V. Индонезия. Д-ра Генриха Шурца

Под именем Индонезии мы разумеем ту обширнейшую группу островов земного шара, которая лежит к юго-востоку от Азии и составляет переход, с одной стороны, к материку Новой Голландии, с другой – к архипелагам Меланезии и далее к островному миру Океании (см. прилагаемую карту). Среди бесчисленного множества островов этой группы находятся величайшие острова – исполины земного шара, с высокими горами и судоходными реками, наряду с более мелкими и мельчайшими обломками суши, которые едва в состоянии давать пропитание скудному населению; рядом с областями высшего тропического изобилия и плодородия, по мере удаления на восток, мы встречаем уже первые следы австралийской сухости и пустынности. Об общем названии для всех этих островов и архипелагов долгое время и речи не было, и менее всего среди самих туземцев, которые часто имели очень слабое представление даже о более крупных островах, как о самостоятельных территориях, и не обозначали их поэтому особыми названиями; составить же себе понятие о резком различии между большими массивными материками и своими собственными островными местообитаниями, богато изрезанными морем, они, при своем узком кругозоре, совершенно не были в состоянии и не могли поэтому давать им общих названий.

Только географам Европы, взорам которых открыта картина всего земного шара, было суждено выделить прежде всего две больших группы островов, Зондские и Филиппинские, и удалось, в конце концов, и то лишь в новейшее время, противопоставить их, и не без споров, конечно, японскому и меланезийскому архипелагу под именем «Индонезии» (реже «Островная Индия» – Insulinde, название, введенное со времени появления «Мах Havelaar’a» Эд. Деккерса, т. е. с 1860 г.).

Следует заметить, что при этом делении были приняты в соображение и данные народоведения. Индонезия населена той своеобразной, желто-бурой человеческой расой с прямыми волосами, которую мы называем малайской и которая уже давно признана особой разновидностью рода человеческого.

В нашем труде, посвященном истории человечества, мы должны тем более подчеркнуть этнографическую точку зрения и, в виду этого, присоединить к Индонезии область, которая в географическом отношении принадлежит совершенно другой части света, именно Мадагаскар, большой остров, который как бы случайно присоседился с востока к строго очерченному, неизрезанному материку Африки и всем своим строением мало соответствует характеру африканского ландшафта. Этот контраст проявляется не только в геологическом строении и в царствах растительном и животном; резче всего выступает контраст этнический: в этом отношении Мадагаскар с гораздо большим правом может считаться частью Индонезии, чем Африки (ср. т. III, Африка).

Индийские острова всей своей массой расположены в области тропиков, а большая часть их, сверх того, в тропической сырой низменности. Плоскогория, являющиеся для культуры тропических стран фактором величайшей важности, как это доказывает в особенности древняя история Америки (т. I, стр. 188), встречаются в более или менее значительном количестве лишь на Суматре; горные же кряжи и мощные вулканические конусы попадаются нередко и на других островах. Если вспомнить теорию Оскара Пешеля, по которой древнейшие культурные страны лежали ближе к тропикам, чем современные, что главные пояса культуры, таким образом, постепенно передвигались по направлению к более холодным странам, то можно, по крайней мере, предположить, что такая благоприятно расположенная область, как Индонезия, не всегда играла такую ничтожную роль в истории человечества, как в настоящее время. Не следует, однако, думать, что то была исконная, достигшая высокого развития культура; это была, напротив, культура, которая относительно рано развернулась, но потом остановилась в своем развитии и далеко была опережена другими культурами. Даяк внутреннего Борнео, напр., конечно, не может быть признан стоящим на высокой ступени развития, но в сравнении с охотниками на северного оленя времен европейского ледникового периода (т. I, отд. IV) он все же оказался бы гораздо выше. Что уже во времена отдаленные на Малайском архипелаге действительно развилась относительно довольно высокая культура, подтверждается всем этническим развитием этой области и тем влиянием, которое она оказывала некогда на обширные пространства земного шара.

Несмотря на то, что по своему географическому положению Индонезия является соединительным звеном между Азией и Австралией, в смысле этническом она занимает окраинное положение. Правда, отсюда культура могла рассылать свои лучи почти во все стороны; но новые толчки к развитию она получала почти исключительно с севера и запада, т. е. из Азии и позднее из Европы, но едва ли из Австралии и Полинезии, а тем менее из Африки. Эти отношения находят себе верное отражение в древних перемещениях народов на Малайском архипелаге.

Эти невыгодные условия географического положения Малайских островов почти уравновешивались необычайно благоприятным их положением в смысле сообщения с другими народами, положением, не имеющим подобного себе на всем земном шаре. Обе величайших культурных области земли, европейско-индийская, с одной стороны, и восточно-азиатская с другой, могли вступать в оживленные взаимные сношения, лишь огибая юго-восточный угол Азии, так как пустыни Монголии представляли трудно преодолимую преграду. Здесь, на юго-востоке, где архипелаги Индонезии своими гаванями и природными богатствами привлекали к себе измученных долгим путешествием мореплавателей, естественным образом должны были возникнуть торговые сношения и должно было быть положено основание цветущим торговым центрам. А раз возникши, торговые сношения уже никогда не прекращались вполне: менялись только народы, которые их поддерживали. Нынешняя культура Индонезии и возникла под влиянием этих постоянных торговых сношений; древнейшие же формы, которые так важны для истории человечества, нигде не сохранились в чистоте. Было бы ошибочно думать, что дикие лесные племена Борнео или Минданао являются типичными преемниками древнейшей культуры Индонезии; наоборот, можно с уверенностью сказать, что смелые моряки, направлявшие свои корабли вплоть до о-в св. Троицы и Мадагаскара, были люди совсем другого типа, чем жалкие обитатели сырых первобытных лесов.

Сделать краткий очерк истории Индонезии не легко уже по тому одному, что относительно самого способа ее изложения могут возникнуть вполне основательные сомнения: во-первых, мы имеем здесь дело с островной, крайне расчлененной областью; во-вторых, значительная, если не большая часть исторических событий вызывалась здесь и определялась внешними влияниями. Соответственно островной природе Индонезии, и история ее распадается на описание бесчисленных местных историй развития, из которых, по крайней мере, наиболее важные приходится исследовать отдельно; но, с другой стороны, весь этот островной мир постоянно подвергается новым вторжениям переселенцев и новым культурным влияниям, которые уничтожают действие естественной изолированности отдельных островных групп, внося единство во всю эту область. Но все же это единство только кажущееся. Хотя на побережьи более крупных островов водворяются новые пришельцы и в портовых городах насаждаются чуждые культуры, племена внутренности страны твердо выдерживают этот напор и упорно сохраняют свои особенности. Этому благоприятствует отчасти гористая природа их родины, отчасти лихорадки, свирепствующие в лесах их низменностей, где они находят себе убежище.

С тех пор, как выяснилось с несомненностью, что человек уже в начале дилювия населял землю, и с тех пор как стали раздаваться решительные голоса даже в пользу того, что первое появление человека относится к третичному периоду, стало невозможным делать чисто детские заключения о первобытном состоянии человечества на основании современных условий его существования на земле и искать древнейшие его местообитания в какой-нибудь из ныне существующих областей. И менее всего можно решиться на подобные поспешные заключения, когда речь идет о такой стране, как Индонезия, которая, как известно, подвергалась самым страшным переворотам и сотрясениям и вся изрыта и растерзана вулканической деятельностью. Далее, большую сенсацию в ученом мире вызвали в последнее время найденные Э. Дюбуа, в 1891/92 г., на о. Яве, близ Триниля, несколько костных остатков, которые Othniel Charles Marsh приписывает промежуточному существу между человеком и антропоморфными обезьянами и которые послужили поводом к тому, чтобы усматривать в Индонезии ту именно область, где человек впервые из формы более низкой развился в ту своеобразную форму, какой он является ныне. Как бы ни решали этот вопрос, одно ясно, что исследование доисторического прошлого является в настоящее время преждевременным; во всяком случае приходится отказаться от того взгляда, по которому родину всех народов Индонезии, без дальних рассуждений, необходимо искать на азиатском материке и на этом базисе воздвигать произвольное здание истории Индонезии. Да и данные лингвистические говорят против этого взгляда: на материке юго-восточной Азии распространены моносиллабические языки, на островах, напротив, полиссиллабические, – различие самого кардинального свойства.

На Малайском архипелаге представлены две главных расы, которые весьма резко отличаются друг от друга как по численности, так и по своему распределению, и во взаимных отношениях которых безусловно выступает действие древних исторических событий: это именно желтобурые прямоволосые малайцы (в более широком смысле) и темнокожие негритосы, обязанные своим названием сходству с неграми. Так как характер современного распределения негритосов на островах указывает на процесс отступления, то всегда есть основание думать, что они являются, по отношению к малайцам, более древними обитателями этого архипелага или, по крайней мере, некоторых его частей.

Негритосы Индонезии составляют звено той цепи экваториальных темноцветных народов, которые занимают большую часть Африки, южную Индию, Меланезию и Новую Голландию и почти повсеместно отступают пред светлоцветными народами. Этот процесс отступления несомненно начался не в новейшее время и дает право заключить, что территория этих темноцветных первобытных народов была некогда обширнее, чем ныне. Вопрос о том, вправе ли мы считать эти негроподобные расы состоящими в близком родстве между собою или, наоборот, существует несколько в значительной степени самостоятельных ветвей темноцветной человеческой разновидности, остается открытым. Одно, во всяком случае, несомненно: негритосы Малайского архипелага, как по своему географическому положению, так и по своему физическому сложению, стоят ближе всего к папуасам, живущим на Новой Гвинее и на островах Меланезии: следовательно, некогда папуасы были распространены дальше на запад и вынуждены были отступить в борьбе с малайской расой. По мнению Альфреда Грандидье, даже темноцветные обитатели Мадагаскара находятся в близком родстве с меланезийцами.

Негритосы ни в коем случае не могут считаться чистыми папуасами; они не только часто до такой степени смешались с малайскими племенами, что потеряли почти все свои особенности, но многие признаки указывают также на то, что среди них произошло сильное смешение и с малорослыми племенами, отношение которых к папуасам приблизительно такое же, как отношение африканских карликовых народов к настоящим неграм. С другими темноцветными эти карликовые племена ни в коем случае не могут быть поставлены в одну линию. Племена, родственные этой малорослой расе, смешавшейся с негритосами или образовавшей, быть может, их ядро, находятся на полуострове Малакке, в особенности в северной его части, далее на о. Андаманских и на о. Цейлоне; судя по этому, надо полагать, что представители этой карликовой расы жили некогда на всех более крупных островах Зондского архипелага, равно как и в восточной Азии (ср. стр. 119).

Во всяком случае факт тот, что на некоторых восточных островах Малайского архипелага, в особенности на островах Филиппинских, и по настоящее время живут темноцветные племена, хотя, вследствие многократных смешений и незначительной численности этих народцев, их существование часто подвергалось сомнению. Карл Земпер описывает негритосов или антов с Филиппинских островов, как породу малорослых людей с темно-медно-коричневым цветом кожи, приплюснутым носом и шерстистыми темно-бурыми волосами; следовательно, там, где они сохранились до известной степени в чистом виде, они представляют характерную разновидность людей, резко отличающихся от представителей малайской расы. На собственно Зондских островах чистые негритосы, по-видимому, едва ли встречаются. Но на востоке – на о. Тиморе, Флоресе, на о-вах Молуккских и Целебесе, встречаются более или менее явные следы примеси темноцветной расы к малайскому населению; следы ее, по-видимому, находятся даже на о. Яве. Там, где негритосы резче отличаются от остального населeния, именно на о-вах Филиппинских в особенности, они живут, по большей части, в малодоступных внутренних частях островов, далеко от более густозаселенных морских побережий и чуждые господствующей там культуре. Факты эти указывают с несомненностью на имевшее место отступление и оттеснение негритосов; но сказать что-нибудь более определенное по этому вопросу пока трудно.

Существование папуасского типа, который часто достаточно явственно наблюдается рядом с малорослой расой, объясняется, надо думать, переселениями из Меланезии, которые происходили еще и в новейшее время. Отважные мореплаватели и разбойники, папуасы западной части Новой Гвинеи проникли до побережья восточной части Зондских островов и основали там поселения, но возможно, что они очутились здесь также в качестве невольных колонистов, побежденных и привезенных малайцами во время их карательных набегов. Вообще, отношение папуасской культуры к малайской в высшей степени интересно, исследование его весьма желательно и чрезвычайно ценно для истории обеих рас (ср. стр. 297; также т. I.). Папуасы не всегда являлись по отношению к малайцам только стороной заимствующей и внесли в свою очередь в общее достояние кое-какие, хотя и очень скромные, самостоятельные культурные приобретения.

Если папуасу и присуща известная страсть к переселениям, приведшая к довольно значительным передвижениям народов, то эти передвижения остаются совершенно в тени в сравнении с переселениями малайского племени, несомненно самыми грандиозными, какие знала когда-либо древнейшая история человечества, вдвойне грандиозными потому, что они происходили не на суше, а морским путем, и таким образом связали между собою четыре части света.

Так как название «малайцы» употреблялось то в более тесном, то в более широком смысле слова, то оно послужило поводом ко многим недоразумениям и бесполезным спорам. Началом этой путаницы послужило то обстоятельство, что по имени того народа, который в эпоху европейских морских открытий наиболее проявлял себя в военных и торговых делах, назвали всю группу народов, в которую он входил лишь как составная, хотя и характерная часть. Но эта группа народов, общепринятое название которой не легко будет заменить другим, представляет вполне отличную от ее соседей ветвь человеческого рода, удивительно приспособленную к своему местообитанию и единство которой проявляется также в близком родстве языков. Все же мы должны допустить, что она первоначально образовалась из слияния различных «первобытных рас». По-видимому, в Индонезии, как и в северной Азии (ср. стр. 119), первоначально была распространена раса длинноголовых, с которой впоследствии, но давно уже, смешались переселившиеся сюда народы короткоголовые; первых предложили называть индонезийцами (протомалайцами), вторых собственно малайцами, так как и в настоящее время еще можно проследить остатки этих различий. Так, напр., племя тенггере на о. Яве, по мнению Кольбругге (J. Н. F. Kohlbrugge), является чистым представителем «индонезийской» расы.

Где искать первоначальную родину обеих составных частей малайской расы – вопрос праздный, если принять в соображение тот бесспорный факт, что коренное ядро малайского племени сплошной своей массой в настоящее время, да и в древности, населяло островной мир Индонезии, между тем как на материке Азии попадались лишь незначительные сравнительно дробные части этого племени, да и то главным образом в виде смешанных народов из малайских и монгольских элементов. В этом смысле Индонезия (см. прилагаемую карту «Индокитай и Малайский архипелаг») является колыбелью малайской расы, как отдельной, своеобразной группы человечества. Из Индонезии исходили те удивительные потоки переселений, которые нам предстоит еще рассмотреть. Правда, внутри малайского островного мира отдельные более крупные острова в свою очередь оказывали на население свое обособляющее, одностороннее влияние и тем создали столь своеобразные племена, каковы баттаки на Суматре, даяки на Борнео и тагалы на Филиппинах, но это не должно затемнить в нас сознания того, что в общем и в целом то, что мы называем малайской расой, понятие достаточно определенное. Позднейшая примесь индийской и китайской крови, которая в настоящее время столь заметна, к древнейшему периоду не имеет никакого отношения.

С первого взгляда казалось бы нетрудным восстановить культуру тех этнических элементов, которые расселились из Индонезии во все стороны: в числе потомков этих переселенцев встречается немало племен, в особенности в Океании, которые впоследствии почти не имели случая усвоить новые культурные приобретения и которые должны были, следовательно, так или иначе сохранить свое первобытное состояние. С другой стороны, путем простого сравнения и обозрения культурного достояния, общего различным разветвлениям первичного ядра малайцев, и теперь еще, казалось бы, возможно восстановить первоначальные черты, общие древне-малайской культуре.

Но в действительности это далеко не так просто. Уже не говоря о том, что даже в самых изолированных местностях возможны изменения и дальнейшее развитие, приходится считаться прежде всего с культурными потерями, которые почти неизбежны при далеких переселениях. Полинезия является именно такой областью, заселение которой едва ли мыслимо без подобных культурных потерь, так как здесь отсутствуют сырые продукты для многих отраслей материальной культуры. Если мы, по мере передвижения к Океании, переступаем через предел распространения целого ряда навыков и культурных приобретений, если на восточных островах Индонезии кончается культура железа, на низменных островах Микронезии – знание ткацкого искусства и распространение восточно-азиатского или европейского бисера, на о-вах Фиджи – гончарное искусство, то причина этих явлений далеко не ясна сама собою. Возможно, конечно, что жители Полинезии выселились из своей старой родины еще в то время, когда кузнечное, ткацкое и гончарное искусства были еще там неизвестны; но почти еще вероятнее, что, по меньшей мере, часть культурного достояния мелких коралловых островов Тихого океана просто утерялась и была забыта или сохранила лишь следы своего существования в языке, как на о. Фиджи (по W. Pleyte) знакомство с железом. Но и в первом случае остается еще открытым вопрос, проникли ли те или другие отрасли техники вместе с переселявшимися племенами вплоть до нынешних пределов их распространения, или же мы должны допустить здесь постепенное просачивание культуры от племени к племени, что́ возможно и без переселений в крупном масштабе и что́ могло продолжаться вплоть до наших дней.

Самым ценным источником, могущим пролить свет на древнейшие времена, является язык; к сожалению, существует еще очень мало исследований, которые могли бы быть непосредственно применены к истории. Одно можно было бы считать твердо установленным, что следы индийских и китайских языков так же трудно проследить в полинезийских диалектах, как и в Мадагаскарских. Из этого ясно, по крайней мере, то, что великие переселения произошли до начала нашего летосчисления.

