Странник по св. местам Востока Василий Григорьевич Барский

Память 7-го октября

На рубеже, разделяющим конец древней и начало новой истории России, а именно – в 1701 году, в матери русских городов – Киеве, под сенью лавры, в Печерской слободке, у небогатого торговца Григория родился знаменитый странствователь по святым местам Востока инок-подвижник Василий Григорьевич Барский.

Еще в детском возрасте Василию довелось быть свидетелем страшного проявления гнева Божия. В 1710 году в Киеве появилась чума. Этот бич Божий принудил вместе с другими и Григория Ивановича Барского оставить Киев, и со всем семейством выселиться в «поле». Когда же опасность миновала, он снова возвратился в Киев и поселился на Подоле, близ соборного храма Успения Пресвятой Богородицы. Отец Василия, Григорий Иванович, по свидетельству сына, был «книжен точию в Российском писании и в церковном пении». Занятый торговлею и к тому же имея предубеждение против тогдашних ученых, он старался отклонить сына от учёного поприща и приучить его к торговым занятиям. Между тем, Василий еще с детских лет был «любопытен» ко всяким наукам и художествам, и «имел охоту видеть чужие страны». Стремления эти в нем естественно могли развиться в Киеве, так как город этот в то время был одним из учёнейших центров юго-западного края, куда, для получения образования, стекалась молодежь со всех концов России и где юный Василий, понятно, имел общение с этой ученой молодежью, своим примером и беседами разжегшей в нем страсть к наукам и путешествиям. Таким образом, юный Василий, стремившийся к свету просвещения, невольно должен был стать в противоречие с желаниями отца, недоверчиво относившегося к учености, а это делало его жизнь в родительском доме не особенно радостною. По счастью, Василий нашел поддержку в матери, которая сумела убедить мужа не препятствовать благому желанию сына. Вследствие этого, Василий поступил учеником в Киевскую академию. Когда он достиг уже до «начал философии», то у него открылась на левой ноге язва, лишившая его возможности ходить. Это вынудило его оставить академию и приняться за лечение. Пользовавшие его Киевские врачи, однако, не принесли ему пользы.

В то время, когда больной потерял уже всякую надежду «исцелиться», до него дошел слух, что один из его товарищей, некто Иустин Левицкий, задумал ехать «в Польшу до града Львова, ради совершения больших наук». Это известие оживило Барского и имело для него решающее значение. «Виждь – восклицает он – нечаянное Божие обо мне смотрение»! И он, тому «поревновав», решился вместе с Иустином ехать во Львов. Пользуясь отсутствием отца, он оставляет родительский дом, и мать «со многим рыданием и слезами» благословила своего сына на далёкий путь.

Это произошло 20 июля, в день св. Илии Пророка, 1723 г. Едва он с товарищем своим Иустином выехал из Киева, как возвратился домой отец Барского и тотчас послал слугу за сыном в погоню. Но на все увещания слуги вернуться домой, Василий остался непреклонен и, послав отцу «должный сыновний поклон», продолжал свое путешествие.

Во Львове искусный врач вылечил ногу Барского, и он стал хлопотать о поступлении в Львовскую иезуитскую академию. Но православных, и особенно Киевских, в эту академию не допускали; а потому для достижения своей цели Василий вместе с Иустином, решились прибегнуть к хитрости, в то время весьма обычной. Они объявили себя братьями Барскими, уроженцами польского города Бара. Таким образом, они проникли в академию и поступили в класс риторики. Обман, однако же, вскоре открылся, и они были изгнаны из академии, «яко волки от лесов Киевских».

Во Львове они сошлись с русским священником Стефаном Протанским. Он потерял свою жену и, «ради разгнания своей печали», решился отправиться в Рим. Узнав об этом, Барский и Иустин предложили Протанскому идти туда вместе, и Протанский с радостью принял их предложение.

