III. Австралия и Океания. Проф. д-ра Карл Вейле. Перев. Е. Л. Петри

Нет сомнения, что юго-восточная часть Австралии, с лежащим пред нею островом (Новой Зеландией), предназначена господствовать со временем над всею океаническою половиною земного шара.

Карл Е. Мейнике, 1836.

В противоположность французскому обозначению, охватывающему под общим именем Океании австралийский материк вместе со всем обширным островным миром Тихого океана, поскольку он не относится к Индонезии и к юго-восточному берегу Азии, немецкие ученые, не следуя столь широкому определению, все еще разделяют эту громадную область на две половины, противопоставляя австралийскому материку – Океанию в более узком смысле, как понятие, заключающее в себе только острова Полинезии, Микронезии и Меланезии. В основу такого разделения легли в равной мере как условия антропологическо-географические, так и географические. Оно противополагает, с одной стороны, компактной массе австралийского материка разбросанный на обширном пространстве, но очень незначительный по величине своей поверхности, островной мир: с другой – противополагает австралийцу материка, как нечто сомкнутое, островное население, хотя и различное в антропологическом, но, благодаря воздействию одинаковых повсюду условий природы, значительно сближающееся в этнографическом отношении.

Для историографии, поскольку вообще может быть о ней речь по отношению к туземным народам Южного моря, едва ли необходимо было бы следовать этому примеру. Хотя между историей народов островных и народов материка существует то различие, что культурное развитие первых достигло повсюду более высокой степени, чем в Новой Голландии; к тому же некоторое небольшое число архипелагов может указать в своем прошлом на известную самостоятельность политического развития, тогда как материк, поскольку это относится к туземному населению, сильно отстал как в той, так и в другой области, – в политическом же отношении он, собственно, не выказывает вообще никаких признаков эволюции, – тем не менее различие не так уж резко выражено, чтобы обусловливать разделение этой области на две половины. Оно явилось бы неизбежным коль скоро та или другая половина, выйдя из своих рамок, приняла бы активное участие в исторической жизни остальных народов; или же, если бы одна из них подпала влиянию этой последней в значительно большей степени, чем другая. Здесь мы не видим ни того, ни другого. В действительности история всей этой обширной области, от Новой Зеландии на юге до Гаваи на севере и от Новой Гвинеи и Каролинских островов на западе до острова Пасхи на востоке, – характеризуется замечательной изолированностью. Лишь крайний запад: Марианские острова с Каролинским архипелагом и Палаусскими островами, западная часть Новой Гвинеи и северо-западная Австралия оставляют по временам эту замкнутость для беглого большею частью и не всегда даже добровольного соприкосновения с соседними, исторически более тяготевшими к распространению, народностями; вся же остальная часть, материк и острова, живут своею собственною маленькою историческою жизнью в строго очерченных границах родной страны.

Если при таких обстоятельствах мы тем не менее придерживаемся обычного разделения, то побуждают нас к этому следующие причины. Прежде всего чисто внешние: мы применяемся к господствующему делению, принятому в столь близких к истории отраслях, как география и народоведение. Без настоятельной причины ни одна отрасль науки не должна никогда нарушать или совершенно отбрасывать классификации, принятые в других ее отраслях. Тем меньше повода к этому здесь, где немало времени понадобилось, чтобы вообще добиться ясного и удовлетворительного разделения. Вторая причина – это приведенные выше противоположности в степени культуры и политической самобытности обеих главных областей. В особенности большое ядро островного мира с Фиджи, Самоа и Тонга и северные и южный столпы, которые представляют собою Гаваи и Новая Зеландия, имеют право быть выделенными на основании своей исторической самобытности. Наконец, последняя и самая важная причина к территориальному разделению находится в связи с теми переменами, которые произошли в Южном море, благодаря вмешательству извне. В наши дни над коренным населением, без различия, успело ли оно доразвиться когда-либо прежде до исторической жизни, или же прозябало как народ «собирателей», налег новый, едва насчитывающий немногие столетия, чуждый слой европейцев, американцев, малайцев и восточных азиатов. В Тихом океане он повсюду взял в свои руки колонизацию, а также и руководящую роль в политической и экономической жизни. Но в то время, как территориальная ограниченность не дала возможности ни одной из островных групп достигнуть значения, которое заметно подняло бы ее в экономическом или политическом отношениях над кругом соседних групп; в то время, как каждая из них еще и теперь рассматривается заинтересованными государствами скорее с точки зрения стратегического опорного пункта в многообещающем Тихом океане, – развитие австралийского материка с господством пришлых европейцев достигло таких размеров, что в настоящее время, в какое-нибудь столетие от начала колонизации, его уже ни в каком отношении нельзя сравнивать с островным миром.

Главное различие состоит прежде всего в полном, впрочем, легко объяснимом устранении туземного населения от сотрудничества; на островах же это население нигде нельзя было оттеснить. На небольших островах Микронезии и Полинезии, где колонизаторская деятельность белых ограничивается эксплуатацией немногих годных для мирового рынка естественных богатств, – туземец или хотя бы пришлый океаниец является неизбежным сотрудником белых. На центральных группах, островах Фиджи, Самоа и Тонга, население, относительно значительное, оставалось таким же безучастным к экономическим стремлениям белых, как туземец материка; но в политическом отношении соприкосновение с чужеземцами не осталось для него без последствий в то время, как до открытия здесь повсюду господствовали формы простого островного государства или совершенно неурегулированные отношения, в течение XIX столетия отдельные группы соединяются в более или менее однородные государства, в которых руководящая роль до самого последнего времени оставалась в руках туземцев. Гаваи и Новая Зеландия, наконец, вступили на этот путь еще до вмешательства белых; они довершили его затем с удивительной энергией, и лишь в настоящее время соединенным усилиям пришельцев удалось низвергнуть с трудом возведенное государственное здание и оттеснить совершенно на задний план коренное население. И если даже, благодаря своему прошлому и высоте своей прежней культуры, оно никогда не опустится до ничтожного значения австралийцев, – то его историческая роль все-таки сыграна раз навсегда. Дальнейшее развитие обеих островных групп отныне находится точно также исключительно в руках белых, как и в Австралии со времени высадки их в Ботанибее в 1788 г.