Что Индонезия в древние времена обладала своеобразной, не очень зависимой от внешних влияний культурой, доказывается прежде всего богатством туземными культурными растениями, которыми обладало местное население уже в период переселений. Если даже допустить, что идея возделывания растений и была заимствована извне, то в Индонезии она все же получила, несомненно, самостоятельное дальнейшее развитие. Рис, это важнейшее питательное растение Индии и южного Китая, ни в коем случае не является древним достоянием индонезийской культуры; зато она знает таро (Arum esculentum), диоскорею (Dioscorea) и сезам. Из культивируемых деревьев нужно назвать хлебное дерево (Artocarpus incisa) и, быть может, кокосовую пальму, которая, по крайней мере, в малайско-полинезийской области, пользуется наибольшим распространением. Из домашних животных знали, по-видимому, лишь собаку, возможно также – свинью, но не знали ни рогатого скота, ни лошадей. И это обстоятельство не лишено значения. На стр. 116 было указано на то, что земледелие Старого Света должно было быть древнее скотоводства, которое уже в его развитой форме было перенесено впервые арийцами в Индию. Таким образом, в то время как земледелие должно было в древности проникнуть в Индонезию с материка, скотоводство не успело еще в начале периода переселений проникнуть этим же путем на острова. Это хотя и не может служить хронологическим показанием, но является лишь подтверждением того взгляда, что период переселений относится ко временам сравнительно весьма отдаленным.

Принимая во внимание, что и в Полинезии переселенцы сохранились отважными моряками и остались обитателями морских побережий, лишь очень слабо проникая во внутренние части островов, приходится заключить, что главная масса первоначальных потоков были типичными представителями приморских племен. Возможно, что о. Ява, который представлял, благодаря своему плодородию, благоприятные условия для размножения населения и который, судя по находимым на нем доисторическим полированным каменным орудиям, уже во времена очень ранние сделался средоточием известной культуры, был важнейшим исходным пунктом переселенческих походов, которые опять-таки распадались на многие, теперь едва отличимые разветвления. В общем здесь речь идет не о дальних переселениях, но о передвижениях от острова к острову, причем переселенцы довольствовались, вероятно, тем, что занимали сначала часть морского побережья, а потом, на обычных началах – выжигание под поля первобытных лесов, рыболовство и разбойничьи набеги, – создавали новые основы существования. Относительно высокого развития должно было достигнуть кораблестроение и судоходство, чему содействовало изобретение двойной лодки с аутлигером: это давало судам возможность плавать при всякой погоде и пересекать далекие моря. И до сих пор еще лодки полинезийцев и примыкающих к ним в этом отношении меланезийцев считаются лучшими из всех, которые были изобретены первобытными народами; на Малайском же архипелаге подражание чужим образцам изменило и вытеснило старые приемы судостроения. Парус был, по-видимому, знаком древним обитателям Индонезии; более чем вероятно также то, что они умели направлять свой путь по звездам и по концентрическим волнениям моря, а также развили некоторые зачатки морской картографии.

Общественный строй древних времен несомненно способствовал развитию духа предприимчивости: ни у какой другой группы народов земного шара мы не находим такого сильного развития союзов мужской молодежи в семейном и родовом быту, как среди малайо-полинезийцев, где оно сохранилось и до настоящего времени. Повсюду молодые люди, которые живут здесь сообща и спят в отдельном доме для молодежи, организованы в военные дружины, которым часто фактически приналежит предводительство на войне и которые, во всяком случае, совершенно иначе относятся к рискованным предприятиям, нежели люди семейные, обремененные заботой о женах и детях. Благодаря этому в населении развился воинственный дух, который считает военные столкновения и хищнические набеги чем-то совершенно естественным, и самым характерным выражением которого является присущий всему малайско-полинезийскому племени обычай охоты на черепа. Развившись из обычая выставлять в мужских общественных домах черепа предков, как святыни, он превратился в ужасающую страсть к собиранию черепов, которая служит поводом к постоянным войнам и держит население в вечной тревоге. Таким образом, в Индонезии сохранились и до настоящего времени следы, по крайней мере, тех условий, которые объясняют нам в достаточной степени возникновение отважных разбойничьих и морских племен.

Здесь мы имеем дело с такими отдаленными временами, что о каком-либо более или менее точном хронологическом определении различных периодов переселений и речи быть не может. Мы можем поэтому лишь вкратце обрисовать их, нисколько не претендуя, конечно, на хронологическую последовательность нашей схемы этих периодов.

Один из первых потоков переселения направился из Индонезии на север. Очевидно, разумеется, что о-ва Филиппинские заселились малайскими племенами позже, нежели Большие Зондские острова, эта истинная родина настоящих малайцев; а от Филиппин для таких искусных в мореплавании племен один только шаг к Формозе, где и поныне еще живут племена несомненно малайского происхождения. Но вряд ли движение ограничилось этим.

На материке южного Китая нет недостатка в следах, указывающих на иммиграцию малайцев. Своеобразный тип японцев лучше всего объясняется также примесью малайской крови; не невероятно даже и то (ср. стр. 4), что возникновением своего государственного строя, начавшегося на юге, Япония обязана малайцам, которые прежде всего утвердились на южных островах и смешались как с прежними обитателями, так и с переселенцами из Кореи. Так как образование государства в Японии совершилось в 660 г. до Р. X., то это переселение должно было произойти еще раньше. Впрочем, за первым переселением на север последовало позже второе, которое достигло, по меньшей мере, Филиппин, а, быть может, пошло еще дальше.

Второй великий переселенческий поток направился на восток. На островах Меланезии, издавна занятых темноцветной расой, возникли многочисленные малайские колонии, которые оказали глубокое влияние на меланезийцев, но частью мало-по-малу растворились среди них. И надо полагать, что и материк Австралии не остался чужд вторжению малайских элементов. Более свободный путь малайская страсть к переселениям нашла в бесконечных архипелагах Тихого океана; веские данные говорят за то, что отдельные переселенцы доходили даже вплоть до северо-западного побережья Америки. Как совершались эти путешествия и какой период времени они охватывали, нам неизвестно; только новозеландские предания передают нам в полусказочной форме, как первые переселенцы с о-в Савайи и Раротонга предприняли со своими семействами и богами полное опасности путешествие (стр. 300) на свою новую родину на огромных двойных лодках.

Третья народная волна из Индонезии, этой страны вулканических переворотов и перемещений народов, пересекла Индийский океан и перенесла на запад, на Мадагаскар, первые ростки малайского племени (ср. стр. 565). Возможно, что малайцы достигли при этом и африканского побережья, а, быть может, и основали здесь прочные поселения.

Таким образом, по меньшей мере за тысячу лет до нашего времени малайцы распространились от берегов Америки до материка Африки на протяжении, равном почти двум третям земной окружности. От материков малайо-полинезиец держался далеко; океаны, изобилующие островами, являются достоянием его расы, не имеющей себе равной в господстве над морем, если не считать в наши дни арийской группы народов в Европе.

Если о древних переселениях мы знаем не больше того, что мы можем почерпать из сравнительного языкознания и народоведения, то ближе к нам стоит другое движение народов, также принадлежащих к малайской расе; движение, которое хотя едва переступило границы Индонезии, все же служит хорошей иллюстрацией древнейших переселений. Название малайцев первоначально принадлежало не всей расе, но лишь определенному племени малайского архипелага (стр. 531). Этот-то народ своими переселениями в новейшее время повторил в малых размерах древние передвижения и тем выказал себя достойным дать всей этой подвижной группе народов свое имя. Вероятно, впрочем, что даже не все племя, о котором здесь идет речь, носило название малайцев, но лишь та часть его, которая играла наиболее выдающуюся роль.

Первоначальные местообитания этого народа лежали на о. Суматре в территории Менанкабо. Уже Птолемей обозначает о. Суматру названием Malayu, а в 1150 г. арабский географ Эдризи упоминает об острове «Малай», который вел оживленную торговлю пряностями. По-видимому, индийская культура имела некоторое влияние на Менанкабо: по преданиям самих малайцев, их государь Шри Тури Бумана, который перевел часть народа через море на полуостров Малакку и сделал в 1160 г. Сингапур центром своего владычества, был индийского или яванского происхождения (по преданию, он вел свой род от Александра Великого). Новое государство возбудило будто бы зависть одного могущественного яванского государства, как полагают, Модиопагита, а Сингапур был завоеван в 1252 г. яванцами, и после этого на материке была основана новая столица, Малакка. В 1276 г. тогдашний властитель принял будто бы вместе со всем своим народом ислам. Малайцы, заставшие на полуострове лишь малорослые робкие лесные племена, с течением времени настолько размножились, что выселение новых колоний стало необходимостью, и по всем побережьям западной Индонезии появились малайские торговцы и поселенцы. К концу 13-го столетия государство Малакка стало гораздо могущественнее прежнего Менанкабо: оно стало политическим и этническим центром малайцев; этим объясняется происхождение того мнения, чго природные островитяне, малайцы, будто бы расселились по островам с материка Азии. Малайские переселенцы выступили отчасти как основатели государств и прежде всего на о. Борнео, где Бруней на севере было настоящим малайским государством: другие государства образовались на западном побережье. Везде малайцы смешались с туземцами и сделали свой язык общим для всех Зондских островов.

Буги о. Целебеса также распространились далеко за пределы своей родины (ср. ниже стр. 558). Как ни ничтожны эти новейшие события в сравнении с событиями древних времен, они все же научают нас понимать прошлое малайо-полинезийцев и объясняют возможность обширных переселений, совершенных этими народами.

Еще сильнее, чем переселения, сказались внешние влияния, которым острова эти постоянно подвергались вследствие своего благоприятного положения на пути международных сношений. Азиатские народы уже издавна открыли Малайский архипелаг, основали на нем поселения и там и сям сумели оказывать также политическое влияние. Острова эти служили не только стоянками при сношениях между Восточной Азией и Западом, но и сами по себе являлись очень заманчивыми для чужеземцев благодаря своим природным богатствам, прежде всего своими пряностями, этой важнейшей статьей индийской торговли; далее, золотом и алмазами из рудников Борнео и многими другими ценными произведениями. Из Восточной Азии первыми утвердились на Малайском архипелаге китайцы; с Запада сюда явились посредниками между индонезийской и восточно-азиатской торговлей сначала индусы, потом арабы, а вслед за ними первые европейцы, нынешние повелители индонезийских островов.

Китайцы не могут считаться морским народом в настоящем смысле слова (ср. т. I.). Лишь после покорения южного Китая, когда китайцам досталось богатое гаванями морское побережье и когда они стали в то же время смешиваться с древнейшими обитателями, опытными в морском деле, началась морская торговля с богатыми тропическими областями Индонезии. Торговля эта была, быть может, лишь продолжением более древних торговых сношений, начавшихся с переселением на север малайской расы и находившихся в руках малайских племен. Так как южный Китай стал китайским владением в 220 г. до Р. X. (стр. 520), то влияние китаизма на жителей Малайского архипелага могло начаться не раньше этого времени, а, вероятно, еще гораздо позже: ведь прочные сношения с Анамом завязались лишь незадолго до Рождества Христова. Что мотивом к путешествиям китайцев служила не любовь к морю, а торговый дух, обнаруживалось каждый раз, как только другие народы захватывали в свои руки торговлю и отыскивали китайцев в их собственных гаванях. Китайский флот всегда быстро уменьшался в таких случаях, морские предприятия сокращались, и купцы Небесной империи находили безопаснее и удобнее торговать у себя дома с чужеземцами, чем доверять свою драгоценную жизнь ненадежным судам (ср. стр. 586). Но независимо от этих обстоятельств выселение из перенаселенного Китая постоянно усиливалось и, безразлично, на своих ли или на чужих кораблях, направлялось преимущественно на Ост-индский архипелаг, где оно привело в некоторых областях к значительным этническим переменам.

Мнения о том, как далеко простиралась древнейшая китайская морская торговля, равно как и о менее интересующем нас здесь вопросе, как далеко на запад доходили китайские суда, весьма противоречивы. Из летописей Лянской династии, царствовавшей в первой половине шестого столетия нашего летосчисления (стр. 80), вытекает, что уже тогда китайцам были известны некоторые пункты у Малаккского пролива, служившие, очевидно, стоянками для восточно-азиатско-индийской торговли. Уже в 5-м столетии развились сношения с Явой, завязавшиеся, быть может, благодаря путешествиям буддийского посла Фа-Сянь (стр. 74 и 403), который, будучи прибит бурей к о. Яве, привез в Китай более точные сведения об этом острове; южная часть Суматры также имела уже тогда сношения с Китаем. Политический строй о. Явы дал возможность завязать относительно безопасные и выгодные торговые сношения; китайцы вывозили отсюда благородные металлы, черепаху, слоновую кость, кокосовые opеxи и сахарный тростник, а взамен ввозили главным образом бумажные и шелковые материи. Часто упоминается о подарках индонезийских князей, которых китайский двор награждал пышными титулами и официальными почестями, оказывая им иногда также дипломатическую поддержку; один из них получил в 1129 г. титул короля Явы. Столкновения между поселившимися здесь китайскими купцами, которые рано уже стали обнаруживать склонность к образованию государства в государстве, и яванскими князьями не раз приводили впоследствии к перерывам в сношениях; после покорения Китая монголами (стр. 86) дело дошло даже до военного столкновения: в 1293 г. монгольско-китайское войско, создав себе предварительно стратегический опорный пункт на острове Биллитоне, напало на Яву, но должно было отступить, ничего не добившись. В эпоху Минской династии торговля, однако, опять стала процветать; можно доказать даже существование некоторого политического влияния Китая (стр. 92); в 1405–1407 гг. в водах Малайского архипелага находился китайский флот, предводители которого принудили некоторых мелких князей к «подчинению», а властителя Палембанга привезли пленным в Китай (ср. ниже стр. 549).

Берега о. Борнео, у которых приходилось останавливаться при каждом переходе к острову Яве и обратно, вскоре также стали привлекать китайских купцов, для которых золотые и брильянтовые сокровища Борнео не были тайной. Государство Поло на севере острова, впервые упоминаемое в китайских летописях в 7-м веке, в 10-м веке регулярно уже посещалось китайцами; на западном побережье государство Пуни, князь которого в 977 г. отправил первое посольство в Китай, было часто посещаемым местом, между тем как Банджермассинг теперь самый цветущий торговый пункт, упоминается впервые лишь в 1368 г.

Когда, по мере распространения ислама с его последствиями, торговля Китая с Зондскими островами стала все более и более падать, она направилась на о-ва Филиппинские, которые до того были в пренебрежении, хотя и лежали ближе к Китаю. Но и здесь, еще до вторжения китайцев и до поселения их в различных пунктах морского побережья, существовала уже оживленная торговля между малайскими племенами. Это совершилось, самое позднее, в 14-м столетии. Но за китайскими купцами последовали уже тогда многочисленные эмигранты, которые поселялись во вновь открытых областях, смешивались с туземцами и таким путем создавали, как и в северном Борнео, новые китайско-малайские племена. Когда, с вторжением испанцев, китайские купцы удалились или должны были ограничиться определенными территориями, эти смешанные племена остались в стране.

В общем можно сказать, что китайцы Индонезии во многих местах оказывали свое политическое влияние и вызвали некоторые этнические изменения, продолжая в этом смысле и теперь еще оказывать свое воздействие; зато духовное влияние китайцев было невелико и далеко не может сравниться с влиянием индийцев и арабов. Китайцы, очевидно, трудно сходятся с малайцами. В настоящее время значительная часть торговли малайского архипелага опять в руках китайцев, иммиграция их достигла огромных размеров, и нигде «желтая опасность» не так заметна, как там; но все же Индонезию ни в коем случае нельзя назвать колонией китайской культуры. Ту же участь ничтожного влияния на духовную жизнь малайцев разделяет китаец с европейцем. В обоих случаях причина кроется в том, что они являются сюда прежде всего в качестве торговцев и повелителей, но не возбуждают никаких религиозных движений; китаец – потому, что он равнодушен к религиозным вопросам, а европеец потому, что ислам, обладающий бо́льшей силой прозелитизма в сравнении с христианством, приобрел сверх того огромное преимущество перед последним уже одним тем, что он появился задолго до него. Возможно, что в прежние времена китайцы способствовали торжеству буддизма в Индонезии, но доказать этого в настоящее время нельзя.

Совсем иного рода, в сравнении с китайцами, было влияние жителей Передней Индии на их островных соседей: они принесли этим последним вместе с высшей культурой и новую религию или, вернее, две религии, которые параллельно должны были пустить корни на Малайском архипелаге, именно брахманизм и буддизм.

Индусы и прочие обитатели Индии, перенявшие их культуру, столь же мало питают наклонности к мореплаванию, как и китайцы: берега Индостана сравнительно бедны удобными гаванями. Нужно полагать, что первыми мореплавателями, отважившимися перерезать Бенгальское море, были искусные в морском деле жители Зондских островов. Эти отважные морские разбойники, которые, подобно норвежским викингам, предпринимали свои набеги для обложения жителей морских побережий данью, вместе с тем прокладывали и первые пути для мирных торговых сношений.

В свою очередь прибрежные жители Индостана, которые до того вели оживленные сношения лишь с Аравией и Персидским заливом, заинтересовались и щедро одаренной Индонезией. Сначала, конечно, лишь отдельные предприимчивые купцы пускались в далекие путешествия к богатым пряностями островам, а с течением времени завязались правильные и выгодные торговые сношения. Однако, потребовалось много столетий, пока духовное влияние индийской культуры оказало, наконец, свое воздействие.

Так как индус столь же мало обнаруживает склонности к ведению летописей, как и малаец, то начало сношений между обеими группами народов можно восстановить лишь косвенным образом. Джон Крауферд (John Crawfurd, 1783–1868 гг.) в этом вопросе исходит из следующего факта. Два предмета торговли, специально свойственные Индонезии, гвоздика и мускатный орех, в древности нигде в другом месте не культивировались. Первое появление их на западных рынках, поэтому, должно служить нам указанием на то, когда именно сношения Индии с Малайским архипелагом получили правильное развитие. Действительно, обе эти пряности, в числе других товаров, ввозимых в Александрию, впервые упоминаются во времена императора Марка Аврелия, следовательно, около 180 г. по Р. X., между тем как столетием раньше о них ничего не говорится в «Перипле Эрифрейского моря» (ср. т. III.). Если же принять во внимание, что должно было пройти не мало времени, пока эти пряности получили право гражданства в Индии, а еще больше времени, пока возникла мысль о вывозе их в дальние страны, и что во время первых торговых экспедиций, которые по необходимости направлялись к Малаккскому проливу, прежде всего, естественно, первыми предметами обмена должны были служить произведения Малакки и лишь позднее пряности, произраставшие в более отдаленных частях Малайского архипелага, то начало индийско-малайской торговли должно быть отнесено к первому веку нашего летосчисления. За это мнение говорит также и то, что в «Перипле» речь идет о путешествиях индийцев в «Золотой Херсонес», который, более чем вероятно, означает полуостров Малакку; судя по китайским источникам, в это время индийские купцы доходили даже до берегов южного Китая. Впоследствии в греко-римском мире появляются уже более точные сведения об Индонезии. Еще раньше, чем гвоздика и мускатный орех появились в товарных списках Александрии, географ Птолемей нанес уже на своей карте земного шара названия «Малайу» (стр. 535) и «Ява». Разные другие данные указывают на то, что уже тогда о. Ява был культурным и торговым центром Индонезии. Еще несколько столетий и к его гостеприимным берегам потянулись караваны тяжеловесных джонок китайцев (ср. стр. 537).