Из Львова путешественники Барский, Протанский и Иустин Левицкий, в одеяниях римских пилигримов, вышли 23 апреля 1724 года. Перебравшись через северо- восточный угол Карпатских гор, они достигли города Кашау, где, не имея чем жить, ходили по городу и просили милостыню. Это так неприятно поразило священника Протанского, что он решился расстаться со своими товарищами. Для самого же Барского это прошение милостыни или «художество», как он сам выражается, не могло быть новым. Он в Киеве довольно насмотрелся, как тамошние ученики целыми десятками расходились по городам и селам Киевской и Черниговской губерний для собирания подаяний. Кроме того, бедные ученики каждый день в обеденное время ходили по Киевским улицам и пред каждым домом пели разные священные стихи, выпрашивая у жителей христианской милостыни. Из Кашау Барский чрез Эрлау пришел в столицу Венгрии, Пешт, где нашел помощь у православных сербов, и думал чрез Сербию и Далмацию отправиться в Венецию. Но «благоразумные люди» посоветовали Барскому и Иустину идти из Пешта прямо на Вену, «да и столицу цесарскую узреть и крепкими себя вооружить патентами» (рекомендательными свидетельствами). Так они и сделали.

Расставаясь с Венгрией, Барский с благодарностью отзывается о страннолюбии ее жителей. Иное встретил он, когда вступил на Немецкую землю, где он не нашел «никакого страннолюбия, ни милости от немецкого народа, естественно сущего немилосердного». Но к чести немцев сообщает, что «земля их мирна есть от разбойников». 1-го июня 1724 г., путешественники наши увидели пред собою «славный град» Вену. Получив проходные свидетельства, путники чрез Истрию и Каринтию добрались до Венеции.

По прибытии в Венецию, Барский на другой же день отправился в греческую православную церковь св. Георгия. Так как он в то время еще не знал греческого языка, то очутился в затруднительном положении, из которого его выручали дети греков, обучавшиеся в церковной школе латинскому языку. Они завязали с ним разговор на этом языке. Подошли и их учителя и стали беседовать о вере. Донесли настоятелю греческой церкви, что пришедшие странники «суть православные и благочестивые христиане», да к тому же родом «от Российских стран». По поводу этого последнего показания, Барский замечает: «зело бо там таковых людей (т.е. русских) любят». Однако, на этот раз в Венеции Барский пробыл только два дня и чрез Падую, Феррару, Болонью, Пизаро, Фано и Анкону, следуя берегом Адриатического моря, пришел в Лорет. Из Лорета путешественникам нашим предстояло два пути: кратчайший – в Рим, дальнейший – в Бари. Барский настаивал идти в Бари прямо из Лорета, и решено было сначала пойти в Бари, как первой цели своего путешествия в латинские страны.

Невыразимые страдания пришлось испытать нашим путешественникам, когда они шли в самое жаркое время года по сухой, неплодной и безводной Калабрии. К довершению беды, близ Барлеты Барский потерял свои патенты, а пилигрим без патентов, по замечанию Барского, то же, что человек без рук, воин без оружия, птица без крыл, дерево без листвы».

Наконец, после девятидневных страданий, Барский и Иустин достигают давнишней своей цели, града Бари, и Барский, удрученный потерею патентов и болезнью ноги, «присно же прихождаше ко гробу святителя Христова Николая, моля его со слезами, да поможет в обеих тех». Молитва его была услышана. Нога его исцелилась, и патенты его нашлись; но вслед затем Барского постигает новая беда. Жестокая лихорадка удерживает его в Барлете; а спутник его Иустин, не желая дожидаться выздоровления своего товарища, уходит в Рим, оставляя Барского одного «скорбна и болезненна». С тех пор товарищи уже не сходились. В это трудное время Барский, как и всегда, не упал духом и, «помянув Бога, возвеселился». Один одинёхонек, в чужой земле, зная только книжный латинский язык, которого не разумел простой народ в Италии, без денег, в лютой лихорадке, он направился по пути к Риму чрез Неаполь. В Неаполе он нашёл себе некоторый приют и успокоение, но пробыл в нем только несколько дней и, отправившись из него сухим путем, наконец, 29 августа 1724 г. увидел вечный град, расположенный на семи холмах, омываемых Тибром.

Восхищенный вечным городом, Барский по целым дням бродил по Риму: заходил в церкви, осматривал княжеские и кардинальские дворы и палаты, любовался общественными зданиями, наблюдал нравы и обычаи народа; между прочим, ему удалось воспользоваться даже гостеприимством самого папы, который, во исполнение древнего обычая, ежедневно угощает в своих палатах двенадцать странников. В качестве странника, и Барский был приглашён па папскую трапезу в праздник «Вигилии», т. е. Честного Креста. В Риме Барский прожил около трех недель и покинул его не без сожаления, так как в этом городе он, в качестве пилигрима, пользовался радушным гостеприимством и разными удобствами. Вообще, пребывание в Риме произвело на Барского самое приятное впечатление.

