О сохранности, исторической достоверности и авторстве книг Библии

Прежде чем оценивать сохранность новозаветных книг, целесообразно сравнить их с другими произведениями древности. Критерием для такой оценки является величина временного промежутка, который разделяет появление оригинала рассматриваемого произведения и создание древнейшей копии, сохранившейся до наших дней.

И начнем мы с поэмы «Илиада» древнегреческого поэта-сказителя Гомера. Гомер жил в VIII–VII веках до н. э. Однако «из множества фрагментов древних копий [произведений] Гомера [лишь] скромная [их] часть относится к III веку до н. э.».¹

Таким образом, дистанция между написанием оригинала «Илиады» и самой ранней сохранившейся копией, причём фрагментарной, составляет целых 400 лет!

Ещё более впечатляющее расхождение наблюдается между временем появления пьес Еврипида и датировкой их самых ранних сохранившихся рукописей. Еврипид жил и писал свои произведения в V веке до н. э. Однако на сегодняшний день самыми ранними из сохранившихся текстов его произведений являются средневековые рукописи, относящиеся к XII–XIII векам н. э. То есть дистанция между оригиналом и самой ранней имеющейся копией составляет поразительные 1600 лет!²

С другими античными произведениями ситуация с датировками обстоит схожим образом.

Однако библеист Фредерик Файви Брюс обращает внимание на важную деталь: «Ни один учёный-классик не стал бы слушать аргумент о том, что подлинность трудов [античных авторов] Геродота или Фукидида [и других] вызывает сомнения на том основании, что самые ранние дошедшие до нас рукописи их произведений были созданы более чем на 1300 лет позже оригиналов».³

Теперь, на фоне датировок других древних произведений, логично рассмотреть временной интервал между написанием автографов (т. е. оригиналов) Нового Завета и созданием их самых ранних сохранившихся копий.

Наиболее ранним артефактом, подтверждающим существование новозаветной текстовой традиции, выступает манускрипт P52 (Папирус 52) – небольшой фрагмент, содержащий текст Евангелия от Иоанна. Выдающийся текстолог Нового Завета Брюс Мецгер пишет о нём следующее:

«Папирус P52 доказывает существование и использование Четвёртого Евангелия в первой половине II века в провинциальном городке на берегах Нила, далеко от его традиционного места написания ([которым является] Эфес в Малой Азии)».⁴

То есть ко времени написания рукописи, частью которой является P52, христианство должно было не просто возникнуть, но и распространиться на весьма обширные территории, из чего, в свою очередь, следует, что оригинал Евангелия от Иоанна был написан задолго до появления этой копии.

Существуют и другие ранние рукописи. Например, большой интерес представляет папирус P104. Это один из самых ранних сохранившихся фрагментов Евангелия от Матфея, датируемый концом II века н. э. Рукопись содержит части стихов 34–37 и 43–45 из 21-й главы, включая фрагмент притчи о злых виноградарях, где под владельцем виноградника, очевидно, понимается Бог-Отец, а под Его Сыном – Иисус Христос. Выдающийся американский библеист, специалист по новозаветной текстологии и папирологии Филип Уэсли Комфорт датирует рукопись P104 началом – серединой II века н. э. В своём труде «Текст древнейших греческих рукописей Нового Завета» он пишет следующее:

«По моему мнению, [папирус] P104 является более ранним, чем P90 ([содержащий фрагмент Евангелия от] Иоанна) и все остальные библейские рукописи конца II века, демонстрирующие подобный стиль [написания текста, что и у P90] Редактор [другой древней рукописи –] P. Oxy. 4301 [папируса Оксиринх 4301 со схожим стилем, что и у P104] датирует эту рукопись концом I – началом II века. P104, по-видимому, относится к тому же периоду. Если это так, то это самая ранняя новозаветная рукопись. Если же дата отодвигается к началу – середине II века (писец мог быть пожилым человеком, работавшим в более раннем стиле), тогда P104 входит в число самых ранних новозаветных рукописей».⁵

Особое значение имеет ранняя рукопись P98. Она содержит фрагменты Апокалипсиса с 13-го стиха первой главы по 1-й стих второй главы. Данная рукопись датируется II веком н. э. Исследователи Филип Комфорт и Дэвид Барретт отмечают:

«Датировка [папиролога] Вагнера [этой рукописи] II веком, предложенная без знания о библейском характере текста, представляется как более объективной, так и более вероятной...»⁶

Следующий папирус, который мы рассмотрим, – это рукопись P66. Текстолог Брюс Мецгер указывает, что «рукопись датируется примерно 200 годом н. э. Её размеры составляют около 6 на 5,5 дюйма, и она состоит из шести тетрадей, от которых сохранилось 104 страницы. Они содержат текст Евангелия от Иоанна 1:1–6:11 и 6:35b–14:15».⁷

Есть и множество других рукописей Нового Завета, об исследовании которых можно прочесть в специализированной научной литературе, в том числе в упомянутой выше.

Однако даже на основании этих нескольких примеров мы уже можем убедиться в преимуществе текста Нового Завета над всей античной литературой. Текстолог Дэниэл Уоллес так резюмирует этот факт:

«Новый Завет представляет собой наиболее поразительно сохранившийся текст древнего мира – как по количеству рукописей, так и по их временной близости к оригиналам».⁸

Так как сохранность текста Библии преимущественно ставят под сомнение именно мусульманские идеологи, то крайне важно, на мой взгляд, сравнить тексты Библии с авторитетными исламскими источниками по следующим критериям: по разнице между временем описанных в них событий, а также между предполагаемым временем появления оригинала и созданием самой ранней из сохранившихся рукописей.

И начнем мы с самого авторитетного сборника достоверных хадисов – «Сахих аль-Бухари», поскольку данный сборник является очень важным догматическим и вероучительным источником для мусульман, который поясняет, в какие годы и при каких обстоятельствах появлялись тексты Корана и каким образом текст Корана понимался и воспринимался самим Мухаммедом и его сподвижниками.

Итак: «Самая ранняя из сохранившихся рукописей „Сахиха“ [аль-Бухари] представляет собой фрагментарную копию в двух частях На основании палеографического и химического анализа папируса она была датирована 360–390 гг. по хиджре / [т. е.] 970–1000 гг. н. э.»⁹

Напомню, что, согласно официальной исламской истории, Мухаммед умер в 632 г. н. э. Таким образом, самая ранняя фрагментарная рукопись «Сахих аль-Бухари» была создана спустя 100–130 лет после смерти аль-Бухари и спустя 340–370 лет после смерти основателя ислама – Мухаммеда ибн Абдаллы. А самая ранняя полная сохранившаяся рукопись «Сахих аль-Бухари» записана спустя 320 лет после смерти имама аль-Бухари и по прошествии 540 лет после смерти основателя ислама.

С Кораном дело обстоит лучше, однако стоит отметить, что не существует копии Корана, созданной при жизни Мухаммеда. И это очень важно, поскольку мусульмане часто требуют от христиан предоставить оригинальные рукописи Евангелий. Причина отсутствия автографов Корана объясняется в «Сахихе аль-Бухари» (хадис 4986): текст Корана был собран лишь после смерти Мухаммеда буквально по отдельным кусочкам.¹⁰

Кроме того, папирологи и текстологи не находят этому подтверждения и среди обнаруженных рукописей. Так, нашумевший Бирмингемский манускрипт Корана был датирован радиоуглеродным анализом 568–645 годами н. э. Однако радиоуглеродная датировка говорит лишь о том времени, когда было убито животное, из кожи которого был изготовлен пергамент для последующего написания на нём текста. Исходя из палеографических данных, исследователи датируют его более поздним временем. Так, Стивен Джон Шумейкер замечает: «кажется крайне маловероятным, что этот Коран вообще может быть датирован временем, на которое указывает радиоуглеродный анализ пергамента».¹¹

Эту же точку зрения подтверждает арабист Марéйн ван Пýттен. В своём блоге он пишет:

«Судя по всему, некоторые до сих пор полагают, что Бирмингемский фрагмент (Mingana 1572a + Arabe 328c) представляет собой доусмановский список Корана. Это невозможно: несмотря на поразительно раннюю радиоуглеродную датировку (568–645 гг. н. э. с вероятностью 95,4 %), он совершенно очевидно восходит к усмановскому типу текста [т. е. к копии Корана после его стандартизации Зейдом ибн Сабитом и халифом Усманом]».¹²

Ислам возник примерно на 600 лет позже христианства и, в отличие от него, формировался в крайне благоприятных условиях государственности. К концу жизни Мухаммед обладал политической властью и ресурсами, позволявшими нанимать профессиональных писцов для фиксации Корана. Однако финальная кодификация Корана в единую книгу завершилась уже после его смерти. Христианство же зарождалось в условиях жестоких гонений, без денег и политического влияния. Именно поэтому обилие столь ранних папирусов и рукописей, подтверждающих текст Нового Завета, выглядит поразительно – не только в сравнении с античной литературой, но и с учетом тяжелейших исторических условий, в которых эти тексты выживали.

Когда выдающегося текстолога XX века Брюса Мецгера в конце жизни в интервью спросили о том, как многолетнее изучение рукописей Нового Завета отразилось на его вере, он весьма ярко и недвусмысленно ответил:

«О! Моя вера укреплялась с каждым днём. Я видел, с какой точностью эти материалы дошли до наших дней, в каком множестве списков, в том числе и очень, очень древних…»¹³

Безусловно, Брюс Мецгер за свою долгую научную карьеру находил различия между древними рукописями Библии, и с ними можно ознакомиться в его многочисленных учебниках по текстологии и статьях по этой теме, а также в 26-м и 27-м научно-критических изданиях греческого Нового Завета (Нестле – Аланда), в подготовке которых он принимал непосредственное и активное участие. Однако в одной из своих лекций под названием «Передача Библии сквозь века: роль переписчика и переводчика» знаменитый текстолог привёл классификацию характера этих расхождений.

