раза поселило в матери холодность к малютке – Фоме, которая при некоторых толках, внушаемых суеверием, мало-по-малу обратилась в открытую ненависть.

Иеросхимонах Феофил

Истощив все усилия, чтобы сделать своего Фому похожим, по воспитанию, на других детей, и заметив в нем зародыши каких-то непонятных простой женщине стремлений, Евфросиния, тайно от мужа решилась избавиться от такого нравственного, по ее мнению, урода, и, подговорив служанку, велела ей в одно раннее утро отнести ребенка к реке и бросить в воду. Так и сталось, но, дитя, хранимое Вышним Промыслом, вынырнуло из глубины водной и мирно покоилось на зыбком лоне вод, словно в мягкой колыбели, пристало к противоположному берегу и выброшено было волною на сушу. Заметив это, служанка, уже совершившая в душе своей преступление, решилась докончить его самым делом: она перешла по гребле через реку и, увидев младенца спящим, подняла и опять бросила в воду, – и опять была невольною свидетельницей дивного явления силы Божией. Волны понесли ребенка к островку, образовавшемуся вверху по течению реки, и бережно сложили на сыпучий песок.

Пораженная таким явным чудом, женщина перешла вброд, и, в слезах горького раскаяния приняв младенца на руки, отнесла к матери, рассказав ей о всем случившемся. В каком-то нечеловеческом ожесточении, мать никак не хотела верить рассказам служанки и, упрекая ее в неуместной жалости, сама понесла своего ребенка к реке, а подойдя к тому месту, где была мельница, бросила его под самое колесо, а сама в ту же минуту скрылась. И вдруг новое чудо: моловшие жернова остановились, и от напора воды произошёл необычайный шум. Мельник, не постигая причины такого явления, вышел из мельницы; колеса, задержанные неведомою силой, дрожали от напора стремившейся на них воды, а между тем внизу слышался плач младенца. Заглянув туда, мельник увидел среди самого водоворота плавающего ребенка. Проворно спустившись вниз, он поспешил спасти неизвестное ему дитя, и в ту же минуту колеса опять завертелись.

В эту пору подходит к мельнику служанка, уже на себе испытавшая чудесные явления силы Божией и потому следившая за всеми движениями ожесточенной матери. С трепетом и слезами рассказывает она изумленному мельнику все, что знала о ребёнке и что случилось с ним в последнее время. В ужасе и опасении ответственности за дальнейшую судьбу невинно преследуемого родною матерью дитяти, мельник и служанка положили открыть все случившееся самому отцу его. Ни просьбы, ни моления, ни даже угрозы не могли подействовать на ожесточенную мать: напротив, она еще с большим упрямством твердила, что не оставит в живых этого, по словам ее, «упыря». Оставалось удалить от нее ненавистное дитя, и отец, тайно от жены своей, нанял для невинного младенца кормилицу, которая начала питать его хлебом, обмакиваемым в сыту, и под величайшим секретом сообщала сведения о мальчике доброму родителю.

Но Богу угодно было скоро призвать к себе отца несчастного малютки. Заботясь о судьбе своего сына, отец перед смертью поручил его мельнику, бывшему свидетелем чудесного спасения дитяти. Слух об этом происшествии ходил между народом, и один из зажиточных обывателей селения, ближайшего к Махновке, упросил мельника отдать ему ребенка на воспитание, обещаясь, за бездетством, усыновить его и сделать впоследствии наследником всего своего состояния. Так оно и сталось бы, если бы предначертания человеческие всегда согласовались с путями Промысла Божия. Сверх всякого ожидания, благодатель и второй отец юного пришельца скончался вскоре после поступления Фомы под кров его, и гонимое дитя, еще не достигшее трёх лет, снова осталось сиротой.

Жена почившего сделалась полной обладательницей всего имущества и, имея в виду вторичное замужество, уговорила священника того селения взять ребенка к себе и повести его той дорогой, которая была более прилична и званию, и происхождению его. У нового благодетеля Фома прожил до семилетнего возраста.

