Игуменья Таисия Оренбургская

Память 28 октября

Игуменья Таисия, в мире Татьяна Алексеевна Амарцева, родилась в 1806 году 10 января. Родители ее Алексей и Матрона Амарцевы были жителями местной Оренбургской казачьей станицы, состояния небогатого, но были люди строгой благочестивой жизни. Кроме старшей дочери Татьяны у них было еще несколько сыновей. Они позаботились дать своим детям строго христианское воспитание, вселить в них страх Божий и любовь ко всему святому. Родители постарались обучить свою дочь грамоте, что в то время в их сословии считалось редкостью. Девочка полюбила чтение Св. Писания и упражнялась в этом все свободное время. Особенно сильное впечатление произвело на ее душу чтение жития св. Алексея, человека Божия. С этого времени у нее явилось сильное желание проводить уединенную иноческую жизнь, по примеру св. угодников, жития которых она читала. Она открыла родителям свое желание, но они не дали ей на это своего согласия, ссылаясь на то, что им неизвестно, чтобы кто в городе проводил такую жизнь. Монастыря по близости нигде не было, и они в простоте своей не знали даже, существуют ли где женские монастыри.

Игуменья Таисия Оренбургская

Когда Татьяне исполнилось 16 лет, родители стали уговаривать ее выйти замуж. Хотя она много и со слезами умоляла их оставить ее навсегда девицей, но они не соглашались, и она, побоявшись греха противиться воле родителей, отдала свою жизнь в волю Божию и с горестью, исполнив волю их, вышла замуж за казака, ближнего к Оренбургу поселка Нежинского, Якова Кононова. Но едва успел совершиться их брак, как муж ее заболел от появившейся в городе эпидемической болезни, заболела и она, и оба находились в смертной опасности. Вскоре она поправилась, а муж ее скончался от этой болезни. Татьяна Алексеевна осталась вдовой, когда ей не было еще и 17 лет. В замужестве она прожила всего только 9 месяцев.

По смерти мужа, Татьяна Алексеевна опять поселилась в родительском доме и всеми силами стала стремиться к своей цели – посвятить себя иноческой жизни, где ей Бог укажет. С этой целью она вознамерилась посетить св. места Иерусалима, Киева и друг. Получив на это благословение родителей, Татьяна начала готовиться к дальнему пути и копить необходимые для дороги деньги. Она стала шить для знакомых, потом как человек грамотный, занялась обучением детей. В это же время ей пришлось познакомиться с одной престарелой супружеской четой. Старички подобно ей собирались поклониться Гробу Господню и другим св. местам. Они, боясь умереть в дороге на чужой стороне, стали звать ее с собою, обещая поделиться с нею деньгами для дороги. – «Если мы умрем дорогой, говорили они ей, по крайней мере ты нас похоронишь и помолишься за нас».

Таким образом, в скором времени, Татьяна Алексеевна, с сумкой за плечами и с небольшим запасом трудовых денег, но зато с большою верою и горячим усердием, отправилась пешком странствовать с этими стариками.

Излишне и говорить, сколько лишений и горя пришлось ей перенести в течение своего дальнего и трудного пути. Зная скудость своих средств, она лишала себя самого необходимого, питаясь подаянием добрых людей. Во время пути обувь ее вся износилась, и Татьяна Алексеевна, отчасти по своей бедности, а частью, чтобы изнурить свою плоть, остальную часть своего путешествия совершила босая. Наконец, Господь сподобил их достигнуть цели своего странствования – св. града Иерусалима. Всякому понятно, с какою радостью поклонялась она местам, где жил на земле Спаситель наш, и как сладко было ей после стольких трудов и лишений отдохнуть на св. Земле!

В Иерусалиме она прожила целый год и, наконец, собралась в обратный путь. Где именно рассталась она со своими добрыми спутниками и живы ли они остались, или она их схоронила в дороге, неизвестно, но известно только, что когда она дошла до Киева – их уже с нею не было. В Киеве Господь послал ей тяжелое испытание: у неё украли из сумки все ее деньги, и она осталась на чужой стороне одна, и без копейки денег. С горькими слезами просила она Царицу Небесную и преподобных угодников печерских указать ей путь ко спасению. И вот Господь положил ей на сердце – попроситься в Киевский Флоровский женский монастырь, куда и была принята. Тяжела была ее жизнь в этом монастыре. Монастырь своекоштный, и в нем жили, по большей части, дочери богатых родителей, от которых и имели себе пропитание и поддержку. Каково же было бедной Татьяне Алексеевне добывать себе насущный кусок хлеба и келью, не имея ни родных, ни знакомых?! Она работала и на сестер, и на поклонников, посещавших монастырь, и благодаря тому, что знала разные рукоделия, а главное благодаря своему терпению и любви к Богу, она безропотно переносила эту скорбную жизнь в течение 3 лет. Но такая жизнь с постоянной заботой о куске хлеба и вообще наполненная житейскими попечениями мало отличалась от мирской жизни и не соответствовала ее стремлениям. Татьяна Алексеевна, жаждавшая тихой иноческой жизни, о которой начиталась и к которой стремилась издавна ее душа, пламенно молилась Господу, чтобы Он, ими же весть судьбами, помог ей устроить свою жизнь.

Долго пришлось ей трудиться и скитаться, пока, наконец, она обрела желаемый покой душе своей. Промысл Божий привел к ней одну Оренбургскую барыню. Барыня познакомилась с ней, узнала и полюбила ее. Она стала звать ее опять на родину и бралась на свой счет довезти ее до Оренбурга. Татьяна Алексеевна согласилась, однако с тем условием, что по дороге они будут заходить в лежащие на пути монастыри, и если где она найдет по сердцу обитель, то чтобы та не препятствовала ей там остаться. Барыня, сочувствуя ее стремлению, согласилась на ее просьбу, и они отправились в обратный путь. Много они по дороге видели монастырей, но ни один из них не соответствовал желанию Татьяны Алексеевны. Ей все казалась недостаточно строгою жизнь виданных ею инокинь, и она решилась побывать у славившегося прозорливостью и святостью жизни Саровского старца, преподобного Серафима, и попросить его благословения и совета, как ей устроить свою жизнь? О. Серафим принял ее очень благосклонно и долго говорил с нею, но все притчами, смысл которых она поняла только впоследствии.

Вообще он намекал ей на то, что она сама заведет свою общину и будет игуменьей, в ознаменование чего дал ей палку и прибавил: «а теперь иди, куда идешь и живи, как жила раньше; и вон где ждёт тебя твоя община, и прозорливый старец указал ей рукою вдаль. Татьяна Алексеевна поняла это в том смысле, что он указал ей на только что начинавшую устраиваться Дивеевскую общину, куда и отправилась. Поживши там несколько дней со своей спутницей, она не решилась там остаться. Сердце ей подсказывало, что не здесь ее назначение, и она, помолившись Богу и испросив благословение преподобного Серафима, пошла в свой родной Оренбург, куда и прибыла благополучно. По возвращении на родину, Татьяна Алексеевна не застала в живых своего отца, а только мать, которая в то время жила с сыновьями. Барыня уговорила Татьяну Алексеевну поселиться с нею в ее доме, где и жила она несколько лет, пока не умерла ее благодетельница-барыня. Татьяна Алексеевна занималась все время, пока жила у неё, обучением детей. Своими усиленными трудами она заработала себе денег, на которые построила себе небольшой домик-келью и поселилась в нем. Здесь она могла на свободе предаваться молитвенным подвигам, чтению священных книг и богомыслию. От природы трудолюбивая, она не могла и одной минуты оставаться в праздности. В свободное от молитвы время, она любила ходить читать Псалтирь по усопшим и старалась по возможности не пропускать ни одного богослужения. Церквей тогда в городе было только две, и все стояли далеко от ее домика. Иногда, идя в церковь, она думала про себя: «что бы мне найти клад?! я построила бы церковь около своего дома и не пропускала бы никогда ни одной службы!» Впоследствии, будучи уже игуменьей, смотря на свой большой восьмиглавый, двухэтажный, каменный, соборный храм с высокой колокольней, она со слезами на глазах вспоминала об этом с близкими к ней сестрами. «Как мне тебя, Господи, благодарить, – говорила она с умилением, – вот какой Ты мне клад послал, вот какой чудесный храм помог Ты мне устроить в своей ограде. Как же мне теперь не радоваться, не благодарить Бога и не молиться в моей сокровище-церкви!» И действительно, во всю свою жизнь, она так любила посещать церковь, что никакие дела, никакая болезнь и слабость, не могли помешать ей ежедневно посещать храм Божий. Никто после нее не выходил из церкви; бывало уже и огни потушат, и священник давно ушел, а она все стоит и кладет земные поклоны чуть не перед каждой иконой в иконостасе и на стенах, – и это каждый Божий день!