Вот его прямая цитата из указанной лекции:

«Позвольте отметить, что, несмотря на все эти разночтения, лишь очень малая их часть затрагивает какую-либо доктрину. Многие из этих вариантов связаны с орфографией греческого языка. Многие – с порядком слов. А порядок слов в греческом языке, в отличие от английского, на самом деле не меняет смысла. Существует, однако, несколько мест, которые касаются вероучения, но ни одна из этих доктрин не опирается исключительно на один сомнительный отрывок. ни одна конкретная христианская доктрина не зависит от одного-единственного отрывка, который мог бы вызывать сомнения из-за изменений при передаче текста ранними переписчиками греческого Нового Завета».¹⁴

Аналогичный вывод сделал и другой известный текстолог Нового Завета, Дэниэл Уоллес, в интервью журналисту Ли Стробелю, выразив эту мысль следующими словами:

«Позвольте мне повторить основной тезис, который аргументируется с 1707 года: ни одна кардинальная или существенная доктрина не изменена ни одним текстовым вариантом, который имеет правдоподобные шансы восходить к оригиналу. Доказательства этого не изменились по сей день».¹⁵

И действительно, этот вывод ещё в XVIII веке весьма ярко выразил текстолог Ричард Бентли. Он отмечал:

«Даже при самом злонамеренном и нелепом выборе [между разночтениями в рукописях Нового Завета] [ни один мошенник или глупец] не сможет угасить свет ни одной из глав [книг Нового Завета], равно как и не сможет исказить христианство настолько, чтобы каждая его черта не оставалась прежней».¹⁶

В Православной церкви это богословское осмысление характера различий между рукописями книг Нового Завета также было известно. Например, в XIX веке об этом писал митрополит Макарий (Булгаков), отмечая:

«Снесением многочисленных древнейших манускриптов, которое совершено было с величайшей осмотрительностью некоторыми учёными и вследствие которого найдены только так называемые различные чтения, нимало не касающиеся существа священных истин…»¹⁷

Таким образом, главный вывод по поводу сравнения древних рукописей книг Нового Завета звучит так: разночтения между рукописями существуют, однако их совокупность не ставит под сомнение ни один христианский догмат.

Как было отмечено ранее, разночтения между рукописями Нового Завета действительно существуют. Большинство из них касаются орфографии – случайных описок при переписывании.

Некоторые различия связаны с изменением порядка слов, не влияющего на смысл, поскольку и в русском, и в греческом языках он не меняет значения сказанного.

Наглядный пример этого факта приводил в одной из своих лекций текстолог Дэниэл Уоллес. Он показал, сколькими способами в различных языках можно выразить мысль о том, что Иисус любит Марию. В английском языке такой способ всего один: «Jesus loves Mary» [Джи́зэс лавз Мэ́ри], поскольку фиксированный порядок слов не позволяет менять их местами без потери исходного смысла. В русском языке эту мысль можно выразить уже тремя различными способами: «Иисус любит Марию», «Любит Марию Иисус», «Марию любит Иисус». В греческом языке количество комбинаций, которыми можно передать эту идею, увеличивается. С одной стороны, в греческом, как и в русском, изменение порядка слов не влияет на смысл предложения; с другой – в греческом существуют артикли, которые можно ставить перед существительными или, напротив, опускать, и смысл предложения от этого не поменяется. А если учесть использование синонимов и различных вариантов написания одного и того же имени (как, например, в русском: Мария, Марья, Мари и т. д.), то количество таких способов исчисляется сотнями.

Упомянутый выше Дэниэл Уоллес приводит следующую количественную оценку разночтений между рукописями Нового Завета. В своём блоге он пишет:

«Тот факт, что все манускрипты Нового Завета согласуются по крайней мере в 90 % случаев, является достаточным доказательством того, что мы имеем очень высокую степень достоверности для большей части текста. А из оставшихся 10 % подавляющее большинство текстовых проблем настолько незначительны, что не поддаются переводу. По моим оценкам, только 0,2 % всех текстовых вариантов являются одновременно жизнеспособными и значимыми».¹⁸

Наряду с этим при наличии вариативности между рукописями какого-либо библейского стиха понять, что было написано в оригинальном тексте, мы можем исходя из контекста. На это обращает внимание библеист Уэйн Грудем. Вот что он пишет:

«Следует прежде всего отметить, что для более чем 99 % слов Библии мы знаем, что именно гласила оригинальная рукопись. Даже в отношении многих стихов, где существуют текстологические варианты (то есть разные слова в различных древних копиях одного и того же стиха), правильный выбор часто совершенно очевиден, и на самом деле существует очень мало мест, где текстологический вариант одновременно трудно поддается оценке и существенно влияет на смысл. В том небольшом проценте случаев, когда существует значительная неопределенность относительно того, что было сказано в оригинальном тексте, общий смысл предложения, как правило, вполне ясен из контекста».¹⁹

Однако, как было отмечено ранее, существуют значимые и жизнеспособные расхождения между рукописями Нового Завета. Самые яркие из них мы рассмотрим далее.

В ходе любых научных дебатов, касающихся текстологии Нового Завета, критики, как правило, приводят три основных и наиболее ярких примера в пользу «искажения» библейского текста, а именно:

1. Длинная концовка Евангелия от Марка;

2. История о женщине-прелюбодейке;

3. Так называемая «Иоаннова вставка».

Все три отрывка объединяет одно: они отсутствуют в самых ранних сохранившихся рукописях, но появляются в более поздних манускриптах.

Во всех самых ранних рукописях, будь то Синайский или Ватиканский кодекс, длинная концовка Евангелия от Марка отсутствует. Шестнадцатая глава Евангелия от Марка обрывается на 8-м стихе. Для полноты картины приведём этот отрывок (с первого по восьмой стих):

«По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам. И, выйдя, побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись» (Мк. 16:1–8, Синодальный перевод).

Выдающийся текстолог Брюс Мецгер соглашается с тем, что это вставка. Однако, отталкиваясь от этого факта, он усиливает христианскую позицию, усматривая в данном фрагменте независимое «пятое свидетельство» Воскресения Христова.

Вот его слова:

«На мой взгляд, это дает нам еще более твердое понимание воскресения Христа, потому что теперь у нас есть не только четыре свидетельства о воскресении нашего Господа – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, – но и пятое свидетельство в этих последних 12 стихах, которые были присоединены ко Второму Евангелию [т. е. к Евангелию от Марка]».²⁰

Кроме того, стоит отметить, что мысли, изложенные в длинной концовке Евангелия от Марка, имеются и в других его частях. Так, тексту Евангелия от Марка (16:17), в котором говорится об исцелении Именем Христовым, можно найти подтверждение в другой части рассматриваемого Благовестия, а именно в стихах 9:38–39:

«Сказал Ему Иоанн: „Учитель! Мы видели человека, который изгоняет бесов, употребляя Твое имя, и запретили ему, потому что его не было с нами“. Ho Иисус сказал: „Не запрещайте ему; ибо никто не может совершить именем Моим чудо и тотчас после того похулить Меня“».

Таким образом, даже полное исключение длинной концовки не ставит под сомнение важные вероучительные истины, которые она содержит.

Однако не всё так однозначно. Если обратиться к свидетельству ранних отцов Церкви и задаться вопросом, знали ли они длинную концовку Евангелия от Марка или факты, описанные в ней, то оказывается, что знали. Так, священномученик Ириней Лионский цитировал девятнадцатый стих длинной концовки в конце II века в своем труде «Против ересей» (кн. III, гл. 10, п. 6). Вот его слова:

«В конце Евангелия Марк говорит: „Итак, Господь, после беседования с ними, вознесся на небеса и сидит одесную Бога“ [см. Мк. 16:19], подтверждая сказанное пророком: „Господь сказал Господу моему: сиди по правую сторону Меня, пока я сделаю врагов Твоих подножием ног Твоих“ (см. Пс. 109:1)».

Ещё более ранний отец Церкви Папий Иерапольский, писавший примерно в середине II века, упоминал практику, описанную в Мк. 16:18:

«Мы уже говорили, что апостол Филипп вместе с дочерьми проживал в Иераполе, а теперь расскажем, как Папий, их современник, вспоминает удивительную историю, слышанную им от дочерей Филиппа, о воскрешении мертвого, тогда случившемся, и о чуде с Иустом, Варнавой по прозвищу: он выпил смертельный яд и по милости Господней не потерпел никакого вреда [см. Мк. 16:18]».²¹

Причину существования свидетельств в пользу как длинной, так и короткой концовок Евангелия от Марка пояснял ещё дореволюционный профессор Николай Никанорович Глубоковский. Он писал:

«Мы лично больше расположены думать, что причина рассматриваемого явления [отсутствия в некоторых рукописях Мк. 16:9–20] лежит в условиях возникновения нашего второго Евангелия. Вероятно, писатель прерван был какой-нибудь случайностью (например, смертью апостола Петра, гонением), и его труд первоначально распространился без заключения. Но потом он завершил свою работу, и в таком виде она получила полную редакцию, которая у владельцев первого, естественно, стала возбуждать недоумения, поскольку они были твердо убеждены, что их текст – оригинальный».²²

По сути, мысль Глубоковского предполагает существование нескольких авторских редакций Евангелия от Марка. И действительно, почему критики решили, что существовало единственное издание Евангелий, написанных рукой апостолов? Любой апостол мог написать несколько экземпляров для распространения среди разных христианских приходов.

Этой мысли существует ещё одно подтверждение в так называемом Послании Климента Александрийского к Феодору.²³

Хотя по поводу аутентичности данного произведения ведутся споры, даже если указанный труд окажется принадлежащим другому христианину или еретику, это не отменяет главного: в нём содержится указание на существование различных редакций Евангелия, написанного апостолом Марком.

Кроме того, длинная концовка Евангелия от Марка вполне может иметь в качестве основания агра́фу – незаписанное изречение Христа, поскольку существует множество весомых доводов в пользу аутентичности слов и событий, описанных в ней.

Следующим наиболее значимым отрывком, отсутствующим в ранних сохранившихся новозаветных рукописях, но присутствующим в более поздних списках, является «История о женщине, взятой в прелюбодеянии». Этот фрагмент повествует о том, как иудеи хотели побить камнями женщину, обвинённую в неверности. Но Христос сказал им: «Кто из вас без греха, первый брось на неё камень». Услышав эти слова, обвинители устыдились, оставили свои намерения и разошлись, отказавшись от казни.