Следуя по стопам купцов, а, быть может, не пренебрегая и самими выгодами торговли, на островах Индонезии стали появляться мало-по-малу и индийские священники, которым удалось добиться здесь влияния и положения. Но Индия сама к началу нашей эры не представляла единства в религиозном отношении. С силой внезапно прорвавшегося потока буддизм ниспроверг древнюю религию брахманов, разбил кастовый строй общества и затем с блестящим успехом разослал своих апостолов почти во все окрестные страны (стр. 402). Но он оказался не в состоянии уничтожить прежней религии и страны: с несокрушимой жизненной силой брахманизм снова воспрял. И в настоящее время буддизм на своей первоначальной родине почти исчез, в то время как старая вера снова достигла почти исключительного господства (стр. 403). В переходный период, когда обе религиозные системы продолжали сохранять свои позиции, началось влияние индусов на Индонезию, и, конечно, религиозные распри Передней Индии не могли не отразиться на этой колонии индийской культуры. Буддисты и брахманы ведут здесь свою деятельность рядом, часто открыто соперничая друг с другом, хотя, впрочем, остается под сомнением, доходила ли религиозная борьба до насильственных столкновений. Но в судьбах приверженцев обеих религий замечается удивительная аналогия с их единоверцами в Индии: и на Малайском архипелаге буддизм одержал на некоторое время победу и наложил свою печать на самый блестящий период истории Явы: но брахманизм обнаружил бо́льшую жизненную силу и до сих пор еще не исчез окончательно, между тем как о буддийской религии нам говорят лишь мощные руины храмов.

Есть основание думать, что брахманисты пришли из другой части полуострова, нежели буддисты. Джемс Фергюссон полагает, что родиной буддийских переселенцев был Гуджерат и устья Инда, а родиной брахманов – Телингана и устья Кистны: за это мнение говорит архитектура индийских храмов о. Явы и язык санскритских надписей. В последнее время Н. Kern и I. Groneman, глубокие знатоки буддизма, высказались за то, что знаменитые храмы Боро-будура были воздвигнуты приверженцами южных буддистов (Hinayâna: изображения Будды с обнаженным правым плечом), одна секта которых господствовала, напр., на южной Суматре в государстве Шри-Боджа. Брахманисты и буддисты не появились, конечно, одновременно на о. Яве: древнейшие храмы, без сомнения, были воздвигнуты не буддистами, но поклонниками Вишну (стр. 404) в 5-м веке по Р. X. К этому же столетию относятся некоторые из надписей, найденных в западной части о. Явы и также приписываемых приверженцам Вишну. Китайский буддист Фа Сянь, посетивший около этого времени остров, упоминает об индусах, но, по-видимому, он не нашел среди них своих единоверцев. Согласно с этим, первыми вступили в сношения с Индонезией индийцы Коромандельского берега; лишь позднее за ними последовали жители северо-западного побережья Индии, которые находились тогда в сношениях с западными культурными странами и дали могучий толчок торговле, став во главе индийской колонии на о. Яве. Отсюда объясняется также позднейший перевес буддизма на Малайском архипелаге.

В 8-м веке по Р. X. переселение на о. Яву индусов, в том числе многочисленных буддистов, необычайно усилилось; сооружение буддийского храма в Калазане в 779 г. доказано надписями. Тогда решилась победа индусской культуры: властители с восторгом восприняли новые религиозные формы и тратили накопленные богатства на сооружение величественных храмов, образцом для которых служила архитектура Передней Индии. С о. Явы, этого фокуса политического могущества, индусская культура и религия распространились на соседние острова, на Суматру, юг Борнео и прочие части архипелага; самыми крайними восточными пунктами успехов буддизма были о. Тернате и маленький островок Тоби к северо-востоку от Галмагеры, составляющие уже переход к Микронезии. Тогда пали (pâli, стр. 409) стал языком образованных классов; индийские системы письма вызвали появление туземных письмен даже у таких племен, которых, как напр., баттаков внутренней Суматры, культурное течение затронуло весьма слабо. Впоследствии индийское влияние ослабло. В 15-м веке оно снова стало процветать, что́ стояло, вероятно, в связи с политическими условиями на о. Яве. Так как к этому времени буддизм в Индии почти совершенно исчез, то этот второй расцвет означает вместе с тем усиление брахманского учения, которое пережило падение индийской культуры (см. снимки из Бали к стр. 561), изображающие брахманское сказание).

Тем временем на арену выступили уже победоносные преемники индусов, исламисты арабы. Арабская торговля с Египтом и Индией процветала уже до Магомета и, благодаря этому, вырвала из рук индусов продукты Индонезии и снабжала ими западные культурные народы. Возможно, что отдельные арабские купцы уже рано стали проникать на о. Яву, не приобретая, впрочем, там влияния. Лишь ислам придал поступательному движению арабов его своеобразный характер; из мирных купцов они превратились в апостолов нового учения, простота которого представляла выгодный контраст с искусственными системами божеств индусов или с выродившимся буддизмом, который на Малайском архипелаге в очень малой степени мог сохранить свою первоначальную чистоту. Новые задачи, которые отныне ставила арабским купцам их новая религия, наполнили их бодрым духом предприимчивости и отвагой, которые уже не останавливались перед опасностью пересечь Индийский океан. Возникновение халифата, привлекавшего к себе все богатства востока, обеспечивало за смелыми мореплавателями и купцами сбыт их товаров и высокую прибыль (ср. т. III). Тогда начала процветать Басра, ставшая исходным пунктом тех отважных путешествий, отзвук которых мы находим в робинзонадах мореплавателя Зиндбада в «Тысяче и одной ночи». Оман также стал важным торговым пунктом на Персидском заливе, но и древние приморские гавани в южной Аравии состязались со своими новыми соперниками и все еще твердо держали в своих руках торговлю с Египтом.

Арабские морские путешествия во времена халифата образуют первую ступень в сношениях между Индонезией и мусульманским миром, сношениях, которые на первых порах носили чисто деловой характер. Но раз первые шаги были сделаны, дух предприимчивости привел вскоре арабских купцов через Малайский архипелаг к берегам Китая, которые уже в 850 г. находились в оживленных морских сношениях с Оманом у Персидского залива. Но в самой Индонезии должны были возникать при этом стоянки экспедиционной торговли, в которых арабские купцы останавливались на более или менее продолжительное время и, само собою разумеется, старались отныне приобретать приверженцев ислама. Возможно, что уже тогда обращение в ислам совершалось бы в бо́льших размерах, если бы падение халифата не ослабило постепенно арабской торговли, а с ней в весьма сильной степени и влияния арабов в Индонезии.

Новое сильное развитие сношений между мусульманскими государствами и Малайским архипелагом произошло в эпоху крестовых походов, когда магометанский мир снова окреп и государство сарацинов находилось в расцвете: именно в 1200 г. по Р. X. Впрочем и тогда, по-видимому, ислам имел лишь незначительный успех в Индонезии, несмотря на то, что царствовавший в Малакке малайский князь Мухаммед Шах был обращен в ислам (согласно одному не вполне, впрочем, достоверному источнику это произошло в 1276 г.) – событие, которое имело впоследствии большое значение, так как малайцы в более тесном смысле слова стали самыми ревностными магометанами Малайского архипелага. Лишь третий крупный расцвет торговли, произошедший в эпоху процветания турецкого и египетского государств в 14-м веке (ср. т. III), проложил путь победе новой веры, победе, которая с приобретением Явы была решена надолго. Первая неудавшаяся попытка магометанского движения на Яве была сделана в 1328 г., вторая, еще более неудачная, в 1391 г. Но мало-по-малу, благодаря непрестанным усилиям арабских купцов, которые нашли в среде туземцев услужливых помощников, а в малайцах Малакки – единомышленников, была подготовлена почва для окончательной победы магометанского учения, несмотря на сопротивление брахманов, религия которых, как оказалось, не пустила глубоких корней в народе. Падение государства Модиопагит, которое было оплотом индийской религиозной партии, уничтожило в 1478 г. брахманизм на о. Яве.

Победа ислама была одержана как раз во время. Немного десятилетий спустя появились первые европейцы на Малайском архипелаге. Им хотя и удалось захватить политическое главенство, но в духовном отношении господство осталось за исламом.

Португальский адмирал Диого Лопез де Секвейра (стр. 476) и его экипаж, при появлении своем в 1509 г. на берегах Суматры, без сомнения, не были первыми моряками европейского происхождения, вступившими на берега Малайского архипелага. Вероятно, не один отважный купец появился там уже в более древние времена; но первым путешественником, который пришел сюда во всеоружии европейского духа исследования и умственной силы, был великий венецианец Марко Поло (стр. 87), посетивший эти острова в 1295 г. и счастливо вернувшийся потом на свою родину. Впрочем, оживленные сношения с Европой стали возможны лишь после того, как в 1497/8 г. удалось обогнуть южную оконечность Африки и тем найти непосредственный морской путь в Ост-Индию (стр. 443). Дальнейшее развитие не заставило себя долго ждать.

Первая экспедиция, под начальством Секвейры, с трудом спаслась от истребления, когда она бросила якорь в гавани Малакки, и подверглась нападению по приказанию местного князя. Во всяком случае штатгальтер Аффонсо д’Альбукверкве, отправляясь в 1511 г. на Малакку, уже имел отличный повод начать решительные действия и по пути захватывать малайские торговые суда. Так как от султана Малакки нельзя было получить достаточного удовлетворения, то ему была объявлена война; город, после жаркого сражения, был взят и обращен в твердый оплот португальского владычества. Альбукверкве направил затем свои усилия на восстановление сношений с Явой и стал делать шаги к более тесному сближению с Пряными или Молуккскими островами на востоке. После его отъезда не раз были сделаны попытки отобрать Малакку у португальцев, но крепость держалась твердо.

Когда португальцы, следуя по следам арабов, достигли до Малакки, этого перекрестного пункта индийской и восточно-азиатской торговли, у них естественно явилось желание проникнуть далее до Китая и тем захватить в свои руки сношения с этой страной. Флот под начальством Фернао Перез д’Андраде отплыл в 1516 г. из Малакки и, после первой неудавшейся попытки, прибыл в 1517 г. в Кантон. Уже в 1512 г., благодаря Франциско Серрао, португальцы завязали сношения с Молуккскими островами; путем вмешательства в междоусобия между туземцами, начальнику их эскадры, Антонио де Брито, удалось вскоре приобресть здесь влияние и основать в 1522 г. на о. Тернате крепость. Но планам их помешала маленькая испанская эскадра погибшего на Матане 27-го апреля 1521 г. Магальхаэса, эскадра, которая пересекла Тихий океан и 8-го ноября того же года появилась у Тидора, чтобы утвердить притязания испанского короля на Молуккские острова.

В общем тогда уже было ясно, что португальцы ни в каком случае не могли бы использовать вновь открытую огромную область или даже колонизовать ее. О действительном подчинении даже побережий более крупных островов никогда и речи не было. Значительную часть наличных сил пришлось употребить на удержание Малакки и на подчинение мелких малайских разбойничьих государств: прочие силы тратились на войны с Китаем. Так малайский князь Бинтана постоянно угрожал своим многочисленным флотом португальским владениям у Малаккского пролива и с 1523 г. привел колонию в крайне затруднительное положение, пока в 1527 г. не была разрушена его столица. Положение португальцев на Молуккских островах также было довольно шаткое, так как государство Тидор, дружественное испанцам, выказало себя решительно враждебным португальцам. В 1522 г. они завязали торговые сношения с государством Зунда в западной Яве, но не получили позволения основать в самой стране поселение. На о. Суматре, где уже в 1514 г. португальцы посетили Менанкабо, некоторые мелкие государства признали верховную власть Португалии; Ачин, напротив, решительно сумел сохранить свою самостоятельность, а сношения с Борнео впервые пытались завязать лишь в 1530 г.

В том же году начались новые смуты на Молуккских островах, так как вероломство португальских начальников, заключивших в тюрьму короля о. Трснате, озлобили против них народ этого союзника. Когда новый главнокомандующий, Гонзало Перейра, сверх того объявил торговлю гвоздикой монополией португальского правительства, то возмущение настолько возросло, что королева приказала его убить, а жизнь остальных португальцев была в величайшей опасности. С трудом лишь был тогда восстановлен мир. Новые волнения возникли по вине той низкой банды искателей приключений, которые, распоряжаясь на острове именем короля Португалии позволяли себе самые необузданные беспутства и взаимными ссорами подрывали всякое уважение к себе. Штатгальтер Тристао де Танде довел дело до того, что против него соединились все князья Молуккских островов (1533 г.); лишь его преемник Антонио Гальвао окончил войну более или менее успешно и снова восстановил значение Португалии на Пряных островах. Время его управления было безусловно эпохой расцвета португальского владычества там. Впоследствии снова началась борьба, приведшая в 1580 г. к отступлению португальцев из Тернате и к переселению их на Тидор.

Таким образом, влияние португальцев простиралось лишь на часть Молуккских островов и на некоторые области, лежавшие при Малаккском проливе. Индонезия служила главным образом транзитной областью для китайско-японской торговли, которая в начале своего развития обещала столь же много, как и восточно-азиатская католическая миссия (стр. 92). Главной станцией для этой торговли была и осталась Малакка не смотря на ее опасное положение между малайскими разбойничьими приморскими государствами и могущественным государством Ачин на Суматре.

История испанской колонизации на Малайском архипелаге почти вполне совпадает с историей Филиппинских островов; ср. поэтому стран. 562–564.

Господство португальцев столь же мало могло быть прочным в Индонезии, как и в Индии (стр. 445). В конце 16-го столетия оба народа, которые должны были вступить во владение богатым наследством, нидерландцы и англичане, сделали первые попытки к торговым сношениям и к колонизации в индийских морях. Особенную потребность в отыскании новых стран для приложения своей деятельности испытывали голландцы, вследствие войны с Испанией, которая парализовала процветавшую до того торговлю с американскими колониями. Взоры голландцев направились на Индию, где Португалия, скорее ослабленная, чем усиленная после соединения с Испанией (1580 г.), тщетно пыталась утвердить свое влияние в этой огромной области. Не вступая даже тотчас во враждебное соперничество с португальской торговлей, голландские купцы могли надеяться отыскать еще не открытые области, эксплуатация которых обещала большие выгоды.

Первый голландский флот выступил из Текселя 2-го апреля 1595 г. под предводительством грубого искателя приключений, Корнели де Гутмана (стр. 446), а 2-го июня 1596 г. он бросил якорь у Бантама, важнейшего торгового города о. Явы. Не смотря на то, что, вследствие дурных качеств ее начальника, эта первая экспедиция имела мало успеха в сношениях с туземцами, она все же проложила путь для дальнейших предприятий. В ближайшие годы возникло множество мелких торговых обществ, но они как будто задались целью друг другу мешать и взаимно губить, пока, в конце концов, при содействии Ольденбариевельда и принца Морица, 20-го марта 1602 г. все эти мелкие общества не соединились в одно крупное под названием «Всеобщей нидерландской соединенной Ост-индской компании» (ср. т. VII). Эта компания, а не Нидерландское государство, приобрела скоро владения на Малайском архипелаге и с 1632 г. пользовалась над ними полным суверенитетом.

Компания эта основала прочную колонию в Бантаме, князь которого выказал дружескую предупредительность, и переняла уже существовавшие торговые предприятия на Тернате, Амбоине и Банде, уже одно существование которых доказывает, что и голландцы первым делом старались получить свою долю в торговле пряностями. Вследствие этого уже в 1603 г. дело дошло до столкновений на Молуккских островах, при чем туземцы, доведенные до ожесточения гнетом испанцев и поргугальцев, перешли на сторону голландцев. Планомерность в действиях Компании появилась, впрочем, лишь тогда, когда в 1609 г. был учрежден пост генерал-губернатора и при нем «индийский совет», и таким образом было установлено на Малайском архипелаге нечто вроде самостоятельного правительства. Испанцы потерпели теперь основательное поражение. А когда на их место появились англичане и вступили в серьезное соперничество с Компанией, они в лице генерал-губернатора San Pieterszon Coen’a столкнулись с человеком, который, благодаря своему мужеству и энергии, окончательно утвердил господство нидерландцев. Напрасно британцы старались при помощи султана бантамского приобресть влияние на о. Яву. Coen разбил своих противников, перенес голландскую колонию в Джакатру, основал там в 1619 г. нынешний центр нидерландского владычества, Батавию, и таким образом принудил Бантам, торговля которого сильно пострадала, пойти на уступки. «Мы стали твердой ногой в стране и укрепили свою власть над о. Явой», писал Coen директорам компании: «Смотрите и оцените, что значит мужество!» К его огорчению, голландское правительство, из соображений своей европейской политики, согласилось вновь допустить англичан на Малайский архипелаг, что привело ко всевозможным осложнениям и, в конце концов, к казни многих англичан, которые заподозрены были в намерении овладеть нидерландскими фортами на Амбоине. Нужна была вся энергия Coen’a, чтобы удержать Батавию, осажденную в 1628 году яванцами. Смерть его, последовавшая в том же году, была тяжелым ударом для голландского владычества.