Проводя таким образом уединенную и строго подвижническую жизнь в своем домике-келии, она вскоре стала известна многим из именитых граждан и духовенству. Особенно же близкое участие в ее судьбе принимал тогдашний благочинный и духовный ее отец священник Василий Савинович Ольшанский. Около того же времени пришли из ближних сел крестьянские девицы для приискания в городе работы во время жнитва. Одна из этих девиц, по имени Марфа Ивановна, узнала о жизни келейницы, или как ее звали граждане, чернички Татьяны Алексеевны Кононовой. Имея стремление к иноческой жизни, Марфа обрадовалась, что нашла человека с одинаковыми взглядами, познакомилась с Татьяной Алексеевной и стала убедительно просить принять ее в сожительство. Татьяна Алексеевна согласилась. И они стали вместе ходить на работу и читать по усопшим Псалтирь, вместе разделяли и свои молитвенные труды, и подвиги. Слава об их благочестивой жизни стала разноситься по окрестности и возбудила в других девицах желание подражать их благочестивой жизни.

Таким образом пришло еще несколько крестьянских девиц, а именно: Марфа Климентьевна, Мария Родионовна и городская Ирина Васильевна и другие. Они поселились в городе на отдельной квартире, и также проводили время в молитве и трудах, также ходили читать над усопшими и проводили строгую подвижническую жизнь. Узнал про них священник Василий Савинович, и стал им советовать сойтись вместе с Татьяной Алексеевной и составить одну общину. Те и другие охотно согласились и просили батюшку выбрать из них одну, которая была бы им старшей и руководила ими в благочестивой жизни. О. Василий указал им на Татьяну Алексеевну, как на опытную и на первоначальницу монашеской жизни в городе. Все девушки избрали ее единодушно и с радостью своею начальницею и выразили полную готовность повиноваться во всем.

Это было в 1854 году; их было 10 человек. Все они жили, утешая себя одною мыслью устроить в родном городе монастырь, в котором под сенью Божьего храма успокоились бы их кости и поминались бы вечно в молитвах их имена. Бог посылал им добрых людей, которые оказывали им постоянную помощь и поддержку. Более же всех первоначально оказал им помощи Оренбургский купец Николай Михайлович Деев. Он построил им дом близ созданной им же Покровской церкви, нанял регента обучать их церковному пению, доставлял им работу и, наконец, по его желанию они стали петь на клиросе в этой же Покровской церкви. Хотя келейницы и имели утешение находиться при храме Божием и работать для церкви, однако, всеми силами старались достигнуть того, чтобы им дозволили устроить свою общину и создать свою собственную церковь. С этой целью Татьяна Алексеевна, посоветовавшись со своими сестрами, решилась отправиться просить благословения у Преосвященного. Кафедра епископа Оренбургского находилась тогда в г. Уфа. Татьяна Алексеевна с двумя сестрами пешком отправились в Уфу. Преосвященный Антоний принял их весьма милостиво и спросил, какие они имеют средства для обеспечения общины? Есть ли у них земля, деньги? Те ответили, что ни земли, ни денег у них пока нет, но что они надеются на Бога, что Он пошлёт им все потребное. «Вы только благословите нам устраивать общину, святой владыка, а уж там Бог все нам устроит», говорили просительницы. Владыка сказал им, чтобы они постарались сначала приобрести себе земли под общину и хоть немного денег для обеспечения ее, тогда можно будет хлопотать и об утверждении общины.

Получив такой ответ, Татьяна Алексеевна со своими спутницами печально побрели в обратный путь. Там не менее, они не упали духом и ревностно продолжали трудиться и просить помощи у влиятельных людей в городе, и своими усилиями, при помощи Божией, добились того, что, по ходатайству Николая Михайловича Деева, в 1863 году им было отведено городом десять десятин земли под общину, возле городского христианского кладбища. С радостью возблагодарили они Господа и ревностно принялись за дело.

Между тем, число сестер постоянно увеличивалось и, когда им отвели землю, собралось всех до сорока человек. Жили все пока в своем доме близ Покровской церкви, но все свое время проводили около пожертвованного им места. Сначала они вырыли себе колодец и начали около колодца копать землянку для жилья. Бог благословлял их труды, посылал им и благодетелей, на пожертвования которых вместе со своими трудовыми копейками они стали понемногу производить и постройку В 1864 г начали строить большой двухэтажный, полукаменный корпус, как вдруг неожиданно сгорел их дом близ Покровской церкви, и они разошлись по разным квартирам. Опомнившись от постигшего их несчастья, Татьяна Алексеевна и ее сподвижницы собрались около своего нового места близ кладбища и, посоветовавшись между собою, купили себе находившийся рядом с их землею домик, очень тесный и неудобный, и временно все 40 человек помстились в нем. От тесноты лежать можно было по очереди, а остальные стояли и сидели, так как всем лечь было мало места в комнате, но они ободряли себя надеждой на лучшую будущность. Трапезовать все собирались в вырытую ими землянку, а больным, которые не могли ходить на общую трапезу, приносили пищу в кувшинчиках. При неустанных трудах и с помощью благодетеля Деева, начатая постройка корпуса продолжалась успешно. Но вдруг их постигло новое горе: благодатель их внезапно скончался 13 ноября 1864 года. Сестры были сильно опечалены его смертью и неутешно плакали над его гробом, думая, что со смертью его должна прекратиться и начатая постройка, но первоначальница поддерживала дух сестер и просила брата усопшего, Стефана Михайловича Деева заменить им покойного его брата. Последний, видя скорбь и беспомощность сестер, тронулся их положением и обещал им свою помощь и поддержку. И действительно, он до самой своей смерти не оставлял общину: давал лес и лошадей для работы и хлопотал, где было возможно. В 1865 году часть келий в корпусе была отделана, и сестры переселились туда. В то же время они огородили свое место сначала деревянною оградою, а потом понемногу стали класть и каменную. Главною помощницею Татьяне Алексеевне во всех трудах и заботах была Марфа Климентьевна (впоследствии казначея Маргарита). Лошадей для выезда тогда в общине еще не было, и Татьяна Алексеевна почти ежедневно ходила пешком в дома своих благодетелей, с низкими, земными поклонами упрашивая их оказать помощь в их нуждах, которые встречали их на каждом шагу. Не менее ревностно заботилась она и относительно условий внутренней жизни своих сестер, во всем подавая им пример добродетельной жизни и постоянных трудов. Всегда как Татьяна Алексеевна, так и Марфа Климентьевна принимали деятельное участие во всех работах сестер, ободряли их не унывать и безропотно трудиться в послушаниях, утешая тем, что скоро они будут монахинями, и что Бог не оставит их труды и послушание без награды в будущей жизни. Невозможно и описать всех трудов и скорбей, которые перенесли для обители ее первые труженицы, а более всех сама первоначальница.

В 1865 году, по неотступной ее просьбе и хлопотам, войсковое казачье правление отвело им участок земли в 200 десятин по речке Каргалке, в 40 верстах от города. Здесь они купили себе дом с разными хозяйственными пристройками и образовали хутор, где начали заниматься хлебопашеством. Для этого завели себе немного домашнего скота. Сначала они не имели средств нанимать работников, и сестры все работы по хлебопашеству исполняли сами. Пахали, сеяли, боронили, косили и этим доставляли себе нужное пропитание.

Не имея своей церкви, сестры пели и молились в соседней с обителью кладбищенской Смоленской церкви. Одна из сестер Ольга Ивановна (впоследствии монахиня Рафаила) ездила в Уфу и там в женском монастыре научилась работать церковные свечи и разным рукодельям и, вернувшись к себе в обитель, положила основание свечному заводу, золотошвейной и другим рукодельям, что стало приносить значительный доход обители. В 1866 году, с разрешения владыки, Татьяна Алексеевна в той же кладбищенской церкви приняла пострижение в рясофор с именем Татианы, и в том же году 15 января св. Синодом утверждена была их община с наименованием ее Николаевской. И начата в том же жилом корпусе постройки церкви, для которой приспособлены две келии с пристройкой к ним снаружи алтаря. При помощи благодетеля Стефана Михайловича Деева и других в 1867 году церковь была устроена и в июне преосвященным Митрофаном, епископом Оренбургским и Уральским, освящена во имя святителя и чудотворца Николая, к великому утешению сестер.