В Новой Зеландии эта перемена наступила значительно раньше, чем на Гавайских островах, благодаря близости австралийского материка, применившего свои молодые силы прежде всего на этом, лежащем как раз у него на виду, двойном острове. Между обеими странами завязались вскоре сношения, становившиеся с течением времени все более тесными. Лишь в недавнее время Новая Зеландия несколько отстала, не пожелав присоединиться к осуществившейся, наконец, федерации австралийских государств. Сохранит ли она надолго это обособленное положение – покажет будущее. С точки зрения географического положения ничто не заставляет ее примкнуть к своему могучему в территориальном отношении соседу; напротив, все скорее говорит в пользу обособленности. Тем не менее ни в каком случае нельзя сомневаться относительно будущности этого двойного острова; его положение как раз у широко открывающегося к югу Тихого океана слишком благоприятно, чтобы на его долю не выпало главное участие в будущей истории Тихого океана.

Своеобразное положение в общей картине занимает Меланезия (см. прилагаемую карту «Океания»). Если к ней приложить территориальный масштаб, то ее небольшие острова можно попросту причислить к родственным образованиям Микронезии и Полинезии; так же ничтожны они и в историческом отношении. К более обширным группам, как Архипелаг Бисмарка, Соломоновы острова, Новые Гебриды и Новая Каледония, этот масштаб уже не приложим. Каждая из этих групп по своему пространству и количеству народонаселения могла бы иметь свою историю, по важности соответствующую по крайней мере среднеокеанийской. Но что же мы видим? Если оставить в стороне Фиджи, носящие на себе в политическом отношении еще более, чем в антропологическом и этнографическом, печать полинезийскую, ни одна из групп не достигла какой-либо формы государственного устройства, которая бы поднялась над государством-деревнею. О сколько-нибудь заметном соучастии в исторической жизни здесь, следовательно, не приходится и говорить. С другой же стороны, здесь нет и долготерпения соседнего австралийца, по крайней мере до поры до времени, так как в более широких размерах еще ни одна из этих островных групп не захвачена белыми в смысле культурного очага. Только тогда, когда это случится, может проявиться и исторический характер меланезийцев. Однако, едва ли можно утверждать, чтобы шансы их на более заметную роль, даже в том случае, если бы они, с своей стороны, имели к тому все необходимые данные, – были велики, принимая во внимание современные условия на Тихом океане и общее мировое его положение. Благодаря этому последнему, Тихий океан в настоящее время оказался в центре общих интересов, и флотилии всех колониальных государств постоянно крейсируют в нем. Таким образом, океанийский островной мир уже перестал быть тою отдаленною частью земной поверхности, какою он был в прежние времена и даже еще несколько десятков лет тому назад. К этому присоединяется еще сильное экономическое соревнование всех наций также и в этой области; словом, все указывает на то, что туземцам придется с самого начала удовольствоваться немою ролью зрителей. Если предположить при этом, что более живые и предприимчивые меланезийцы сумеют противостоять такому оттеснению, какое постигло австралийцев, – то, с другой стороны, невозможно допустить и сплочения их в бо́льшие союзы, хотя бы уже по одному тому, что их разделяет множество наречий, не говоря уже о безграничном недоверии одного племени к другому.

Таково положение дел, как по отношению к островным группам, так еще в большей степени, и в отношении Новой Гвинеи. Этот остров-гигант, превосходящий по величине японское и британское островные государства, взятые вместе, в историческом отношении стоит особняком не только в Тихом океане, но и на всем земном шаре; только Борнео еще несколько напоминает его. Своею обширностью и, по-видимому, также своими естественными богатствами, призванная достигнуть владычества над всем индонезийско-океаническим островным миром, Новая Гвинея имеет прежде всего ту невыгоду, что лежит в непосредственной близи от несравненно более громадной Австралии, а именно с ее пустынной стороны. Тогда как лежащая с лицевой стороны материка Новая Зеландия почти одновременно с ним была вовлечена в живой ход развития, Новая Гвинея дольше всех других больших островов земного шара оставалась забытой в своем углу. Лишь под напором недавних захватов современных колониальных государств вспомнили и о ней, причем ее постигла новая неудача, и она не была приобщена к своей естественной соседке – Австралии, а была разделена ни более ни менее, как между тремя государствами, преследующими совершенно противоположные интересы. Хотя противоестественность такого порядка вещей еще не очень дает себя чувствовать в настоящее время, с его робкими еще начинаниями, но придет пора, когда вся его невыгода сделается очевидной. Стороной страдающей является прежде всего сама Новая Гвинея, а затем Австралия. Хотя Британская Новая Гвинея имеет то преимущество, что образует противоположный северо-восточной Австралии берег, – положение, которое повсюду и всегда в истории человечества оказывалось выгодным, но зато перед нею не имеется открытого моря, и в этом отношении она далеко уступает, напр., германской части Новой Гвинеи, – стране Императора Вильгельма. Англо-австралийские колонии сознали, впрочем, невыгоду такого положения еще задолго до начала новой колониальной эры, так как вообще они всегда имели правильный взгляд на особенности и значение своего географического положения. Южное море они любят называть «своим океаном», и всем памятно еще, как на заре колонизации колония Куинслэнд предъявила свое «естественное право владения» на все пространство от Новой Гвинеи на западе и до Фиджи на востоке. Это сомнительное тогда для всех наследие взяла на себя теперь великая федерация австралийских государств.