Известный библеист Барт Эрман пишет об этом евангельском эпизоде следующее:

«Несмотря на все достоинства этой истории, её увлекательность и присущую ей интригу, она представляет серьёзную проблему. Оказывается, в оригинальном тексте Евангелия от Иоанна её не было, как не было и в оригиналах остальных Евангелий. Этот фрагмент добавили переписчики последующих периодов. Откуда нам известно об этом? Ученые, изучающие манускрипты, в данном конкретном случае ничуть не сомневаются в своей правоте... Здесь же я просто перечислю несколько основных фактов, убедивших практически всех учёных, независимо от их первоначального мнения: этого рассказа нет в самых ранних, особенно хорошо сохранившихся рукописях Евангелия от Иоанна (в том числе во фрагментах, предшествующих данному отрывку и последующих за ним). В этом отрывке содержится много слов и выражений, несвойственных остальному тексту Евангелия. Вывод неизбежен: в оригинальной версии Евангелия этот фрагмент отсутствовал. Естественно, читатель сталкивается с дилеммой: если этот рассказ изначально не входил в Евангелие от Иоанна, надо ли считать его частью Библии? Мнения на этот счёт расходятся, но для большинства текстологов ответ однозначен: нет».²⁴

С Бартом Эрманом соглашается и авторитетный православный библеист епископ Кассиан (Безобразов). В «Лекциях по Новому Завету» в разделе «Евангелие от Иоанна» он так комментирует этот отрывок:

«В нашем тексте Ин. гл. 8 начинается с рассказа о жене, взятой в прелюбодеянии, которая была приведена к Иисусу (Ин. 8:1–11). Принадлежность этих одиннадцати стихов вместе с последним (ст. 53) стихом гл. 7 к первоначальной редакции Ин. составляет один из основных вопросов в критике текста Нового Завета, и решается этот вопрос обыкновенно отрицательно. Приходится допустить, что отрывок самостоятельного происхождения был внесён в текст Ин. позднейшим интерполятором».

Также в своем толковании на Евангелие от Иоанна епископ Кассиан пишет следующее:

«Отрывок 7:53–8:11 будет оставлен без толкования. Не может быть никакого сомнения в том, что он не принадлежал к первоначальному тексту Ин. Из древних рукописей его имеет только кодекс D. Он опущен в святоотеческих толкованиях на Ин. святителем Иоанном Златоустом и святителем Кириллом Александрийским».²⁵

Однако и здесь всё не так однозначно. Во-первых, текстолог Николас Г. Тимминс сравнивает стихи данной перикопы с другими стихами Четвертого Евангелия, обращая внимание на идентичную грамматическую структуру (глагол, союз, артикль, имя существительное, союз, артикль, имя существительное и имя существительное):

Ин. 8:3 (Ἄγουσιν δὲ οἱ γραμματεῖς καὶ οἱ Φαρισαῖοι γυναῖκα...)

Ин. 11:47 (Συνήγαγον οὖν οἱ ἀρχιερεῖς καὶ οἱ Φαρισαῖοι συνέδριον…)

Ин. 11:57 (Δεδώκεισαν δὲ οἱ ἀρχιερεῖς καὶ οἱ Φαρισαῖοι ἐντολὰν…)

Ин. 18:18 (Εἱστήκεισαν δὲ οἱ δοῦλοι καὶ οἱ ὑπηρέται ἀνθρακιὰν…)

«Поскольку вышеупомянутая конструкция появляется четыре раза, и только в Четвертом Евангелии, разумно предположить, что это типичный стиль Евангелия от Иоанна».²⁶

В свою очередь, выдающийся текстолог Брюс Мецгер приводит внутреннее свидетельство в пользу аутентичности данной истории, комментируя перикопу следующим образом:

«Я считаю, что это подлинный исторический отчет о случае, когда Иисус столкнулся с вопросом фарисеев: „Что нам делать с этой женщиной, застигнутой на месте прелюбодеяния?“ Я думаю, что это отражает реальное историческое событие из жизни Иисуса. Я не думаю, что кто-то стал бы это выдумывать, особенно учитывая, что в конце Иисус говорит ей: „Иди и впредь не греши“. Он признает, что совершенное ею является грехом, когда говорит: „Иди и впредь не греши. Никто не осудил тебя? И Я не осуждаю тебя“. Ни один аскетично настроенный монах не стал бы придумывать такое и проявлять, если можно так выразиться, столь великое снисхождение к этой женщине. А уж если бы это было выдумкой, мы можем быть уверены, что на эту женщину обрушилась бы вся тяжесть закона. Поэтому я считаю, что сказанное в конце абсолютно гармонирует со стилем и состраданием Иисуса, нашего Господа. Теперь она раскаивается, поэтому я считаю, что должен рассматривать это как точный исторический отчет в Каноне – авторитетном Священном Писании, на основе которого я был бы готов выбрать текст для проповеди».²⁷

Наряду с внутренними аргументами, ряд авторитетных отцов Церкви (преимущественно западной, латинской традиции) твердо свидетельствовали в пользу аутентичности этого фрагмента.

Так, церковный историк Евсевий Кесарийский в IV веке в своей «Церковной истории» (III, 39, 17) приводит следующее свидетельство раннего отца Церкви Папия Иерапольского, жившего между 70 и 155 годами:

«Он же [т. е. святой Папий Иерапольский] пользуется Первым посланием Иоанна, а также Петра и рассказывает о женщине, которую обвиняли перед Господом во многих грехах. Рассказ этот есть в „Евангелии евреев“. Я счел необходимым все это добавить к сказанному».

Эта история имеется и в конце 7-й главы «Дидаскалии апостолов» – раннехристианского литургико-канонического памятника, который, как правило, датируют первой половиной III века.²⁸

Кроме того, история о женщине, взятой в прелюбодеянии, была известна блаженному Иерониму Стридонскому, жившему в IV–V веках. Он констатирует:

«В Евангелии от Иоанна, во многих и греческих и латинских кодексах, находится место о жене прелюбодейной, которая обвинялась пред Господом. Книжники и фарисеи обвиняли и сильно удручали ее, желая по закону побить ее камнями. Иисус же, долу преклонься, перстом писаше на земли (Иоан. 8:6), конечно, грехи обвинявших ее и всех смертных, по написанному у пророка: отступающие от Тебе на земли да напишутся (Иер. 17:13). Наконец, подняв голову, сказал им: иже есть без греха в вас, прежде верзи камень на ню (Иоан. 8:7). И так как обвинители убежали (ибо милостивейший Судия пристыженности их дал время удалиться), то опять, склонившись, Он писал на земле. И когда, избегая взоров Его, мало-помалу разошлись все и Он один остался с женою, то сказал ей: где суть, иже важдаху на тя? никийже ли тебе осуди? Она же рече: никтоже, Господи. Рече же ей Иисус: ни Аз тебе осуждаю: иди и отселе ктому не согрешай (Иоан. 8:10–11)».²⁹

А блаженный Августин указывает на то, что данный рассказ удалили некоторые писцы из-за ревности к своим жёнам. Вот его слова:

«Некоторые маловерные или, вернее, враги истинной веры, боясь, как я полагаю, что их жёнам будет дана безнаказанность в грехе, удалили из своих книг описание прощения, которое Господь даровал прелюбодейке, – словно дал разрешение грешить Тот, Кто сказал: „впредь не греши“! Или будто бы женщина не должна была быть исцелена врачом-Богом через прощение этого греха, чтобы не оскорбить безрассудных. Ведь те, кому не нравится этот поступок Господа, вовсе не целомудренны сами, и не нравственная чистота делает их [столь] строгими. Напротив, они из числа тех людей, кому Господь сказал: „Кто из вас без греха, первый брось в неё камень“ (Ин. 8:7)».³⁰

Наконец, следует отметить, что образ Христа, представленный в данной перикопе, полностью соответствует образу Спасителя в Нагорной проповеди, образу Христа, прощающего грехи, во второй главе Евангелия от Марка, и многим другим новозаветным свидетельствам. Таким образом, эта история не открывает нам «другого» Иисуса Христа.

Традиционно наибольшую сложность при доказательстве библейской аутентичности представляет так называемая «Иоаннова вставка» – стих из Первого послания Иоанна (1Ин. 5:7), который в Синодальном переводе звучит следующим образом:

«Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино» (1Ин. 5:7).

Против аутентичности данного текста выдвигаются четыре главных аргумента:

1. Он отсутствует во всех ранних сохранившихся греческих рукописях Первого послания Иоанна.

2. На него не ссылается ни один отец Церкви эпохи триадологических (арианско-македонианских) споров – ни святитель Афанасий Великий, ни великие каппадокийцы, ни святитель Иоанн Златоуст, – хотя этот стих послужил бы веским аргументом в полемике с еретиками, отрицавшими учение о Троице.

3. На него не ссылается ни один Вселенский собор.

4. Ранние отцы-экзегеты пропускают этот стих в своих толкованиях на Первое послание Иоанна.

В свете этих аргументов закономерно возникает важный вопрос: если слова о свидетельстве Трех на небе действительно являются поздней вставкой, ставит ли это под удар христианскую догматику?

Профессор Брюс Мецгер отвечает на этот вопрос отрицательно:

«Когда к вам приходят Свидетели Иеговы и говорят: „В Библии короля Якова, которой вы следуете, в 1Иоанна 5:7–8 есть подложная вставка – о том, что на небе есть три свидетельствующих: Отец, Слово и Дух“, – мы можем ответить: „Да, из всех этих манускриптов в четырех или пяти самых поздних есть эти слова, которые в данном стихе несомненно являются неподлинными“. Но учение о Троице не держится на одном этом стихе. В других книгах Нового Завета есть надежно засвидетельствованные тексты: например, сцена крещения Иисуса, когда Отец говорит: „Ты Сын Мой Возлюбленный“, а Святой Дух сходит в виде голубя; или в конце 2-го Послания к Коринфянам: „Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа“; а также множество других мест, возможно, даже больше, чем многие из нас привыкли замечать. В первых стихах, например, самого раннего из посланий Павла, 1-го Послания к Фессалоникийцам, заложено это триединство: Троица – Сын, Отец и Дух. Поэтому ни одна конкретная христианская доктрина не зависит от одного-единственного отрывка, который мог бы вызывать сомнения из-за изменений при передаче текста ранними переписчиками греческого Нового Завета».³¹

Однако необходимо отметить и весомый аргумент в пользу аутентичности данного фрагмента. В III веке этот отрывок цитирует священномученик Киприан Карфагенский в своем знаменитом трактате «О единстве Кафолической Церкви» (гл. 6). Вот его слова:

«Господь говорит: „Аз и Отец едино есма“ (Ин. 10:30). И опять об Отце, Сыне и Святом Духе написано: „И Сии три едино суть“ (1Ин. 5:7)».³²

Следует пояснить, что в оригинальном тексте святого Киприана нет библейских ссылок в скобках – слова «И Сии три едино суть» приводятся им без привязки к конкретному стиху, как прямое указание на Священное Писание (на что указывает вводное слово «написано»).