Из Рима Барский путь свой направил опять на Венецию, идя туда чрез Флоренцию, Болонью, Феррару, с надеждою вернуться оттуда прежним путем «в страну польскую». В Венеции Барский приютился в богадельне знакомой ему уже греческой церкви, и почти ежедневно ходил на пристань разведывать: нет ли корабля, отправлявшегося в Зару. «Ни видения ради» хотел он посетить этот город, «понеже многа видех красна и чудесна; но посещения ради мощей угодника Божия св. Симеона Богоприимца». Но проходила неделя за неделею, а он не находил добродетельного капитана, который довез бы его до Зары «Христа ради».

В безвыходных хлопотах уехать на корабле из Венеции прошел, наконец, и месяц октябрь. Наступили холода, ветры, и Барский решился зимовать в Венеции. Настоятель о. Василий разрешил ему остаться при Греческой церкви. Между тем, ему «омерзе до зела» праздное препровождение времени, и он решил посвятить свободное время изучению греческого языка. К тому же греки, как единоверцы, очень его полюбили и охотно допустили его до занятий в церковной школе. Только товарищи Барского по богадельне отнеслись с насмешкой к этим занятиям его и со смехом называли его «премудрым Соломоном». Барский с сожалением говорит, что ему мало времени удавалось посвящать занятиям, так как он принужден был ходить по городу и просить милостыню. Нередко Барский заходил и на площадь Св. Марка, где ему пришлось однажды присутствовать при зрелище травли вола собаками, которое его, как малороссиянина, возмутило до глубины души.

Между тем наступил 1725 год, а с ним и Итальянская весна. Пахнуло «от теплоты дыхания морского». Вместе с весною у Барского обновилась непреодолимая жажда к путешествию. Однажды случилось ему разговориться об этом предмете с одним учеником греческого училища, который заметил Барскому, что не мешало бы ему побывать в «вольной Греции». Там, сообщил он, «Святых Божиих мощи», а люди «милосердии на путников». Эти слова запали в душу Барского и изменили его первоначальный план вернуться на родину. Точно под влиянием внезапно осенивший его мысли он принимает бесповоротное решение: посетить святой православный Восток. С этого момента жребий его был решён на всю жизнь.

Случайно на площади Св. Марка он столкнулся и со спутником, какого искал. Это был бывший архимандрит Тихвинского монастыря, Рувим Гурский, некогда любимец митрополитов Стефана Яворского и Иова Новгородского, доверенное лицо царицы Прасковьи Фёдоровны и царевича Алексея Петровича, но принужденный бежать из отечества. С этой минуты и до самой кончины Рувима, Барский уже с ним не разлучался. С этим же спутником Барскому впервые пришла мысль «пойти в Иерусалим поклониться Гробу Христову». Они стали деятельно приготовляться к отъезду. Вскоре нашелся благодатель, в лице некоего сербского капитана Вокула, который взялся быть ходатаем за наших странников пред одним «великим Венецианским боярином», обладателем многих кораблей, и просить его «да укораблит» их до Корфу. И вот, благодаря сцеплению целого ряда счастливых случайностей, в которых Барский не мог не видеть действия особой милости к нему свыше, все, наконец, устроилось, и в марте 1725 года Рувим и Барский оставили Венецию и поплыли к острову Корфу.

Тяжело было путешествие к острову Корфу Барского и его спутника Рувима. Взятые на корабль Христа ради, они принуждены были целые дни проводить, как говорится, впроголодь. Хозяин корабля латинянин так их любил, «яко волк агнца», видеть же их было так приятно, «яко соль в очесах», и «веру же ими, благий читателю», рассказывает Барский: «что латыни гораздо более любят жида и турка, чем нас православных». Подплывая к Корфу и любуясь представившеюся взору прекрасною картиною голубых гор, зеленых долин, живописных деревень, разбросанных по острову, и масличных тенистых садов, Барский благодарил Бога за то, что Он «веру нашу православную на благой, мягкой и плодовитой насаждает земле». В Корфу Рувим и Барский приютились в церкви Св. Спиридония. Вскоре они завели знакомство с корфиотами. Многие из них стали приглашать Рувима совершать литургию и святить воду, причем архимандрит Рувим, по незнанию греческого языка, совершал богослужения на славянском языке.