Источники для истории Австралии и Океании различны по характеру и по достоинству, смотря по тому, касаются ли они эпохи до или после нашествия белых. Относительно нового времени, как с полным правом называют здесь период от окончательного открытия островов до наших дней, мы в общем снабжены достаточными сведениями, благодаря описаниям миссионеров и путешественников; зато ничего достоверного не имеется для истории всей предшествующей эпохи. Здесь выступают предания, да и те не охватывают всей области, а ограничиваются лишь Полинезией, где они выступают так ярко, как, быть может, ни у одного из примитивных народов. Все летосчисление построено на родовом начале; у отдельных групп островов роды насчитываются длинными рядами. Так, Раротонга указывает на 30 генераций. Новая Зеландия со времени переселения маори от 15 до 20, королевская линия Мангаревы 27. Гаваи со своими 67 предками Камеамеа I и Нукагива с 88 родами далеко превосходят вышеприведенные цифры; однако здесь, очевидно, к родословной властителей примешиваются поколения богов и духов.

Если на основании уж одного вышеизложенного предание, как источник, отличается неясностью, теряет отчасти свою ценности и является сомнительным, то и по другим причинам им можно пользоваться лишь условно. Какой бы интерес ни представляло для исследователя более подробное изучение отдельной области, на общую историю человечества не может иметь никакого влияния, жило ли и действовало ли на каком-нибудь затерянном в далеком Тихом океане острове двумя- тремя вождями более или менее того или другого имени. Важно достоверное знание общего их числа лишь тем, что оно дает возможность установить приблизительно начало жизни племени на местах его современного жительства, чем приобретается точка опоры и для установления эпохи первых переселений полинезийцев в Южном море. Выяснением этого вопроса занята первая общая часть наших, посвященных Океании, исследований. Вторая, в более узком смысле историческая часть, начинается повсюду только с появлением европейцев. И только с этого времени начинает быть заметной взаимность отношений между Южным морем и остальным миром.

На долю народоведения, как вспомогательной исторической науки, выпала относительно Океании, пожалуй, еще более трудная задача, чем относительно Африки (ср. т. III). Прежде всего только она в состоянии установить отношения между отдельными большими народными группами в самой области; здесь не имеется другого метода помимо сравнительных антропологическо-этнографических наблюдений. Более важной, но и несравненно более трудной, является другая задача: решение вопроса о происхождении и этнической связи полинезийцев. Задача эта еще и по сю пору остается нерешенной, несмотря на труды многочисленных исследователей. Можно, однако, не только предположить, но и надеяться, что решение будет найдено и притом при помощи этнографии.

Положение Австралии с точки зрения всемирной истории и истории культуры лучше всего характеризуется, как конечное или окраинное. В этом отношении она имеет некоторые общие черты с Африкой, особенно с ее южной половиной: подобно тому, как эта последняя к западу выступает в узкий, почти лишенный островов Атлантический океан, а к югу в пустынное и негостеприимное Антарктическое море, – так вокруг западной и южной половины Австралии простирается обширная водная пустыня южных частей Индийского и Тихого океана; и так же, как из всех народностей Африки именно жители ее западной и южной частей остались наиболее чуждыми морю, так и соответствующие области Австралии менее всего в состоянии были приохотить к нему население. Даже в нынешнее, богатое сношениями время, когда белый не оставляет в стороне и наименее привлекательных областей, юг и юго-запад Австралии во всех отношениях остаются еще позади других частей материка. Открытое положение Австралии нарушается только к востоку; здесь перед нами богато развитой островной мир, производящий, по крайней мере на наших картах, впечатление большой сплоченности. В действительности же этот восточный островной мир меркнет как пред обширным водным пространством, так и пред материком; со своим крошечным территориальным протяжением, он, не считая Новой Зеландии, не может быть принят в расчет даже в смысле противолежащего побережья, которое могло бы иметь историческое значение для континента.

Таким образом, Австралия является самой островной из всех частей света. Она была бы совершенно изолированной от остальных материков, если бы в одном по крайней мере направлении – к северо-западу, – не лежало между нею и юго-восточным краем Азии несколько более тесное скопление островов в виде Индонезии. Эта островная группа располагает большими массами суши, чем ее океаническое продолжение, и острова в ней расположены теснее, благодаря чему она является как бы мостом для переселения народов. Такую службу эти острова несомненно и сослужили; по крайней мере относительно некоторых австралийских растений и животных удалось доказать переход их из Азии; весьма вероятно, поэтому, что также и предок нынешнего новоголландца перешел через Индонезийский мост.

Если мы, в виду подобных обстоятельств, причислим Австралию к Старому Свету, то поступим вполне правильно: побуждают нас к этому, однако, не столько указанные выше важные биогеографические факты, сколько современные государственные и культурные условия Австралии, складывающиеся вполне по образцу культур Старого Света. Однако первые из вышеприведенных соображений представляют больший интерес и имеют большее историческое значение, так как одновременно с Австралией они захватывают в свой кругозор также и всю Океанию, биогеографическая зависимость которой от Азии выступает гораздо резче, чем зависимость Австралии. Путь к этим обеим областям почти один и тот же.

Окраинное положение Австралии создало для ее коренных жителей те же условия, которые мы находим у всех примитивных народов, находящихся в таком или же подобном положении: все развитие их культуры носит характер обособленности. Эта неблагоприятная сторона географического положения ничуть не изменяется от разнообразия внутренних форм. Развитие береговой линии, положим, значительнее, чем это кажется на первый взгляд; в сравнении с небольшим пространственным протяжением, оно больше, например, чем развитие береговой линии Южной Америки и Африки. Своим расчленением на полуострова Австралия также находится в лучших условиях, чем обе названные части света, в чем можно убедиться при взгляде на карту при стр. 223. Но что за польза туземцам от этих, к тому же весьма скромных, преимуществ, если острова и полуострова так же бесплодны, недоступны и пустынны, как и большинство береговых областей и большая часть внутренности самого материка.