Предоставленный более самому себе, без особенных руководителей и нарочитого надзора, Фома поневоле должен был вмешиваться в шумную толпу своих сверстников и разделять с ними их детские игры. Но, к удивлению всех, ребёнок вовсе не показывал охоты к обычным его возрасту развлечениям и, как часто случается, подвергался за это насмешкам, а иногда и побоям от недовольных товарищей. Со слезами уходил он в лес, где через день, а иногда и через два его находили пастухи. Храм Божий был любимейшим приютом необыкновенного дитяти. Фома не пропускал ни одного богослужения, и при первом ударе в колокол спешил туда, где так отрадно и так непонятно для него самого отдыхала его душа. Часто заставали малютку перед запертыми дверьми храма углублённым в молитву и как бы отрешившимся от всего, что окружало его. Сам на себе испытывая всю горечь сиротства и убожества, Фома с ранних дней узнал сладость вспомоществования бедствующим: отказывая себе даже в необходимом, он, что мог, отдавал нищему, и однажды, увидав мальчика, вместо рубашки, в каких-то лохмотьях, снял свою собственную и отдал ее бедняку, а сам воротился домой в одном верхнем платье, за что однако же строго был наказан своим благодетелем.

Фоме было семь лет, и священник принялся за обучение его грамоте, но вскоре умер. Горько плакал Фома о своем благодателе. Староста той же церкви, сжалившись над несчастным, решился отвести его к родной его матери, надеясь, что время, наконец, если не совсем истребило, то, по крайней мере, уменьшило прежнюю ее ненависть к своему дитяти. Но каков же был ужас и изумление, когда мать, коловшая на ту пору лучину, завидев своего сына, в ярости бросила в него топором и рассекла правое плечо. Староста бросился вон, уводя с собою окровавленного ребенка из негостеприимного родительского крова, и, перевязав рану его, оставил при себе до излечения. Сведав между прочим, что у Фомы есть дядя из овдовевших священников, пребывавший в братском монастыре, добрый староста повез к нему еще не совсем выздоровевшего ребенка, и, пересказав все, что было ему известно, передал своего приёмыша на воспитание дяди, дядя поместил его в духовную школу.

Молитвы сына смягчили, наконец, и ожесточенное сердце матери. Пораженная неисцелимою болезнью, она со слезами раскаивалась в тех жестокостях, какими преследовала невинного младенца. Устрашающее сновидение, в котором она узрела самое себя жертвою Правосудие Божие, а сына своего кротким молитвенником за нее, окончательно победило нечеловеческое упорство ее, и Фома имел утешение присутствовать при смертном одре матери и получить от нее благословение с испрошением прощения и молитв за ее душу. С этой поры дума об иночестве не покидала его ни на минуту; рано или поздно, он положил непременно осуществить ее.

Добрый дядя недолго оставался покровителем своего племянника; он скончался, оставив Фому без всяких средств к жизни и верного пристанища; о продолжении учения нечего уже было и думать. Уволившись из школы, Фома поступил в Киевобратский училищный монастырь и начал проходить разные послушания то в хлебне, то в кухне, то помощником палатного, и наконец звонаря и пономаря. Усугубляя молитвенные подвиги, Фома являлся образцом кротости, послушания, смирения и целомудрия, всей душою желая только принять ангельский образ, которого, к величайшей радости, и сподобился 11 декабря 1821 года и был назван при этом Феофилом. За ревность свою, по званию ризничего, он 30 сентября 1822 года возведен был в сан иеродиакона. Он принимал на себя труд других, исполнял послушания низшей себя братии, служил по мере сил и возможности странникам, приходившим на поклонение Киевской святыне и, оставаясь без пищи по два и по три дня, отдавал собственную долю нищим и убогим.