В начале мая, опять «именем Христовым», Барский и Рувим из Корфу отплыли в Хиос и, достигнув местечка Миконо, лежащего на одном из маленьких островов архипелага, вступили, наконец, в турецкие владения. Услышав, однако, здесь, что Турция находится не в мире с Россией, они побоялись выходить на берег, дабы не сделаться невольниками. Но опасения их были напрасны, и они высадились на о. Хиосе.

Узнав, что на острове Хиосе в то время находился Иерусалимский патриарх Хрисанф, приехавший просить милостыни на Гроб Господень, он много удивлялся, что патриарх «сам труждается, бывши столь великая персона», и явился к нему за благословением и советом. Когда они с Рувимом сообщили патриарху о своем намерении отправиться в Иерусалим, то получили от него известие, что на такое путешествие требуется сумма, превосходящая их средства. Тогда они изменили свое намерение и решились, вместо Иерусалима, идти на Афон. Барский думал только поклониться Афонским святыням и потом возвратиться в отечество, а Рувим навсегда там остаться. По Всевышний судил иначе. Архимандрит Рувим Гурский, уже преутружденный старец, внезапно заболел и скончался в Хиосе. По этому печальному поводу Барский пишет: «И погребоша его честно, с великим надгробным пением, под спудом церкви во имя Св. Виктора. И аз присутствовах, провождая его честные мощи ко гробу, плача и рыдая».

После смерти Рувима, Барскому было очень тяжело в одиночестве, без всяких средств, вдали от родины; но над ним сжалились греческие купцы, и в особенности один из них, по имени Маврокордато, который с ног до головы одел Барского и помог ему доехать до Солуня, куда он и приплыл, испытав сильную бурю, 23 сентября 1725 года. Здесь он провел только день и имел утешение встретиться со своими соотечественниками, а также и с болгарами. Они его угостили и проводили в дорогу.

Из Солуня на Афон Барский отправился пешком и претерпел много путевых невзгод, обходя все монастыри. Постоянным местопребыванием его был монастырь Св. Пантелеймона. Из русских в этом монастыре в то время был только один монах, а остальные или греки, или болгары. Барскому нелегко жилось на Афоне, особенно, когда афонские монахи узнали, что он ходил на поклонение в латинские страны. Ему пришлось вынести целое гонение за свое путешествие в Рим и обед у папы. За это афонские монахи не допускали его даже до причастия и только после архиерейского разрешения он был допущен до него.

Получив сведения, что «повсюду мир и тишина слышатся», Барский 1 февраля 1726 года вышел из Святой горы обратно в Солунь, где и прожил до сентября того же года. Здесь, наконец, благоприятный случай доставил ему возможность поместиться в корабле, плывшем с паломниками в Св. Землю. Таким образом, желание Барского поклониться Гробу Господню исполнилось, и в конце сентября он прибыл в Яффу. Тернист был этот путь его, и на первых порах в Яффе мы видим Барского за дверьми гостиницы, когда другие обедали, и «собирах бывшее», по окончании стола, вместе со слугами, питающимися остатками от общей трапезы.

Из Яффы в Иерусалим Барский вместе с другими бедняками шел за караваном пешком. Между Рамлэ и Иерусалимом Барский был ограблен и избит арабами. В Иерусалиме Барский окончил 1726 и встретил новый 1727 год. В то время он обошел окрестности Св. Града, был на Иордане и на Мертвом море, посетил Вифлеем и неоднократно бывал в лавре Св. Саввы.

Из Иерусалима Барский имел желание отправиться на Синай и 17 апреля поплыл по направлению к Дамиетте. Но буря отнесла корабль к острову Кипру. В этом Барский усмотрел волю Божию и провел 3 месяца, странствуя по городам и монастырям Кипра. Отсюда он отправился в Каир, где патриарх Александрийский Косма сжалился над ним и приютил его на своем подворье. Барский решился жить здесь до тех пор, пока возможно будет пройти к Синаю, а, чтобы не есть даром монастырского хлеба, сделался трапезарем и упражнялся в греческом языке, чтобы не терять даром времени. Его очень полюбили Каирские иноки, и он иногда прогуливался с ними по Каиру, любуясь красотою города и наблюдая народные обычаи. Более восьми месяцев суждено было прожить Барскому в Каире. В день Богоявления 1728 г. он вместе с патриаршими иноками обходил дома и носил сосуд со святой водою, и это дало ему возможность собрать на дорогу «несколько пенязей». Наконец после, как оказалось, непреодолимых трудностей, Барский проник на Синай, где обозрел все святые места и, наконец, оставил Египет в Дамиетте, из которой опять направился к прибрежьям Сирии.