Устройство поверхности Австралии уже на первый взгляд выказывает большую бедность и однообразие форм. По своему вертикальному расчленению эта часть света представляет большое, на востоке более высокое, на западе более низкое плоскогорье, понижающееся в то же время с севера на юг. Это плоскогорье окаймляется горными цепями только со своих узких сторон. Вдоль восточного берега, от южной оконечности, тянется горная цепь, которая, то приближаясь, то удаляясь, следует на недалеком расстоянии от берега и заканчивается лишь на мысе Иорк. От этого большого водораздела страна медленно понижается в юго-западном направлении к Индийскому океану, прорезываясь лишь отдельными горными кряжами и горами, которые без связи между собою поднимаются до умеренной высоты. Западная краевая цепь не так высока, как восточная; но, в противоположность последней, она переходит в простирающееся далеко внутрь материка плоскогорье, богатое продолговатыми соляными болотами. На юге и севере подобные приподнятые глыбовые края отсутствуют. Еще пол-столетия тому назад они играли большую роль во взглядах относительно внутренности материка, так как их предполагавшееся существование превращало последнюю в громадный бассейн, в который воды стекали со всех сторон, образуя большое внутреннее море. В настоящее время мы знаем, что север повышается от моря к внутренности под таким ничтожным углом, что реки, вследствие слабого и повсюду равномерного падения, сильно выступают из берегов после каждого значительного тропического дождя. Еще меньшую разницу в высотах мы находим внутри материка на юге; область озер, простирающаяся длинной полосой от залива Спенсера к северу и северо-западу, лежит почти уже на уровне моря.

B тесной связи с этой своеобразной формой поверхности находится орошение Австралии. Ни один из ее горных хребтов недостаточно высок для того, чтобы скоплением снеговых масс образовать бассейны для постоянного питания рек; но самый значительный и по своему положению самый важный из них, – хребет восточного побережья, – достаточно, однако, высок для того, чтобы не допускать атмосферную влагу ко всей остальной части континента. Пред нами здесь такие же условия, как и в южной Африке, имеющей в географическом и этнографическом отношении вообще много сходства с Австралией. Как там приподнятый глыбовый край восточного берега осаждает на своих причудливо изрезанных склонах все испарения, которые несет юго-восточный пассат с Индийского океана, так и вся влага юго-восточного пассата Тихого океана не переходит через край восточно-австралийской горной страны, ко благу колоний Виктории, Нового Южного Уэльса и Куинслэнда, на которых лежит до сих пор и всегда будет лежать экономический и исторический центр тяжести страны, но к несчастью для всей остальной внутренней части материка.

Следствием таких односторонних условий осадков является образование только на востоке материка действительно значительной речной системы. Это – система Дарлинг-Муррея, которая, благодаря отсутствию всякого водораздела внутри страны, распространяет область своих истоков на весь западный склон восточно-австралийского побережного горного хребта от Нового Южного Уэльса до Куинслэнда. На европейский масштаб пространство, заключенное между обеими реками, обнимает треугольник, углы которого образовали бы города Турин, Кенигсберг и Белград; мы, следовательно, имеем здесь дело с размерами, какие наша родная часть света может указать разве только в своей восточной половине. К сожалению, ни у этих, ни у большинства остальных текучих и стоячих вод Австралии действительное их значение не стоит в соответствии с их размерами. Дарлинг, хотя и значительно более длинный, но зато и менее водный рукав, становится судоходным только после больших дождей и тогда доступен лишь для плоскодонных пароходов приблизительно до места своего пересечения с 30 гр. южной широты. Точно также правый приток Муррея, Муррумоиджи, открыт для судоходства лишь в течение нескольких месяцев в году. Только сам Муррей может в настоящее время, с тех пор, как на урегулирование его фарватера было направлено особое и постоянное внимание, служить во всякое время для сообщений.

На севере и северо-востоке, благодаря благоприятным условиям осадков, орошение более обильное. Мы имеем здесь многочисленные потоки значительной ширины, из которых целый ряд судоходен на коротком протяжении. Но и они не открывают доступа в самую глубь материка. Только мало исследованные еще реки северной территории – Ропер, Дели и Виктория, – составляют, по-видимому, счастливое исключение, так как они даже для больших судов доступны далеко вверх по течению.

Совсем печальную картину, в противоположность этому, представляет весь запад и юг, а также и внутренность материка. На карте мы находим здесь, положим, многочисленные и, по-видимому, большие речные потоки, но в действительности их не существует. То, что здесь носит название реки, это русла, либо остающиеся большею часть года сухими, либо же, в самом благоприятном случае, представляющие целую цепь широких, разделенных мелями бассейнов, которые даже не всегда одинакового происхождения. Настоящими реками эти образования становятся лишь в период летних дождей, причем они принимают такие размеры, что и в этом случае нигде не служат ко благу страны. Достигая глубины нескольких метров, несутся эти потоки и, пройдя короткое протяжение, исчезают в вечно ненасытной почве и, таким образом, снова уступают место старой картине: как и Африка, Австралия также страна противоположностей. Что касается южного берега, то он не пользуется даже таким сомнительным преимуществом; напротив того, до самых устьев Муррея он совершенно не имеет ни одного сколько-нибудь значительного потока.