Но влияние Компании было уже достаточно сильно, чтобы выдержать некоторые потрясения. Португальцы были мало-по-малу совершенно оттеснены и должны были почти совсем отказаться от восточно-азиатской торговли; англичане нашли в передней Индии поле для своей деятельности, а испанцы, хотя и удержали за собою Филиппины, но, в конце концов, должны были в 1663 г. отказаться от Молуккских островов. Ява и Пряные острова были опорными пунктами голландского владычества, достигшего при генерал-губернаторе A. van Diemen (1636–45) своего высшего расцвета; тогда была завоевана Малакка, с властителями Явы установилось дружественное согласие, а Батавия была во всех отношениях расширена и укреплена. Недолго спустя морской путь в Ост-Индию был обеспечен благодаря основанию одной станции у мыса Доброй Надежды, а другой – на о. Маврикия. Но наряду с этим торгашеский дух коммерческого общества (ср. т. VII) проявил себя отвратительным образом в мероприятиях, которые, будучи предприняты с целью сохранения монополии торговли пряностями на Молуккских островах, имели самые печальные последствия для туземного населения.

Мало-по-малу стали обращать больше внимания на те острова Малайского архипелага, которым до сих пор придавалось меньшее значение, особенно же с 1662 г., когда Формоза отошла к китайцам. Попытки утвердиться на Борнео имели сначала мало успеха; зато в различных прибрежных пунктах Суматры были основаны фактории, а в 1667 г. властитель макассарский на Целебесе был покорен и вынужден согласиться на условия, выгодные для Компании. И на о. Яве влияние голландцев постоянно усиливалось; в 1684 г. Бантам был усмирен, последствием чего явилось окончательное удаление англичан с острова Явы. Но и после этого не было недостатка в тяжелых столкновениях.

Как и у всех крупных суверенных торговых обществ эпохи открытий, и процветание Нидерландско-ост-индской компании продолжалось недолго. Прежний дух предприимчивости ослаб; все сильнее и сильнее стала проявляться скаредная мелочность, действовавшая деморализующим образом на служащих Компании, которых опасности, связанные с их службой, наряду с влиянием тропического климата и без того толкали на различные эксцессы. В 1731 г. генерал-губернатора, Die-derik Durven’a, не успевшего прослужить и двух лет, вынуждены были отозвать вследствие совершенных им неслыханных по бесстыдству деяний, но и после его удаления положение дел мало изменилось к лучшему. Дурное управление, от которого больше всего терпели жившие в городах китайские купцы и рабочие, привели в конце концов этот ненадежный сам по себе и добивавшийся к тому политического влияния элемент населения Явы к открытому восстанию. В то время, как китайцы угрожали окрестностям Батавии, граждане взялись за оружие и, по приказанию генерал-губернатора Adrian Valckenier’a, перебили всех живших в этом городе китайцев (в октябре 1740 г.). Лишь после продолжительной борьбы мятежники, хотя и действовали в союзе с яванскими князьями, были окончательно усмирены, чем Компания воспользовалась для дальнейшего расширения своей территории.

Сила Компании основывалась в сущности лишь на ее ревниво-оберегаемой торговой монополии; поэтому-то удар, нанесенный ей в этом отношении, должен был быть особенно ощутителен для нее. С вполне законным беспокойством следили поэтому в Голландии за тем, как Англия, занявшая, как морская держава, первое место на земном шаре, опять направила свою деятельность на Ост-Индию и вступила не только на материке, но и на Суматре и на о-вах Молуккских в соперничество с Компанией, отвечая на все протесты плохо скрываемыми угрозами. С этой новой, свежей силой испорченный бюрократизм нидерландской Компании ни в коем случае не был в состоянии выдержать соперничество. В то время, как отдельные лица обогащались, доходы Компании падали, и все излишки должны были тратиться на беспрестанную борьбу с малайскими морскими разбойниками и тому подобные дорогостоившие предприятия. Около конца 18-го столетия Генеральные Штаты вынуждены были выслать маленький военный флот для поддержания беспомощной суверенной Компании. Когда же Нидерланды, после своего превращения в Батавскую республику (26 января 1795 г.), были втянуты в войну с Англией, то судьба Компании была решена: она пала косвенной жертвой французской революции. Сначала она потеряла Капскую землю, потом Цейлон со всеми владениями на полуострове Индостане; в 1795 г. отпала также Малакка, а год спустя отняты были Амбоин и Банда. Только Тернате оказывал сопротивление. Ява, на которую англичане пока не посягали, осталась вскоре почти единственным достоянием прежде столь обширных владений Компании, которая, будучи обременена долгами и совершенно ослаблена политическим состоянием родины, могла продержаться еще несколько лет лишь отчаянными мерами. В 1798 г. Компания прекратила свое существование, и «Батавская республика» переняла в 1800 г. ее владения.

Превращение республики в королевство милостью Наполеона (26 мая 1806 г.) и занятие Голландии (9 июля 1810 г.) имели дальнейшие роковые последствия для восточно-азиатских владений: англичане воспользовались благоприятным случаем совершенно овладеть колониями, ставшими теперь французскими, и, чтобы нанести последний удар, снарядили в 1811 г. экспедицию на о. Яву, которая увенчалась полным успехом. Батавия пала без сопротивления и маленькое нидерландское войско, которое продержалось еще некоторое время близ столицы, вынуждено было сдаться 18-го сентября. Англия овладела голландскими колониями, уничтожила монополию и открыла свободную торговлю, оставаясь верной тем великим принципам, которые возвысили ее до господствующей морской и коммерческой державы. Между тем, внезапное введение реформ и другие неподходящие меры привели вскоре к разного рода распрям и столкновениям, которые не давали английскому правительству возможности использовать свои новые владения. После падения Наполеона, по лондонскому договору 13-го августа 1814 г., Нидерланды получили опять отнятые у них колонии за исключением Капской земли и Цейлона; 24-го июня 1816 г. нидерландские комиссары в Батавии переняли управление из рук английского губернатора. Но, несмотря на то, англичане вскоре нанесли косвенным образом тяжелый удар нидерландской колонии, присоединив (в 1819 г.), путем покупки, к своим владениям на Малакке, приобретенным в 1786 г., остров Сингапур, который в короткое время обращен был ими в мировой коммерческий пункт. Особенно пострадала от этого Батавия, население которой уменьшилось вскоре на половину.

Уничтожение Компании и английские реформы пробили сильную брешь в бездушной системе монополии, и нидерландское правительство волей-неволей должно было считаться с изменившимися условиями. Но маленькая Голландия уже по соображениям экономическим не была в состонии присоединиться к английской системе свободной торговли, отказаться отчасти от непосредственных государственных доходов и ждать зато косвенных успехов от этой системы. Колонии должны были не только содержать себя вместе с навербованной колониальной армией, но и приносить доходы. Таким образом счастливо отмененная монополия на пряности снова была введена на Молуккских островах, хотя и в несколько смягченной форме и с меньшим успехом, чем прежде, так как тем временем культура пряных растений была введена и в других местах тропического мира. Главные же доходы должно было доставлять терпеливое население Явы, которое, по проекту (Cultuurstelsel) генерал-губернатора Jan van den Bosch’a, в 1830 г. было привлечено в обширных размерах к барщинной работе на правительственных плантациях и, кроме того, было обложено тяжелыми налогами. Отныне внешние враги более не угрожали нидерландским владениям; но колониальной армии пришлось еще подавить не одно восстание или заниматься завоеваниями для Голландии новых земель. Действительное господство над Индийским архипелагом досталось Нидерландам лишь постепенно и притом весьма различными путями. На главных островах, Суматре и Борнео, их влияние было долгое время более или менее значительно лишь на морских побережьях, между тем как внутренние части этих островов отчасти и по настоящее время отказывают им в повиновении. Но даже побережья причинили им не мало хлопот, что́ доказывается отчаянной борьбой с Ачином. Вначале почти повсюду за туземными князьями оставлены были их привилегии, но во многих случаях и не всегда против своего желания, нидерландцам приходилось принимать отдельные области под свое непосредственное управление. Отличное воспитание колониальных чиновников особенно обеспечивало успех за голландцами.

Крупный внутренний поворот в положении дел начался в 1868 г. Ставшее невыносимым положение туземцев на о. Яве, а еще более, быть может, сознание, что, несмотря на все принудительные работы, доходы правительственных плантаций не соответствовали ожиданиям, – все это привело к отмене барщины и гибельного хищнического способа хозяйства; несомненно, этому содействовала борьба, которую с 1859 г. вел нидерландский поэт и бывший колониальный чиновник Э. Д. Деккер (Multatuli; ср. выше, стр. 527) против злоупотреблений в управлении, хотя долгое время его нападки не приводили ни к каким непосредственным результатам. Впрочем, монополия на кофе, хотя и несколько измененная, осталась; далее, в интересах равновесия индийских финансов до сих пор еще сохранился в силе закон, по которому туземцы хотя и освобождены от барщины, тем не менее обязаны продавать свои продукты правительству по очень умеренной цене. Что яванскую систему барщины вообще можно было отменить без колебаний, доказывается уже тем, что развитие табаководства на Суматре (с 1864 г.) и разведение кофе на Целебесе открыли новые источники доходов. Поэтому-то в 1873 г. отменена была, наконец, устарелая мопополия на пряности на Молуккских островах, без особенного ущерба для финансов государства.

Очень основательно поставлено научное исследование голландских владений. В настоящее время колонии эти являются, вообще, во многих отношениях образцовыми; и даже в прошлом, несмотря на все сделанные ошибки, голландцы показали, как маленький европейский народ сумел покорить себе бесконечно превосходивших его численностью податливых азиатов и использовать их в своих интересах.

Ява (Джава) далеко не самый обширный остров архипелага, но зато самый плодородный, способный давать пропитание огромной массе населения и вместе с тем наиболее доступный, благодаря чему он сделался самым ранним и излюбленным торговым центром. Культура, конечно, могла с легкостью пустить корни лишь на сравнительно равнинном, богатом гаванями северном побережье, между тем как крутой южный берег, обращенный к морю, которое в древности почти не было посещаемо, никогда не играл роли. Этот растянутый в длину остров рядом мощных вулканических гор разделяется на несколько естественных областей, в которых могли возникнуть независимые политические единицы.

Если не считать незначительных следов негритосоподобного населения, то о. Ява, можно сказать, искони был заселен чистыми малайцами. Достоверной древнейшей истории острова не существует, так как единственные, исторические документы, да и то еще мало достоверные, именно летописи, относятся ко временам мусульманским. Таким образом, приходится прежде всего довольствоваться сообщениями других народов да остатками архитектуры и надписей, которые в изобилии сохранились еще на острове. Во всяком случае Ява была уже издавна культурным центром, а в известном смысле и центром политическим Малайского архипелага, сохранив за собою это положение и до настоящего времени.

Древнейшие сведения об о. Яве исходят от индийских купцов, которые находились в сношениях с островом приблизительно с начала нашей эры. Причина, почему индийцы направились именно на о. Яву, который ни в коем случае не был для них ближайшим, кроется, быть может, в том, что там уже существовали начатки более прочных политических образований, властители которых оказывали покровительство купцам и жители которых переступили уже ступень самой первобытной ограниченности потребностей. Насаждая культуру на Яве и давая местным князьям возможность усиливать свою власть и свои богатства при помощи торговли, индийцы значительно содействовали укреплению государственного строя. Легендарным олицетворением этих влияний можно считать фигурирующего в самых ранних туземных преданиях Adyi Saka, прибывшего будто бы на о. Яву в 78 г. по Р. X., вследствие чего с этого же года начинается яванское летосчисление (ср. стр. 401). Он принес с собой культуру и религию, упорядочил государственные дела, издал законы и ввел письменность. В мифической истории Явы упоминаются также названия некоторых государств, находившихся под влиянием индусской культуры: Менданг Камулан будто бы играло уже роль в конце 6-го или в начале 7-го века: в 896 г. вступила будто бы в царствование династия Джангала, а в 1158 г. – династия Паджаджарам (Паджадзиран).

Первыми переселенцами на о. Яву были поклонники Вишну, за которыми лишь позднее последовали буддисты; это доказывается надписями и развалинами и подтверждается свидетельством китайца Фа-Сянь (ср. стр. 74). На западной Яве, недалеко от нынешней Батавии, открыты древнейшие следы индуизма; здесь между 4-м и 5-м веками после Р. X., по-видимому, существовало государство, властители которого проявляли уже склонность к новой культуре и религии. Быть может, тогда уже появились и приобрели влияние первые буддисты на острове. Важные надписи начала 7-го века говорят нам о каком-то князе западной Явы, Aditya dharma, вдохновенном буддисте и властителе государства, которое обнимало также часть соседней Суматры: он победил одного яванского властителя, Siwaraga, самое имя которого служит уже указанием на то, что он был приверженцем брахманского учения: он же воздвиг великолепный дворец на Яве, местонахождения которого, впрочем, теперь уже нельзя восстановить. По-видимому, упомянутое столкновение произошло не на религиозной, а на чисто политической почве. Из китайских источников мы узнаем, что тогда существовало государство Ява, которому были подчинены 28 мелких князей, и что в 674 г. престол занимала женщина, по имени Сима (Sima); по всей вероятности, это государство, столица которого находилась первоначально далее к востоку, обнимало средние части острова; следовательно, оно не было тождественно с государством Aditya dharma.

Во всяком случае буддизм, благодаря оживленным переселениям из Индии, быстро усилился в это время и именно в средних частях Явы, между тем как на востоке и, быть может, также на западе удержался брахманизм. В 8-м и 9-м веке процветали буддийские государства, о могуществе и блеске которых можно судить по величественным остаткам зданий, в особенности по развалинам храмов в средних частях острова и по многочисленным надписям. Тот факт, что в 813 г. негры-рабы из Занзибара были посланы с о. Явы в дар китайскому двору, доказывает широкое распространение тогдашней яванской торговли. Если судить о значении государств по остаткам храмов, то государство Боро-Будур должно было превосходить все другие государства, пока оно не пало, вероятно, в конце 10-го столетия. Уже после первой четверти этого столетия храмы с надписями на средней Яве едва ли продолжали воздвигаться, что служит указанием на коренной упадок государственных сил. Вместе с этим кончился и золотой век буддизма.

В то же время центр тяжести политического могущества передвинулся в восточную часть острова. Надписи 11-го века повествуют о государе Эр-ланга, наследственные владения которого находились, вероятно, в области нынешней Сурабайи; благодаря счастливым войнам он подчинил своей власти значительную часть о. Явы и в 1035 г. находился, по-видимому, на высоте своего могущества. Его чисто-малайское имя доказывает, что владетельный дом, к которому он принадлежал, был туземного происхождения, но он был решительным поклонником индийской культуры, что явствует из возрастания числа санскритских надписей на восточной Яве, начиная с начала 11-го столетия. Согласно одному китайскому сообщению, приблизительно в это же время на западной Яве также существовало государство, которое находилось во враждебных отношениях с государством на юге Суматры.

Следующие столетия остаются сравнительно во мраке, что́, быть может, находится в связи с некоторым упадком индийской торговли, а с ней и культурных влияний, но главная же причина лежит в расчленении Явы на многочисленные мелкие государства. Несмотря, однако, на это расчленение, попытка монгольского хана Кублая в 1293 г. (стр. 167) овладеть о. Явой потерпела неудачу; только часть восточной половины острова подверглась разграблению. Там между прочим существовали государства Пазуруан, Кадири и Сурабайя, из которых первое мало-по-малу потеряло значение. Государства средней Явы, в противоположность государствам восточным, по-видимому, отступали на задний план: это изменилось лишь тогда, когда сношения с Индией около 1400 г. снова оживились, и государства Соло и Семаранга стали, благодаря этому, процветать.

Этот новый индусский период, когда брахманизм снова стал играть роль, подействовал между тем оживляющим образом и на восток; здесь государство Модиопагит (Маджапагит, Маджапут) достигло огромного могущества; на западе главной державой было тогда упомянутое выше государство Паджаджарам. Согласно яванским преданиям, годом основания Модиопагита или, вернее, предшествовавшего ему Тумапеля, был 1221 (от эры Sâka: 1144 г.), а первым властителем был Кен А(пг)рок, принявший при вступлении на престол имя Райяза и умерший будто бы в 1247 г. (по Saka в 1169 г.). Государство Модиопагит в более тесном смысле слова возникло лишь в 1278 г.; первым государем его был Кертарайяза.

Модиопагит самое известное из более древних яванских государств, так как оно продержалось почти вплоть до появления европейцев, а некоторой частью пережило разрушительный натиск ислама. Поучительно поэтому бросить взгляд на государство Модиопагит, так как оно является типичным для своеобразных условий Малайского архипелага и для всех морских побережных и островных государств. Модиопагит никогда не делал попытки вполне подчинить себе остров Яву и преобразовать его в одно целое государство, но он распространял свое господство по побережьям соседних островов, совершенно подобно тому, как Швеция подчинила одно время берега Балтийского моря, не присоединив к себе Норвегии, или как Англия уже издавна изъявляла притязания на французские берега еще раньше, чем Шотландия была присоединена к британскому государству; вспомним мимоходом и о древне-греческих колониях, о Карфагене и Омане. На западе Явы все еще оставалось сильное государство, временами весьма теснившее Модиопагит. Поступательное движение Модиопагита было, естественно, возможно лишь под условием обладания значительным флотом: этот последний разрушил будто бы в 1252 г. малайскую столицу Сингапур (ср. выше, стр. 535). Наибольших размеров государство это достигло при воинственном государе Анкавиджайя, вступившем на престол в 1390 г. и подчинившем себе будто бы 36 меньших государств. Несомненно, что государство это имело владения на Суматре и выселяло туда яванских колонистов; южное побережье о. Борнео также находилось отчасти под его влиянием: по всей вероятности, и яванцы, поселившиеся, как это доказано, на Молуккских о-вах, также приобрели и там политическое влияние. Большая часть острова Бали к востоку от Явы составляла непосредственную составную часть Модиопагита. В общем это не было настоящим единым государством, но оно скорее пользовалось суверенитетом над многочисленными мелкими государствами, которые пользовались всяким удобным случаем, чтобы опять вернуть себе самостоятельность. В 1403 г. между восточной и западной Явой вспыхнула серьезная война, которая не имела никаких решительных последствий и привела к вмешательству китайских войск (ср. стр. 537).