Исходя из вышесказанного, можно предположить, что эти слова либо содержались в ином оригинальном списке Первого послания Иоанна, получившем меньшее распространение, либо изначально являлись частью устного Священного Предания, которое по Божественному Промыслу было впоследствии зафиксировано в тексте Послания.

Помимо трех наиболее масштабных текстологических проблем – длинного окончания Евангелия от Марка, перикопы о женщине, взятой в прелюбодеянии (Pericope Adulterae), и «Иоанновой вставки» (Comma Johanneum) – в рукописной традиции Нового Завета существует ряд других, менее объемных, но заслуживающих внимания разночтений. Как уже отмечалось выше, вся их совокупность не ставит под сомнение ни один христианский догмат. Любое вероучительное положение опирается не на единичные фрагменты, а подтверждается обширным массивом текстологически надежных библейских стихов.

Детальному разбору остальных значимых разночтений посвящена статья кандидата богословия, доцента протоиерея Димитрия Полохова «Разночтения в Новом Завете и христианская доктрина»³³. В этой работе в наглядной табличной форме продемонстрировано, что богословские идеи, содержащиеся в спорных рукописных фрагментах, имеют полное подтверждение в других, не вызывающих сомнений текстах Священного Писания, оставляя фундамент христианской доктрины абсолютно незыблемым.

Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан, живший в Северной Африке, подтверждал наличие автографов – оригинальных рукописей Нового Завета – в Церкви на рубеже II–III веков. В произведении «О прескрипции еретиков» он пишет об этом весьма однозначно:

«Ты, желающий скорее упражнять любострастие в деле спасения твоего, пройди мимо церквей апостольских, в которых и до сего дня стоят подлинные кафедры апостолов, в которых оглашаются подлинные их Писания, звучащие их голосами и являющие образ каждого из них».³⁴

В этих словах примечательно то, что контекст фразы исключает символическое понимание словосочетания «подлинные Писания». Очевидно, что апостольские Писания в буквальном смысле подлинны точно так же, как буквально подлинны кафедры апостолов.

В неискаженности Священного Писания убеждён и ученик ученика апостола Иоанна, священномученик Ириней Лионский. В своем труде «Против ересей» он с полной уверенностью утверждает:

«Истинное познание есть учение Апостолов, и изначальное устройство Церкви во всем мире, и признак Тела Христова, состоящий в преемстве епископов, которым те (Апостолы) передали сущую повсюду Церковь; и она во всей полноте дошла до нас с неподдельным соблюдением Писаний, не принимая ни прибавления, ни убавления: здесь чтение (Писаний) без искажения и правильное и тщательное, безопасное и чуждое богохульства истолкование Писаний и превосходный дар любви, который драгоценнее познания, и славнее пророчества, и превосходнее всех других даров».³⁵

О сохранении автографа Евангелия от Иоанна уже на рубеже III–IV веков свидетельствует и священномученик Петр Александрийский. Он удостоверяет читателей в следующем:

«Но когда Он проповедал, Он не ел агнца, как учит богослов и евангелист Иоанн в своем Евангелии. Говорит он так: „От Каиафы повели Иисуса в преторию. Было утро; и они не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху“ (Ин. 18:28). „Пилат, услышав это слово, вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа“. А был канун Пасхи, час около третьего (см. Ин. 19:13–14). Так в точности передают книги и собственноручно изготовленный евангелистом экземпляр, который до теперешнего времени милостью Божьей хранится в святейшей Эфесской Церкви, и там к нему прикладываются верные».³⁶

h7 Древнегреческий текст (справа):

ἦν δὲ Παρασκευὴ (53), ὥρα ἦν ὡσεὶ τρίτη, καθὼς τὰ ἀκριβῆ βιβλία περιέχει, αὐτό τε τὸ ἰδιόχειρον τοῦ εὐαγγελιστοῦ Ἰωάννου, ὅπερ μέχρι νῦν πεφύλακται χάριτι τοῦ Θεοῦ ἐν τῇ Ἐφεσίων ἁγιωτάτῃ Ἐκκλησίᾳ, καὶ ὑπὸ τῶν πιστῶν ἐκεῖσε προσκυνεῖται.

Иными словами, у христиан как минимум до начала III, а возможно, и IV века была возможность сравнивать переписанные копии Евангелия от Иоанна с оригиналом. Рукописей же Четвертого Евангелия, дошедших до нашего времени и датируемых периодом со II по IV век, сохранилось немало.

Этот факт имеет ключевое значение, поскольку, как было отмечено ранее, в исламской традиции, например, оригинальной рукописи Корана не сохранилось. Согласно официальной исламской истории, Зейд ибн Сабит, к труду которого восходит современный текст Корана, не получал готовой рукописи из рук Мухаммада. Он собирал текст уже после смерти основателя ислама по разрозненным фрагментам, записанным на пальмовых листьях и плоских камнях, а также опираясь на память сподвижников – порой со слов всего одного человека.³⁷

Кроме того, все имевшиеся фрагменты и свитки, помимо официальной версии Зейда ибн Сабита, были уничтожены по приказу халифа Усмана.³⁸

Неудивительно, что столь сложная история сбора и стандартизации отразилась на тексте: современные исследователи обнаруживают многочисленные разночтения между древними кораническими рукописями и современной версией Корана, изданной в Каире в 1924 году. Подобным исследованиям, в частности, посвящена книга текстолога-кораниста Дэниэла Алана Брубейкера «Исправления в ранних коранических рукописях: Двадцать примеров»³⁹, опубликованная в 2019 году.

Не лучшим образом обстоит ситуация и с самым авторитетным суннитским сборником преданий – «Сахих аль-Бухари». Исследователь ислама профессор Джонатан Браун в своем труде «Канонизация аль-Бухари и Муслима: формирование и функции суннитского канона хадисов» отмечает, что редакции «Сахиха», переданные различными учениками аль-Бухари, имели расхождения, исчисляющиеся сотнями хадисов. Вот его слова:

«Нас не должно удивлять, что различные версии „Сахиха“, переданные учениками аль-Бухари, отличались друг от друга. По сравнению с сохранившейся передачей „Сахиха“ от самого известного ученика аль-Бухари, аль-Фирабри, редакция текста его другого ученика, Хаммада ибн Шакира (ум. 290/902–903), содержала на двести хадисов меньше. В версии Ибрахима ибн Макиля ан-Насафи (ум. 295/907–908) их было на триста меньше. Но, согласно подсчетам Ибн Хаджара, „Сахих“ содержит в общей сложности 9 082 передачи всех видов».⁴⁰

Таким образом, в данном отношении ранним христианам было значительно проще сохранить неискаженный текст своего Священного Писания, поскольку любую копию Евангелия можно было сверить с автографом как минимум до III, а возможно, и до IV века. Следует напомнить, что именно от этого исторического периода до наших дней дошел целый ряд важнейших рукописей Нового Завета.

Выдающийся текстолог Брюс Мецгер в своем фундаментальном исследовании «Текстология Нового Завета» свидетельствует о том, что текст новозаветных писаний можно было бы восстановить исключительно на основе цитат из творений отцов Церкви. Он отмечает:

«Помимо сведений о тексте, которые можно получить из греческих рукописей Нового Завета и ранних переводов, текстологу доступно большое количество библейских цитат, включенных в комментарии, проповеди и иные труды, написанные ранними отцами Церкви. На самом деле эти цитаты настолько многочисленны, что если бы мы утратили все другие источники новозаветных текстов, их одних было бы достаточно для реконструкции практически всего текста Нового Завета».⁴¹

Библеист Крейг Эванс в одной из лекций об исторической достоверности Евангелий приводит важный аргумент на этот счёт. Он отмечает, что мужи апостольские цитировали евангельские тексты уже на рубеже I и II веков.

И действительно, в своем Первом послании к Коринфянам (ок. 95 г.) священномученик Климент Римский цитирует слова и учение Иисуса из синоптических Евангелий. В частности, в 7-й главе (п. 7) он приводит текст Евангелия от Матфея (12:41); в 13-й главе (п. 2) ссылается на Мф. 5:7, 6:14, 7:1–2, 12 и Лк. 6:31, 36–38; а в 15-й главе (п. 2) цитирует Мф. 15:8 и Мк. 7:6.

Другой раннехристианский автор, священномученик Игнатий Антиохийский (Богоносец), на рубеже I–II веков цитирует следующие стихи Евангелия от Матфея: 3:15, 10:16, 12:33, 15:13, 19:12, 26:6–13; а также стихи Евангелия от Иоанна: 1:14, 3:8, 6:33, 10:7, 9.

Кроме того, как замечает авторитетный исследователь раннехристианской Церкви Ричард Бокэм:

«Папий цитировал Первое послание Петра и Первое послание Иоанна (см. „Церковную историю“ [Евсевия Кесарийского], III, 39, 17) и знал Книгу Откровения, а также, возможно, как полагают некоторые ученые (и я в том числе), Евангелие от Иоанна и, весьма вероятно, Евангелие от Луки. Таким образом, его труды не могли быть созданы ранее конца I века, но вполне могли появиться на рубеже столетий. Некоторые ученые приводят аргументы в пользу 100 года или даже более ранней даты».⁴²

Также Ричард Бокэм отмечает, что в конце II века:

«[Священномученик] Ириней [Лионский] часто цитирует синоптические Евангелия без указания на авторов, но при цитатах из Евангелия от Иоанна почти всегда называет имя автора, часто прибавляя к нему почтительный эпитет „ученик Господень“».⁴³

В III веке Ориген первым составил колоссальный «Комментарий на Евангелие от Иоанна» (изначально состоявший из 32 томов-свитков) и написанный позднее «Комментарий на Евангелие от Матфея» (в 25 книгах). Хотя до наших дней дошли лишь отдельные тома и фрагменты этих трудов, их объем и уровень детализации были абсолютно беспрецедентными для античного мира. В этих комментариях обильно цитируются тексты Первого и Четвертого Евангелий.