Что подобное неравномерное распределение орошения этой части света влечет за собою громадные последствия во всех проявлениях ее жизни, очевидно само собою. Непосредственные переходы от самой выраженной засухи к убивающему всякую жизнь разливу вод уже сами по себе достаточны, чтобы низвести целые пространства на уровень пустыни, тем более, что и многочисленные внутренние озера подвержены тем же контрастам. Но более важным, чем эти смены, в этнографическом, а тем более в историческом отношении, является постоянство в характере материка, а именно удивительная сухость, господствующая над всей страной до ее тропических частей, сухость, которую редкие и быстро проносящиеся дожди делают только тем чувствительнее. Прежде всего такие засухи являются причиной бесплодности страны; затем они вынуждают туземное население к вечным странствованиям вследствие необходимости добывать достаточное пропитание. Они же являются, наконец, причиной того, что непостоянные странствующие орды никогда не нарастают до значительных размеров, так как иначе они не нашли бы достаточного пропитания в скудных запасах почвы. Следствием этого является распадение австралийцев на множество крошечных племен, или орд, у которых нельзя открыть никаких следов настоящей государственности. Рука об руку с этим идет их прозябание, лишенное истории. Впрочем, эта основная черта орошения Австралии проявила свое влияние не на одних лишь туземцах: она же определила и густоту населения белых. В отдаленных от берега местностях колонисту здесь точно так же, как и во внетропической южной Африке, необходимо обеспечить себя значительным пространством земли, и нельзя считать случайностью тот факт, что образование государств начиналось в Австралии повсюду с плодородных окраинных областей.

Также и в климатическом отношении сухость является основной чертой природы Австралии. По своему положению между 10 и 40⁰ южн. широты Австралия большею своею частью и, к своему несчастью, именно всем продольным протяжением лежит в области южных пассатов. К этому присоединяется еще другое, уже упомянутое выше неблагоприятное обстоятельство, заключающееся в том, что наивысшего развития горы достигают с климатической наветренной стороны, с чем связано и положение большей части материка вне полосы ветров и дождей. Если внутренние части материка не достигли при таких обстоятельствах той высокой степени пустынности, которую представляет в центре северо-африканской области пассатов Сахара, то внутренняя Австралия обязана этим только чрезмерному нагреванию своей почвы и открытому северному побережью. Первое обстоятельство служит причиною образования летом обширного центрального австралийского минимума, который может вызывать северо-западный муссон, несущий дождь, и притягивать его далеко внутрь континента, иногда даже почти до южного берега. К сожалению, это воздушное течение по пространству, которое оно захватывает и по своему климатическому значению сильно уступает юго-восточному пассату, благодаря господству которого некоторые области лишаются на многие месяцы каких-бы то ни было осадков. Особенно страдает при таких неблагоприятных условиях запад, которого пассат достигает уже совершенно сухим.

Состояние осадков в Австралии подвержено контрастам. It never rains, but it pours (дождь никогда не идет, но льет), говорит поселенец и этим метко характеризует, каким образом тучи проливают небесную влагу: ведь выпало же однажды в Сиднее в 2 1/2 часа 269 мм. дождя, т. е. почти четвертая часть всего годового количества. Чтобы сохранить подобные массы воды, растительный покров Австралии слишком недостаточен; они проносятся с более или менее страшными опустошениями и, тотчас же, поглощенные жаждущей почвой, уступают свое место такой же засухе, какая господствовала перед этим.

Температуры также соответствуют общей картине. На окраинах близость моря хотя и смягчает несколько контрасты, но тем не менее в Перте, например, максимальной температуре в 44,4⁰ Ц. противополагается минимум в 0,4⁰ Ц. Внутри же материка, напротив того, господствует вполне выраженный континентальный климат; здесь днем температура подымается до 50 и более градусов по Цельсию, тогда как ночью лужи воды покрываются довольно толстой ледяной корой: – в Австралии ночь как бы заменяет зиму. Насколько легко европейцу удалось подладиться под эти особенности климата, настолько же беззащитным стоял всегда пред ними туземец. К мучительным заботам об ежедневном пропитании и прежде всего о живительной влаге присоединяется, по крайней мере во внетропических областях, другая, не менее тяжелая забота, – о крове. По истине, для существа, столь зависимого от природы, как австралиец, эта тройная забота более чем достаточна для того, чтобы убить всякую мысль о высшей духовной жизни даже у самых разумных из них.

В борьбе за существование австралиец находит в растительном мире своего отечества поддержку, хотя и относительную, но все же большую, чем в животном мире. Австралийская флора богата видами, как и все степные страны: она их насчитывает, напр., больше, чем Европа; но сухая, лишенная упругости и сочности флора по характеру своему ни в чем не отступает от общего характера страны. Этой чертой отличается австралийское дерево с жесткою, вечно зеленою, но бледною и лишенною блеска листвою и скудною тенью. Эта же черта еще в значительно более выраженной степени свойственна типичной австралийской кустарниковой степи, – скрубу, – цепкому, серому хаосу жестких, сухих кустов, с которым с трудом справляется даже огонь и который ставит человеку на пути больше преград, чем самая роскошная тропическая растительность. Тот же характер жесткости и сухости проглядывает далее и в каждом стебле спинифекса или колючей травы австралийской степи с ее сухими, острыми, как лезвие ножа, травами. И, наконец, мы его встречаем наиболее резко выраженным в тех прорезываемых дюнами, соляными равнинами и каменистыми пространствами областях, где степь превращается в пустыню и где лишь поразительная неприхотливость некоторых трав и колючек ухитряется спасти местность от полнейшей оголенности.