В то же время к церкви был определён священник Павел Поспелов. В августе месяце, 1867 г., 9 числа, Татьяна Алексеевна преосвященным Митрофаном, в своей Николаевской церкви была пострижена в мантию с именем Таисии и утверждена в должности начальницы общины. В 1868 году к церкви определён диакон о. Александр Ив. Касимовский, и служба стала совершаться ежедневно. В свободные от службы часы, сестры днем и ночью поочередно читали в церкви Псалтирь и поминали своих родителей и благодетелей.

За этим матушка Таисия следила с особенною строгостью, чтобы непрестанно читали Псалтирь, и сама любила проводить время в чтении Псалтири, за которым всегда поминала бесчисленное множество имен своих благодетелей и их сродников. За самое малое благодеяние она целыми годами поминала весь род благодетелей, и трогательно для сестер было слышать, как она в церкви, вся углубившись в молитву, забывалась и почти вслух перебирала эти незабвенные для неё имена. Часто бывало, когда диакон читал на амвоне поминанья, или во время великого входа со Св. Дарами, матушка полагала земные поклоны и шептала, а иногда и вслух приговаривала: «Помяни, Господи, упокой, Господи, строителей и благодетелей святой обители сея», и поминала множество имён. Так она поминала их каждую службу, или лучше сказать, имена усопших не сходили с ее языка. Она боялась, как величайшего греха, забыть какое-нибудь имя, за которое ей дали рубль или два за поминовение на сорокоуст и целыми годами берегла эти записочки и книжечки...

Между тем, число сестёр все увеличивалось, и стала ощущаться потребность в более просторной церкви. Матушка Таисия стала подумывать о том, как бы ей построить большую церковь, которая могла бы вмещать всех сестёр и богомольцев, во множестве стекавшихся молиться в их храм. Но, чтобы построить такую церковь, нужны были огромные средства, а у матушки Таисии в распоряжении не было ни одной свободной копейки, которую она могла бы употребить на это дело. И она с грустью откладывала свое намерение до более благоприятного времени. Марфа же Климентьевна советовала матушке приступить не откладывая к закладке храма, говоря, что, когда начнется дело, то Бог пошлет и средства, а если не начать дела, то средств никогда не накопишь.

Матушка с радостью последовала этому полезному совету и стала просить владыку разрешить им строить церковь, и получив на это разрешение, она встретила полное одобрение от всех благодетелей. После усердной молитвы о ниспослании им благодатной помощи и силы на совершение начинаемой постройки, приступили к делу. 2 июня 1868 года преосвященным Митрофаном было совершено освящение места под собор и закладка самого храма. Этому Преосвященному обитель много обязана: он во все время управления епархией не переставал благотворить обители, сам делал крупные вклады и однажды сразу пожертвовал пять тысяч рублей, и вообще был истинным отцом и благодетелем для обители и сестёр. Нашлись и другие добрые люди, которые всеми силами стали содействовать скорейшему созиданию церкви. Так, купчиха Анастасия Антоновна Килимова пожертвовала весь камень для фундамента и сто тысяч кирпича. Купцы Мякиньковы, Скворцовы и другие также жертвовали материалами, деньгами и различною церковною утварью.

Главным источником для постройки служил сбор по книгам, выданным из консистории. Тогда вся община превратилась как бы в трудовой муравейник или пчелиный рой: работа у сестер кипела, каждая стремилась приложить свои силы, труды и способности для созидания столь дорогой всем церкви. Некоторые из сестёр отправлялись в дальний и опасный путь для сбора подаяний и переносили всевозможные опасности, лишения и оскорбления во время своего скитания по чужой стороне. Каких уголков матушки России не исходили они? От столичных городов до крайних пределов Сибири достигали эти самоотверженные труженицы, собирая копейку за копейкой; из этих копеечек вырастали тысячные суммы, которые и отсылались ими к любимой матушке Таисии. Охотно, без принуждения совершали они свои трудные скитания: их ободряла и поддерживала отрадная мысль, что их труды будут полезны в деле постройки родного и дорогого их сердцу храма. Так одна из таких тружениц мать Аполлинария с другими сестрами девять лет подряд без отдыха, собирали по Сибири и доходили до пределов Китая, собирая нередко между язычниками, которые также несли свои копеечки св. Николаю. Другие сестры трудились от ранней зари до поздней ночи, таская камни, кирпичи, возили песок и воду.

Самая трудная работа была для сестер – это доставка известки: разбудят, бывало, сестер часу в первом или во втором ночи за известкой, и они, едва соснув часа два в сутки, едут уже на завод. Сами насыпали известь из огромных известковых печей в тяжёлые, пятипудовые кадки и ими наполняли свои телеги. Едкая, известковая пыль засыпала глаза, набивалась в горло и в ноздри, и оттуда начинали появляться капли крови. От тяжёлого физического напряжения пот ручьём лил с лица и тела и, смешавшись с известкой, разъедал кожу; все лицо и руки покрывались волдырями, которые причиняли им сильную боль. Но сестры не обращали на это внимания и, едва кое-как подкрепив свои силы скудной монастырской трапезой, продолжали трудиться до поздней ночи, когда темнота не позволяла уже производить работу.

И так изо дня в день, по целому лету работали они, пока строилась церковь. Они своими слабыми женскими руками рубили лес для подстановок к своей церкви, ходили по Маячной горе, собирали по камешку и сносили к церкви. Всевидящий Господь призирал на их усердные труды во славу Его св. Имени и благословлял успехом их дело. Видело и ценило их труды и купечество, и приносило свои посильные жертвы на храм и постройку келий. Все старались помочь этим труженицам совершить начатое ими благое дело. Губернатор разрешил им рубить лес в своей роще, и они, нарубивши его осенью, зимой сами и перевозили его к себе на двор.

При таких трудах Господь испытывал их терпение и скорбями. Так, в 1869 г. во время всенощной кто-то поджёг с чердака корпус, и если бы не заступление Святителя Николая и присутствие духа сестёр, которые не растерялись от неожиданности и вовремя потушили пламя, то должны бы они снова остаться без крова. Но Господь не до конца оставлял их Своею милостью и всегда являл им Свою помощь в трудные минуты жизни. В 1872 г. по ходатайству матушки Таисии, во внимание к неусыпным трудам и безответному смиренному послушанию, представлены были к пострижению в мантию первоначальные труженицы: Марфа Климентьевна наречена Маргаритой и назначена казначеей, Мария Родионовна – Магдалиной и сделана регентшей, Ольга Ивановна – Рафаилой и поставлена старшей на заводе, Евпраксия – благочинной и т. д. Всех постриженных монахинь сначала причислили к Троицкому Казанскому монастырю. Все эти труженицы были неутомимыми помощницами матушки игумении Таисии. Она могла смело положиться на каждую из них в полной уверенности, что те не пощадят своей последней капли крови, чтобы только все сделать по воле своей любимой начальницы.

И вот, когда труды их стали приходить к концу и церковь была вчерне почти кончена, матушка Таисия со своими сестрами-сотрудницами поднялась с иконами и с батюшкой Поспеловым на самый верх в каменный купол, где с неописанной радостью положили последний кирпич в главу церкви. Радости сестер не было конца. Кому не тяжела была эта обременительная непрерывная работа? кому не хотелось поскорее видеть оконченными свои семилетние труды и помолиться в новом своем храме?

И, вдруг, когда пришел было конец всем этим трудам, разразилось над труженицами ужасное несчастье: ночь на 24 сентября осталась навсегда в памяти сестёр, и, при одном воспоминании об этой ужасной ночи, ни одна из сестёр не могла долгое время удерживаться от слез. В 12 часов ночи, когда все сестры после дневных трудов спали, вдруг, со стороны церкви, раздался глухой тяжелый грохот, от которого задрожала земля. Первая услыхала этот грохот казначея, окна у келии которой выходили к церкви. Разбудив свою помощницу – экономку, они вдвоём побежали к церкви. Снаружи ничего не было видно, но ужасный шум от падающих камней говорил, что совершается ужасное несчастие. Колонны, поддерживавшие своды, не выдержали тяжести огромного каменного купола, треснули, и камни со страшным шумом летели вниз. Идти внутрь, значило идти на верную смерть, а глядеть в бездействии не хватало сил. Вне себя от ужаса и скорби, обе, с раздирающими душу рыданьями, слушали, как падали камень за камнем и разрушались их неимоверные труды; не имея возможности ничем помочь, они только бессильно плакали.