Но, несмотря на весь свой блеск, уже с самого начала цвет «индуизированных» государств подтачивался губительным червем. По мере роста арабской культуры в течение нескольких столетий уже арабские купцы стали появляться в этой стране и, подобно индийским купцам прежнего периода, здесь прочно оседали, вербуя приверженцев ислама в разных местах Малайского архипелага, в особенности среди малайцев Малакки и даже среди китайских торговцев. «Восточный купец, говорит Conr. Leemans, человек совсем другой породы, чем европейский. В то время, как этот последний всегда стремится вернуться на свою родину, житель Востока готов задержаться надолго на чужбине, охотно поселяется там окончательно, женится на туземке и легко примиряется с мыслью никогда не увидеть своей родины. Он сливается с туземным населением и передает ему отчасти свой язык, свою религию, свои нравы и обычаи». В самом характере героического периода ислама лежала причина того, что арабские купцы стремились к чему-то более высокому, нежели богатые барыши: путем религиозного прозелитизма они стремились к достижению господства. По-видимому, государство Модиопагит, эта передовая индусская держава, рано стала в глазах арабов главной целью их деятельности.

Относительно слабое сопротивление буддийского и брахманского учений объясняется отчасти тем, что истинное понимание то и другое учение нашли себе только в высших классах, между тем как народ едва придерживался внешних обрядов. Один китайский писатель начала 15-го столетия называет туземцев Явы просто поклонниками дьявола (ср. стр. 404), следовательно, ни в коем случае не ставит их рядом с хорошо ему известными китайскими или индокитайскими буддистами. Согласно преданию, раньше всего исламу удалось одержать победу во владениях государства Модиопагита на Суматре и этим путем приобресть влияние на высших сановников государства, между которыми нужно назвать прежде всего Агуа Damar’a, губернатора Суматры, в особенности же его сына Raden Patah. Невероятное яванское повествование о падении Модиопагита дает только право догадываться, что восстание подданных, обращенных в ислам, а также женские интриги стоили (в 1478 г.) тогдашнему властителю, Бромиджойо, трона. Оставшиеся верными брахманизму удалились на о. Бали, долгое время удерживали еще за собою отсюда часть восточного побережья Явы и после того, как это оказалось невозможным, они, по крайней мере, препятствовали проникновению ислама на о. Бали (ср. ниже, стр. 561).

За победой ислама в Модиопагите довольно скоро последовала победа его и в других частях острова. Властитель Бантама еще в 1522 г. искал покровительства португальцев против магометан – но было поздно; когда два года спустя появился португальский флот, это важное торговое место было в руках магометан. Так как в отдельных областях Явы введение ислама произошло в разное время и, по большей части, сопровождалось восстаниями, то на первых порах возникло множество мелких государств, между которыми Паджанг и Дамак были самыми могущественными; на одном только о. Мадуре, которого судьбы теснее всего связаны с о. Явой, было три самостоятельных государства.

Спустя лет 100 после победы ислама, это положение дел изменилось. Мало-по-малу правители Матарама достигли все большей и большей власти, между тем как первоначально эта страна составляла лишь провинцию Паджанга: под конец они подчинили себе бо́льшую часть восточной и средней Явы. На западе же, напротив, магометанский Бантам был все еще самым сильным государством. С 1596 г. голландцы старались завязать с ним сношения, которые с течением времени должны были кончиться не в его пользу. Основание Батавии и вмешательство англичан немедленно повлекли за собою военные замешательства; но прогнать голландцев с острова не удалось. Нидерландская торговая компания, естественно, была втянута в столкновения с все усиливавшимся государством Матарам. «Susuhunan» (султан) матарамский, Агонг, задумал также подчинить себе и западную часть о. Явы и предложил голландцам заключить союз, но не встретил сочувствия у этого осторожного коммерческого народа, и поэтому два раза сделал попытку (1628 и 1629 гг.) овладеть Батавией. После его смерти сын его, Инголого (1645–70 гг.), заключил с Компанией мирный и дружественный договор (1646 г.); и так как голландцы пока не стремились к расширению своих владений, то мир долгое время соблюдался. Преемник Инголого, «susuhunan» Аманг Курат, впервые призвал на помощь голландцев против бугинезского пирата, поселившегося в Сурабайе: он был изгнан; точно так же один мятежный принц, Труна Джайа, не устоял против нападения голландского флота. По Джанарасскому договору (1677 г.) Компания, за оказанную ею помощь, заставила дорого вознаградить себя территориальными уступками и облегчением торговых сношений.

Но этим смуты не кончились. Труна Джайа снова взялся за оружие против нелюбимого, по-видимому, Аманг Курата, прогнал его из столицы и избрал Кадири резиденцией того государства, которое он намеревался основать. Но решение этого зависело от согласия голландцев, а те предпочли оставить на престоле прежнюю династию уже по тому одному, что прогнанный султан вынужден был бы согласиться на совершенно другие условия, чем его победоносный соперник. Они разбили узурпатора и возвели на престол сына умершего тем временем Аманг Курата; для его защиты в столице был оставлен маленький нидерландский гарнизон. В 1703 г. смерть «susuhunan’a» послужила поводом к сильным спорам из-за престолонаследия: претендент на престол, Паку Бувоно, одержавший победу при помощи Компании, должен был естественно (ср. английскую политику в Индии, стр. 456–480), выразить свою благодарность всевозможными уступками и концессиями (1705 г.); впрочем, борьба продолжалась еще некоторое время. Но и впредь «susuhunan’ы» Матарамы могли удержаться на престоле и предотвратить распадение своего феодального государства лишь благодаря постоянной поддержке голландцев. Смуты дошли до крайних пределов, когда, вследствие восстания китайцев в 1740 г., могущество самой Компании было сильно поколеблено. Тогдашний «susuhunan», как и властители Бантама и Черибона, поддерживали восстание, хотя они наружно изъявляли свою преданность Компании; следствием этого было то, что «susuhunan» после поражения китайцев, должен был согласиться на новые уступки, в особенности на отказ от острова Мадуры. После потери морского побережья, Матарам все более и более превращался в сухопутное государство и поэтому все болеe и более слабел в сравнении с сильными на море голландцами. Резиденция была тогда перенесена в Соло (Суракарта).

Но чем сильнее становилось влияние Компании на государство Матарам, тем более она вовлекалась в беспристанные междоусобия и раздоры из-за престолонаследия, которые стали там обычным явлением. В 1749–55 гг. свирепствовала война, которая окончилась лишь с разделом государства: «susuhunanгy» Паку Бувоно III досталась восточная часть с главным городом Суракарта; его сопернику, Манку Буми – западная часть с резиденцией Джокджокарта, третий же претендент удовольствовался ничтожными концессиями (договоры 1755–1758 гг.). Наряду с этими двумя государствами, образовавшимися из прежнего Матарама, на западе существовали еще государства Бантам и Черибон, оба в полной зависимости от Компании, которая фактически владела уже большей частью Явы.

При установившемся отныне новом порядке вещей более крупные столкновения прекратились. Но дурное управление Компании с ее притеснениями туземцев привело к тому, что беспорядки стали обычным явлением, грабежи и хищения свободно процветали. Окончательное распадение Компании и переменчивая судьба Нидерландов в 1800 г. естественно еще более усилили неурядицы на Яве; реформы же, введенные генералом Н. W. Daendels'ом в 1808 г., явились уже слишком поздно: в 1811 г. Англия овладела (до 1816 г.) островом. К этому же времени были отобраны остатки Бантама и Черибона, и обоим султанам оставлена была лишь пенсия и голый титул. Таким образом, только «susuhunan» суракартский и султан джокджокартский сохранили наполовину свою самостоятельность, но оба, в наказание за свое сопротивление англичанам, были вновь ограничены в своих владениях, а для наблюдения за ними в их столицах были поставлены гарнизоны.

Вторичное занятие голландцами о. Явы послужило началом нового, но, в общем, едва ли более счастливого периода в жизни этого острова. Правда, монополии и торговые ограничения, установленные прежней Компанией, не были возобновлены или воскресли лишь в очень умеренной форме; усиленные заботы правительства были направлены на расширение культуры полезных растений, чем оно не только увеличило свои доходы, но и способствовало росту населения и всеобщего благосостояния его; но тем тягостнее был отныне для туземцев гнет барщинных повинностей. Восстания стали повторяться еще чаще, а одно из них кончилось изгнанием недовольного экс-султана из Бантама (1832 г.). Опаснее было более раннее восстание, вспыхнувшее в 1825 г. в Джокджокарта, под предводительством незаконного принца Диго Негоро, против генерал- губернатора Годарда ван-дер Капеллена; подавлению этого восстания (1830 г.) способствовали, как и в прежних восстаниях, войска владетелей Мадуры, преданных голландцами. Хотя это восстание и раскрыло некоторые слабые стороны нидерландско-индийского правительства, тем не менее более радикальные реформы были предприняты лишь с 1868 г. (ср. выше, стр. 547); барщинные работы туземцев были, наконец, почти отменены и введена была более справедливая система управления. Но с тех пор, как нидерландское правительство с успехом направило свое внимание и на другие острова Малайского архипелага, о. Ява не мог уже сохранить за собою своего привилегированного положения в индонезийском колониальном царстве.

Суматра гораздо больше Явы, но, подобно этой последней, вытянута в длину; внутренность ее представляет обширные плоскогорья с относительно прохладным климатом; восточный берег низменнее и доступнее западного, впереди которого расположен целый ряд мелких островов. Историческое значение Суматры определяется ее положением при Малаккском проливе и индийском материке, с одной стороны, и соседством с Явой – с другой. В этнографическом смысле это настоящая малайская страна, которая служила, вероятно, исходным пунктом древних переселений на запад (стр. 535). Внутри этого острова в лице батта (баттаков) сохранилось племя, которое, хотя и подверглось в некоторых отношениях влиянию культуры, все же сохранило в значительной степени свой первобытный своеобразный характер и совершенно отвергло проникшие извне религиозные учения.

Благодаря своему положению, Суматра должна была еще раньше Явы вступить в сношения с Индией ее культурой; этому, вероятно, способствовали богатые перцем побережья Малаккского пролива, где завязались первые правильные торговые сношения. В полном соответствии с этим находится тот факт, что северная оконечность острова (нынешний Ачин) носит наиболее pанние следы индусского влияния, а с ним и начатков государственности; отсюда это влияние распространилось внутрь страны, где оно может быть еще явственно прослежено среди баттаков. Древнейшими государствами северной оконечности называют Поли (по китайскому правописанию) и Суматру (по Ибн Батута правильнее – Саматра или Самутра); столица последнего, лежавшая к востоку от нынешнего Ачинэ, дала свое название всему острову. Если на Яве сильнее привилась культура и религия индусов, между тем как политическая власть сохранилась преимущественно в руках туземцев, то на северной Суматре переселившиеся индусы, по-видимому, всецело стали во главе правления и основали здесь ленное государство в индийском духе. Государство это, столицей которого долгое время был Назир, имело одно время очень большое протяжение и включало значительную часть морского побережья Суматры.

Индийская культура, пустив корни в северной части острова, где внутреннее государство Менанкабо (Menang kabau) ей же обязано было своей политической организацией, стала влиять посредственно и на южную часть острова, где, по китайским источникам, уже в V в. существовало государство. Южная часть Суматры, благодаря своему географическому положению, всегда была осуждена на известную зависимость от густонаселенной могущественной Явы. Уже в первый индусский период Явы мы встретились с одним князем, владения которого лежали по обе стороны Зондского пролива (стр. 548). Впоследствии жители южной Суматры пользовались, вероятно, большей самостоятельностью, так как нет точных указаний на существование каких-либо отношений между обоими островами, если не считать китайских записей о войне между западной Явой и южной Суматрой в X веке. В 1377 г. южная Суматра, властители которой обратились даже за помощью к Китаю, была покорена яванцами; одно время она принадлежала Модиопагиту. Тогда был основан яванскими колонистами Палебанг. Каким образом ислам приобрел здесь своих первых приверженцев и стал роковым для государства Модиопагит, было изложено на стр. 541.

Но и на севере ислам привел «индуизм» к упадку. В начале XIII века появились первые проповедники нового учения на побережье Малаккского пролива и впервые оказали свое влияние на собственно – малайцев, происходивших из Суматры и овладевших полуостровом Малаккой и прилегающими к нему островами. В самом же Ачине им удалось одержать победу лишь в начале XVI столетия, следовательно, позднее, чем на восточной Яве. Но политическое господство индусов пало, во всяком случае, еще раньше, уступив место туземным династиям. Али Могайят Шах, судя по достоверным преданиям, был первым магометанским султаном Ачина. Полное преобразование государства совершено было, как кажется, Алоед-дин-ал, Кахаром (1530–52), покорившим также батакко- индусское государство, которое на севере оказывало еще сопротивление новой вере.

В следующий период Ачин достиг большого могущества и вскоре был вовлечен в войны, которые почти беспрерывно велись на берегах Малаккского пролива между португальцами и малайцами; ачинский флот и войска не раз появлялись близ Малакки и делали безуспешные попытки отнять этот город у португальцев.

Нидерландцы, переняв наследие португальцев, переняли вместе с тем и враждебное отношение к Ачину. Вначале, конечно, все, казалось, шло хорошо: голландцы обратили свое внимание, главным образом, на Яву и Молуккские острова, а по отношению к Ачину они ограничились заключением в 1602 г. торгового договора и уступкой ачинцами полосы земли в 1669 г. для основания факторий; тем временем, вследcтвие внутренних волнений, могущество Ачина сильно ослабло. Но чем более возрастал интерес к Суматре, тем яснее становилось, что Ачин, которому первоначально придавали ничтожное значение, является опасным, трудно-одолимым соперником. Начиная со средины 19 столетия он стал самым тяжелым камнем преткновения голландской колониальной политики. Династия арабского происхождения, первый представитель которой, Махмуд-Шах, начал свое царствование в 1760 г., вступила в решительную борьбу с голландцами. Лондонским договором от 17 марта 1824 г. Ачин был, правда, признан суверенным государством; но мало-по-малу выяснилось, что существование свободного малайского государства, с его неизбежным покровительством или снисходительным отношением к морским разбойникам, не может быть терпимо в таком опасном месте, как Малаккский пролив. В 1870 г. Голландия получила поэтому полномочие поступать с Ачином по своему усмотрению, но под условием территориальных уступок в западной Африке (ср. т. III.). Переговоры с султаном ни к чему не привели. Война, начавшаяся 25 марта 1873 г., неожиданно оказалась чрезвычайно тяжелой и убыточной, не только вследствие упорного сопротивления населения (24 января 1874 г. нидерландцы взяли штурмом дворец султана под предводительством генерал-лейтенанта ван-Свитена), но, главным образом, вследствие неблагоприятного расположения театра войны и вследствие нездорового климата. Лишь в 1879 г. страна могла считаться покоренной, но все еще требовала необычайно большого гарнизона и не далее, как в 1896 г., она доказала новым восстанием, как непрочно здесь господство голландцев.

На юге Суматры голландцы давно уже еще с Явы пользовались влиянием, как, напр., в Ламнонге, который платил дань яванскому государству, Бантаму. Самое важное государство, Палембанг, после разрушения Модиопагита, по-видимому, пользовалось короткое время самостоятельностью, но в 1554 г. было завоевано неким Гединг Суро, происходившим из Демака на о. Яве. Таким образом в Палембанге утвердилась яванская династия, правившая до 1649 г.; ее сменила новая линия, царствовавшая до 1824 г. Уже в 1618 г. голландцами была основана близ г. Палембанга фактория. Отныне события приняли дурной оборот. После того, как туземцы напали в 1662 г. на эту факторию и перебили почти весь гарнизон, нидерландский флот разрушил в 1664 г. гор. Палембанг, и у запуганного султана вынудили выгодный торговый договор, сохранивший свою силу до 1811 г. Новый интерес для голландцев, которые вынуждены были тем временем подавить гражданскую войну, вспыхнувшую вследствие их вторжения в страну, получил Палембанг, когда в 1710 г. на о. Банке, принадлежавшем этому государству, были открыты неизмеримо богатые залежи олова. Компания выговорила себе тотчас же особым договором право на часть добычи. Мирным в общем отношениям между голландцами и Палембангом был нанесен непоправимый удар, когда, после занятия англичанами Явы в 1811 г., по приказанию султана, весь гарнизон голландской фактории в Палембанге были перебит самым гнусным образом. Англичане предприняли карательную экспедицию, но им не удалось водворить полного порядка. Не более счастливы были в этом отношении голландцы, которым были возвращены в 1816 г. ост-индские владения, пока, наконец, в 1823 г. Палембанг не был превращен в провинцию голландских колониальных владений.

Про мелкие государства на западном берегу упоминает уже Марко Поло. Из новейших государств следует упомянуть Бенкулен (Банкагулу), который с 1865 г. находился под английским влиянием и был уступлен Голландии лишь 13 августа 1814 г. Часть населения островов, лежащих у западного берега, в особенности о. Ниасы, очень мало поддалась влиянию европейских культур и по своим правам переносит нас к древнейшим временам истории малайцев с их страстью к переселениям.

Самый большой остров Малайского архипелага, Борнео, до настоящего времени далеко не достиг еще того значения, какое ему подобает по его размерам. Достаточно беглого взгляда на географические условия этого неуклюже-очерченного острова, окаймленного почти со всех сторон сырыми нездоровыми низменностями, чтобы вполне понятной стала такая судьба его. Единственное, что привлекало к нему внимание морских народов, это его богатые золотые и алмазные россыпи, которые оказывают такую неотразимую притягательную силу. И если естественные условия этого исполинского острова представляют мало привлекательного для чужеземцев, то столь же мало они располагают туземное население к морским путешествиям, переселениям и торговым сношениям. Коренное население Борнео, даяки, представляет в основе своей типичных жителей внутренних стран, проявивших в течение своего исторического существования мало подвижности и упорно сохранивших свои старые обычаи и нравы.

Внутри острова о существовании государственного строя в более широком смысле слова и речи быть не может; только морские побережья, омываемые волнами чужих народов, обнаруживают начатки государственности, но и это, опять-таки, обусловливается скорее положением Борнео среди других островов Малайского архипелага, на главных путях морских сношений, нежели общим строем самого острова. Для жителя северного побережья в прежние времена требовалось, быть может, гораздо меньше отваги для того, чтобы посетить китайские гавани, чем для того, чтобы проникнуть на десяток миль внутрь родного острова, а тем менее, чтобы пробраться до южного побережья. Поэтому древнее предание, что остров распадался прежде на три больших государства (Борнео или Бруней, Суккадана и Банджермассинг), кажется нам в этой форме мало вероятным.