Барский вышел на берег в древнем Сидоне. На первых же порах он до глубины души был поражен теми церковными нестроениями, которые он нашел в Антиохийской патриархии. В Дамаске Барский увидел магометан, католиков, униатов, армян, маронитов, евреев, и православных оказалось самое наименьшее число, да и те, по наблюдению Барского, были весьма нетверды в вере. В Антиохии встретился с «торговцами греческими, пришельцами от земли Болгарской, от града Филипополя», которые угостили нашего путешественника «трапезою и одром честно». Эта встреча произвела на Барского отрадное впечатление, «яко языком их собеседовах», но самая Антиохия произвела на него удручающее впечатление.

Печальную картину взорам нашего путника представил «сей иногда преславный и великий, именуемый Божий, град Антиохия». В 1728 г. она казалась селом. В этой бывшей некогда столице Антиохийского патриарха, Барский не нашел ни одной церкви, а тамошние магометане ненавидели христиан и стремились их выжить из Антиохии.

Достигнув границ, отделяющих Антиохийский патриархат от Константинопольского, Барский располагал отплыть морем в Константинополь. Но жестокая лихорадка заставила Барского изменить план своего путешествия. Он уклонился от моря и направился в Алеппо. В маленьком городке Бейлан он присоединился к купцам, шедшим на верблюдах в Алеппо. Не найдя в этом городе приюта у митрополита, который оказался гордым, скупым и странноненавистным, Барский отправился на торжище и водворился в одном купеческом доме. Болезнь замедлила выезд его из Алеппо. Между тем приближался праздник Рождества Христова, и Барский был опечален тем, что не мог найти здесь православного священника, который бы исповедал его и причастил. С этой целью он отправился в близлежащее местечко Едлиб, в котором жили православные христиане; но и здесь он не мог найти греческого священника и принужден был исповедоваться у арабского. По этому поводу мы узнаем, что Барский был уже знаком и с арабским языком.

Новый 1729 год Барский встретил в монастыре Св. Георгия, близ Триполи. Живя в Триполи и получив некоторое облегчение от болезни, Барский замыслил вторично посетить Иерусалим, уповая от Святых мест «совершенное получить здравие». Путь Барского в Св. Град на этот раз шел из Триполи чрез Назарет и Самарию. Близ Иерусалима Барский опять попал в руки разбойников, которые не только его избили, но и «от одежд обнажиша в вся». К довершению беды, у него не оказалось денег для уплаты магометанских даней. Находясь в таком безвыходном положении, Барский решился прикинуться юродивым Христа ради, и в таком виде дошел 23 марта 1729 г. «даже до Св. Града». Проведя здесь Пасху и посетив еще раз окрестности до Вифлеема, Барский отправился в Яффу, а отсюда 15-го мая в Птоломаиду. Затем посетил вторично Назарет, прошел всю Галилею до источников Иордана, восходил на Фавор и Кармил, посетил остатки Каны Галилейской, видел место благословения пяти хлебов и гору Блаженств. Вернувшись в Птоломаиду, Барский вновь отплыл в Триполи. Сердце путника уже жаждало возвратиться на родину, в Киев. Он видел все, что желал видеть. Царьград, где он еще не был, лежал на пути в Россию, и он рвался туда. Но человек предполагает, а Бог располагает.

Следующее обстоятельство заставило Барского остаться в Триполи. В этом городе существовало греческое православное училище, основанное тогдашним патриархом Сильвестром. Дидаскалом (учителем) этого училища был с о Патмоса иером. Иаков. Барский в своих записках не находит слов для похвалы этому достойному мужу. Иаков заметил способность и любознательность Барского и уговорил его остаться в училище для усовершенствования в греческом языке. Это предложение совпало с заветными мыслями Барского, и он остался в Триполи, где и прожил при своем дидаскале почти пять лет. Только в июле 1730 г. Барский на некоторое время прекращал свои занятия и ходил в Египет частью по поручению Иакова, а частью по своим делам, для поклонения патриарху Косме и для принятия благословения его к собиранию милостыни. Патриарх принял Барского радушно и дал ему приют на своем патриаршем дворе. В конце 1730 года Барский вернулся в Триполи и продолжал там свои занятия по изучению греческого языка. Летом же 1731 г. Барский был послан своим дидаскалом на остров Патмос к тамошнему богослову, иеродиакону Макарию, для разрешения недоумений по поводу одного вопроса, возбуждённого в Антиохии спорами папистов и униатов с православными.