В это же время на шум прибежали м. игуменья и священник. Немедленно дали знать полицеймейстеру и подрядчику; полицеймейстер распорядился поставить полицию, которая не допускала бы никого близко к церкви, пока не приедет комиссия исследовать случившееся. Виновник крушения подрядчик каменных работ совершенно отказался от причастности в случившемся и даже не явился посмотреть на происходившее. Зато подрядчик по плотничьим работам явился истинным героем и благодетелем обители. Без всякого приглашения, лишь услыхав о случившемся, он, не медля ни минуты, со своими плотниками, явился и сразу смекнул, что надо сделать. Мигом забрался на самый верх и приказал своим молодцам сбрасывать вниз все камни, которые своею тяжестью наваливались на колонны и обрушивали их. Это было для него делом минуты, но эта минута имела значение спасительное для всей церкви, ибо как только столбы освободились от лишней тяжести, то сразу остановилось их разрушение, а трещины, образовавшиеся на столбах, более не увеличивались. Все это совершилось прежде, чем успела прибыть полиция. Наконец, прибыла и комиссия, владыка и губернатор и стали исследовать повреждения, которые произвёл обрушившийся купол, и обсуждать план дальнейших действий. Когда окончили свой осмотр, то члены комиссии тут же при сёстрах стали выражать свои мнения. Одни говорили, что надо только переменить своды и заменить каменный купол деревянным, а другие, к ужасу сестёр, утверждали, что церковь надо разобрать всю до основания, или запечатать и строить в другом месте. Каждое слово комиссии пронзало сердца игумении и сестёр, как острый нож. Они, обливаясь слезами, с рыданиями земно кланялись каждому из членов комиссии и умоляли их пощадить церковь. «Не погубите вы наших трудов, говорили со слезами убитые горем игуменья и казначея, сжальтесь над сестрами, не разрушайте их потом и кровью созданной церкви». Просил и священник о. Павел. Что происходило тогда с молодыми сестрами, описать невозможно: услышав, что комиссия хочет разрушить до основания столь дорогую им церковь, они подняли такое рыдание, что стон стоял на дворе от их громких неутешных слез. Члены комиссии, видимо были озадачены и сильно тронуты таким неподдельным и сильным горем сестёр и в смущении разъехались, обещая хорошенько обсудить все и по возможности пощадить труды сестёр. Матушка игуменья наложила на себя пост и молитву и не подымалась с колен, умоляя Господа смягчить сердца членов и сохранить церковь от разрушения. Молились пламенно и все сестры от всего своего скорбного сердца. Вступились и владыка, и благодетели, и неотступно ходатайствовали пред комиссией о сохранении церкви.

Наконец, молитвы игуменьи Таисии и слезы сестёр достигли своей цели. Начальство разрешило сёстрам дальнейшую постройку церкви с тем, чтобы столбы, поддерживавшее своды, были утолщены прибавкой кирпича и обвязаны железными связями. Наконец, чтобы тяжелый каменный купол заменён был лёгким деревянным. Тогда-то сестры обители во главе со своей игуменьей воспрянули от охватившего их оцепенения и с новыми силами принялись за новые труды по устройству храма. Нужно было разобрать до основания огромный каменный купол и все составлявшие его кирпичи спустить вниз. Были сделаны большие желоба с двух сторон церкви, по которым кирпичи спускали вниз. Одни сестры стояли вверху и спускали кирпичи, которые ломали каменщики; другие сестры, по очереди стоя внизу, ловко уклоняясь от летевших стремительно с 20 саженной высоты кирпичей, почти на лету схватывали их и клали в телеги.

При этом, конечно, не обходилось без несчастных случаев: неосторожные не успевали во время уклониться в сторону, и камень ударялся в спину наклонившейся сестре, иногда при этом перебивало у такой труженицы позвоночный столб. Иногда камень попадал в голову; и не одна сестра положила свою жизнь во время этой опасной работы, а сколько было перебито и оторвано пальцев – об этом уже не говорилось. Никто при этом не роптал – все старались принять участие в этой священной для них работе. Трогательно было видеть дряхлых, слабых стариц, которые спешили хоть ночью снести камешек-другой от церкви, чтобы не лишиться участия в работе сестёр. Не только днём, но и ночью не прекращалась работа тружениц. Сколько было спущено кирпича – можно судить потому, что только из одних целых кирпичей, кроме половинок и осколков, была сложена потом 3-х аршинной высоты ограда с двух сторон обители. Повреждения быстро были исправлены, и церковь сделана двухэтажная, в византийском стиле, восьмиглавая. Низ церкви – теплый, а верх холодный. 15 января, 1874 г. при окончании постройки церкви, община была преобразована в общежительный монастырь, с наименованием его Успенским, а 24 февраля того же года преосвященным Митрофаном монахине Таисии вручён был игуменский жезл. 13 сентября, 1875 г. водружены были кресты на соборе, а на другой день 14 сентября, тем же преосвященным Митрофаном освящён был первый придел теплой церкви в честь Воздвижения Честного Креста Господня.

С этого дня обитель всегда ощущала явную и постоянную помощь Божию и Его благоволение. Так в 1874 году, 24 мая, как залог этого небесного благоволения, был принесен в обитель некоей девицей Анной Суркиной из села Зергана, вследствие особого знаменательного видения, образ Иверской Божией Матери, писанный на св. горе Афонской. Этот образ впоследствии прославился чудом спасения обители от пожара. Немного времени спустя 21 июля, от Афонского Пантелеймонова монастыря был прислан игуменом Макарием в благословение обители образ Богоматери Экономисы, с частями св. мощей преподобномученика Евфимия, Игнатия и Акакия.

19 октября 1876 года освятили придел в теплой церкви во имя св. пророка Илии, а в Вербное воскресенье освящён третий придел этой церкви в честь Казанской Божией Матери. Приделы же холодной церкви освящены постепенно с 1881 года. Главный придел в холодной церкви, на средства купчихи Анастасии Фёдоровны Введенской, в честь Успения Пресвятой Богородицы, устроен с особенным благолепием и служил лучшим украшением обители. Иконостас весь писан на св. горе Афонской, на кипарисовых досках, по золотому фону строгим греческим письмом, художественной работы. Иконостас при обильном свете в храме сиял красотой и располагал к умиленной молитве. Над царскими вратами спускался на шнуре образ Успения Пресвятой Богородицы по подобию Киево-Печерской лавры и копия с чудотворной лаврской иконы, там же писанной и освященной.

Освящение этого храма совершал преосвященный Вениамин I. Остальные два придела верхней церкви освящены почти одновременно: 23 сентября 1884 г. правый придел в честь святителя Николая (9 мая) и 30 того же сентября левый, в честь великомученика и целителя Пантелеймона. Наконец, совершилось пламенное желание игуменьи Таисии видеть у себя благолепный, просторный храм! И действительно, большой восьмиглавый собор монастырский был лучшим украшением города, и с какой бы стороны ни въезжать в город, еще за несколько десятков верст первое, что видно при приближении к Оренбургу – это высокий монастырский храм.

Теперь, когда обитель была по внешности уже благоустроена, неусыпная игуменья Таисия все внимание употребила на внутреннее благоустройство и порядок в обители и главное, на нравственное совершенствование вверенных ей сестер. Во всем подавая пример высокой христианской жизни, она непрестанно внушала сестрам, что не одежда и стены монастырские спасут человека, но главные монашеские добродетели: послушание, смирение и главное, любовь. Сама матушка игуменья Таисия имела сердце, исполненное любовью к Богу и ко всем сестрам. Незлобие ее было поистине детское: она не умела на деле гневаться. Некоторые невежественные и не имеющие в себе страха Божия сестры нередко оскорбляли ее своим непослушанием или поступками, неприличными их званию. Тогда матушка, призывая такую сестру, сначала старалась смягчить ее сердце и привести к раскаянию, ничего не упоминая об ее вине. Она только со вздохом говорила виновной: «Боже мой, Боже мой, святые отцы какие подвиги принимали на себя, ради царствия небесного, иные царство земное оставляли, иные из неверных, возлюбив Христа, жизни своей не щадили и кровь свою проливали за Него, а мы, невесты Христовы, пришли в монастырь душу спасать, а что делаем?! Кто нас в обитель звал? Когда просились в обитель готовы были все терпеть, а теперь не только терпеть ничего не хотим, но и других возмущаем!» Если сестра не просила прощения в вине своей, тогда матушка возвышала голос и строго выговаривала ей за непослушание или за иной поступок, и ставила на поклоны, смотря по важности вины, в келии или в церкви. Когда же видела, что наказываемая сестра очень пугалась или сильно плакала, весь гнев матушки исчезал, и она, забыв свои строгие слова и угрозы, спешила успокоить и утешить сестру ласковыми словами «ну, вот тебе и раз! ишь какая недотрога – сердитая! Уж и надулась, и слезы распустила! Ведь я, старушонка, раскричалась, тебе добра желая, ведь с меня взыщет Господь, если погибнет душа твоя! Ну, прости меня Христа ради, если я тебя оскорбила!»