В 1827 году, 6 января Феофил рукоположен был в иеромонаха и вместе с этим назначен экономом Братского монастыря; но звание это, как не совсем соответствовавшее задушевному его желанию, принудило его просить увольнения от экономических занятий и позволения уединиться в пещеры, ископанные еще препод. Феодосием в с. Лесниках. Получив отказ в последнем, Феофил пошел путем особого подвижничества, и, под видом некоторого юродства, скрывая высокие доблести, продолжал восходить от силы в силу в трудном деле духовного усовершенствования. В 1834 году, 9 декабря, он принял схиму, удержав имя Феофила, и совершенно закрыл храмину души своей от мира, который не возлюбил его от самого детства.

Чуждый всему, что слывёт под общим наименованием суеты мирской, пренебрегши всеми условиями быта житейского, Феофил ни с кем не входил в ближайшие отношения и редко с кем разговаривал. Всегда с потупленными глазами, спокойный и многодумный, он ходил обычным путём своим от келии до церкви, от церкви до келии, не пропуская ни одного богослужения. Останавливаясь или в притворе, или у дверей церковных, часто наглухо запертых, он стоял неподвижно до конца службы; близ него всегда находилась корзина, ведро, кувшин или другая какая-либо посуда, которую он всюду носил с собою, в руках же у него была всегда Псалтирь. Встречали иногда его и на дороге к Днепру, куда он ходил для того, чтобы взять себе воды; бывало и так, что Феофил садился в лодку и переправлялся на ту сторону реки, где, углубившись в чащу кустарников, предавался пламенной молитве. Перевозчиков он в этом случае не искал, а, увидев какую-нибудь лодку, садился в нее и отправлялся через реку; часто лодка шла у него и без весел. Хозяева знали обычай подвижника и никогда не беспокоились о своём судне и не мешали ему поступать так, как он желает. Если кому-либо удавалось подойти к Феофилу за благословением, то он делал это на ходу и с некоторою поспешностью, но к людям был крайне жалостлив.

Однажды на берегу он увидел горько плакавшую послушницу, у которой упал в воду ключ от келии строгой старицы. О. Феофил взял ведро, зачерпнул, – ключ был в ведре, а о. Феофила и след простыл. Вообще старец не любил, чтобы на него обращали какое-либо внимание, а потому, заметив, что его поджидают богомольцы, сворачивал с дороги и делал большой крюк, чтобы обойти их, особенно, если в поджидавшей его кучке были особы, выходившие из ряда простолюдья; чрезвычайно не любил он нецеломудренных женщин. Но если являлся к нему человек простой и богобоязненный, жаждавшей слова полезного – Феофил охотно принимал того, хотя и не для речей своих с ним, а отпускал с какою-нибудь многознаменательною притчею или даже резким укором, вдруг разоблачавшим посетителю тайную думу грешной души его. При этом он имел обычай давать посетителю какую-либо вещь, незначительную по себе, но часто пророчески намекавшую на участь, ожидающую его. Черепок, щепка, гнилое яблоко, груша, кусочек хлеба или сахару, две-три ягодки, огарок свечки восковой, даже навоз, часто находившийся в его корзинке – все у него имело символическое значение, близко относившееся к известной личности.

Постоянно и исключительно занятый молитвою и богомыслием, Феофил не обращал ни малейшего внимания на свою внешность, так что весьма многие осуждали его за неряшество. Ветхая одежда, вся исшитая белыми нитками, схима, обшитая тряпочками, почти всегда полуоткрытая грудь, изорванные туфли, а то – на одной какой-нибудь сапог, а на другой валенок, голова, иногда повязанная замаранным полотенцем, – вот что бросалось в глаза при встрече с этим человеком Божиим: но и это имело у него свое значение. Замечали, что чем неопрятнее он одет, тем неспокойнее внутреннее состояние его духа, тем усиленнее его молитва, тем многодумнее старческое чело его. Приступая к исполнению келейного правила, Феофил облекался в мантию, а когда читал Евангелие и акафисты, то возлагал на себя фелонь и епитрахиль и зажигал три лампадки. Препоясанный по телу железным поясом и с не снимаемою никогда иконою Богоявления в память троекратного спасения от потопления, он полагал безчисленные поклоны, давай самый краткий отдых утружденной плоти, для чего обыкновенно прислонялся к стене или ложился на лежанку, поперёк которой клал полено, или садился на короткую и чрезвычайно узкую скамью, которую ставил среди комнаты, так что при малейшем дремании падал, немедленно восставая затем на молитву.