Для южного побережья острова близость Явы имела решающее значение: ее индуистские государства покоряли или подчиняли своему влиянию близлежащие области Борнео, о чем свидетельствуют, кроме непосредственных исторических данных, некоторые остатки архитектуры и статуй богов. В частности Модиопагит получал дань от государства Банджермассинг и от других государств южного побережья. Даже после распадения этого брахманского государства исламистские властители о. Явы поддерживали еще некоторое время эти отношения. На то же самое указывает местное предание, согласно которому Банджермассинг основан индусом Лембонг Мангкуратом, переселившимся сюда с о. Явы.

Ко времени падения Модиопагита Банджермассинг был самым могущественным государством Борнео. Этим он обязан был, без сомнения, высшей культуре, возникшей благодаря сильной имиграции с Явы и, естественно, приведшей к перенесению сюда индусских верований. Согласно преданию, в XIV веке один из сыновей властителя Модиопагита основал здесь индусскую династию, которая насчитывала до первого магометанского властителя, Пангерана Саматры, тринадцать представителей; дочь Пангерана Саматры вышла замуж за даяка, который стал родоначальником новой династии. То обстоятельство, что Банджермассинг должен был платить дань магометанскому государству Демак на Яве, в то время, как Суккадана и Ландак, другие два важных государства южного побережья, также подпали под зависимость магометанского же государства Бантама, благоприятствовало введению магометанской веры, которая впервые утвердилась в 1600 г. Но все же воспоминание о Модиопагите не исчезло: большинство династий южного побережья ведет свое происхождение от владетельного дома этого государства.

На севере же, напротив, китайское влияние в древности вряд ли было очень слабо: даяки внутренности острова и теперь еще очень ценят китайские фарфоровые сосуды, проникшие сюда, очевидно, благодаря прежним торговым сношениям с Китаем. Торговля с Китаем, вероятно, способствовала также усилению упомянутых выше древнейших государств о. Борнео, Поло на севере и Пуни на западном побережье (ср. стр. 354); в XIV в. Пуни, во всяком случае, находилось также под влиянием Явы. Наряду с яванцами сильным влиянием на Борнео пользовались собственно малайцы, для которых побережья этого острова давно уже сделались излюбленной целью их путешествий и поселений. Им же обязано своим возникновением важнейшее государство северного побережья Бруней, начала которого, конечно, нельзя уже установить с точностью; быть может, оно было просто продолжением древнего государства Поло. По всей вероятности, еще до введения ислама, последовавшего в средине XIII столетия, малайские выходцы переселялись в Бруней. Одно время и Модиопагит имел влияние на Бруней; когда первые европейцы посетили страну, она представляла собою могущественное, вполне самостоятельное государство, временно простиравшее свою власть на острова Сулу и дальше, вплоть до Филиппин. В 1577 г. вспыхнула первая война с испанцами; позже последовали дальнейшие столкновения. Из других малайских государств на западном побережье назовем: Понтианак (вероятно, прежнее Пуни), Матан, Maнгама и т. д. Банджермассинг, Суккадана и Ландак первоначально были основаны малайцами и лишь впоследствии подпали под власть Явы.

С востока буги о. Целебеса искали на побережьях Борнео новой родины и также основали здесь ряд мелких государств, существование которых первоначально основывалось на торговле и морских разбоях. Следствием всех этих переселений было, естественно, то, что приморское население Борнео представляет запутанное смешение самых разнообразных этнических элементов: туземцы даяки смешались с малайцами, яванцами, китайцами, буги и т. д., образуя самые сложные формы метисизации. Господство того или иного элемента зависело порой от случайных обстоятельств. В горных округах, напр., государства Самбас, на западном Борнео, со второй половины XVIII стол., китайцы поселились в таком большом количестве, что совершенно вышли из повиновения малайскому султану и лишь в 1854 г. были подчинены голландскому правительству.

Первыми европейцами, старавшимися завязать сношения с Борнео, были португальцы (с 1521 г.); но они достигли незначительных результатов, хотя еще в 1690 сделали новую попытку к этому. Тем временем Голландско-Ост-индская компания открыла в 1606 г. факторию в Банджермассинге, которая занималась вывозом перца и золотого песку, но вследствие переменчивого, а часто и враждебного отношения султана, также недостаточно преуспевала и, в конце концов, была совсем оставлена, после того как в 1638 и 1669 гг.. голландские чиновники и купцы были убиты в Банджермассинге. Резиденция султана была, впрочем, перенесена в Мартапуру, после разрушения Банджермассинга в 1612 г. голландцами, где и продолжала оставаться, несмотря на то, что Банджермассинг вскоре опять расцвел. С 1698 г. на сцену выступили англичане, с большим успехом вначале, пока их не отпугало от дальнейших предприятий разрушение их факторий в 1707 г. Султан банджермассингский, несмотря на свое вероломное поведение, отнюдь не был расположен отказаться от выгод, которые доставляла европейская торговля, и вторично обратился к голландской Компании. Лишь в 1733 г. эта последняя отважилась на новую попытку. С тех пор отношения, несмотря на многократные столкновения, никогда уже не прерывались надолго. Решительное вмешательство Компании в войну из-за престолонаследия доставило ей в 1787 г. суверенитет над Банджермассингом, а с ними и владение большею частью южного побережья Борнео, равно как и желанную мопополию торговли перцем. Во время занятия Явы англичанами султан согласился на новые концессии, которыми голландцы и воспользовались с 1-го января 1817 г. К этому же периоду относится отважная попытка англичанина Уильяма Гара (William Hare) основать на южном Борнео самостоятельное государство. Благодаря новым договорам, а также новым войнам, которые голландцы вели в 1850–54 гг. на западном побережье, а в 1859–62 гг. – на юго-восточном, им удалось значительно расширить и укрепить свою власть. Даже Банджермассинг, после того как вмешательство голландцев в 1852 г. в вопрос о престолонаследии вызвало восстание, был в 1857 г. лишен своей династии, а в 1864 г. окончательно присоединен к голландским владениям. Новое восстание 1882 г. не привело ни к каким переменам в его положении.

В истекшем 19-м столетии султанат Бруней очень много потерял в своем могуществе; в 1839 г., когда в провинции Саравак вспыхнуло восстание, местный штатгальтер с радостью принял предложение англичанина Брука прийти ему на помощь. Джемс Брук, родившийся 29 апреля 1803 г. в Банделе, в Бенгалии, составил тогда план основать на Борнео на частные средства колонию; в июне 1839 г. он высадился со своим отрядом и действительно победил противников султана, который, из благодарности, назначил его штатгальтером Саравака, а в 1842 г. отдал ему эту провинцию в вассальное владение. Так как Брук не был обыкновенным авантюристом, а благородной и сильной натурой, то его управление было истинным благословением для разоренной страны. Когда султан стал выражать ему недоверие, раджа начал опираться на Англию, принудил султана в 1846 г. уступить остров Лабуан англичанам и, после подавления различных восстаний малайцев и китайцев, стал совершенно самостоятелен. Он умер 11 июня 1868 г. в Барратоне, в Англии; на престол Саравака, находящегося с 14 июня 1888 г. под покровительством британского правительства, вступил вторым раджей его племянник, сэр Джонсон Брук.

Северо-восточная часть Борнео (Сандакан) с 1878 г., со времени основания торгового общества «British North Borneo Company» (королевское утверждение общества состоялось лишь 1 ноября 1881 г.), занята Великобританией, между тем как соседний султанат Бруней с 1888 г., подчинен губернатору Straits settlements (поселений на побережьях проливов).

Четвертый крупный остров Малайского архипелага, Целебес, носит совершенно другой характер, чем Борнео. Вместо неуклюжих очертаний этого последнего мы находим здесь сильно изрезанную береговую линию, вместо обширных низменностей – гористые полуострова и глубоко врезывающиеся заливы. Если же, несмотря на это, берега его не привлекали к себе в такой степени мореплавателей и купцов, как этого можно было ожидать, судя по его благоприятным естественным условиям, то это объясняется, вероятно, тем, что внимание всегда отвлекалось близ лежащими, богатыми пряностями Молуккскими островами. Целебес, хотя и плодороден и не беден рудой и благородными металлами, представляя собою, благодаря этому, ценное владение, но лишен тех притягательных качеств, которые обещают торговле быстрые и блестящие выгоды. Но если доступность острова мало принесла ему пользы в смысле торговых сношений с культурными странами, зато это оказало свое влияние на туземное население его, часть которого нашла широкий исход своей эпергии в морских предприятиях, превратившись в подвижных морских разбойников, торговцев и основателей государств. Этим Целебес приобрел для восточной части Малайского архипелага такое же значение, как и Малакка для западной части.

Древние обитатели Малайского архипелага не считали Целебеса однородной в этническом отношении областью. Северный полуостров с его первобытными обитателями, альфурами, не имеет ничего общего с южными частями острова, населенными макассарами и буги; применительно к этому приноровлено даже новейшее административное деление Целебеса нидерландцами (Менадо-Макассар). Вообще же Целебес представляет настоящую малайскую страну, хотя в альфурах есть кое-какие признаки, указывавшие на то, что в их крови имеется примесь крови темноцветных; но были ли эти последние малорослыми, негритосоподобными первобытными обитателями или это были переселившиеся сюда папуасы, вопрос, который в настоящее время решить невозможно. Буги и макассары – чистые малайцы, которые и по всему своему складу больше всего походят на тех отважных моряков малайской расы, которые заселили Полинезию и Мадагаскар.

Если принять во внимание тот факт, что главная масса населения еще и теперь распадается на многочисленные мелкие племена, обнаруживающие мало склонности к взаимному слиянию, то возникновение более крупных государств на Целебесе нельзя отнести к очень далекому прошлому. На юге сохранились еще предания о том, как святыни отдельных местностей, откуда вышли переселенцы в различные пункты острова, впервые способствовали некоторому объединению мелких племен или, по крайней мере, на первых порах препятствовали распадению тех племен, численность и территория которых все возрастала; начальники отдельных местностей признавали своим верховным главой того, кто являлся обладателем древнейшего и могущественнейшего волшебного средства, время от времени собирались для совещаний в его селении и таким образом дали первый толчок к возникновению более крупных государств. Именно на Целебесе этот процесс мог совершаться сравнительно наиболее беспрепятственно и без помощи чужестранцев; даже индусское влияние могло проникнуть на остров лишь в слабой степени, что доказывается между прочим отсутствием санскритских слов в первоначальных диалектах буги. Если до образования государств мелкие племена находились постоянно во взаимной вражде, то впоследствии борьба между ними продолжалась в еще большем масштабе, чередуясь с кровавыми распрями внутри еще не вполне сложившихся государств; так, напр., летописи Макассара упоминают, как о редком явлении, что однажды один из властителей этого государства умер естественной смертью. Передовым оплотом макассаров было Гоа, позднее Макассар, а у племени буги, напротив, Бони. Из Бони буги распространялись все дальше и дальше по побережью восточно-малайских островов и частью основали новые государства.

Португальцы явились на Целебесе в первый раз в 1512 г. Едва ли существовавшие тогда на острове государства имели за собою продолжительное прошлое. Правда, летописи Макассара насчитывают 39 властителей, последовательно сменявших друг друга на престоле вплоть до 1809 г., но нет сомнения, что в суровые, кровавые времена далекого прошлого средняя продолжительность царствования не могла быть значительна. Сообразно с этим, если даже допустить, что летописное предание имеет за собою некоторую достоверность, государство Макассар должно было возникнуть лишь после 1400 г. Португальцы сделали впервые попытку утвердиться на острове в 1540 г., учредив факторию в Менадо, а позже и на юге, но их попытки были так же малоуспешны, как и последующие попытки англичан и датчан. Лишь голландцы, обратившие свое внимание на о. Целебес с 1607 г., добились здесь, наконец, успеха.

Тем временем на остров проник ислам: в 1603 г. князь макассарский вместе со своим народом перешел в новую веру. Великие идеи этой мировой религии, по обыкновению, сильно способствовали росту страны, так что влияние государства Макассар вскоре значительно возросло, пока оно не сделалось господствующим на южном Целебесе. Особенно часто приходилось вести войны с государством племени буги, Бони, так как население этого демократически организованного государства отказывалось принять ислам и, сначала во главе со своим князем, а потом, когда этот последний перешел в магометанство, вопреки ему, продолжало вести борьбу с новым учением. Султану Макассара, вмешавшемуся в эти распри, удалось в 1640 г. подчинить себе Бони, судьбу которого разделяли многие мелкие государства. Могущественное морское государство Макассар подчинило себе также отчасти побережья Сумбавы и Бутунга (Бутон), но вскоре ему пришлось убедиться, что эпоха больших туземных государств на Малайском архипелаге прошла.

Разрушение голландской фактории в Бутунге принудило Ост-индскую Компанию к наступательным действиям; при этом она опиралась на покоренное, но все еще беспокойное государство Бони, владетельный дом которого, спасшийся бегством, нашел дружеский прием у голландцев. Вскоре султан макассарский должен был отказаться от своих завоеваний и передать престол Бони протеже голландцев, радже Палаке, который с 1672 г. возвысил Бони до господствующей державы южного Целебеса. После его смерти (1696) часть его государства досталась Компании в непосредственное ее владение. Голландцы постоянно извлекали выгоду из закоренелой ненависти между Макассаром и Бони, но их попытки расширить свое господство приводили к частым и тяжким войнам, пока временное занятие острова англичанами в 1814–16 гг. и возникшие из-за этого осложнения не привели и здесь к новому порядку вещей. Война с князьями южного Целебеса кончилась в 1825 г. победой голландцев. Уже тогда самостоятельности туземных государств был бы положен конец, если бы восстание на Яве (стр. 545) не отвлекло внимание в совершенно другую сторону, и лишь после новой борьбы 1856 и 1859 гг. было достигнуто присоединение их к Нидерландско-ост-индскому колониальному государству.

История северного Целебеса совпадает скорее с историей Молуккского архипелага. Более значительную политическую единицу представляет государство Менадо. После того как северный полуостров и в особенности горная страна Минагасса стали известны, как области, весьма богатые кофе, европейское влияние стало господствующим, не встречая больших препятствий, тем более, что ислам не успел еще утвердиться здесь. Часть населения Минагассы приняла христианство – факт, редкий в нидерландской Ост-Индии. Восточный, самый маленький полуостров Целебеса, во внешних отношениях также находился под молуккским влиянием.

Подобно тому, как в западной части Малайского архипелага о. Ява, так и в восточной части его – Молуккские острова были фокусом, в котором сосредоточивалась средняя и новейшая история его. В более раннюю эпоху, когда торговля мускатными орехами и гвоздикой не привлекала еще к берегам чужеземных кораблей, группа Молуккских островов играла меньшую роль; мелкие племена и сельские общины, вероятно, вели взаимную борьбу, их военные и хищнические походы простирались на Целебес и Новую Гвинею, которые, с своей стороны, отвечали тем же. Развитие торговли пряностями настолько увеличило впоследствии богатство и могущество некоторых областей, что они подчинили себе значительные части архипелага. Древнейшим государством считается Джилоло на северном полуострове Гальмагера; в 1540 г. оно вошло в состав Тернате. Замечательно, что китайское влияние на Молуккских островах было, по-видимому, весьма слабо, так как в китайских летописях до XV столетия они едва упоминаются.

Португальцы, ко времени своего прибытия на эти острова, застали на них два государства, Тернате и Тидор; оба они образовались первоначально из мелких островов, тесно примыкали друг к другу главными своими поселениями и взаимно соперничали, стараясь затмить друг друга. Население этих государств, вероятно, было уже тогда очень смешанное: к вероятным древнейшим обитателям, альфурам, сохранившим свою независимость, в особенности на Гальмагере и Сераме (Цераме), присоединялись на побережьях малайцы, буги и потомки других народов, принимавших участие в торговле пряностями: именно, яванцев, которые в прежнее время, по-видимому, были исключительными хозяевами транспорта пряностей на свой остров, далее арабов, вероятно, также китайцев и индусов. О Тернате мы знаем, что в 1322 г. на престол вступил седьмой властитель, и в его правление произошла особенно сильная имиграция яванцев и арабов. Тернате и Тидор были настоящими приморскими островными государствами с могущественными флотами, но владения их на Гальмагере и Сераме были невелики. Так как их могущество основывалось исключительно на торговле пряностями, то властители обоих государств добивались покровительства португальцев, явившихся сюда первоначально в качестве купцов; когда же победу одержало Тернате, то властитель Тидора бросился в объятия испанцев, которые выступили тогда со своими притязаниями на Молуккские острова (ср. стр. 542). Насилия португальцев повлекли за собою многочисленные восстания и кровавые столкновения.

В 1599 г. впервые выступили на сцену голландцы, устроившие маленькое поселение на о. Банда; но прошло еще около полугода, пока они почувствовали себя настолько безопасными, чтобы вполне захватить в свои руки монополию культуры и торговли пряностями. Султанства Тернате и Тидор, которые отчасти сами владели прибрежными областями на Целебесе и Новой Гвинее, они оставили неприкосновенными, но взяли под свое управление собственно Пряные острова, и прежде всего Амбоин (с 1605 г.) и Банда. Так как наблюдение за всеми островами казалось невозможным, то Компания решила допускать культуру гвоздики и мускатных орехов лишь на определенных местах, в прочих же местностях беспощадно истреблять пряные деревья. Этот план мог быть приведен в исполнение лишь путем войны, которая почти истребила (1621 г.) население островов Банда, так что Компании приходилось отныне ввозить рабов, что дало ей возможность ввести более строгий надзор. Но так как птицы постоянно переносили на другие острова семена пряных растений, то ежегодно предпринимались экспедиции, чтобы, в случае необходимости, силою оружия уничтожить молодые ростки на заповедной территории, чем они причинили страшные бедствия островам. Этот печальный порядок, творцом которого считается штатгальтер Арнольд де Фламинг, продолжался до занятия островов англичанами (1810 г.: стр. 468) и впоследствии был вновь введен, хотя и в смягченной форме. В 1824 г. истребительные экспедиции были отменены, но лишь в 1873 г. были уничтожены последние остатки монополии на пряности, и плантации были проданы частным предпринимателям.