Смирение матушки не имело границ; перед каждой самой молодой послушницей она себя смиряла, и ее смирение иногда действовало на сердце более всех угроз и наказаний. Растроганная до слез сестра обыкновенно кланялась в ноги матушке и просила прощения, а матушка, уже совершенно развеселившись, с улыбкой прощала сестру, говоря: «ну, Бог тебя простит! Давай с тобой чайку попьем». И, обласкав сестру, как родная мать, расспрашивала: не нуждается ли она в чем? И если получала утвердительный ответ, тихонько снабжала ее необходимым, запретив, рассказывать об этом, чтобы не возбудить ропота или зависти.

Вообще матушка своею жизнью напоминала древних подвижников, из коих она преподобных Антония и Феодосия особенно любила и почитала, и сестер наставляла ежедневно им молиться, и любила ставить сестрам в пример жизнь этих св. отечественных угодников. Особенно не любила матушка в сестрах пристрастия к нарядной одежде и украшению келий светскими предметами. Она никогда не пропускала случая, когда видела на сестре дорогую шерстяную рясу или яркую цветную подкладку под рукавами, чтобы не сделать строгого внушения. «Спаситель мира! – говорила матушка такой наряднице, – как же ты думаешь к Богу явиться? Или ты не знаешь, что мы должны служить примером для мирских братий, а не подавать им примера к соблазну и осуждению нас? Мирские ведь скажут: вот так монашенки! Просят Христа ради на нужды обители, а сами в таких рясах щеголяют! Ведь не все знают, что тебе эту рясу родные или знакомые подарили, или что ты на свои заработанные деньги сшила, а все считают, что ты монастырское носишь. Скинь, чтобы я на тебе больше не видала ее, а то я ее в печку брошу!» Волей-неволей сестры боялись носить хорошую одежду и, если у кого и была таковая, то уж в такой одежде боялись и на глаза попасть матушке, а терлись около стеночек.

Если ей случалось видеть у сестер постель, убранную красивым одеялом, простыней, обшитой кружевами или вязкой своей работы и особенно взбитые высокие подушки, то смиренная и незлобивая старица приходила в сильное негодование: ее до глубины души возмущало такое уклонение от иноческой нищеты. Она часто своими руками изрезывала в куски эту «бесовщину», как называла матушка все прихоти и наряды, неприличные монашескому положению. «Девочка, девочка, говорила она обыкновенно такой наряднице, вспомни, в чем ты пришла из деревни, и на какой постели спала, ведь ты там лапти носила и на грязном полу спала, а сюда пришла душу спасать, избегнуть суеты мирской, обнищать Христа ради, а что делаешь? Побойся Бога! Накажет Он тебя за это! Какой соблазн для мирской братии»! И всеми мерами старалась истреблять в сёстрах всякое излишество.

Особенно не выносила матушка скрипучей обуви с высокими каблуками, и уж до той поры не оставит в покое носившую, пока сестра не отрубит каблуки и не уничтожит скрип, а то и на глаза ей лучше не попадайся. Когда здоровье матушки было еще крепкое, она считала своею обязанностью каждый день обойти все келии сестер, особенно утром. Вставала матушка очень рано, если можно назвать «вставала», потому что она почти и не ложилась. Вечером, до двенадцати часов ночи, она проводила время в молитве и чтении Псалтири и полагала множество земных поклонов, а после двенадцати, если и приляжет отдохнуть, то не может успокоиться и заснуть от дум об обители, караулят ли сестры церковь, не заснули ли? Читают ли в псалтырной неугасимую Псалтирь? Все ли в обители благополучно? И она часто, даже не задремав, вставала, а спала она не раздеваясь – в чем ходила, накинув шаль, тихонько выходила в коридор. То постоит у окна, послушает несколько минут, стучат ли караульщицы, и, если долго не слышит, примется палкой стучать о подоконник. Если сестры близко, то, услышав стук, спешат ответить стучалками; если же они далеко или заснули, то она не успокоится, а пойдёт сама их отыскивать. Ни темнота ночи, ни погода не устрашали неусыпную мать обители, и она спешила своим старческим мелким шажком, на задний двор к караульщицам, и счастье, если те не спали. – «Вы разве не слыхали, как я вам стучала? – спрашивала она. – «Нет, матушка, мы должно быть только ушли, как вы начали стучать», говорили они в свое оправдание, и этим все и кончалось. Но если она заставала их спящими, то приходила в сильное негодование. «Се жених, грядет в полунощи! Невесты Христовы! А вы спите и почиваете! Разве не слыхали вы слова Божия, что «проклят всяк, творящий дело Божие с небрежением?» И долго еще она внушала сёстрам, чтобы они не забывали, что им доверяется вся обитель, что от их нерадения может последовать несчастие в церкви и т. д. Сестры со слезами просят бывало прощения, но на другой день все-таки матушка поставит их на поклоны и тогда уже простит. Обойдя таким образом двор и караульщиц, она шла в псалтырную и возбуждала сестер бодрствовать и молиться, потому что, говорила она, не знаем, когда придет Спаситель.

Возвратившись в келью, неутомимая матушка, едва уснув часок-другой, уже опять была на ногах: с колокольчиком ходила по коридору будить сестер на утреннее правило, которое начиналось в четвертом часу утра, а в воскресные и праздничные дни, когда полагалась ранняя обедня, то и в два часа утра. Матушка зайдет то в одну келью, то в другую, громко творя Иисусову молитву. Конечно, услышав ее голос, сестры мгновенно соскакивали с постели и, наскоро одевшись, бежали на правило. Любимые свои акафисты: Страстям Христовым, Успению Пресвятой Богородицы, Варваре великомученице, матушка обыкновенно читала сама и читала громко, внятно, с глубоким умилением; часто дрожащим от слез голосом, произносила она проникающие в глубину души слова акафиста, с выражением и чувством, как бы своими глазами видела того, к кому обращалась со словами молитвы. При этом за каждыми особенно умилительными выражениями полагала глубокие земные поклоны, не прерывая в то же время и чтения. В конце правила неопустительно читала помянник со множеством имён о здравии и об упокоении благодетелей; матушка очень любила тех сестёр, которые старались подражать ее умилительному чтению и, заставляя их читать, всегда после чтения, как любимых детей, поощряла каким-нибудь гостинцем: булочкой, конфеткой, кусочком сахара и т. п., особенно молодых.

После правила матушка спала до звона. После обедни выпивала чашки две чаю с хлебом и принималась за свои обычные занятия: записывала приходы-расходы по монастырю, принимала сестер, которые приходили к ней со всевозможными просьбами и делами, иногда ездила в город по делам. Матушка пользовалась уважением мирян и духовных. Все Оренбургские преосвященные уважали и при случае ставили ее как пример для иноков и любили посещать ее скромную келью. Губернаторы и военные люди тоже любили простую, ласковую, смиренную старицу, и в храмовые и торжественные годовые праздники во множестве собирались в обитель, считая своею обязанностью посетить добрую матушку и отдохнуть за ее безыскусственной, но назидательной беседой.

Обедала матушка всегда вместе с сестрами из одного блюда и не дозволяла себе никакой особенной пищи, кроме общей трапезы, причём кушала очень мало и всегда при этом укоряла себя: «вот я как спасаюсь! целый день только чай пью да обедаю, а святые отцы по седмице хлеба не вкушали», и всегда притом тяжко вздыхала, укоряя свою немощь. Одежду она носила самую простую коленкоровую и тогда только ее снимала, когда уже негде было заплатки наложить, а до той поры она аккуратно зашивала каждую прорешку. Любившие ее купцы, дарили ей и хорошие платья, но она никогда их не надевала и только в самые торжественные дни надевала шерстяную рясу и подрясник! Обыкновенный же ее костюм состоял из чёрного коленкорового или нанкового подрясника, коротенького стёганого бешмета, который она не снимала ни зимой, ни летом, и ветхого с заплатками апостольника и шапочки. Келья ее была, как и у прочих сестёр, и украшалась только образами и портретами, надаренными ей разными ее почитателями. По монастырю зимой и летом ходила пешком, без помощи палки, и не позволяла себя вести под руку до тех пор, когда уж достигла глубокой старости, и силы стали ей изменять. Часто, засидевшись где-нибудь в келии, зимой поздно, она не позволяла беспокоить сестёр, чтобы ее отвезти на лошади, а скажет, шутя, послушнице: «давай салазки, да девочки меня живо домчат до дому», и заставит молодежь или детей, которых много воспитывалось в обители, везти ее. Те с торжеством повезут матушку на салазках, а она только посмеивается. Они оцепят ее салазки гурьбой, и все наперерыв стараются попасть в лошадки. Привезут домой; она всех их оделит гостинцами, и те с радостью летят домой. Таково было смирение и простота этой великой старицы!