Стоит отметить и исследование Питера Гарри. На основе анализа томов Большого критического издания (ECM) он установил, что Книга Деяний святых апостолов покрыта патристическими цитатами полностью, в то время как Евангелие от Марка цитируется отцами Церкви до VII века лишь на 58%. Вот что он пишет по этому поводу:

«Я провел небольшой анализ томов ECM („Большого критического издания“), посвященных Евангелию от Марка и Деяниям святых апостолов, с целью выявления лакун в патристическом цитировании каждой из этих книг. Как можно заметить, текст Деяний покрыт цитатами полностью, тогда как текст Евангелия от Марка – лишь на 58%».⁴⁴

Важно подчеркнуть, что эта мысль была прекрасно известна и отечественным православным богословам. Так, доктор богословия митрополит Макарий (Булгаков) в своем труде «Введение в православное богословие» пишет следующее:

«Местами из этих священных книг, встречающимися в бесчисленных писаниях древних св. отцов, которые, особенно в своих комментариях, в своих догматических сочинениях и беседах, как бы переписали весь Новый Завет, так что, если бы по какому-либо случаю (допустим невозможное) новозаветные книги затерялись совершенно, мы могли бы снова иметь их, снесши только и расположивши в порядке все места из них, находящиеся в писаниях отеческих:- очевидное доказательство того, что настоящее наши экземпляры Нового Завета, за исключением также только различных чтений, совершенно согласны с древнейшими, которыми пользовались первые учители Церкви».⁴⁵

Кроме того, помимо прямого цитирования Священного Писания, раннехристианские авторы в своих трудах ясно свидетельствовали о фундаментальных церковных догматах. Например, в творениях мужей апостольских мы находим множественные упоминания о крестной смерти и Воскресении Христа.

Так, священномученик Климент Римский пишет о смерти и Воскресении Иисуса Христа в Первом послании к Коринфянам (гл. 16, 24, 42).⁴⁶

Другой муж апостольский, священномученик Игнатий Антиохийский (Богоносец), говорит о смерти и Воскресении Христа в следующих своих произведениях:

Послание к ефесянам, главы 16, 19, 20;⁴⁷

Послание к магнезийцам, главы 5, 9;⁴⁸

Послание к римлянам, главы 4, 6;⁴⁹

Послание к смирнянам, главы 1, 5, 7, 12;⁵⁰

Послание к траллийцам, главы 2, 9;⁵¹

Послание к филадельфийцам, главы 8, 9.⁵²

Священномученик Поликарп Смирнский также свидетельствует о смерти и Воскресении Спасителя в Послании к филиппийцам (гл. 1, 2, 12).⁵³

Наконец, об этих важнейших основах христианской веры повествует и священномученик Папий Иерапольский.⁵⁴

На основании вышесказанного становится понятно, на базе каких принципов можно утверждать о сохранности книг Нового Завета во II, III веках и далее: эта уверенность опирается на огромное количество рукописей и обширное цитирование ранними отцами Церкви. Однако возникает закономерный вопрос: каким образом новозаветные тексты сохранялись в I веке?

Во-первых, сами апостолы в течение своей земной жизни выступали живыми гарантами неискаженности благовестия. В дальнейшем эту преемственность переняли мужи апостольские – их непосредственные ученики. Достоверность передачи подтверждается как прямым цитированием корпуса новозаветных книг, так и воспроизведением основных христианских догматов в трудах ранних авторов.

Но существует и еще более фундаментальный фактор: контроль исторической достоверности евангельских событий осуществлялся не только виднейшими авторитетами, но и всей раннехристианской общиной в целом, бережно хранившей память о Христе. Британский исследователь раннего христианства Джеймс Данн приводит следующий веский аргумент:

«Коллективная память группы [учеников Христа] протестовала бы, если бы какие-то ключевые моменты были упущены либо чересчур искажены».⁵⁵

С этой позицией солидарен британский антиковед Адриан Николас Шервин-Уайт, отмечающий:

«Даже два поколения [а это всего около семидесяти лет] – слишком короткий промежуток времени, чтобы мифическая тенденция возобладала над жестким историческим ядром устной традиции».⁵⁶

Еще одним веским аргументом в пользу исторической достоверности Библии является так называемый «критерий смущения» (или критерий неудобства). Он базируется на следующем логическом основании:

«Если бы Евангелия в самом деле искажались и переписывались так, как было выгодно тем или иным людям, из них, очевидно, были бы изъяты „неудобные“ тексты. Между тем, такие тексты мы в Евангелиях находим. Например, рассказ об отречении Петра – авторитетнейшего из апостолов (Мф. 26:69–75; Мк. 14:66–72; Лк. 22:56–62; Ин. 18:15–18, 25–27). Или слова о том, как Иисус назвал Петра „сатаной“ (Мф. 16:23). Или упоминания о том, что Иисус бо́льшую часть жизни провел в Галилее и начал там проповедь (Мф. 4:12–23) – и этот факт вызывал непонимание и насмешки многих людей, ждавших Мессию из Иудеи (Ин. 1:46). Эти примеры красноречиво свидетельствуют о том, что Евангелия – это свидетельства, сохраненные с такой же достоверностью, как свидетельства на суде – без убавления фактов, которые в каком-то отношении были невыгодны».⁵⁷

Наряду с этим, известный библеист Ричард Бокэм указывает, что аутентичная ономастика (распределение имен) в Евангелиях служит независимым аргументом их подлинности:

«Имена палестинских иудеев в Евангелиях и Деяниях соответствуют распределению имен в иудейской Палестине того периода, но не в иудейском Рассеянии. Поэтому представляется крайне маловероятным утверждение, что евангельские имена – всего лишь позднейшие дополнения к преданию. Авторы, живущие вне Палестины, просто не смогли бы правильно подобрать имена. Даже в Палестине странно было бы, если бы случайная подборка имен в вымышленной истории столь точно отражала общие закономерности распространенности имен в популяции. В Палестине можно было бы ожидать частого использования таких популярных имен, как Иосиф, Иуда, Ионафан, Маттафия и т. д. – но не редких, как Закхей, Иаир, Нафанаил, Малх, Клеопа или Никодим».⁵⁸

В качестве примера интересно рассмотреть имя Клопа. Ричард Бокэм обращает внимание на следующее:

«„Клопа“ – это очень редкая семитская форма греческого имени Клеопа, [и она] столь редкая, что мы можем не сомневаться: перед нами тот самый Клопа, который, согласно Егесиппу, был братом Иосифа, отца Иисуса, и отцом Симона, унаследовавшего от своего двоюродного брата Иакова епископство Иерусалимской церкви (см.: Евсевий Кесарийский. Церковная история, III, 11; IV, 22, 4)».⁵⁹

Наряду с ономастикой, описание многих географико-исторических деталей свидетельствует о том, что авторы Евангелий, с одной стороны, были прекрасно знакомы с Древним Израилем, а с другой – жили в эпоху до начала масштабного иудейского рассеяния.

Рассмотрим, например, описание Капернаума в Новом Завете:

1. В Евангелии от Матфея говорится о том, что Капернаум находился у моря: «И, оставив Назарет, пришел и поселился в Капернауме приморском, в пределах Завулоновых и Неффалимовых» (Мф. 4:13).

2. Согласно этому же Евангелию, Иисус Христос, находясь в Капернауме (см. Мф. 17:24), упоминает о жерновах: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18:6).

Так как Спаситель во всех Своих притчах и наставлениях доносил мысль через образы, знакомые и близкие слушателям, из этого следует, что данный город, по всей вероятности, был либо центром по производству жерновов, либо крупным сельскохозяйственным узлом.

Первый пункт полностью подтверждается географией: Капернаум действительно располагался на берегу Галилейского моря (Тивериадского озера). А о втором пункте красноречиво свидетельствует археология. В «Православной энциклопедии» приводятся следующие данные археологических исследований Капернаума:

«Археологи обнаружили многочисленные предметы, используемые в сельскохозяйственном производстве: маслодавильные прессы, жернова для помола зерна, ступы, каменные сосуды и др., сделанные из местного базальта, вероятно, в Капернауме, так как некоторые из них не были закончены, а также стеклянную посуду разного предназначения, возможно, местного производства».⁶⁰

Подобных примеров можно приводить великое множество, но мы резюмируем их словами шотландского археолога, историка и одного из величайших специалистов своего времени по исторической географии Малой Азии сэра Уильяма Митчелла Рэмси (1851–1939) о евангелисте Луке и его труде:

«Лука является историком высшего уровня; достоверны не только его утверждения фактов этого автора нужно поставить в один ряд с самыми величайшими историками».⁶¹

Одним из весомых аргументов в пользу еврейского происхождения Евангелия от Матфея является наличие в тексте иудейской гематрии. Комментируя родословную Иисуса Христа в Первом Евангелии, выдающийся исследователь Библии профессор Сергей Сергеевич Аверинцев обращает внимание на то, что она кратна числу 14. В этом факте ученый видит глубокий символизм:

«Итого всех поколений: от Авраама до Давида – четырнадцать поколений; и от Давида до выселения в Вавилон – четырнадцать поколений; и от выселения в Вавилон до Христа – четырнадцать поколений.» (Мф. 1:1–17)

Такое подчеркивание числа 14 едва ли может быть случайным: именно таково в сумме числовое значение еврейских букв, составляющих имя Давида, родоначальника династии, которой предстоит быть увенчанной рождением Мессии: ד (4) + ו (6) + ד (4).

Использование в Мф. «гематрии» – довод против «эллинистического» происхождения этого текста; оно свидетельствует о семитическом (еврейском или арамейском) пратексте.