По отношению к населению Австралии значение этих растительных форм совершенно различно. В смысле доступности, лес и травянистая степь стоят на одной стороне, скруб и спинифексовая степь – на другой. Лес или, чтобы выразиться правильнее, австралийская роща с ее далеко отстоящими друг от друга стволами и отсутствием подлесья никогда не представляла препятствий для передвижения ни туземцам, ни белым; напротив, обилием травы, которая беспрепятственно разрастается повсюду между гладкими, лишенными ветвей стволами, она образует настоящий ковер, по которому поселенцы могли пробираться к многообещающим пастбищам внутри страны. На этих безлесных лугообразных областях, ограничивающихся юго-восточною и северною частью внутренности материка, лежит в настоящее время экономический центр всей страны, так как ими исключительно держится самая обширная и самая важная из видов ее промышленности, – скотоводство.

Ничего подобного не представляют обе другие растительные формы. Известно, что именно непроницаемость скруба была одною из главных причин, замедлявших исследование Австралии; целые недели и даже долгие месяцы бродили самые отважные путешественники вокруг неизмеримых зарослей, не находя прохода сквозь их цепкую массу. Но и бесконечные равнины, поросшие спинифексом, с их приветливым, напоминающим волнующиеся нивы видом, представляют не очень приятный путь для путешественника. Их травяные стебли сухи и жестки, и непригодны как корм для скота, а листья так остры, что до крови ранят ноги всякого, вздумавшего пробиваться через эти равнины, являющиеся, таким образом, препятствием для сношений. Для европейца эти растительные формы не имеют в экономическом отношении покуда никакого значения. Впрочем, при помощи колодцев уже давно и с большим успехом стараются сделать сухие травянистые степи более пригодными; а в будущем, несомненно, попытаются культивировать как кустарниковую, так и покрытую спинифексом степи. Увенчается ли, однако, затраченный труд успехом, является весьма сомнительным. От этих двух видов растений ничего не может ожидать туземец: они были для него недоступны до сих пор и в будущем не дадут ему ни пищи, ни крова.

Питательными растениями снабдила туземца его родина не так уж скудно, как это казалось по прежним описаниям. Хотя характерные для степных стран вообще луковичные растения и отступают в Австралии на задний план, но вместо них в распоряжении неразборчивого австралийца имеется множество других растений: корни, дикие злаки, грибы, ягоды и цветы, так что собственно о недостатке в пище не может быть и речи. Положим, добывание этих растений при скудости природы дается туземцу не легко; но даже и белый поселенец не может питать надежды сделать когда-либо земледелие, а не скотоводство, главной отраслью хозяйства.

Менее всего обеcпечивает австралийца мир животных, который соответственно общему характеру природы материка весьма небогат; и это обстоятельство становится тем более роковым, что он не доставляет ни одного домашнего или полезного животного. Немногие животные, которые могли бы быть пригодны для таких целей, считаются все слишком дикими. Динго, единственное из млекопитающих, доступное приручению, по всей вероятности было ввезено уже как прирученное и лишь впоследствии одичало. К этому присоединяется еще то обстоятельство, что охота, при быстроте бега всех животных, могущих представлять в этом отношении интерес, является для туземца, при его несовершенных орудиях, предприятием слишком трудным; даже ни одна из многочисленных, хорошо вооруженных европейских экспедиций не могла никогда этим путем добывать себе средства пропитания. Кроме того, охота затрудняется еще тем, что значительная часть животных Австралии принадлежит к ночным.

Переселенец сумел обойти роковое для туземца обстоятельство тем, что ввез европейских домашних животных. Они все отлично акклиматизировались, размножились поразительным образом и составляют в настоящее время весьма ценную часть национальных богатств; наряду с развитием добывания металлов, скотоводство больше всего способствовало поразительно быстрому росту колоний.

Совершенно не коснулись, наконец, туземца только что упомянутые минеральные богатства его страны. Ему незнаком даже, как бушмену южной Африки, холодный способ обработки какого-либо металла; европеец застал его в полном смысле человеком каменного века, отчасти даже еще более ранней ступени. Но тем ревностнее принялись белые за обработку минеральных сокровищ Австралии. Открытие золотых россыпей в середине XIX столетия проводит, без сомнения, самую резкую границу в истории колоний. Еще и теперь, когда золотая лихорадка понизилась до нормальной температуры, металлическое производство имеет тем большую важность для развития и значения Австралии, при имеющем большую будущность Тихом океане, чем неоспоримее ее богатства другими полезными минералами, главным образом углем и железом. Восточная часть материка, находящаяся во всех отношениях в более благоприятных условиях, и тут берет естественный перевес; она является областью, наиболее богатою углем. Таким образом в истории материка восток и север должны играть в будущем еще более видную роль, чем играли до сих пор.

О природе Тасмании можно сказать немногое. Представляя прямое продолжение гор восточно-австралийского побережья, она как по характеру поверхности, так и относительно животного и растительного мира имеет большое сходство с юго-восточной частью материка. Как по этой причине, так, главным образом и по геологическим условиям ее нельзя отделить от континента, в сравнении с которым она, впрочем, в климатическом отношении поставлена в более благоприятные условия. Она не подвержена ни резким контрастам температуры, ни непостоянству орошения; сравнительно обильные осадки распределяются на весь год, а температуры колеблются в границах мягкого, умеренного морского климата. Имеющиеся в изобилии текучие и стоячие воды никогда не иссякают, а растительность такая роскошная, какая на материке встречается разве в тех областях Виктории, которые находятся в наиболее благоприятных условиях. Таким образом, собственно Тасмания заслуживает названия «счастливой Австралии», которое дается юго-восточной части материка.

Если на первый взгляд кажется странным, что на такой благоприятной почве туземец не достиг в культуре более высокой ступени, чем австралиец, то объяснение этому нетрудно найти. Прежде всего, при тесном родстве тасманийца с австралийцем, их духовные задатки являются одинаковыми. В области народной психологии также имеет силу закон инерции; более благоприятные условия жизни тасманийца парализовались вследствие большей обособленности и замкнутости страны. Лес и море, врезывающиеся многими бухтами глубоко в страну, хотя и доставляли туземцу пропитание в изобилии, но Тасмании еще более, чем Австралии недоставало противолежащего побережья, которое было бы носителем или источником новых культурных приобретений. Побережье материка, в качестве носителя культуры, не могло быть принято во внимание; общение же тасманийца с морем было самое ограниченное: оно завело бы его только в водную пустыню.