3-го апреля 1876 года, во внимание к ее ревностным трудам для пользы обители, игуменья Таисия высочайше была пожалована наперсным крестом. И только по кресту ее можно было отличить от простых сестер. Когда же она была без креста, кто видел ее в первый раз, никогда бы не подумал, что эта маленькая старушечка с кротким добродушным лицом, в ветхой заплатанной одежде, часто с метелкой или просто руками отбрасывающая камушки или мусор по дорожке к церкви, или около келии, есть игуменья – основательница обители и величественного храма, и одному слову которой с любовью и охотой повиновались до трехсот человек.

В то время, когда обитель процветала и распространялась новыми зданиями, внезапно попущением Божиим для прославления Его святого Имени, обитель едва не сделалась жертвою пламени, и если бы не милосердие Царицы Небесной, от нее осталась бы только груда камней и пепла. Это было 17 апреля 1879 года, когда весь Оренбург пылал со всех концов несколько дней. Губительное пламя, как огненный змей, перелетало из дома в дом, через площади и целые кварталы и достигло до стен обители. Уже пылали монастырские дома для священников, запылал ближайший к монастырю дегтярный базар, и страшная огненная рака горевшего дегтя устремилась на обитель. Огромные огненные головни летали в ограду, которая была наполнена, или лучше сказать битком набита горожанами, с имуществом, искавшими спасения в стенах обители. О. Павел оставил свой уже догоравший дом и, захватив только то, что можно спасти в руках, прибежал в обитель. Видя угрожающую опасность, накрыли церковь мокрыми кошмами, а священник с матушкой-игуменьей, собрав сестёр в храм, упали пред Иверским образом Божией Матери и, при общем рыдании, священник стал со слезами громко умолять Заступницу защитить и спасти обитель и храм от огненного запаления. Между тем уже в ограде задымились келии и деревянная колокольня. Тогда батюшка поднял Иверскую икону Божией Матери и, при громких рыданиях перепуганных сестёр и народа, с горячей молитвой и надеждой на милосердие Владычицы, обнесли икону кругом ограды. И, о, чудо заступления Богоматери! Огненная стихия, как бы повинуясь Божественному мановению, в страхе повернула назад, ветер подул в противоположную сторону, и обитель была спасена! Не признать явного чуда заступления Богоматери было невозможно. В невыразимой радости все снова бросились в храм, который наполнился коленопреклонёнными богомольцами. Батюшка отворил царские двери и упал перед ними на колени, и, проливая тёплые, благодарные слезы, начал благодарственный молебен. Сердца молящихся были переполнены пережитым ужасом; чудное спасение потрясло каждого до глубины души; раздавались громкие рыдания, которые заглушали пение молебна.

Матушка-игуменья вместе с сестрами произнесла обет в память неизреченного милосердия Владычицы, вечно, пока будет стоять обитель, еженедельно читать акафист Милостивой и Благой Вратарнице, пред Ея чудотворной иконой Иверской, и построить над вратами обители храм, в честь чудотворного образа Благой Вратарницы Иверской. Пение акафиста началось тогда же, а постройка храма была отложена до времени, так как была настоятельная нужда в необходимой постройке жилого корпуса, потому что единственный деревянный корпус не вмещал сестёр, которых с каждым годом все прибавлялось. Матушка признала необходимым построить большой каменный двухэтажный корпус, в котором бы могли безопасно помещаться свечной завод и просфорная. И корпус начали строить в 1880 г. Немного спустя, по окончании постройки корпуса, игуменья Таисия понесла тяжелую утрату: ее неутомимая помощница, казначея монахиня Маргарита 3 января 1883 года, только три дня полежав в постели, мирно уснула сном праведницы, напутствованная христианскими таинствами св. причащения и елеосвящения.

По предложению одного благотворителя Андрея Гавриловича Бунтова и частью на его средства, матушка Таисия решилась построить каменную колокольню, и 7 мая 1885 преосвященным Вениамином II совершена закладка колокольни, которая окончена была 11 октября 1887 года. 3 июля 1888 года подняли колокола, из которых самый большой весил 147 пудов. Колокольня построена в четыре яруса, вышиной до креста 22 сажени. Во втором этаже и устроена небольшая церковь. В 1889 г. от колокольни до западных дверей церкви пристроен каменный коридор, в западном конце которого устроены святые ворота, над ними и стоит церковь в колокольне, в честь Иверской Богоматери.

В том же году, с разрешения преосвященного Макария, от усердия сестёр за многолетние и неусыпные труды по обители и за материнские заботы о сёстрах, 4 июня поднесён был игумении Таисии золотой наперсный крест, украшенный драгоценными каменьями. В 1890 году колодец, много лет снабжавший монастырь приятной и чистой водой, внезапно иссяк, и сестры вынуждены были носить и возить воду из городских бассейнов. Матушка игуменья сильно была озабочена этим, и по совету с сестрами стала хлопотать, чтобы разрешили устроить на монастырском дворе водопровод, что и было сделано в том же году. И это была последняя услуга и последнее дело великой старицы для ее любимой обители. Ея старческие силы стали заметно ослабевать: недуги, всегда следующие за старостью, беспокоили и часто приковывали ее к постели, но крепкий дух боролся с немощью плоти, и она все еще не упускала ни одного церковного богослужения, хотя заметно было для всех, что матушка переламывает себя через силу.

Матушка сама более всех чувствовала, что конец ее труженической жизни близок, и готовилась его встретить, как подобает истинной христианке, от ранней юности посвятившей себя на служение Богу. Только страх ответа перед Нелицеприятным Судией за души вверенных ей Господом сестёр тревожил ее дух. Чувствуя близость кончины, матушка усугубила свои постоянные наставления сёстрам: «Возлюбленные мои сестры, говорила она при всяком удобном случае, не посрамите меня перед Создателем, живите достойно своего звания; искореняйте из своей среды всякую злобу и несогласие, имейте равную ко всем любовь и доброжелательство; кто хочет из вас быть первым, будь всем раб и слуга. Переносите скорби и лишения, неразлучные с иноческой жизнью, вспомните, что никто вас не звал в монастырь, сами вы просились со слезами и готовы были переносить все от руки Господней!» Матушка, пока дозволяли силы, все продолжала навещать по кельям сестёр и поучать их нестяжательному и смиренному образу жизни. Чувствуя, что сестры в лице ее лишаются своей любимой матери и покровительницы, она, как и в продолжение всей жизни, была истинною попечительницею всех бедных и беззащитных, так, особенно при конце своём, призывала бедных сестёр, сирот, немощных и, смотря по нуждам, оделяла которых деньгами, которых одеждой и всех равно своей материнской любовью, умоляя быть смиренными, послушливыми, любить друг друга и молиться за благодетелей и строителей обители.

О последнем она беспокоилась всего более, ее страшила мысль, что по смерти ее сестры не станут поминать и забудут эти драгоценные для неё имена. И мудрая раба Христова изобрела средство запечатлеть их навечно, не только на памяти, но и на сердце любимых ею сестер. Призывая отдельно каждую сестру и обласкав ее, смотря по потребности каждой, она с низким поклоном и слезами просила исполнить последнюю ее просьбу. Нужно сказать кстати, что любимое матушкино словечко было «девочка», так она любила называть в разговоре всякую сестру, хотя бы девочке было лет семьдесят. – «Девочка, кланяясь просила матушка, ради Господа прошу тебя: поминай на молитве рабов Божиих: Ольгу, Петра, Екатерину и так далее – имени четыре-пять и более называет при этом, ведь они три тысячи в обитель пожертвовали, как не молиться за таких благодетелей?! Ты, девочка, хоть понемногу, по три поклончика клади каждый день за них, и то тебя Бог не оставит за послушание!» Конечно, растроганная до глубины смирением своей дорогой матери сестра с радостью обещалась до гроба поминать эти имена и, можно сказать с уверенностью, что эти имена не были забыты сестрами.