B то время на острове Патмосе, при св. пещере, «в ней же св. Иоанн Богослов написал Божественное Евангелие и Откровение», процветало греческое училище под руководством знаменитого православного богослова иеродиакона Maкария. Итак, во время пребывания своего на острове Патмосе, Барский каждый день ходил в училище, и «видех, пишет он, оного избранного мужа быстроумие и добродетель, и чудихся». О. Макарий полюбил Барского, советовал ему оставить странническую жизнь и заняться серьезно изучением греческого языка и литературы «в пользу себе и отечеству». «Аз же, простодушно сознается Барский, тогда млад сущи, и аки млад мудрствующе же, услаждахся лучше путешествием и историей разных мест, нежели поучением». Но, тем не менее, совет Макария Барский сохранил в своем сердце.

Исполнив в Патмосе возложенное поручение, Барский отправился обратно в Триполи, причём заезжал в Хиос и Самос. На Самосе патриарх Сильвестр, очень полюбивший Барского, желал его удержать при себе, и сам 1 января 1734 г. постриг его в монашеский сан.

Но ни расположение патриарха, ни пострижение в монахи, ничто не могло удержать Барского в Дамаске, и верный своему призванию пилигрима и любознательного странника, инок Василий не хотел жить в Сирии, не осмотрев в ней всего, что можно было видеть. С этой целью он снова отправился к верховьям Иордана и оттуда проник даже в Харан, отечество Фарры, отца Авраама. Обратно в Дамаск он вернулся с караваном магометанских богомольцев, ехавших из Мекки. Никто из этих богомольцев и не подозревал, что с ними едет инок христианин, так как Барский, будучи «в худом и странном одеянии», являл собою образ дервиша, т.е. «убогого турецкого путника». Под сим образом, по приезде в Дамаск, он вместе с поклонниками Магомета проник даже в недоступную тогда для христиан Дамасскую мечеть. Из мечети, не переодеваясь, Барский прямо отправился на патриарший двор. Сам святейший патриарх удивился «его притворению» и был рад его возвращению, продолжал оказывать ему свою любовь и расположение и по-прежнему приглашал его к своей трапезе.

Однако, уже в сентябре 1734 года Барский вторично отправился на остров Кипр. Тогдашний архиепископ Кипрский Филофей, живший в Левкосии, узнав о приезде Барского и о том, что он владеет латинским языком, убедил его остаться на зиму при себе, для преподавания этого языка в православном греческом училище. Учительство Барского продолжалось с октября 1734 до апреля 1735 г. Бедствия, постигшие Кипр, прервали занятия. На Святой там было страшное землетрясение, а вскоре к этому бедствию присоединилось и другое – чума. Осмотрев Кипрские православные монастыри, Барский, по прошествии чумы, вновь вернулся в Левкосию, где и прожил до августа 1736 года. Но возникшая между Турцией и Россией война побудила его поспешить с отъездом на остров Патмос.

По приезде па Патмос, он сейчас же отправился к о. Макарию, но, к сердечному своему прискорбию, застал своего учителя уже лежащим на смертном одре. Барский имел только одно утешение: присутствовать при поучительной его кончине. Вскоре после кончины о. Макария, чума, свирепствовавшая тогда на всем Востоке, появилась и на Патмосе. Тогда весь народ разбежался по горам и вертепам, монастырь Иоанна Богослова и училище «затворишася», но Барский остался в запустелом городе и, в виду грозного образа смерти, с христианскою твердостью трудился над изучением греческой православной литературы, уповая этим знанием принести пользу своему отечеству. На острове Патмосе Барский получил известие из Киева от младшего брата о кончине их отца Григория.

В 1740 году до Барского дошел слух, что в Киеве повелением Императрицы Анны Ивановны учреждено греческое училище, в котором учителем назначен муж «зело искусный в греческой мудрости». Списавшись с родными, Барский узнал, что учителем в этом училище назначен бывший его товарищ, Симон Тодорский, впоследствии архиепископ Псковский и Нарвский. Получив сведения о Тодорском, Барский в 1741 г. написал ему письмо в Киев и просил пристроить его при означенном училище, так как долголетние странствования на чужбине сделались для него тяжелы, и его тянуло на родину. Лишь в 1742 году Барский получил ответ от Тодорского, по-видимому, подававший ему надежду.