Как же обстоит дело с жителем этих стран, внешние условия которых, как проводника исторического развития, мы только что описали, – с носителем их истории? Какое положение в человечестве занимает коренной житель? Абориген ли он, или же он пришел извне? Имеются ли родственные ему народы и где их следует искать? И каково, наконец, современное чужеземное население этой части света?

Относительно антропологического положения австралийцев царствует в настоящее время полное единогласие. Их одинаковый повсюду образ жизни, одинаковая степень развития, одни и те же нравы и до известной степени также сходство языков могли заставить видеть в них единую расу, которую нельзя было приобщить ни к малайской, ни к папуасской расам. И только антропологическое исследование показало, что этого единства расы на самом деле не существует, и что туземное население Австралии представляет скорее продукт смешения по крайней мере двух очень различных элементов. Этот взгляд основывается прежде всего на различии в цвете кожи и росте волос, а также и в складе лица. Цвет кожи колеблется между выраженно-желтым и бархатисто-черным с многочисленными промежуточными переходами, между которыми темно-коричневый цвет является самым распространенным. Характер волос при постоянно наблюдаемой наклонности виться также колеблется между прямым волосом и негроподобной шерстистостью. Наконец, склад лица и форма черепа проявляют различия столь многообразные, что даже у народов с доказанной сильной примесью чуждой крови они не проявляются сильнее. Толстый, как у негра, нос у одних, типичный семитический нос у других являются здесь крайними формами. Таким образом, нужно считать установленным фактом то, что в образовании типа австралийца принимали участие один более темнокожий шерстисто-волосый народ и другой более светлокожий прямоволосый.

Но откуда их происхождение? Оба народа не могут, само собой, быть в одно и то же время аборигенами; самая природа Австралии, по-видимому, исключает возможность того, чтобы она могла явиться колыбелью хотя бы одной расы. Откуда же взялись в таком случае оба элемента, послужившие к образованию смешанного типа народа, и который из них появился раньше на нетронутой почве?

Ключ к ответу мы еще и теперь находим на северном берегу Австралии, – в существующих еще и поныне сношениях малайцев с северо-западом и в непосредственном соседстве Новой Гвинеи с ее папуасским населением, которое также охотно перемещается к югу по группе островов Торресова пролива. Едва ли мог существовать другой путь для прилива папуасско-меланезийской или, говоря вообще, негроидной примеси, как через Новую Гвинею. Малайской же расе были открыты два пути; прямой, – индийский островной мир, по которому еще и по настоящее время поддерживается сообщение, и обходной, – через Полинезию. Доказательств тому, чтобы пользовались этим вторым путем, у нас нет; но из этнографии Новой Гвинеи нам известно, что в ее населении есть заметная примесь малайско-полинезийской крови. Однако то, что доказано как факт для Новой Гвинеи, возможно и для Австралии, так как условия пути из Полинезии к обеим странам почти одинаковы.

Вопрос о приоритете отступает на задний план пред разрешением главной задачи. Едва ли даже возможно ответить на него, так как переселение и тех, и других в Австралию нельзя никоим образом считать событием, совершившимся единовременно; оно могло происходить в виде продолжительного или же многократного прилива. Известная единовременность при этом неизбежна.

И с другой точки зрения вопрос о приоритете отступает пред вопросом о преобладании той или другой составной части. Словом, дело заключается в том, чтобы установить причины замечательной неспособности нынешнего австралийца к мореплаванию, – качество, которое помешало ему населить хотя бы один из соседних островов, не говоря уже о более отдаленных противолежащих побережьях, за исключением Тасмании, доступ к которой облегчила ему густосплоченная группа островов Бассова пролива. Мы видим, что негр и все темнокожие народности на южной окраине Азии страдают тою же боязнью моря; когда при этом примешь во внимание, что меланезиец, несмотря на то, что природа его теперешнего местожительства побуждает его к судоходству, далеко не может считаться настоящим моряком, – то прежде всего является предположение, не негроидной ли крови в своих жилах обязан австралиец сильною привязанностью к суше. До известной степени это предположение несомненно справедливо; ибо закон устойчивости имеет силу также и в области народной психологии. Однако, нельзя сложить ответственности на одно только наследие папуасской крови, с одной стороны, в виду высокой степени отчужденности австралийца от моря, а с другой – довольно значительных во всяком случае способностей к мореплаванию меланезийца, стоящего, как завещатель, на первом месте.

Эту вторую причину найти нетрудно. Она вытекает сама собою из бедной и негостеприимной природы страны, создавшей чрезвычайно скудные экономические условия для ее коренного населения. Кто, подобно ему, должен посвящать каждый момент заботе о насущном хлебе, вынужден, не зная покоя, следовать, подобно ему, с места на место за убегающею дичью, у того не найдется ни времени, ни охоты сохранить или развить в себе еще больше такое искусство, как мореплавание, которое требует постоянного упражнения и в применении которого в новой стране не представляется крайней надобности. И даже если бы примесь малайской крови передала молодой расе склонность к мореплаванию, которой мы удивляемся еще и теперь у полинезийцев и западных малайцев, – австралийский материк сумел бы и ее уничтожить: он всегда являлся страною материальных забот, а вместе с этим и постоянного регресса.