Весьма важно семиотически и то обстоятельство, что первый четырнадцатичастный ряд знаменательно завершается царствованием Давида, второй – концом Давидова царства, третий – его мистическим, метаисторическим восстановлением в Лице Христа (Мессии).»⁶²

Рассматривая аргументы в пользу традиционного авторства Евангелий, следует опираться не только на раннюю рукописную традицию и святоотеческое цитирование, но и на прямые исторические свидетельства об апостольском происхождении новозаветных текстов.

Первое и наиболее очевидное свидетельство принадлежит мужу апостольскому Папию Иерапольскому, которого цитирует церковный историк IV века Евсевий Кесарийский («Церковная история», III, 39, 15–16). В конце II века традиционное авторство ясно подтверждает и священномученик Ириней Лионский в труде «Против ересей» (кн. 3, гл. 1, п. 1):

«Так, Матфей издал у евреев на их собственном языке писание Евангелия в то время, как Петр и Павел в Риме благовествовали и основали Церковь. После их отшествия Марк, ученик и истолкователь Петра, предал нам письменно то, что было проповедано Петром. И Лука, спутник Павла, изложил в книге проповеданное им Евангелие. Потом Иоанн, ученик Господа, возлежавший на Его груди, также издал Евангелие во время пребывания своего в Ефесе Азийском».

Помимо классических патристических свидетельств, современная библеистика предлагает ряд историко-текстологических аргументов, указывающих на исключительный статус четырех канонических Евангелий. Американский теолог и историк Гэри Хабермас резюмирует эту позицию следующим образом:

«Во-первых, традиционных авторов – Матфея, Марка, Луку и Иоанна – можно защищать с большой научной убедительностью, что и делается сегодня. Во-вторых, британский исследователь Нового Завета Р. Т. Франс заявил, например, что даже если мы не будем тратить время на скрупулезное изучение каждого из традиционных авторов, мы все равно сможем подтвердить подлинность Евангелий на том же основании, что и в отношении римской истории – это самые ранние сведения об Иисусе, которыми мы располагаем. Таким образом, они заслуживают уважения как наиболее ранние исторические данные по этому вопросу . Кроме того, снова и снова демонстрировалось, что они предоставляют множество достоверных исторических отчетов».⁶³

В свою очередь, британский теолог Джеймс Данн в монументальном труде «Новый взгляд на Иисуса» последовательно отстаивает мысль, что не существует иного «исторического Иисуса», кроме описанного в Евангелиях:

«У нас нет никаких других источников, дающих альтернативную точку зрения на Иисуса или пользующихся таким же уважением, как синоптические Евангелия .

Мы стоим перед неприятным для некоторых фактом, что единственный Иисус, которого мы можем надеяться найти, это Иисус Евангелий .

Если нас не устраивает Иисус синоптической традиции, то мы должны отвергнуть все в целом: никакого другого исторического Иисуса не существует.

Чем меньше общего имеет реконструированный Иисус с образом, написанным синоптиками, тем в большей степени он отражает индивидуальные предпочтения исследователя.

Нет никакого достоверного „исторического Иисуса“, который скрыт за образом, представляемым Евангелиями, и отличен от характерного Иисуса синоптической традиции».⁶⁴

Этот тезис фундаментально подкрепляет патролог и эксперт в области новозаветной текстологии Чарльз Эван Хилл:

«Кто бы ни сделал первый или окончательный выбор четырех Евангелий, это был не император Константин, не епископ Афанасий, не соборы в Никее, Лаодикее или любой другой собор четвертого века. На заре четвертого века четыре Евангелия, в отличие от некоторых других книг Нового Завета, не испытывали трудностей из-за каких-либо реальных разногласий . Они уже давно функционировали как признанные Церковью источники о жизни и учении Иисуса; отдельные копии хранились в книжных шкафах бесчисленных церквей; они передавались как единое целое в кодексах из четырех Евангелий, даже на языках, отличных от их оригинального греческого. Четыре Евангелия известны как авторитетные источники в „Послании апостолов“ и „Апокрифе Иакова“ в 140-х годах. Папий, вероятно, в 120-х годах, знает все четыре; Аристид примерно в то же время знает „Евангелие“ во множестве отдельных письменных выражений, включая Луку и Иоанна, а десятилетием ранее Игнатий знает по крайней мере Матфея и Иоанна. До 150 года, безусловно, не было никакого великого собора христианских церквей, который бы установил правило о том, какие Евангелия использовать. Ни один епископ, даже епископ Рима , не имел бы достаточного влияния, чтобы закрепить его. Если и была какая-то авторитетная фигура, которая одобрила четыре Евангелия, наиболее вероятным вариантом должен был быть, как гласит предание, престарелый апостол Иоанн».⁶⁵

Как было отмечено выше, канонические Евангелия обладают неоспоримым историческим и текстологическим преимуществом над апокрифическими.

Первое внешнее преимущество заключается в ранней рецепции текста. Как отмечает Том Райт:

«Канонические Евангелия читались и цитировались как достоверные документы уже в начале и в середине II века, между тем как о неканонических евангелиях вообще ничего не было слышно до середины или конца того столетия».⁶⁶

Наряду с внешними свидетельствами существуют и весомые внутренние аргументы. Ричард Бокэм указывает на то, что в апокрифических текстах присутствуют «свидетельства позднейшего изобретения имен».⁶⁷

На подобный контраст обращал внимание еще Эрнест Ренан в XIX веке: «Апокрифические Евангелия туманны, местностей не называют, так как написаны людьми, нисколько не интересующимися Палестиной. Прибавим, кроме того, что четвертый евангелист говорит именно о Кане Галилейской (Ин. 4:46; 21:2) – небольшом, совершенно неизвестном городке»⁶⁸

Кроме того, существуют внутренние текстологические свидетельства, прямо указывающие на традиционное авторство. Так, опираясь на метод исключения, американский библеист Меррилл Ф. Ангер доказывает, что автором Четвертого Евангелия был апостол Иоанн Зеведеев. Свою аргументацию исследователь строит на анализе эпилога (Ин. 21:20–24), где фигурирует личность «любимого ученика»:

[Идентификация Иоанна и авторства]… может быть выведено из [следующих] фактов. Он указывает точные часы, когда совершились определенные события (Ин.1:39; Ин.4:6,52; Ин.19:14). Он приводит точные слова апостола Филиппа (Ин.6:7; Ин.14:8), Фомы (Ин.11:16, Ин.14:5), Иуды (не Искариота) (Ин.14:22) и Андрея (Ин.6:8–9). Он прильнул к груди Иисуса на Вечере в ночь предательства (Ин.13:23–25). И был одним из трех апостолов «ближнего круга» – Петра, Иакова и Иоанна. При этом Петр отличается от этого автора по имени (Ин.1:41–42; 13:6,8), а Иаков принял мученическую смерть очень рано, задолго до того, как Евангелие было написано (Деян.12:2). У него есть особенный способ представлять себя (Ин.13:23; Ин.19:26; Ин.20:2; Ин.21:7,20). Эти факты в совокупности делают затруднительным прийти к иному выводу, чем к тому, что Иоанн был автором Евангелия, которое носит его имя.⁶⁹

Помимо исторических и внутренних свидетельств, библеист Крейг Эванс приводит еще один важнейший аргумент в пользу традиционного авторства – надписания (заголовки) древних рукописей. Как показывает его исследование:

«Не существует анонимных копий Евангелий, и не существует копий канонических Евангелий под другими именами. Пока не появятся доказательства обратного, нам следует прекратить разговоры об анонимных Евангелиях и поздних, неисторических надписях и подписях.»⁷⁰

В подтверждение этих слов Крейга Эванса американский библеист, доктор философии в области Нового Завета и античного иудаизма Брант Питри в своем труде «Иисус. Библейские и исторические свидетельства» (в главе «Были ли Евангелия анонимными?») приводит следующую таблицу:

Что касается других книг Нового Завета, помимо канонических Евангелий, то показательным примером здесь служит книга Деяний святых апостолов. Авторитетный библеист и исследователь новозаветных текстов Крейг Кинер, анализируя внутреннее сходство Деяний и Евангелия от Луки, указывает на их безусловное авторское единство:

«Традиция, согласно которой Лука является автором Евангелия и Книги Деяний святых Апостолов, не вызывает возражений и соответствует тому немногому, что мы знаем о Луке. Стиль и темы Книги Деяний неоспоримо свидетельствуют, что она написана тем же автором, что и Евангелие от Луки.»⁷¹

Мысль о едином авторе Третьего Евангелия и Книги Деяний, вытекающая из их внутреннего лексического и стилистического сходства, традиционна и для отечественной библеистики. Выдающийся исследователь, профессор Александр Васильевич Иванов, отмечает:

Так профессор Александр Васильевич Иванов пишет:

«Книга Деяний апостольских написана евангелистом Лукой, как это видно из предисловия сей книги, в котором указывается на Евангелие от Луки, как на первое слово, или сочинение писателя; также из свидетельства всех древних писателей церкви. Святой Ириней Лионский говорит, что писателем этой книги был Лука, неотлучный спутник апостола Павла. Тертуллиан, приводя из этой книги некоторые места, называет её Acta Apostolica [А́кта Апосто́лика], Instrumentum actorum [Инструме́нтум акто́рум]; или Commentarius Lucae [Коммента́риус Лю́цэ].

Климент александрийский приписывает её также Луке. Позднейшие писатели – Ориген, Евсевий, Иероним, Златоустый не сомневаются в её происхождении от Луки. К этому же приводит и ближайшее рассмотрение текста книги Деяний, из которого видно, что писатель книги есть один из спутников апостола Павла, разделявший его труды (Деян.16:10,16). Но это не был ни Тимофей, ни Сила, о которых он говорит в 3-м лице (Деян.16:1–3,40), ни другое лицо, так как ни одному из спутников апостола Павла никогда предание не приписывало этой книги.

выше приведённые свидетельства древних Отцов и писателей Церкви убеждают нас, что книга Деяний является подлинной и описывает не вымышленные события, а действительные Деяния святых апостолов. Кроме того, в сей подлинности уверяемся мы и многими доказательствами внутренними, хронологическими и топографическими.»⁷²

После рассмотрения аргументов в пользу сохранности Нового Завета целесообразно обратиться к вопросу о надежности передачи ветхозаветных текстов.