Таким образом, каждой сестре она завещала разные имена и разделила между ними весь свой синодик. Редкая сестра могла пожаловаться, что она не была чем-нибудь облагодетельствована матушкой перед ее смертью. Матушка игуменья Таисия имела дар от Бога проникать в сердца сестер: она точно читала в сёстрах все их намерения и мысли. Поистине, сестры удивлялись ее прозорливости: она умела так просто, так незаметно сказать именно то, что таилось на душе и не хватало силы высказать. Она терпеть не могла, когда жаловались друг на друга, и всегда узнавала клевету. Она во всю жизнь не верила ничьим наговорам, пока своими глазами не убедится в истине. Обыкновенно, когда кто-нибудь по злобе клеветал на сестру, она призывала ту сестру, расспрашивала и с улыбкой говорила: «вот болтушка (такая-то), какую чушь мне наплела на тебя, да ты на нее не имей зла, это не она, а враг сделал, а ты молись за нее, вот тебе венец и будет за терпение!» И, утешив сестру, отпускала ее с миром, а клеветавшую ставила на поклоны и делала ей строгий выговор, что врага она утешает. Равно по первому взгляду она узнавала сестру, если у неё на душе какая скорбь или искушение. Она никогда прямо не начинала расспрашивать, что с нею? А заводила разговор про жизнь святых или страдания Спасителя вроде того: «что, девочка, ты читала ли когда, как один старец бил своего ученика, и когда другие советовали ему оставить своего безжалостного наставника, смиренный послушник отвечал, что старец искушает его новоначалие, и терпел от него в течение 15 лет. Однажды старец пришёл к соседним инокам и сказал, что его ученик умер. Они не хотели верить и пошли к его могиле. Там один подвижник позвал умершего по имени: «брат, жив ты или умер? скажи нам!» и умерший из гроба ответил: «ей, жив есмь, отче, ибо послушание не умирает!» Старец, мучивший ученика, ужаснулся, затворился в келии и много лет провёл в покаянии и слезах, угодил Богу и вместе с учеником сподобился нетленного венца. – Вот как святые-то терпели! заключала матушка, а мы, девочка, и слова обидного не хотим перенести!» Иногда матушка приводила другие примеры, но всегда так, что именно подходило и касалось состояния души скорбящей сестры. Она находила всегда у себя для таких сестёр слово утешения, лакомство или хоть кусочек сахару и т. п., и всегда от неё выходили с облегченною душою, точно камень свалился с души.

Приведём, как образец прозорливости матушки, следующее событие. Одна молоденькая послушница, в то время живописка, вследствие обид от старшей, поколебалась духом и решилась выйти из монастыря. По какому-то случаю она пришла к игумении Таисии; расстроенное состояние духа не укрылось от прозорливой старицы. Она усадила сестру на диван и стала беседовать по обычаю из жизни святых и приводить именно такие места, которые весьма подходили к состоянию души скорбной сестры; та не выдержала и разрыдалась. Тогда матушка уже прямо ей сказала: «я вижу, девочка, у тебя есть какое-то горе, но ты не хочешь мне сказать». Эта сестра ей все открыла и просила благословения удалиться в другой монастырь. Матушка, всплеснув руками, воскликнула: «нет тебе на это моего благословения! Ты здесь нужна. Тебе живопиской не быть. Ты у меня будешь письмоводительницей и много принесешь пользы для обители, и хорошая у меня монахиня будешь, а это твое горе пройдёт, все перемелется, и мука будет, ты до конца, казак, терпи, атаман будешь!» Сестра улыбнулась сквозь слезы и с сомнением спросила: «как я могу быть письмоводительницей, когда я не кончила курса прогимназии? Ведь у нас в монастыре письмоводители все чиновники, мужчины с высшим образованием, а я и понятия не имею, что это бывает за письмоводство и что там пишется? Вот учительница наша Елизавета Васильевна кончила епархиальное училище, она, наверное, может быть письмоводительницей, а мне куда уж в письмоводительницы годиться, хоть бы живописи немного научиться». Матушка с грустным лицом взглянула на нее и вздохнув сказала загадочно: «ну, Лиза та и с образованием, а письмоводительницей не будет, не монастырского она духа. Она хоть двадцать лет проживёт, а не будет жить в монастыре – уйдет в мир, а ты монастырского духа, будешь жить, и чудесная у меня письмоводительница будешь, и монахиня будешь хорошая, только терпи, не уходи из монастыря!» Это было незадолго до смерти матушки.

Но впоследствии так все и сбылось. Эта послушница стала письмоводительницей, а учительница потом ушла из обители в городскую мирскую школу, где и скончалась. И вообще все, что пред смертью кому говорила игуменья Таисия, все то и сбылось.

Игуменья Таисия была неусыпная молитвенница. Молилась она день и ночь не наружною только молитвою, но из глубины сердца с великим умилением и теплотой, с глубокими вздохами и слезами. Когда ей читали правила келейные, то всегда заимствовались ее молитвенным настроением и, начав читать сухо по обязанности, смотря на умилительную ее молитву с глубокими поклонами и трогательными взываниями к Богу, согревались и сами молитвенною теплотой, и начинали горячо молиться. Ее смиренная, пламенная молитва ограждала обитель от всех напастей, давала ей силу совершать такие дела, о которых ей простой неученой женщине и помыслить было нельзя.

Были случаи, когда легко мысленные и неверующие светские люди, к которым матушке приходилось обращаться по делам обители, смеялись над ее простотой и хотели сделать зло обители, но молитвы старицы и ее глубокое смирение побеждали сердца таких людей. Она каждому кланялась в ноги, перед каждым смирялась и всегда достигала своей цели. «Нет, с этой старушонкой ничего не поделаешь! Ты ей хоть что хочешь делай, она знай себе кланяется да просит: надо уж от неё отвязаться и сделать по ее просьбе!» – говорили такие люди. Истинно говорят св. отцы, что враг все может терпеть, кроме смирения – оно одно его побеждает.

Перед своею смертью матушка позаботилась, чтобы никто из оскорблявших ее в обители не остался на нее в неудовольствии. Всех простила, всех удовлетворила, особенно врагов своих словом – если кто сделал ей какое зло, то она вдвое отплатила им за это добром. Также на память о себе она всех сестёр утешила монастырским повышением: кто был еще не одет в монашескую одежду, тех одела, связочницам дала камилавки, камилавочницам – рясофор, рясофорных постарше постригла в мантию. Можно сказать, она хотела, чтобы никто в обители не остался без ее последней материнской ласки. Все эти заботы и беспокойства еще более расшатали ее старческие силы. Между прочим, года за два до смерти ей делали глазную операцию и снимали катаракту с глаз, чем вероятно немало ослабили ее силы.

Она, чувствуя, что силы ее с каждым днем слабеют, еще на ногах пожелала, чтобы ее пособоровали. Во время соборования сестры были так напуганы возможностью скорой разлуки со своею любимой матерью, что рыдания их заглушали слова священника, читавшего молитвы. После соборования матушка уже более не выходила из своей келии. У неё была болезнь желудка, которая не позволяла ей принимать пищу, и хотя были приглашены несколько раз врачи, несмотря на сопротивление матушки, которая и слушать не хотела, чтоб ее доктора лечили, но и они не могли оказать страдалице никакой помощи; а от лекарства только усиливалась у нее боль и причиняла ей тяжкие страдания. Видя себя уже совершенно неспособною управлять делами обители, матушка все дела передала казначее монахине Магдалине, и подала прошение об увольнении ее от должности настоятельницы. 27 декабря на праздник Рождества Христова больную матушку посетил преосвященный Макарий, епископ Оренбургский и Уральский. Он с горестью говорил, что ему тяжело ходатайствовать об ее отставке, но она опять убедительно просила его уволить ее от непосильного бремени управления. Тогда владыка обратился к окружающим его монахиням и сестрам и, указывая на изнемогавшую от болезни матушку, сказал, что она была светильником не только для обители, но и для всего города, просил сестер подражать ее жизни – смирению и незлобию.