Келья блаженного вовсе не показывала, чтобы о ней заботилась рука хозяйская: она загромождена была и засыпана всякими сором и старьём. Когда спрашивали, для чего он это делает, старец отвечал: пусть все вокруг меня напоминает мне о беспорядке в душе моей. Кроме простого стола, аналойчика и скамейки, ничего не было в его келии. Печка у него топилась и зимой, и летом, или, правильнее, не топилась, а курилась: положив в нее толстый, не рубленый обрезок дерева, он сам поджигал его несколько раз. Само собою, что от такой топки в келии, особенно зимою, не могло быть тепло; иногда даже вода в ней замерзала, но Феофил не обращал на это внимания, надевая тулуп и валенки, он становился на молитву, уносясь духом выше всех нужд и потребностей измождаемой им плоти.

Замечательно, что он и сам никогда не плевал на землю, и другим советовал не делать этого. Когда однажды у него спросили причину этого, он отвечал: ведь я сам – земля и пепел, как же я могу плевать на мать мою? Она же примет меня в недра свои и будет хранить до общего воскресения. Старец ни к чему не имел привязанности; денег никогда не брал, а если и принимал, по усиленной просьбе усердствующих, то тут же раздавал бедным и убогим. Однажды игуменья Фроловского монастыря прислала ему дорогой ковер; он взял его с собою в лес, разостлал на земле, посидел на нем минуту и потом оставил на месте. Разумеется, на такую вещь нашлись охотники, тем более, что старец забыл и думать о ковре. Чтобы ни одной минуты не оставаться праздным, он сучил шерсть, вязал чулки и ткал холст, который отдавал преимущественно иконописцам для их работы. Во время рукоделья он читал Псалтирь, которую знал наизусть, и разные молитвы.

Получая пищу из братской трапезы, о. Феофил обыкновенно смешивал ее в одной посуде, не взирая на то, что там было и горькое, и сладкое. «Ведь и в жизни так, говорил он удивлявшимся такой странности, сладкое перемешано с горьким». Впрочем, он иногда оставлял пищу и в том виде, в каком получал из трапезы. Это значило, что он намеревался раздать ее бедным и странным; для себя же он приготовлял иногда галушки (клецки), или кашицу из манных круп, или лапшу, – но все это без соли и без масла, – и имело такое кушанье неважный вкус. О. Феофил вообще употреблял весьма мало пищи; в среду же и пятницу никогда ничего не кушал, кроме половины маленькой чашки меду, разведённого холодною водою со льдом; это составляло его пищу в субботу и воскресенье первой седмицы Великого поста и в субботу Страстной недели, в прочие дни которой он не вкушал даже и воды. Чаю не употреблял, а вместо его отваривал мяту, которой выпивал, по захождении солнца, до двух чашек и всегда до половины, другую же половину сливал в горшок и угощал странных. Чёрного хлеба не ел, а белый или ситный и только одну мягкую средину, которую выбирал щепотью. Провизию хранил в гробу.