Первым свидетельством в пользу сохранности текста Ветхого Завета служит его регулярное цитирование авторами новозаветных книг. В своей статье «Священное Писание Иисуса: был ли у Него библейский канон?» библеист Ли Мартин Макдоналд отмечает обилие ветхозаветных цитат на страницах Нового Завета. Для наглядности эти статистические данные представлены в виде следующих таблиц⁷³:

1. Иисус цитирует библейские книги (Синоптики)

2. Иисус цитирует библейские книги (Иоанн)

3. Аллюзии или лексические и тематические параллели с апокрифами и псевдэпиграфами, приписываемые Иисусу (Синоптики)

4. Аллюзии или лексические и тематические параллели с апокрифами и псевдэпиграфами, приписываемые Иисусу (Иоанн)

Следует подчеркнуть, что этот аргумент был прекрасно известен и отцам Церкви. Так, блаженный Иероним Стридонский (рубеж IV–V вв.), ссылаясь на Оригена, иронизирует над теми, кто утверждает, будто ветхозаветные тексты подверглись намеренному искажению:

«Если кто-либо скажет, что еврейские книги потом были искажены Иудеями, то пусть выслушает, что отвечает на этот вопрос Ориген в восьмой книге Толкований на Исаию; – что Господь и апостолы, обличавшие книжников и фарисеев в прочих преступлениях, никогда не умолчали бы об этом преступлении, которое было наибольшее.

Если же кто-либо скажет, что еврейские книги искажены были после пришествия Господа и проповеди апостолов, то я не могу удержаться от смеха при мысли, что Спаситель, и евангелисты, и апостолы приводили свидетельства так, как впоследствии имели их исказить Иудеи.»⁷⁴

Таким образом, своим регулярным обращением к Ветхому Завету Христос и апостолы фактически констатировали неискаженность и достоверность его текста.

Выдающийся исследователь Ветхого Завета, филолог и лингвист Роберт Дик Вилсон обратил внимание на еще одно важное внутреннее свидетельство исторической достоверности и неподложности ветхозаветного текста – точную передачу имен древних правителей. В своем труде он отмечает:

«Имена этих царей – всего их около сорока – принадлежат людям, жившим примерно с 2000 по 400 год до н. э. И тем не менее, все они до единого приведены в правильном хронологическом порядке, как по отношению к царям их собственной страны, так и по отношению к правителям других стран, бывшим их современниками. Невозможно представить себе более веского доказательства исключительной точности ветхозаветных летописей, чем этот список царских имен. Это означает, что из 56 египетских царей от Сусакима (Шишака) до Дария II, а также из многочисленных царей Ассирии, Вавилона, Персии, Тира, Дамаска, Моава, Израиля и Иудеи, правивших в период с 2000 по 400 год до н. э., авторы Ветхого Завета привели имена 40 или более правителей (которые упоминаются в летописях двух или более народов) в их правильном абсолютном и относительном временном порядке, а также на их надлежащем месте. Любой опытный математик скажет вам, что сделать подобное практически невозможно без знания фактов, которые можно было почерпнуть исключительно из достоверных записей современников. Если учесть, что в упомянутых странах существовало девять различных династических линий, что в общей сложности насчитывается несколько сотен царей, и что продолжительность их правления могла быть определена только по самым точным летописям, то вероятность того, что кто-то, не имевший доступа к достоверным источникам, смог бы составить хронику столь же точную, как та, что сохранилась для нас в Еврейских Писаниях, настолько мала, что ни один математик на земле не смог бы ее вычислить».⁷⁵

В сноске к этому тексту исследователь подкрепляет свои выводы математическим расчетом, из которого следует, что подобное случайное совпадение абсолютно исключено:

«Если бы существовало 300 имен царей, каждый из которых правил по 20 лет, и 40 из них нужно было бы выбрать наугад, то, согласно алгебраическому правилу числа размещений*, вероятность расположить имена в правильном порядке составила бы один шанс примерно к 75x1000000

(16). Этот шанс становится еще более фантастическим ввиду того факта, что цари не правили в течение одинаковых и синхронных периодов, а сроки их правления варьировались от одного месяца до 66 лет. См. «Высшую алгебру» Уэллса (Wells' Higher Algebra), стр. 362.»

Кроме того, исследователь обращает внимание на аутентичность передачи имен собственных в тексте Танаха. Он пишет:

«В 144 случаях древнегреческой транслитерации египетского, вавилонского и моавитского языков и в 40 случаях противоположной транслитерации (в общей сложности в 184 случаях), факты показывают, что за период от 2300 до 3900 лет собственные имена в еврейской Библии передавались с чрезвычайной точностью. То, что первые писцы копировали эти имена так близко к верным филологическим принципам, является замечательным доказательством тщательности и учености этих переписчиков. Более того, передача еврейского текста переписчиками в течение такого большого количества веков – это явление небывалое в истории литературы».⁷⁶

В период с 1947 по 1956 год в пещерах Кумрана было обнаружено множество рукописных фрагментов библейских книг. Исключительная значимость этих свитков заключается в том, что они датируются эпохой Второго Храма и содержат тексты практически всего ветхозаветного канона. Так, британский библеист и исследователь свитков Мертвого моря Тимоти Лим отмечает:

«Копии книг Ветхого Завета или Еврейской Библии составляют около четверти всех свитков – 209 копий согласно одному из подсчетов. Они свидетельствуют о наличии каждой без исключения книги протестантского и иудейского канонов, кроме Есфири. Книга Неемии точно так же не засвидетельствована среди свитков, но поскольку в иудейской традиции Ездра-Неемия считается одной книгой, а крошечный фрагмент Ездры существует, некоторые исследователи полагают, что в корпусе сохранилась не только книга Ездры, но и Неемия».⁷⁷

Использование термина «протестантский канон» требует важного уточнения. Этот канон исключает книги, которые в католицизме именуются второканоническими, а в православной традиции – неканоническими (хотя и полезными для назидания). Однако в Кумране, наряду с книгами основного канона, были найдены рукописи и этих текстов. Данный факт указывает на то, что в древности иудейские общины (по крайней мере, некоторые из них) не считали их отвергнутыми апокрифами, статус которых закрепился за ними в современном иудаизме и протестантизме. Так, видный исследователь кумранских рукописей Джеймс Вандеркам пишет:

«Новые копии старых текстов» – это исследование различных еврейских сочинений, которые были известны до открытия свитков (произошедшего в период между 1947 и 1956 годами), но фрагментарные копии которых на языке оригинала были обнаружены в пещерах Кумрана. К числу рассматриваемых произведений относятся Книга Юбилеев, Арамейский Левий, Книга Исполинов, Премудрость Иисуса, сына Сирахова, Книга Товита, Книга Еноха (в частности, греческие фрагменты из 7-й пещеры, которые могут содержать отрывки из Послания Еноха), Послание Иеремии, а также Псалмы 151, 154 и 155. Все эти произведения, за исключением Арамейского Левия, нашли свое место в Библиях различных религиозных групп – даже Книга Исполинов у манихеев – и по этой причине, можно сказать, подпадают под общую рубрику «Свитки Мертвого моря и Библия».⁷⁸

Некоторые кумранские рукописи дошли до нас лишь в виде разрозненных фрагментов, однако Книга пророка Исаии сохранилась полностью в виде монументального Великого свитка (1QIsaⁱ). Видный американский библеист Глисон Арчер подчеркивает поразительное текстологическое сходство этого древнего манускрипта с масоретской традицией – то есть с современным каноническим текстом Танаха (Ветхого Завета):

«Хотя две копии Книги Исайи, обнаруженные в пещере 1 в Кумране, недалеко от Мертвого моря, в 1947 году, были на тысячу лет старше самой старой из известных ранее датированных рукописей (980 г. н.э.), они оказались слово в слово идентичны нашей стандартной еврейской Библии более чем в 95 процентах текста… Пять процентов расхождений состояли главным образом из очевидных опечаток и вариаций в орфографии… Они ни в малейшей степени не влияют на послание откровения».⁷⁹

Существует распространенное заблуждение, что кумранские рукописи – это древнейшие из сохранившихся библейских текстов. Однако в 1979 году археолог Габриэль Баркай обнаружил в иерусалимском погребальном комплексе Кетеф-Хинном две миниатюрные серебряные пластины, свернутые в трубочки. Тщательный анализ показал, что эти артефакты, датируемые примерно VII веком до н. э., содержат древнейший из известных библейских текстов (так называемое Аароново, или священническое благословение), а также самое раннее археологическое упоминание Тетраграмматона – сакрального имени Бога. Судя по всему, эти свитки носились на груди или шее в качестве священных амулетов, что функционально отчасти роднит эту практику с христианской традицией ношения нательного креста.

Текстологическую и историческую значимость этих находок подтверждают выводы коллектива ученых – Габриэля Баркая, Эндрю Дж. Вона, Мэрилин Дж. Лундберг и Брюса Цукермана. В аннотации к своей фундаментальной статье «Амулеты из Кетеф-Хиннома: новое издание и оценка» (2004) исследователи констатируют:

«Мы можем дополнительно подтвердить вывод, к которому пришло большинство ученых: надписи, найденные на этих пластинках, сохраняют самые ранние из известных цитат текстов, которые также встречаются в Еврейской Библии, и они предоставляют нам самые ранние примеры конфессиональных утверждений относительно Яхве. Новые прочтения текста дополнительно подтверждают предположение о том, что эти артефакты лучше всего классифицировать как амулеты, которые использовались в апотропеических (защитных) целях».⁸⁰

Газета The New York Times в номере от 28 сентября 2004 года резюмировала результаты этого исследования следующими словами:

«Две крошечные серебряные пластинки, каждая из которых была туго свернута в виде миниатюрного свитка и содержала выгравированный текст, были найдены в гробнице за пределами Иерусалима и первоначально датированы концом VII или началом VI века до н. э. – то есть примерно на 400 лет раньше знаменитых свитков Мертвого моря.