Владыка благословил избранную ею казначею Магдалину исправлять по обители обязанность настоятельницы и внушал сёстрам, чтобы они почитали ее и повиновались, как самой матушке Таисии. С каждым днем силы больной истощались, но в течение шестимесячной болезни никто не слыхал от нее стона. Когда ее спрашивали: «вам очень тяжело, матушка?» она со вздохом отвечала: «у святых мучеников все члены раздробляли и строгали когтями тело, а мне по грехам еще можно эту болезнь терпеть, только бы Господь вечной муки избавил!» Во время своей болезни матушка более десяти раз была приобщена Св. Таин, и незадолго до смерти вторично особорована. Новоизбранная настоятельница изготовила заранее все нужное для погребения, даже гроб стоял совсем готовый и обитый черным полубархатом с серебряным позументом и кистями. Матушка игуменья просила казначею не делать ей пышных похорон. «Схороните меня где-нибудь в ограде церковной без лишних церемоний; ничто не спасет нас, кроме добрых дел, говорила она –добрые дела украшать могут за гробом, Магдалинушка, а не гроб дорогой и памятники, пожалуйста не выдумывай никаких церемоний!» Потом попросила ее приготовить небольшие иконочки Козельщанской Божией Матери. Икона эта была прислана в благословение обители от протоиерея о. Иоанна Кронштадтского, и стала широко известна по исцелениям среди жителей города Оренбурга. Когда были приготовлены в большом количестве небольшие образочки Козельщанской Божией Матери, матушка, с 17 февраля 1891 г., начала благословлять ими сестер. Каждую сестру перекрестила образочком и, отдавая его, делала какое-нибудь наставление. Узнали об этом миряне, почитавшие матушку-игуменью, и во множестве стали приходить к ней, чтобы сподобиться ее последнего благословения.

Матушка и их оделяла иконочками до тех пор, пока уже ни одной не осталось; она не тяготилась никем – всех равно принимала: и богатых, и бедных; для всех у неё было слово любви и назидания. Она написала духовное завещание сёстрам обители, которое попросила прочитать в трапезной. На первой неделе Великого поста матушка почувствовала себя очень плохо: с ней сделался бред, и она часто забывалась. 7 марта в четверг этой недели пришла навестить ее регентша с хором певчих, и больная попросила их спеть ирмосы: Помощник и Покровитель бысть мне во спасение... и Душе моя, душе моя, востани, что спиши... Во время пения матушка все плакала, а по окончании стала прощаться с казначеей и певчими; всех их целовала со словами: «голубушки мои, живите мирно, любите друг друга!» Ночью этого дня келейные читали ей правило, которого она до смерти никогда не опускала. Видя же ее сильную слабость, они хотели оставить заупокойный канон, а матушка вздохнула и сделала им замечание: «что же вы не читаете заупокойный канон?» В 3 часа утра 8 марта ей сделалось так худо, что сочли нужным послать за священником. Протоиерей Иоанн Феликсов в последний раз приобщил больную Св. Христовых Таин и прочитал отходную. Весь этот день матушка еще боролась между жизнью и смертью, и только тяжкие вздохи и крестное знамение, которым она часто ограждала себя, показывали, что в ней еще есть дыхание жизни. В 2 часа пополудни пришел духовник игумении Таисии иеромонах Иннокентий; сестры наполняли келью и коридор.

Духовник благословил умирающую и начал читать отходную; видно было, что матушка в полной памяти. Отец Иннокентий обратился к ней и сказал: «простите меня, матушка, и помолитесь обо мне!» Матушка едва слышно ответила: «если буду иметь дерзновение»... и замолкла. Еще минуты две, три... Она тихо вздохнула, и чистая душа ее вознеслась на небо. Громкие рыдания прервали мертвую тишину; никто не мог удержаться от слез, везде слышны были вопли: «скончалась наша дорогая матушка! лишились мы своей родной матери!» Горести сестер невозможно описать. Никто не хотел верить, что это случилось. Келейных увели без памяти. Казначея не могла удержаться от слез, хотя и старалась унять рыдавших неутешно сестёр. Когда тело почившей опрятали, 12 печальных ударов в большой колокол возвестили всем, что не стало общей матери и молитвенницы.

Услышав звон, начали стекаться в келью игумении граждане, и священники обители с иеромонахом Иннокентием отслужили первую панихиду. С тех пор стали приезжать священники служить панихиды по усопшей без всякого приглашения: один не успевал уйти, другой приходил, так что Псалтирь читался только в глухую полночь. С трех часов пятницы до трех часов субботы отслужено было 13 панихид. В субботу в 3 часа пополудни был вынос тела усопшей игумении Таисии в церковь ко всенощному бдению; гроб был поставлен среди церкви на возвышении, и четыре монахини сменяясь стояли у гроба: две у головы, две у ног. Во время всенощной певчие выходили петь: Свете тихий и славословие перед гробом матушки. Также, когда прикладывались к Евангелию, то тут же кланялись матушке, как живой, и целовали ее руку. После всенощной отслужена была соборная панихида, на которую вышли 9 священников и 2 диакона. В воскресенье отслужена была заупокойная литургия.

Пока останки были в храме, у гроба почти не переставали служить панихиды, так что царские двери не затворялись, певчие пели все время на оба клироса, и если было между панихидами минут 15 свободного времени, то певчие пользовались этим временем, чтобы сбегать в трапезную выпить наскоро чашку чаю, и опять в церковь! Всех панихид по матушке игумении Таисии было отслужено тридцать, при многочисленном стечении народа и городского духовенства, которое все перебывало у гроба глубоко почитаемой матушки-игумении Таисии, доказав этим свое глубокое уважение к ее добродетельной и многополезной жизни.

Пятеро суток лежала во гробе матушка-игуменья в келии и в церкви, при сильной духоте от множества народа, стоящего со свечами в руках, и не было заметно никаких признаков разложения – она лежала как живая; даже не верилось, что ее необходимо предать земле. Монахини и сестры не утомлялись стоять у гроба за многочисленными панихидами, певчие не уставали петь все время нотные панихиды; не хотелось ни на минуту уходить из церкви. Все время, пока гроб стоял в церкви, церковные двери не затворялись·, народ толпами шел в церковь, ко гробу нельзя было долезть. Все мирские желали посмотреть па покойную и проститься с нею; все целовали ее руку и, простясь, прикладывались к покрову е гроба, которым отирали себе глаза и голову, настолько верил народ в праведность ее жизни. Сестры чувствовали и невыразимое горе, но вместе какое-то радостное чувство наполняло их сердца. На панихиды съезжалось много купечества и именитых лиц города. Вообще церковь с гробом игумении напоминала собою Страстную пятницу и субботу, когда народ толпами днем и ночью ходит прикладываться к плащанице. Так и здесь все четыре дня народ толпился у гроба. Во вторник 12 марта после часов была последняя панихида. В 10 часов начался последний благовест к обедне. Литургию совершал преосвященный Макарий с 10 священниками. После Буди имя Господне сказал речь владыка о том, как была добра и милостива ко всем покойная, какую простую, смиренную она проводила жизнь, за что и даровал ей Господь такую праведную христианскую кончину.

После литургии началось отпевание по чину погребения монахов, на которое вышел преосвященный Макарий, 27 священников, два иеромонаха, протодиакон, 19 диаконов, всего 50 человек, в траурных облачениях с тёмно-зелёными свечами в руках. Когда запели: «Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей», вся церковь, казалось, плакала. Лики святых смотрели печально, на всем был траур. Иконостас был покрыт черной кисеей с белыми лентами, хоругви, подсвечники, за престолом семисвечник, люстры, игуменское место – все было покрыто черным коленкором и тюлью с белыми лентами. На похоронах были губернатор, вице-губернатор, 6 генералов и вся знать города. Вся ограда была наполнена народом, все оградки палисадников, крыши келий, мельницы за оградой монастыря были усеяны сплошной массой народа. Некоторые пришли еще с 5 часов утра, а другие даже с вечера, чтобы занять место. После отпевания гроб подняли и обнесли кругом церкви. Вся масса народа, не говоря о сестрах, плакала навзрыд при этом обнесении. Когда шествие возвратилось в церковь, гроб с телом приснопамятной игумении Таисии, в присутствии преосвященного владыки, был опущен в склеп, приготовленный в зимней церкви, в правом приделе Казанской Божией Матери.

Итак, Оренбургский Успенский монастырь лишился своей неусыпной труженицы и основательницы, а сестры – любимой матери и руководительницы, которая скончалась на 85 году от рождения, а обителью управляла 37 лет.

Вечная память тебе, добрая, смиренная, праведная старица, матушка-игуменья Таисия. Будем верить, что ты, и по отшествии из этого суетного мира, не разлучаешься духом с своей любимой, тобою созданной обителью, и ходатайствуешь за нее пред престолом Божиим!⁵¹

Киево-Китаевская пустынь