В конце 1844 года о. Феофил, ради немощей и крайнего ослабления своего здоровья, стал проситься о перемещении из Киевобратского монастыря в Киево-Печерскую лавру с назначением его в Больничную церковь; но вместо того был определён в Голосеевскую пустынь, находящуюся вблизи Киева. Молва о подвижнике стала привлекать в это очаровательное по своему положению место множество усердствующих. Все посещавшие Киев желали видеть Феофила и побеседовать с ним. Чтобы избежать славы мирской, блаженный увеличил юродство, вследствие чего был удалён из пустыни на так называемую Новую пасеку. Но так как по значительности расстояния очень трудно было старцу ежедневно являться к слушанию богослужения, то его перевели в Китаевскую пустынь, тоже находящуюся близ Киева. Здесь, не оставляя подвига юродства, Феофил нашел для себя и крест испытания, и утешение уединения. Там, между прочим, был большой пень, на котором блаженный и коленопреклонялся в молитве. Кроткий и незлобивый, хотя и угрюмый с виду, он на самые жестокие оскорбления отвечал мольбою о прощении и своим терпением побеждал всякую злобу, благодушно приписывая со не собственному произволению человека, а внушению исконного врага нашего спасения.

Многим он предсказывал скорую смерть; предрек основание Покровского женского и Ионина мужского монастыря. Табаку не любил и обличал разнообразно; своею молитвою избавлял от блудной страсти, от беснования; сурово обличал нечестных купцов, жестоких помещиков; являлся неожиданно находившемуся в тяжелых жизненных обстоятельствах, исцелял застарелые болезни. Все, что ему жертвовали добрые люди, раздавал беднякам. Был особенно милостив к животным, без спичек молитвою доставал огонь; из воды, травы и льду молитвою сготовил кашу для накормления усталых путников.

Многих соблазняла несколько странная манера его стоять в церкви: обыкновенно он отворачивался от людей к стене, и ни в каком случае не поднимал долу опущенных очей. Почти так же поступал он и при личном участии в богослужении: он стоял как бы в пол-оборота от предстоятеля, кто бы он таков ни был, и когда служащие молились на юг и север, он кланялся на восток, только по временам возводя очи свои горе и потом быстро опуская их долу. Однажды заметил ему это брат, с которым более других он был откровенен. Бог видит мою простоту, отвечал старец: я литургисаю по порядку, вычитываю все определённые молитвы, предстоятеля уважаю, как моего приставника; но когда углубляюсь мыслью в совершаемое таинство, то забываю самого себя и все, что вокруг меня. Я вижу во время божественной литургии луч, крестообразно сходящий с высоты и осеняющий предстоятеля и служащих с ним, но иногда не всех. Вижу некую росу, сходящую на освященные дары. Тогда все существо мое восторгается неизреченно, и все во мне гласит: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея. Брате! я не оправдываю себя, а говорю правду-истину; только ты до времени никому не открывай ее, да не соблазнятся о мне, грешнике смердящем.

Со студентами академии с хорошими дружил, от дурных удалялся. В лице своих келейников он воспитал примерных иноков, причём один из них Иван до того был совсем погибавший человек (из беглых солдат). А другой Пантелеймон достиг такого послушания, что безропотно после хождения с о. Феофилом к св. Митрофану, не отдохнув еще, снова пошел по приказанию старца в Воронеж за забытою там тыквенною кружкою и исправно принес ее. Третий Козьма был впоследствии руководителем иноков в г. Богодухове.

Незадолго до кончины своей, Феофил перешёл из Китаева в Голосеевскую пустынь, по желанию настоятеля ее; но тут же говорил, что он пришел только погостить, а умирать пойдет на прежнее место. Так и сталось: Феофил воротился в Китаев и с той поры видимо стал ослабевать в своих силах и чаще прежнего напоминал о скором отшествии своём к Богу. Любопытен рассказ келейного его по этому случаю. Однажды как-то говорит ему Феофил: Иван, что ты думаешь? – Ничего не думаю, отвечал тот – А я так думаю подавать прошение к Царю Небесному о том, чтобы перезимовать зиму, потому что Прасковья (так иногда он называл св. мученицу Параскеву, к которой питал особенное уважение) не хочет рыть могилы зимою. Слова эти тогда не были понятны келейному, но после оправдались самым делом. В другой раз Феофил подводит келейного к окну своей комнаты и, показывая на монастырский двор, говорит: вон видишь, крест стоит. – Нет, не вижу, отвечал келейный, потому что, действительно, на том месте, куда Феофил показывал, не было ни креста, ни могилы. Когда по кончине старца, келейный, отпущенный им для посещения святых мест, возвратился в Китаев, то припомнил слова его, ибо точно увидел на показанном им месте могилу Феофила и крест, поставленный над ней одним из усердных его почитателей.