С достоверностью можно предположить, что Императрица Елисавета Петровна и граф Разумовский узнали от Тодорского о существовании на острове Патмосе Барского. Это обстоятельство повело к тому, что Императрица приняла вместе с Разумовским непосредственное участие в судьбе Василия. В мае 1743 года, Барский получил от нашего резидента в Константинополе, Вишнякова, письмо, в котором последний извещал, что, вследствие Высочайших Ее Величества указов, Барский вызывается в Константинополь.

С этого момента судьба Барского изменяется. Хотя с горьким сожалением о своем уединении, о своем таинственном Патмосе, но наконец он решается ехать на вызов Вишнякова. 26-го сентября 1743 года, простившись со своими греческими благодетелями и патриархом Сильвестром, он сел на корабль и отплыл в Константинополь, вооруженный султанским фирманом, разрешившим ему свободный проезд в столицу Турции. В конце 1743 года Барский увидел, наконец, «царствующий град». Здесь он встречен был Вишняковым с большим вниманием, и остался жить при нем. Во исполнение воли Императрицы, Вишняков, получивший повеление заботиться о Барском, предложил было ему место посольского священника, но Барский не счел себя достойным «такого чина». Боголюбивая душа Барского стремилась к уединению и к науке, не оторвавшейся от неба; а потому во все время пребывания его в Константинополе он вел жизнь крайне скромную и занимался лишь изучением православных святынь Царьграда. В мае 1744 года Барский вторично посетил Афон. Пользуясь данными ему от Вишнякова рекомендациями, Барский простер свое любопытство на Афоне «даже до сокровенных монастырских архивов», и своим подробным описанием Афона познакомил Россию с богатством исторических источников, скрывающихся в Афонских библиотеках.

По смерти Вишнякова в 1745 году Барский, наконец, отправился из Константинополя на родину, дабы занять в Киеве кафедру греческого языка, на которую его приглашали Киевский митрополит Рафаил и Псковский архиепископ Симон Тодорский. Но в дороге, в Букареште, он занемог и мог прибыть в Киев только 5-го сентября 1747 года. Таким образом, только после 24-х летнего отсутствия, Барский вновь вступил в родительский дом, где любившая его мать в течение целого часа не могла признать в пришедшим монахе своего сына.

Но, казалось, задача всей жизни подвижника решилась с окончанием его странствования и возвращением на родину. Не осуществились святые его надежды – посеять богатства приобретённых знаний на родине: едва месяц довелось нашему пилигриму прожить в родительском доме, он тяжко заболел и... «преставился раб Божий, монах Василий, 1717 г. рока месяца октоврия 7 числа в среду рано». Так гласит краткая запись, помещённая в конце подлинной рукописи его «странствований». Но он совершил свой подвиг. Он обратил внимание соотечественников на святыни св. Земли, Афона, славенских земель, Греции и даже Запада, а в описаниях своих путешествий, которые после его смерти издавались неоднократно, подробно ознакомил с этими странами.

Слава о подвигах Барского в то время уже разнеслась по всей православной Руси, и Киев почтил знаменитого отныне странника, инока Василия, торжественным погребением. Печальный обряд был совершен Макарием, митрополитом Фиваидским. В гроб с ним положили разрешительную грамоту, подписанную Хрисанфом, патриархом Иерусалимским.

Прах Барского покоится в Киево-Братском монастыре, близ алтаря соборной церкви. Сочувственная ему рука начертила на его надгробном камне следующие стихи:

Того Василия сей покрывает камень,

В душе которого возжегшись веры пламень

И луч премудрости снизшед к его уму,

Святые посетить места влил мысль ему.

Он, вдохновениям божественным внимая,

Чрез двадцать с лишком лет ходя во край из края,

На суше и морях зла много претерпел,

И все то замечал подробно, что ни зрел,

За свято чтут что и Римляне и Греки,

Чем древни славились и нынешние веки

Церквей, монастырей и градов красоту,

Удолий глубину, гор знатных высоту,

Ступанием своим и пядью измерил,

И чрез перо свое отечество уверил

О маловедомых в подсолнечных вещах.

И по бесчисленных окончив жизнь трудах,

Оставил бренные составы здесь телесно;

А дух его пришел в селения небесны.

Читатель, ты его слезами прах почти,

И труд путей его с вниманием прочти¹⁵.