Однако сомнения оставались. Серебро потрескалось и подверглось коррозии, а многие слова и немало целых строк в едва процарапанных надписях не поддавались прочтению. Некоторые критики (представители библейской критики) утверждали, что артефакты относятся к III или II веку до н. э., и поэтому имеют меньшую значимость для установления древности религиозных концепций и языка, ставших частью Еврейской Библии.

В связи с этим исследователи из Университета Южной Калифорнии (USC) заново изучили надписи, используя новейшие методы фотографирования и компьютерной визуализации. Текст по-прежнему не бросается в глаза с первого взгляда. Тем не менее, исследователи заявили, что теперь его можно «прочитать полностью и проанализировать с гораздо большей точностью», и что эти тексты действительно являются самыми древними.

В научном докладе, опубликованном в этом месяце, исследовательская группа пришла к выводу, что более качественное прочтение надписей подтверждает их большую древность. Шрифт, как пишут исследователи, действительно относится к периоду непосредственно перед разрушением Иерусалима Навуходоносором в 586 году до н. э. и последующим изгнанием израильтян в Вавилонию.

Ученые также вновь подтвердили, что эти свитки «сохраняют древнейшие известные цитаты из текстов, также встречающихся в Еврейской Библии, и предоставляют нам самые ранние примеры конфессиональных утверждений, касающихся Яхве».»⁸¹

Изучение истории происхождения текстов Ветхого Завета кардинально изменилось в конце XIX века с появлением так называемой документальной гипотезы Юлиуса Вельхаузена. Немецкий библеист выдвинул предположение, что Пятикнижие не является цельным трудом одного автора, а представляет собой позднюю компиляцию четырех независимых литературных источников. Считалось, что каждый из них создавался в разное время и отражал специфические политические и религиозные взгляды своей эпохи.

В библеистике эти гипотетические источники получили следующие названия:

Яхвист (J) – древнейший южный источник (Иудея), где Бог называется преимущественно именем Яхве;

Элохист (E) – северный источник (Израиль), использующий имя Элохим;

Второзаконник (D) – текст, лежащий в основе книги Второзаконие и связываемый с религиозными реформами VII века до н. э.;

Жреческий кодекс (P) – поздний текст периода Вавилонского плена, сосредоточенный на ритуалах, генеалогиях и законах.

Долгое время эта четырехчастная схема воспринималась в западной науке как единственно верный инструмент анализа. Однако со временем статус гипотезы Вельхаузена в академической среде претерпел изменения: из проверяемой рабочей модели она превратилась в жесткую догму. Это закономерно вызвало критику со стороны исследователей последующих поколений, увидевших слабость такого подхода. Необходимость методологического сдвига и возврата к исследованию самого библейского текста точно охарактеризовал британский библеист, оксфордский профессор Эрнест Николсон:

«В трудах Вельхаузена и его ближайших преемников существование источников действительно было не догмой, принимаемой на веру, а гипотезой, подлежащей проверке. Однако в любой научной дисциплине гипотезы одного поколения становятся непреложной данностью для следующего, и нет сомнений, что для многих Документальная гипотеза сделалась едва ли не синонимом самого Пятикнижия – словно в наших Библиях фрагменты текста и впрямь промаркированы литерами J, E, D или P. В противовес этому допущению труд Рендторффа служит справедливым предостережением: мы всегда должны отталкиваться от текста, а не от выстроенных вокруг него теорий. Точно так же, стоит добавить, поступал и сам Вельхаузен, создавший теорию, которая сегодня кому-то может показаться изжившей себя, но для своего времени стала поистине революционной. Это, однако, не означает, что собственная теория Рендторффа безошибочна, и, как мы убедились, для её критики существуют веские основания».⁸²

Аналогичный критический взгляд разделяют и авторы фундаментального «Оксфордского библейского комментария». В частности, во введении к Пятикнижию констатируется:

«вновь задаются весьма глубокие вопросы об обоснованности того, что мы для краткости можем продолжать называть теорией Вельхаузена».⁸³

Археологические находки последнего столетия заставили ученых совершенно иначе взглянуть на радикальные выводы библейской критики, предоставив материальные свидетельства, которые напрямую подтверждают историческую основу и достоверность событий, описанных в книгах Ветхого Завета. Долгое время скептики считали многие библейские сюжеты и упомянутых в них правителей лишь элементами религиозного эпоса или поздними литературными мифами. Однако систематические раскопки на Ближнем Востоке раз за разом доказывают, что библейские авторы с поразительной точностью фиксировали реальные геополитические события своей эпохи. Ярким примером тому служит знаменитая находка второй половины XIX века:

«В 1868 году члены племени Бани-Хамида показали проезжавшему мимо христианскому миссионеру базальтовый камень с надписью, покоившийся на поверхности руин города под названием Дибан. Как вскоре установили эпиграфисты, этот камень содержал рассказ от первого лица, подробно описывающий государственное управление Меши, моавитского царя IX века (рис. 17.1). В надписи описывались войны царя против Северного Израильского царства, его последующие действия по расширению территории Моава, а также масштабные строительные и ирригационные проекты. Расшифровка надписи вызвала огромный ажиотаж во всей Европе, поскольку текст подтверждал события, описанные в 3-й главе 4-й Книги Царств (в англ традиции 2 Царств 3) еврейской Библии».⁸⁴

Не менее выдающимся примером материального подтверждения библейской истории служит стела из Тель-Дана. Данный археологический памятник, обнаруженный в 1993 году на севере Израиля, представляет собой три фрагмента базальтовой плиты с надписью на арамейском языке. Находка датируется IX–VIII веками до н. э. (период Северного Израильского царства) и повествует о победе правителя Арама (вероятно, Азаила) над израильтянами. Главная ценность стелы заключается в том, что она содержит древнейшее внебиблейское упоминание династии («Дома») Давида (арам. bytdwd), выступая важнейшим доказательством историчности этого библейского царя.

Научное сообщество сходится во мнении, что данный артефакт является подлинным. Об этом, в частности, пишет американский историк и археолог Эрик Харольд Клайн:

«Сегодня, после дальнейших дискуссий в академических журналах, большинство археологов признают, что надпись не только подлинная, но и что отсылка действительно относится к Дому Давида, представляя собой, таким образом, первое упоминание библейского Давида, найденное где-либо за пределами Библии».⁸⁵

Следующий археологический памятник является древнейшим из рассмотренных выше. Он датируется XIII веком до н. э. В научном мире эта находка известна как стела Мернептаха; именно она содержит самое раннее из известных исторических упоминаний Израиля. О значении этого артефакта пишут видные американские библеисты, профессора Майкл Куган и Синтия Чапман:

«Основная альтернативная версия датирует Исход XIII веком до н. э. Эта датировка отчасти основывается на упоминании Израиля в победном гимне на стеле, воздвигнутой фараоном Мернептахом (1213–1203 гг. до н. э.) после военной кампании в Сирии и Палестине в начале его правления [...] Этот важнейший текст – содержащий самое раннее во внебиблейских источниках Древнего Ближнего Востока упоминание о человеке, народе или событии, фигурирующем в Библии, – свидетельствует о присутствии группы людей под названием «Израиль» в ханаанских землях в конце XIII века до н. э.».⁸⁶

В заключение, в рамках апологетического дискурса и сравнительного богословия, целесообразно обратиться к нескольким раннеисламским источникам, подтверждающим сохранность и достоверность текстов Евангелия и Торы (Пятикнижия Моисеева).

Прежде всего рассмотрим свидетельство главного текста мусульман – Корана. Согласно исламской догматике, Коран является «вечным» и «несотворенным», «разъяснением всякой вещи» (см. 16:89), аяты которого разъясняются самим же Кораном (см. 41:3; 11:1), а не позднейшими толкователями, и в котором отсутствуют недосказанность и двойственность (см. 26:2; 28:2). При обращении к дословному академическому переводу суры 5, аята 46, выполненному выдающимся отечественным востоковедом-арабистом И. Ю. Крачковским, можно обнаружить важную деталь: Коран называет Евангелие светом и верным руководством в настоящем времени, а не в прошедшем (как это преподносится, например, в более позднем популярном переводе Эльмира Кулиева).

В строгом переводе И. Ю. Крачковского этот фрагмент звучит следующим образом:

«И отправили Мы по следам их Ису, сына Марйам, с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе, и даровали Мы ему Евангелие, в котором – руководство и свет, и с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе, и руководством и увещанием для богобоязненных».⁸⁷

Следовательно, в VII веке нашей эры (в период возникновения ислама) коранический текст свидетельствовал о неповрежденности Евангелия. При этом современной библейской текстологии известно огромное количество рукописей Нового Завета (включая полные кодексы), датируемых периодом до VII века.

Следуя логике Корана, авторитетные раннеисламские ученые также придерживались мнения, что Тора и Евангелие не были искажены текстуально. Например, заключительная резолюция выдающегося богослова и мухаддиса имама аль-Бухари о Торе и Евангелии в его монументальном сборнике достоверных хадисов звучит так:

«Никто не может удалить ни одного слова из какого-либо Писания Аллаха, но они искажают его, толкуя неверным толкованием».

ليس احد يزيل لفظ كتاب من كتب الله ولكنهم يحرفونه يتأولونه علي غير تأويله⁸⁸

Для более детального изучения вопроса о сохранности текстов Пятикнижия и Евангелия в зеркале исламской традиции можно рекомендовать статьи востоковеда-арабиста Иоанна Васильева, опубликованные на портале «Азбука веры»:

«Евангелие в исламе»;

«Ученые ислама о Библии»;

«Бухари и гипотеза об искаженности Библии»,

которые опубликованны на православном портале «Азбука веры».

Опираясь даже на тот, значительно меньший по сравнению с сегодняшним днем, массив археологических и текстологических данных, выдающийся британский палеограф и папиролог, директор Британского музея, президент Британской академии и член Лондонского общества антикваров сэр Фредерик Кеньон (1863–1952) так резюмировал выводы о сохранности и исторической достоверности библейских текстов:

«Христианин может взять всю Библию в руки и без страха и колебания сказать, что в ней содержится истинное слово Божье, передаваемое из поколения в поколение без существенных потерь на протяжении веков».

В свете всего вышеизложенного остается лишь полностью разделить это глубокое убеждение!