Два изображения из индейской минологий, из храма в Кузамбе в Келунгкунге на юго-восточном Бали. (Берлинский муззей народоведения)

Но в то время, как мелкие острова из группы Молуккских имели такую богатую историю, главные острова ее долгое время не привлекали к себе внимания. Но мало-по-малу нидерландцам удалось приобресть влияние и на низко стоявших в культурном отношении альфуров, которые на Сераме организованы в своеобразные тайные союзы, выработавшиеся из обычных сообществ мужской молодежи.

Из всех групп островов Малайского архипелага меньше всего фигурируют в истории Малые Зондские: не будучи объединены в государства, они мирно существовали, пока к ним не проникли извне семена государственности, породившие там и сям на побережьи мелкие государства, которые не могли, однако, подчинить себе внутренние области.

Исключение составляет о. Бали, который всецело подпал под древне-яванское влияние, хотя часто в политическом отношении занимал самостоятельное положение. Когда к концу I в. нашей эры брахманские государства восточной Явы окрепли, то Бали также представлял государство с индусской культурой (см. прилагаемую таблицу; «Два рисунка, относящиеся к индусской мифологии, из храма Кузамба в Келунгкунге, на юго-восточном Бали). В 923 г. там царствовал Угразена; в 1103 г. упоминается еще князь Джайянангу. Впоследствии Бали сделался составной частью государства Модиопагит (стр. 549). Исламу было не по силам вытеснить брахманство и привлечь к себе бали, которые, с своей стороны, в эпоху своего объединения, притесняли даже магометанских сассаков, живших на временно покоренном ими о. Ломбоке, и угрожали Сумбаве; брахманство удержалось здесь вплоть до наших дней. В политическом отношении, вследствие господствовавшей здесь феодальной системы, мало-по-малу наступило полное раздробление: в XIX в., когда нидерландцы предприняли в 1846, 1848/9 и 1868 гг. походы против князей Бали, на последнем насчитывалось восемь мелких государств. Несмотря на то, голландцам недавно еще пришлось пустить в ход сравнительно сильное ополчение, чтобы сломить сопротивление одного из князей.

Яванское влияние коснулось временно и Сумбавы, хотя в общем развитием своим это государство обязано отважным морякам – обитателям южного Целебеса, макассарам и буги. Прежде Сумбава распадалась на шесть независимых мелких государств: Бима, Сумбава, Домпо, Тамбора, Сангар и П(ап)екат. От опустошительного натиска государства Тамбора (10 апр. 1815 г.) страшно пострадало население «королевств» Тамбора и Папекат, несколько слабее – население Сангара, Домпо и города Сумбавы. В восточной части Флореса (Флорис; глав. город Ларантука) господствовали малайские и бугийские переселенцы; западная часть, Мангерай, была в зависимости от государства Бима на Сумбаве и была связана с ним общностью языка. Тимор должен был находиться преимущественно под влиянием Молуккских островов; на его побережьи уже сравнительно рано возникли мелкие государства; в 1600 г., вследствие поступательного движения тиморийцев в более тесном смысле слова, населявших восточную часть острова и происшедших, вероятно, первоначально из Серама, государства эти, по большей части, распались. Северо-восточная часть Тимора (Дели или Дилли) представляет, впрочем, последний остаток португальских владений в Индонезии, на юго-западе (Купанг) с 1688 г. (за исключением периода английского владычества, 1811–16) утвердились голландцы.

Северо-восточную часть Малайского архипелага образует мощная группа Филиппинских островов, представляющая в геологическом и этнологическом отношении соединительное звено, связывающее Индонезию с восточной Азией. Все же малайцы всецело преобладают на Филиппинах; в древнейшие времена они владели, по-видимому, и Формозой (стр. 534) и оттуда совершали дальнейшие завоевания. Но не всегда, конечно, Филиппины были во владении малайцев. Древнейшая история этих островов указывает на негритосов, как на первобытных обитателей, которые лишь мало-по-малу оттеснены были переселившейся сюда желтобурой расой в горы внутренности страны; лишь на северо-восточном побережье Люсона они утвердились прочно. Вероятно, что здесь имели место два малайских вторжения; племена, переселившиеся в первый раз, весьма заметно смешались с негритосами и, при вторичном вторжении малайцев, разделили участь негритосов, т. е. также должны были отступить в гористые местности внутренности островов, между тем как новые пришельцы заняли морские побережья. Как при первом, так и при втором вторжении, переселенческая волна залила и изменила этнически южную часть архипелага, между тем как прибрежные негритосы северо-восточной части Люсона и на этот раз избегли истребления. Малайцы второго переселения принесли на Филиппины высшую культуру, на которой видно уже некоторое влияние Индии: следовательно, это второе переселение должно было произойти спустя несколько столетий после Рождества Христова. Некоторые, правда, не вполне убедительные доводы говорят за то, что вторые переселенцы пришли с Суматры, этой колыбели народов малайского племени; есть также некоторые признаки сходства с даяками о. Борнео. Носителями туземной полукультуры на полуострове Люсоне были тагалы.

Третье переселение, не вполне, правда, довершенное, связано было с проникновением ислама на малайские острова. Малайцы Брунея на Борнео, предпринимавшие с 1500 г. походы на Филиппины как с целями завоевательными, так и для распространения ислама, подчинили себе Палаван и утвердились на Люсоне. Почти одновременно переселенцы с Молуккских островов поселились в Минданао и овладели островами Сулу (Джоло); здесь возникло магометанское государство морских разбойников, между тем как раньше, по свидетельству китайских источников 1417 г., эта группа островов распадалась на три государства.

16-го марта 1521 г. с восточной стороны достиг Филиппин португалец Магеллан, находившийся на испанской службе; он назвал их островами Св. Лазара; впоследствии их назвали Islas de Poniente и лишь с 1565 г. им дали название Филиппинских. Вначале острова эти привлекали мало внимания, между тем как из-за обладания Молуккскими островами между испанцами и португальцами завязалась упорная борьба; когда Карл V 22 апреля 1529 г. отказался от Молуккских островов, то и Филиппины, вероятно, достались бы португальцам в придачу, если бы там не удалось уже фактически утвердиться испанцам и если бы вообще Португалия была очень заинтересована в этом.

Лишь в 1543 г. снова появился в этом архипелаге испанский флот с приказом основать здесь испанскую колонию; но в конце концов он попал в руки португальцев, которые в принципе все еще поддерживали свои притязания на Филиппины. Новая попытка 1565 г. удалась, наконец: испанцы сначала поселились на Себу, а потом на Панае; в 1570 г. они направились к Люсону и основали в следующем году город Манилу.

Испанцы, после соединения в 1580 г. Португалии с Испанией, встретили здесь двух других соперников, которые причинили им много беспокойства: именно, проникших сюда магометан и особенно многочисленных на Люсоне китайцев, которые издавна уже вели торговые сношения с Филиппинами и одно время, по-видимому, пользовались даже там политическим влиянием. Они представляли постоянную опасность для испанского владычества, но, несмотря на то, с ними приходилось обращаться осторожно, так как доходы колонии почти всецело зависели от китайской торговли. В 1603 г. вспыхнуло страшное восстание китайцев; при содействии туземцев и японцев, также преследовавших на Люсоне торговые цели, восстание было потоплено в крови мятежников. Но спустя несколько лет численность китайских поселенцев на Маниле опять достигла значительных размеров. Новое восстание 1639 г. было опять подавлено, а когда в 1662 г. китайский пират Чжэн-Кэ-шуан (Кой сун, стр. 95); отец которого Чен-Чен-кун (Коксинга), овладев Формозой, стал угрожать Филиппинам, то произведена была новая резня, но совершенно истребить этих нежеланных гостей не удалось.

Более повезло испанцам в их борьбе с исламом. На Люсоне христианство, благодаря ревностной деятельности испанских монахов, вполне взяло верх над магометанством, а на Минданао и других южных островах был, по крайней мере, положен предел дальнейшему распространению этой религии. Подчинение туземцев было тем легче, что до покорения Филиппин на них, по-видимому, не существовало более или менее крупных государств. Особенно усиленные старания прилагало испанское правительство к тому, чтобы вполне монополизировать в своих руках торговлю на Филиппинах. Последние имели право сношений лишь с американскими колониями Испании, куда произведения Филиппинских островов вывозились раз в год; обратные корабли приносили взамен, главным образом, серебряные доллары. Количество товаров и золота не должно было при этом превышать определенного предела. Непосредственные торговые сношения с Европой, несмотря на многократные попытки купцов из Севильи, не дозволялись. Понятно, что богато нагруженные торговые суда, отправлявшиеся в Америку, были предметом домогательств всех пиратов и неприятельских адмиралов и нередко делались их добычей, как, напр., в 1743 г., когда они были захвачены Георгом Ансоном (1697–1762) у берегов острова Самара. С 1785 г. торговля находилась в руках Real Compania de Filipinas; лишь в 1803 г. гавань Манилы была открыта для всех морских народов, в 1814 г. была объявлена свобода торговли, а в 1834 г. Компания прекратила свое существованиe. Но и тогда еще иностранной конкуренции ставились всевозможные препятствия в виде всевозможных таможенных стеснений; губительная табачная монополия была отменена лишь в 1882 г.

Хотя эти, порой доведенные до смешного, торговые стеснения и форменное господство духовенства коренным образом препятствовали развитию Филиппин, эти острова в эпоху соединения Португалии с Испанией (1580–1640) все же были центром блестящего колониального государства. Вследствие соперничества Нидерландов колониальные владения испанцев снова были ограничены одними Филиппинами, которые отныне долгое время вели довольно жалкое существование. Несмотря на это, распространение христианства среди туземцев этой колонии пустило довольно прочные корни. Когда в 1762 г. пред Манилой появился английский флот, и китайцы с индийцами восстали против испанцев, то, в конце концов, удалось при помощи туземного христианского населения оттеснить англичан и подавить восстание. В общем, туземцы долгое время не были опасными противниками, хотя недовольство тираническим правлением монашеских орденов постепенно возрастало даже среди принявших христианство тагалов; гораздо опаснее были, наоборот, испанско-малайские метисы, перенявшие отчасти европейскую культуру; они чувствовали себя оттесненными на задний план и стремились к руководящей роли. Уже в 1823 г. они стали причинять беспокойство. Военное восстание 1872 г. могло бы стать очень опасным, если б оно не было в самом начале подавлено самым решительным образом. В общем политическая власть Испании в течение XIX в., по-видимому, там укрепилась; мало-по-малу удалось, хотя и в слабой степени, подчинить власти испанцев и независимые до того части Филиппин, южную часть Минданао и острова Сулу.

Но неискоренимая привычка смотреть на колонии, как на источники доходов для искателей мест и духовных орденов, коренным образом препятствовала их правильному развитию; точно также нельзя было долго держаться по отношению к тагалам той же системы, которая применялась к индийцам Парагвая в эпоху господства иезуитов (ср. т. I.). Мало-по-малу свободные идеи проложили себе дорогу; тайные общества, близкие к франкмасонству, составляли ядро недовольных филиппинцев, ненависть которых была направлена, главным образом, против духовенства (восстания 1876 и 1882 г.). Сильное восстание 1896 г. обнаружило всю силу этих тайных течений. Успехи Японии в восточной Азии (стр. 49), по-видимому, сильно подняли самосознание более чутких туземцев, так как они считают себя, и не без основания (стр. 534), родственными японцам. Еще один раз удалось испанцам, возбудившим к себе ненависть и презрение за расстреляние поэта-патриота д-ра Жозе Рицаля (29 декабря 1896 г.), ценою больших жертв умиротворить тагалов, восставших под предводительством Эмилио Агвинальдо (мир – 14 декабря 1897 г.). Но как только началась война с Соединенными Штатами С. Америки, восстание снова вспыхнуло (ср. т. I и т. IV). Но так как одержавшие победу Соединенные Штаты не были склонны признать независимость Филиппинской республики, учрежденной 23 июня 1898 г., то с начала 1899 г. (5-го и 7-го февраля произошли тщетные нападения филиппинцев на Манилу) американцы, в свою очередь, должны были вступить в борьбу с туземцами, причем американские генералы Эльуэль Стефен Отис (до 5-го мая 1900 г.) и Артур Мак Артур потерпели неудачи. Даже после того, как Агвинальдо был взят в плен (в конце марта 1901 г.), свободолюбивые тагалы, отныне под предводительством своего диктатора, Сан Дико, продолжали оказывать сопротивление, в особенности на Самаре.

Далеко от островного мира Индонезии лежит другая область малайской расы, Мадагаскар. Остров этот не имеет такой блестящей истории, как важнейшие области Индонезии, что̀ в значительной степени объясняется его окраинным положением, меньшей привлекательностью для торговой предприимчивости. До первых морских путешествий португальцев вокруг Африки Мадагаскар лежал в стороне от великого торгового пути, связывающего западную Азию с восточной, и только суда, транспортировавшие из Софалы добываемое там золото на север (ср. том III), обратили внимание арабов на побережья этого огромного острова и косвенно сделали его известным азиатским и европейским культурным странам. Вероятно, под островом Менутиос, о котором упоминает Птоломей, должно подразумевать Мадагаскар. Но все исторические, в более тесном смысле слова, сведения об этом острове, вплоть до новейшего периода, настолько недостоверны, что о древнейшей истории мадагасских племен можно было бы сказать очень мало, если бы народоведение, опираясь на сравнительное языкознание и антропологию, не давало возможности заглянуть в отдаленное прошлое этого острова.

Растительный и животный мир Мадагаскара замечателен тем, что ближайшие его представители живут не на близлежащем материке Африки, а на Малакке и в Индонезии; это объясняется, быть может, тем, что остров этот представляет остаток древнего материка («Лемурия»), выполнявшего некогда часть Индийского океана. Далее, значительная часть, если не все древнейшее население Мадагаскара, носит явные следы малайского происхождения, о чем с несомненностью свидетельствуют язык, нравы и физический тип. Отсюда, в связи с гипотезой о погребенной на дне океана Лемурии, невольно напрашивается заключение, что переселение меланезийских и малайоподобных племен на Мадагаскар должно быть отнесено к отдаленнейшим временам доисторического периода. В виду установленной высокой древности человечества, в этом предположении нет ничего неправдоподобного; если же, несмотря на это, многие относятся отрицательно к этому предположению и рассматривают родство мадагассов с индонезийцами скорее как случайное совпадение с зоо- и ботаникогеографическими условиями, то это объясняется мнением, что малайские переселенцы принесли с собой на Мадагаскар уже относительно развитую культуру в том виде, в каком она выработалась у малайцев Индонезии уже в исторический период их существования. В последнее время Альфред Грандидье вескими доводами отстаивал тот взгляд, что темноцветное население Мадагаскара происходит из Meланезии или, по крайней мере, гораздо ближе к меланезийцам, чем к неграм (стр. 530), и что уже во времена очень ранние малайцы открыли путь к Мадагаскару. Грандидье опирается при этом на тот факт, что все жители Мадагаскара, как светлоцветные, так и негроподобные, принадлежат по языку к малайской группе народов.

Находятся ли остатки малорослого населения, найденного внутри острова, в родстве с ведда Цейлона (стр. 487) или с лесными племенами Малакки и живут ли они здесь с древнейших времен, сказать трудно, но это не невероятно; в таком случае в их лице мы имеем, быть может, потомков древнейшего населения Лемурии или же, в виду существования карликовых племен и на материке Африки, остатки некогда весьма распространенной первобытной расы (ср. том III). Такими остатками считают полусказочных вазимба (вацимба; там же) на внутреннем плоскогории и кимо, на юге Мадагаскара, которых посетили многие французские путешественники.

Занятие Мадагаскара малайцами произошло, по-видимому, путем целого ряда переселений, тех замечательных переселений, которые имели огромное значение для истории Индонезии (стр. 531) и Океании (стр. 297). Некоторые черты сходства говорят за то, что Суматра была исходным пунктом мадагасской колонизации. Определить хронологически с большей или меньшей точностью время важнейших переселений трудно: во всяком случае они должны были совершиться до начала индусского влиния в Индонезии, так как в мадагасских языках почти совершенно отсутствуют санскритские слова; с другой стороны, если принять во внимание сравнительно высокий уровень культуры, то нельзя отодвигать начала переселений к слишком отдаленному прошлому. Переселенцы принесли с собой искусство обработки железа, но зато, по-видимому, не были знакомы с разведением рогатого скота, так как выражение «рогатый скот» заимствовано племенем гова из восточно-африканского языка суагели. Они знали также употребление ткацкого станка, но, по-видимому, изготовляли на нем ткани не из хлопчатой бумаги, а из пальмовых волокон. Общество распадалось на благородных (андрианы), свободных людей и рабов.

Так как ко времени прибытия европейцев острова Маскаренские, лежащие к востоку от Мадагаскара (ср. ниже, посл. стр.), оказались необитаемыми, то переселенческие потоки, вероятно, направлялись не через эти привлекательные плодородные острова, а достигли Мадагаскара каким-нибудь иным путем. Быть может, малайские мореплаватели, которые в качестве разбойников и купцов господствовали на побережьи Индийского океана еще до начала нашего летосчисления вплоть до того времени, когда начались торговые путешествия индусов на Малакку и Яву, проникли этим путем с северо-востока к берегам Мадагаскара, где с течением времени возникли их поселения. В то время как другие малайские поселения, которых было не мало на побережьи Индийского океана, впоследствии снова исчезли, причем обитатели их либо были истреблены, либо слились с туземцами, на Мадагаскаре, при его редком населении, малайские народности нашли возможность распространяться беспрепятственно и постепенно заселить большую часть острова. Связь с индонезийской родиной впоследствии порвалась, и поселенцы Мадагаскара продолжали развиваться самостоятельно, причем, однако, подвергались влиянию соседней Африки. Среди гова, которых нужно считать позднейшими переселенцами, существует еще предание, что предки их пришли на Мадагаскар с отдаленного острова по чудесному пути из листьев лотоса (ср. том III) и впоследствии переселились внутрь страны, на плоскогорье, чтобы спастись от господствовавшей в прибрежных местностях болотной лихорадки. Предание это ничего не говорит о жившем там уже до них населении.