В последние месяцы своей жизни старец уже охотнее беседовал и не скупился на советы и наставления, завещая каждому не забывать в молитвах своих смердящего Феофила. Насколько сильно было нравственное влияние блаженного, можно судить хотя бы таким фактом. Гр. Анна Григ. Орлова-Чесменская по его слову мыла его грязную посуду на реке. Студент академии П. Б. Крыжанов пошел подвигом юродства. Старца уважал м. Филарет и император Николай I, которому он прикровенно предсказал Севастопольское поражение и смерть самого Императора. Старец, когда Государь ехал к нему с митрополитом, лёг в муравьиную кучу, скрестил руки и так лежал, будучи изъеден муравьями и обливаясь кровью.

О. Феофил ровно за месяц до своей кончины совсем перестал вкушать пищу, довольствовался кусочком антидора, который омачивал в вине, разведенном водою. От долгого молитвенного стояния у него стали пухнуть ноги, но, впрочем, особенной перемены в его здоровье заметно не было: давно бы, повторял он, треба мне умереть, да Прасковья молится обо мне Богу. Он по-прежнему ходил к обедне, утрени и вечерне и почти ежедневно приобщался Святых Христовых Таин. Он велел просить начальника обители, чтобы в среду (28 октября) принесли ему Дары в келью, о чем и после напоминал несколько раз, прибавляя, что это уже в последний, и что больше он никого не будет беспокоить. Желание старца было исполнено. По приобщении Св. Таин, старец велел засветить перед иконами лампадку. Когда келейный возразил, что рано и что к вечерне еще не благовестили, Феофил сказал: на сей раз так нужно, исполняй до конца послушание. Лампадка была зажжена. Ну вот, теперь хорошо, сказал он, гляди же, чтобы не потухла. Затем он лег на скамью, которую сам поставил через порог келии, головою в прихожую, велел зажечь и прилепить к притолке восковую свечку и подать себе крест, которым он обыкновенно благословлял приходящих к нему. Благословив послушников, старец мирно и тихо почил 28 октября 1852 года, в день святой преподобно-мученицы Параскевы, нарицаемой Пятницы, в 3 часа пополудни.

Иеросхимонах Феофил был довольно высокого роста. Светлое лицо и ясные голубые глаза отнюдь не гармонировали с той угрюмостью, какую он принимал на себя в обращении с людьми. Бороду носил он короткую и узкую, не подрезывая, а выщипывая из неё волосы; говорил глухо и довольно быстро, употребляя по большей части малороссийское наречие; никто никогда не видал его смеющимся, а часто плачущим. Могила блаженного, часто посещаемая чтущими память его, находится в Китаевской пустыни, близ Свято-Троицкой церкви на северной стороне⁵².

«С кончиною блаж. Феофила не окончилась память богоугодной его жизни и славных дел. По его преставлении, также, как и при его жизни, подается не менее скорая и беспрестанная помощь в болезнях и скорбях всем, с верою призывающим имя его. Об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные панихиды, совершающиеся над гробом почившего праведника разными лицами, приходящими из самых отдаленных уголков России. Ибо многие недужные и болящие, для которых бессильна была помощь человеческая, вразумляемы были в сновидениях прибегнуть к молитвам блаж. Феофила и по своей вере удостаивались получить исцеление:

а) Доктор грек N из Иерусалима долгое время страдал подагрою и не имел надежды на выздоровление. Однажды, во сне явился ему старец Феофил и сказал: «Поезжай в Киев, поклонись там Угодникам, и когда зайдешь в Китаевскую пустынь, отслужи на моей могиле панихиду и будешь здоров. Я иеросхимонах Феофил». Грек не обратил на сновидение ни малейшего внимания, но на следующую ночь повторилось то же самое. На третью же ночь явившийся грозно и настойчиво требовал исполнить приказание, и когда пробудившийся в страхе доктор-грек дал клятвенное обещание совершить поездку, тотчас почувствовал в себе некоторое облегчение, так что мог уже ходить, опираясь на костыли, до того же времени его возили на повозочке. Прибыв в 1882 г. в Киев, в сопровождении жены, доктор-грек, не зная русского языка, обратился за советом к митрополиту Платону, и по его указаниям отслужил на могиле старца Феофила панихиду, поклонился с верою мощам св. преподобных Печерских и уехал домой совершенно здоровым и бодрым.

б) Уроженец К.–Подольской губ. Матфей Васильев. Кочержинский (состоит, в сане архимандрита, настоятелем одного из первоклассных монастырей Киевской епархии) о явлении во сне блаж. Феофила рассказывал так: «В 186* году я поступил в М–ский монастырь. В то время я был еще молодым юношей, и в сердце таил сильное рвение к иноческим подвигам и трудам, но без влияния опытного руководителя-старца трудно мне было достигнуть желаемого совершенства. Сильно скорбел я об этом духом, уносясь мыслью к временам древнего пустынножительства, где у каждого новоначального инока был свой опытный старец-наставник. Усердно помолясь Богу, решил предаться на волю Божию, и Господь вразумил меня. В одну прекрасную ночь, когда я спал в келии безмятежно глубоким сном, является ко мне старый высокий схимонах, с клюшкою в руках и, подойдя к постели, говорит: «Это так, Матфей, ты свои блудные страсти побеждаешь? Это ты так Христовым воином собираешься быть? Так свое спасение начинаешь? Нет, не так надо, не так!.. А вот как!» И с этими словами ухватил с меня одеяло – да на пол, потом подушку из-под головы, простыню и т. д. Я проснулся в страхе и волнении. На лбу струились капли горячего пота. Ноги и руки дрожали. Сердце трепетало и билось. «Боже мой, кто это? где я?» – думал я, ограждаясь крестным знаменем. И, дождавшись утра, раздал свою постель нуждающимся, а сам решил от сего дня спать на голых досках, подкладывая под голову маленький войлочный треугольник. Прошло несколько времени. Грозный старец не выходил из моей памяти. Хожу ли, работаю ли, – обличение его тяготит мою душу. Полюбил меня один из наших иноков, монах – свечарь Павел, и раз встречает, да и говорит: «Приходи ко мне чай пить». Я пришёл. Уселся, разговариваю. Вдруг, взгляд мой, блуждая по стене, остановился на портрете одного старца и, присмотревшись к нему, я остолбенел. «Это он!!» – зашептали мои уста. – «Да он! Это тот самый старец, что являлся ко мне во сне... Кто же он, кто такой?» Хозяин келии, видя мое нескрываемое любопытство, поспешил разъяснить мое недоумение, и через минуту я жадными, благодарными устами целовал дорогой для меня портрет. Там был изображен блаж. Феофил. Вскоре я заказал переснять с портрета копию, которая и висит у меня в моей спальне, над постелью, и будет висеть до скончания моей жизни, как явный, наглядный обличитель человеческих прихотей и страстей, и постоянный свидетель того, что немногое нужно человеку на земле, едино бо есть на потребу».

С этими словами мой собеседник вынес из спальни портрет блаж. старца Феофила, и мы погрузились в глубокое молчаливое размышление.

Блажен тот странник жизни скоротечной,

Чья жизнь, как сердце детское, чиста,

Кто до границ загробной жизни вечной

Не возроптал под тяжестью креста.

Кто ближнему слуга был неизменный,

Чьи тёплые мольбы, как фимиам,

Как дым от жертвы Авеля смиренной

Неслись струей душистой к небесам...

Ничтожный сын земли непостоянной,

Не осквернив души своей грехом,

На брачном пиршестве, как гость желанный,

Воссядет он с Предвечным Женихом!!⁵³