Самыми чистокровными малайцами являются гова, живущие в средней провинции, Имерина (см. карты, приложенные к III тому), и насчитывающие в настоящее время до миллиона душ; по-видимому, более смешались с неграми бетсилео, живущие на плоскогории, к югу от Имерины, и насчитывающие до 1200000 д. Бетсимисарака на восточном побережье гораздо ближе к неграм, чем к малайцам. Рядом с светлокожими племенами Мадагаскара и остатками малорослого первобытного населения (стр. 565) находятся также, в особенности на побережьях и на юге острова, темные негроподобные обитатели, но в настоящее время нельзя еще устанавливать строгие расовые разграничения. В хозяйственном отношении на Мадагаскаре нет уже никаких крайних форм, которые служили бы указанием на более древние культурные условия. Всюду, где только дозволяют обстоятельства, культура риса доставляет главный источник пропитания; здесь также развито разведение рогатого скота; Маскаренские острова снабжаются мясом почти исключительно с о. Мадагаскара. Свиньи разводятся, во всяком случае, одними только гова, между тем как племена, населяющие побережье, благодаря влиянию арабов, презирают это толстокожее животное. Говаская свинья, по-видимому, происходит из Индонезии.

Замечательно, что вопрос о том, откуда произошли чернокожие обитатели и каким путем совершилось их переселение, вызвали еще более оживленные споры, чем вопросы о происхождении малайских племен, хотя непосредственная близость Африки, по крайней мере, на первый вопрос должна бы, казалось, дать вполне удовлетворительный ответ. Но, несмотря на это, такие основательные знатоки Мадагаскара, как Джемс Сибри (Sibree) и Грандидье, видят в темноцветных обитателях острова скорее родственников папуасов, чем настоящих негров. Если и отвергнуть это мнение, если даже признать в темноцветных мадагассах потомков негров, то вопрос о том, явились ли негры на остров до или после малайцев, все же не так легко решить. Темнокожая часть мадагасского населения говорит на малайских наречиях; следовательно, она долгое время должна была находиться под решительным влиянием малайцев; главная масса темного населения, важнейшую часть которого составляют сакалавы, занимает западное побережье острова, обращенного к материку Африки; обитатели африканского материка плохие моряки и в настоящее время, по крайней мере, не были бы в состоянии самостоятельно достигнуть Мадагаскара. Эти факты говорят, быть может, за то, что негры прибыли на остров лишь после переселения малайцев и именно при посредстве или по побуждению самих малайцев. Возможно, что племя темнокожих мадагассов явилось результатом похищения невольников на восточно-азиатском побережье: возможно и то, что во время своих междоусобных распрей малайцы вербовали себе вспомогательные отряды из чернокожих: а, может быть, и то и другое действовало одновременно. Возможно также, что обитатели восточно-африканского побережья, под влиянием малайцев или под предводительством малайских авантюристов, могли стать более искусными моряками и в конце концов самостоятельно переселиться на Мадагаскар. Сакалавы долгое время славились как отважные морские разбойники. Благодаря ввозу африканских рабов темнокожее население усиленно возрастало вплоть до наших дней.

Влияние арабского народа, который произвел такие крупные перевороты на Ост-индском архипелаге, установилось довольно рано и на побережье Мадагаскара и, быть может, еще задолго до появления ислама, чему, очевидно, способствовала близость золотых россыпей Софалы (ср. выше, стр. 565). Достоверные сведения о существовании острова из всех арабских географов мы находим впервые у Эдризи (1153 г.), который упомииает о нем под именем Chezbezat; другие арабские писатели называют его Серендах или Эль-Комр. Название Мадагаскара впервые встречается у Марко Поло, который получил более точные сведения об этом острове у арабских мореплавателей и слышал от них, между прочим, и о гигантской птице рук (Rukh). Рассказы об этой птице, украшенные баснословными вымыслами, относятся, вероятно, к тем исполинским страусам, которые жили, по-видимому, на Мадагаскаре вплоть до исторических времен (Аеруоrnis maximus и ingens). Древнейшие поселения арабов, о которых мы имеем сведения, находились на острове Носси Бораха (Св. Марии), у северо-восточного берега Мадагаскара и на восточном побережье его; вероятно, и в северо-западной части острова колонии также возникли сравнительно рано. Очень любопытно, в связи с Соломоновым преданием, что различные, вполне заслуживающие внимания, указания говорят о раннем переселении на остров и евреев. Религиозные распри после Магомета повлекли за собой дальнейшие переселения арабов, главным образом сектантов, каковы сейидиты, ветвь алидов, которые в конце VIII века переселились, по-видимому, частью на Мадагаскар, и некоторое количество измаилитов, также переселившихся туда около того же времени. О суннитских и шиитских персах мы знаем, по крайней мере, что они переселились в восточную Африку. Грандидье утверждает, что потомков всех этих переселенцев можно обнаружить на Мадагаскаре и в настоящее время. Арабы, конечно, оказывали влияние на племена, жившие по соседству с их колониями; не раз предводители арабской крови становились во главе туземных племен, хотя это, по-видимому, не влекло за собой заметных успехов ислама.

После того, как открыт был морской путь вокруг южной Африки, португальцы также проникли на Мадагаскар и первым из них достиг острова Фернандо Соарес (1 февраля 1506 г.), в день св. Лаврентия, вследствие чего остров получил название Сан-Лоренцо (св. Лаврентия). После этого его многократно посещали португальцы, но прочных колоний они здесь не основывали; голландцы также отказались вскоре от своих колонизационных попыток, которые приходятся на 1595–98.

К тому времени, от которого до нас дошли первые сколько-нибудь достоверные сведения о Мадагаскаре, темнокожие сакалавы, жившие на западном побережье, были самым могущественным племенем острова, большая же часть острова была заселена независимыми племенами. В конце XVI столетия возникло, несомненно под влиянием арабов, большое государство сакалавов, Менабе, от которого в течение XVII и XVIII веков образовались многие ответвления, из коих следует назвать, в особенности, Ибоину; истинным основателем могущества Менабе был Андриандахифоч, умерший в 1680 г.

Лишь с выступлением на сцену, в самом сердце острова, настоящего малайского племени гова (говасы) это положение дел изменилось. Гова, поселения которых в исторический период их существования находились на внутреннем плоскогории, в особенности в провинции Имерина, согласно их собственному преданию, издавна переселились сюда с восточного побережья; историческое сочинение, появившееся в 1873 г., дает список 36 государей, занимавших с того времени престол; согласно этому списку Сибри (Sibree) относит переселение гова на плоскогорие ко второй половине XI столетия. Впрочем, список государей, может быть, относится лишь к части этого народа, так как гова сначала распадались на множество мелких, независимых друг от друга племен, из которых некоторые были даже данниками сакалавов. В противоположность Сибри, Грандидье полагает, что гова или, вернее, андрианы (феодальные владетели) Имерины переселились сюда очень поздно. Гова в тесном смысле, свободное крестьянское население Имерины, по его мнению, являются потомками древних индо-меланезийских колонистов, между тем как андрианы, выходцы с Явы или, во всяком случае, настоящие малайцы, проникли на Мадагаскар лишь около средины XVl-гo столетия, следовательно, после морских открытий португальцев. Толчку, данному этими относительно культурными пришельцами, гова обязаны своим возвышением. Еще в 1780 г. в Имерине было несколько самостоятельных государств, из которых самое могущественное было Тананариво.

В течение XVIII века совершилось государственное объединение гова, которые мало-по-малу начали сознавать свою силу и стали опасными для соседних племен. Первые завоевательные походы против живущих к югу бетсилео были предприняты королем Андрианимпо́ина. Еще с бо́льшим успехом его дело продолжал сын его Рада̀ма I (1810–28); он овладел большею частью северного плоскогорья и проник вплоть до восточного побережья, где завязал сношения с англичанами. Последние снабдили его огнестрельным оружием, после чего он предпринял борьбу с сакалавами, принудив их признать его верховенство, по крайней мере, номинально, и уже выступил с притязанием на господство над всем островом, что, конечно, совершенно не соответствовало еще фактическому положению дел. На юге и юго-западе господство гова никогда не имело реального значения.

При восшествии на престол нового государя народ давал присягу на верность; законы и распоряжения объявлялись публично на больших народных собраниях, которые, однако, не имели никакого ни совещательного, ни решающего голоса. Большое значение имел первый министр; если на престол вступала принцесса или вдовствующая королева, то, по утвердившемуся обычаю, он должен был жениться на ней и тогда вступал, по большей части, в фактическое управление страной.

Рада́ма вступил уже в борьбу с европейской державой, Францией, которая издавна бросала взоры на Мадагаскар. Самая ранняя французская колония, форт Дофин, была основана в 1642 г. на юго-восточном побережье острова. Торговая компания, учрежденная морским капитаном Гико из Диена и поддержанная кардиналом Ришелье (ум. 4 декабря 1642 г.), начала было свою деятельность, но спустя несколько десятков лет она обанкротилась. Характерен для печальной истории этой «колонизации» тот факт, что штатгалтер Этьень де Флакур (первый историограф острова; ум. 10 июня 1660 г.), после шестилетней бесплодной борьбы, предпочел вернуться во Францию (12 февраля 1655 г.). Компания передала свои права французскому правительству, которое уже тогда смотрело на Мадагаскар как на свою собственность, хотя эти владения доставляли ей, конечно, очень мало радости. Попытка Кольбера основать большое колониальное государство из Мадагаскара и прилегающих к нему островов и собрать необходимые для этого средства путем основания «Ост-индской Компании» (1664 г.; ср. том VII), сначала обещала успех, но вследствие вызывающего поведения губернатора Ла-Гея попытка эта кончилась истреблением всех французских поселенцев и уничтожением форта Дофина в 1672 г. Этим был положен пока конец всем планам: отдельные европейцы, которые до поры до времени продолжали оказывать влияние на мадагассов, были искатели приключений или пираты различного происхождения.

Но острова Маскаренские, на которых, благодаря предприятиям на Мадагаскаре, развились цветущие французские поселения, лежали слишком близко к Мадагаскару, чтобы этот многообещающий исполинский остров не продолжал привлекать к себе вновь внимания. В 1750 г. французы приобрели остров св. Марии, а в 1768 г. они снова заняли разрушенный форт Дофин. Вскоре после того французским управителем мадагасских поселений явился граф Мориц Август Беньовский, человек предприимчивый, но сумбурный; он принудил нескольких прибрежных начальников уступить ему весь остров, основал здесь новые поселения и, после оставления службы, стал смотреть на себя, как на собственника Мадагаскара, который он неоднократно, но тщетно предлагал французскому правительству. 4-го июня 1786 г. окончилась его полная приключений жизнь, а с ней и его мечта о мадагасском царстве.

После этих безуспешных усилий французы попытались завязать непосредственные сношения с усилившимися тем временем гова, но тут уже давало себя чувствовать соперничество с англичанами, занявшими в 1810 г. Таматаве на восточном берегу. Притязания французов пережили смуты наполеоновской эпохи; Англия вернула Франции вместе с о. Реинион и мадагасские владения, поскольку можно было еще говорить о таковых, и казалось, действительно, что на Мадагаскаре эта страна вознаградит себя за другие свои колониальные потери. Желание овладеть островом, естественно, должно было прежде всего столкнуться с проявившимися притязаниями гова на верховное владычество. Когда в 1821 г. снова было основано поселение на о. Св. Марии, то говаский король Радама (ум. 27 июля 1828 г.) принял угрожающее положение: французский губернатор ответил вооруженным протестом на принятие Радамой титула короля Мадагаскара. Благодаря энергии английского губернатора о-ва св. Маврикия, сэра R. Farquhar’a, английское влияние на Мадагаскаре вполне одержало верх: гова, войско которых было организовано по европейскому образцу, отняли у французов форт Дофин, между тем, как англичанам они предоставили многочисленные торговые привилегии (1825 г.).

В царствование королевы Ра́нава́лоны дело опять дошло до открытой вражды, которая кончилась не к славе французов. К счастью для Франции, королева, подчинившая себе отчасти юго-восточную часть острова, своей страстной ненавистью к иностранцам и изгнанием английских миссионеров (1835 г.) восстановила против себя и Великобританию. В 1838–41 гг. французы, призванные принцессой Тсиумейк из Буэни (1839 г.) и принцами Тсимиар из Анкара (1840 г.), заняли еще несколько пунктов на северо-западном берегу, а именно, остров Носси Бе, и этим путем укрепили свое влияние на сакалавов; но, тем не менее, о решительной и последовательной политике пока и речи не было.

В конце концов дурное управление королевы Ра́нава́лоны стало невыносимым даже для самих гова и заставило их искать помощи извне; снова начались французско-английские козни, которые вызвали было опасные осложнения, но внезапная смерть в 1861 г. королевы и вступление на престол дружественного французам Рада́мы II произвели полный переворот. Тогда началась эпоха реформ, которая представляет собою некоторую аналогию с происходившими почти одновременно событиями в Японии (см. стр. 43). После убийства 12-го мая Радамы партией, враждебной реформам и поддерживаемой англичанами, политика реформ была продолжена его вдовой и преемницей Ра́зоаге́риной. Фактическая же власть находилась в руках ее супруга Райнитайаривоя, первого министра из говаской фамилии Райнигаро, основавшего при содействии англичан нечто вроде мажордомства. «Реформы» также приняли постепенно такой оборот, который стал весьма опасным для французов (дружественный и торговый договор с Англией 27 июня 1865 г.). После смерти Разоагерины (1 апреля 1868 г.), на престол вступила Ра̀нава̀лона II Майонка; 21 февраля 1869 г. она вместе со своим супругом, который опять-таки был первым министром, перешла в христианство и именно в англиканскую церковь, которая, тем временем, получила постепенно право гражданства среди гова и отныне стала сильно распространяться. Известие о поражении французов в войне 1870–71 г., естественно, еще более ослабило французское влияние.

Вызывающий образ действий гова и пронырство англичан вынудили, в конце концов, французское правительство, после долгих безуспешных переговоров, добиться силой своих притязаний на Мадагаскар, все более и более склонявшийся на сторону Великобритании. 13 июня 1883 г. они заняли на восточном побережьи Таматаве, а тем временем на престол вступила, после смерти прежней королевы Мадагаскара (13 июля), Ра̀нава̀лона III Маниуака. Хотя поход французов внутрь острова не удался, все же 17 декабря 1885 г. был заключен выгодный для Франции договор, по которому Мадагаскар подпал под протекторат Франции; генеральный резидент, как представитель иностранных дел, должен был иметь свою резиденцию в главном городе Антананариво. Но гова не придавали этому договору серьезного значения, пока в 1895 г. новая экспедиция с северо-западного побережья, под начальством генерал-лейтенанта Дюшена (Y. Ch. R. A. Duchesne), не овладела 30 сентября столицей, после крайне слабого сопротивления со стороны гова, и отныне утвердила силой оружия протекторат Франции (договор 18 января 1896 г.). 6 августа 1896 г. Мадагаскар был объявлен французской колонией. Райнилайривони, супруг королевы, был сослан в Алжир, за королевой же было оставлено на время ее королевское достоинство; в 1897 г. она также была свергнута с престола и отправлена на о. Соединения. Этим, разумеется, лишь государство гова подпало под французское влияние, но отнюдь не весь остров.

С утверждением господства Франции сильно поднялась торговля, при чем удалось при посредстве дифференциального тарифа вытеснить в значительной степепи английский ввоз в пользу французского; вывоз, важнейшие статьи которого составляют золото, рафия и каучук, также направляется теперь, главным образом, во Францию. Началась постройка шоссейных и железных дорог, а в гаванях, из которых самой главной все еще является Таматаве, развивается кипучая деятельность. Для удобства управления остров разделен на две военных территории, две гражданских провинции и одну смешанную территорию. В распоряжении генерал-губернатора (с 1896 г. генерал Жоз. Симон Галлиени) находится небольшая французская армия, состоящая частью из войск сенегальских, и туземная гвардия. Иммиграция из Европы идет слабо, китайцы же и индийцы живут в значительном числе в прибрежных поселениях. В последнее время возник план поселить на мадагаскарском плоскогорье южно-африканских буров, которые не пожелали остаться на своей родине, покоренной англичанами. С 1841 г. остр. Майотта из группы Коморских состоял под верховенством Франции, а в 1886 г. к нему была присоединена и остальная часть группы (см. карту Африки в III томе).

История французских притязаний на Мадагаскар тесно связана с тем фактом, что на оо. Маврикия и Реинион из группы Маскаренских уже рано возникли французские колонии, которые имели здесь цветущие плантации. Когда острова эти были открыты в 1505 г. португальцем Перо Маскаренхас, они были совершенно необитаемы. О. Маврикия был долгое время во владении голландцев (1640–1712), а с 1715 г. колонизован французами («Иль-де-Франс» до 1810 г.), которые уже с 1646 г. имели свои поселения на о. Реинион («Маскарейнь» до 1649 г.; «Иль-де-Бурбон» до французской революции и снова с 1814 до 1848 гг.; «Иль Бонапарт» 1809–14 г.). С 1734 до 1746 г. французским губернатором был здесь Бертран-Франсуа-Маге де-ла-Бурдоннэ, с которым мы уже встретились выше (см. Индия). Введение доходной культуры кофе увеличило в течение XVIII в. благосостояние и численность населения Маскаренских островов; впоследствии культура сахарного тростника также получила широкое развитие.

Во время наполеоновских войн Англия, несмотря на сопротивление креолов, овладела обоими островами и, по заключении мира, удержала за собою о. Маврикия вместе с оо. Сешельскими (по имени француза Моро де-Сешель) и Родригецом. Необходимость иметь дешевые рабочие руки для плантаций на о. Реинион постоянно направляла внимание французов на Мадагаскар и много способствовала тому, что этот остров-великан в конце концов подпал под их влияние. Уничтожение рабства на о. Реинионе в 1846 и 1848 г. не повлекло за собой никаких серьезных последствий. Французские креолы и теперь еще господствуют на английском острове св. Маврикия. Наряду с этим значительно усилилась имиграция индусов.