Потеря способности к мореплаванию составляет лишь один из признаков этого регресса. Отчужденность от внешнего мира, явившаяся как ее последствие, была первыми толчком к существованию, лишенному истории, в котором Австралия прозябала тысячелетия со времени ее заселения. Причину этого нельзя искать в отчужденности материка: другие, также совершенно оторванные от мира народы сумели подняться до исторической и культурной ступени. Не разобщенность с остальным миром, не недвижный покой, в котором пребывает Австралия, как краеугольный камень Старого Света между Индийским и Тихим океаном, были виною совершенного отсутствия исторического саморазвития, – причина этого заключалась в полнейшей невозможности вызвать на скудных равнинах этой страны истинную народную жизнь; правда, при своем водворении европейцы застали некоторые попытки создать ее, но попытки эти могут быть признаны только карикатурою на государственную организацию.

В смысле государственного развития и тасманиец недалеко ушел. Так как природа его страны богаче источниками существования, чем Австралия, то не в экономических условиях может лежать причина такого факта. То же самое относится и к ничтожному развитию судоходства. Объяснение этому нужно искать только в более тесном родстве тасманийца с меланезийской народной группою, на которое указывают все исследователи. Оно выразилось, во-первых, в строении тела; затем в неспособности папуасов возвыситься над государством-деревней. Новая Гвинея представляет для этого лучшее доказательство.

Белый не принадлежит к этой части света, но он подчинил ее себе в экономическом отношении, и сделался истинным носителем ее истории, в противоположность туземцу, неспособному освободиться от тяжелых оков, наложенных на него природой. История эта насчитывает теперь немногим более одного столетия, – промежуток времени, который в жизни народов едва заметен; но она успела уже претерпеть достаточно превратностей, хотя в этом отношении остается далеко позади сравнительно с похожей на нее своею внешней стороною историей Соединенных Штатов Америки. Австралия до сих пор шла удобным путем колонии; бури начинаются всегда лишь с первыми мечтаниями о самостоятельности.

В противоположность Америке, которая уже столетие играет роль плавильной печи для всех почти рас и народов земного шара, пришлое население Австралии, Тасмании, а также Новой Зеландии, составлено необыкновенно однородно; оно состоит почти исключительно из британцев, в ряду которых представители других наций почти исчезают. Даже сто тысяч немцев не изменяют существенно этой картины, тем более, что их ассимиляция с остальным населением является лишь вопросом времени; китайцы же, как никогда не пускающие корней в стране вообще не могут быть приняты в расчет при развитии жизни государства.

Этнографическое единство белого населения Австралии имеет для британской мировой империи громадное значение. Пока положение Англии, как влиятельной державы (сравни отдел в конце тома), на Индийском океане самое благоприятное; но при стремлении остальных западно-европейских метрополий укрепить свои недавно там приобретенные владения и вообще расширить свое влияние, главным же образом в виду опасности, которая грозит Индии с севера, со стороны русских, положение это может со дня на день ухудшиться. Такой же оборот для Англии (и всех других европейских метрополий) может принять положение дел и в Тихом океане. Здесь же прорытие среднеамериканского перешейка представляет для Соединенных Штатов преимущество пред другими государствами, такие выгоды в стратегическом и экономическом отношениях, что грозит дать им в Южном море сильный перевес над всеми другими соперниками. При данном положении вещей больше всех на карту поставила Англия. Поэтому необыкновенно благоприятно для Альбиона то обстоятельство, что краеугольный камень, на котором, с одной стороны, зиждется ее преобладание в Индийском океане и который, с другой стороны, служит главным посредником британских интересов в Тихом океане, не только принадлежит Англии, но и составляет как бы часть самой Англии. В образе мыслей и действий, в образе жизни и в нравах метрополия и колония похожи друг на друга, как две капли воды; даже в одежде колония не находит нужным считаться с непостоянством климата Австралии: цилиндр и на улицах Сиднея и Мельбурна считается единственным допустимым головным покровом.

Для метрополии чувство полнейшей солидарности должно иметь нечто необыкновенно успокоительное. Она сознает, что составляет со своей колонией одно культурное целое и из этого выводит, как само по себе понятное, что и в остальных областях народной жизни должно существовать такое же единство. Это сознание настолько сильно, что даже самый недавний и самый великий из всех политических шагов австралийских колоний, – объявленное 17 сентября 1900 г. соединение их в один государственный союз (Commonwealth of Australia), считается в Англии актом, вполне соответствующим великобританским интересам. За таким взглядом, выражающим полнейшее доверие, нельзя не признать нравственного преимущества, но, с другой стороны, он более чем рискован. Что, если это сплочение, несмотря на всю лояльность, есть ничто иное, как первый шаг к политической независимости? Иосиф Чемберлен, несмотря на все темные стороны своей нравственной личности, несомненно дальновиднейший из всех английских государственных людей настоящего времени, заявил в публичной речи, что подобный шаг, даже мысль о нем, совершенно выходит из границ возможного; но в жизни современных народов экономические интересы превышают все другие соображения и буквально служат показателем международных отношений; припомним также отпадение Соединенных Штатов, которые в этнографическом отношении стояли в таких же благоприятных условиях к метрополии, как и Австралия, – и мы едва ли согласимся с точкою зрения английского министра.

Слабый луч надежды, если бы для Англии в этом когда-нибудь представилась надобность, можно бы видеть в явлении, которое еще интереснее с точки зрения исторического развития, чем в качестве фактора, могущего иметь серьезные последствия для колониальной политики, – именно в физических и духовных отклонениях, которые замечаются у белых поселенцев Австралии (и Новой Зеландии). Замечательная перемена во всем физическом облике, происшедшая с белой расой в Северной Америке, всем известна. Она в настоящее время дошла до выработки особого типа, янки, длинной сухой фигуры на американский лад, едва еще напоминающей прототип эмигрировавшего европейца. Даже по цвету кожи и росту волос янки начинает уклоняться от своих европейских родичей и приближаться к туземцу-индейцу. Подобные же изменения, вполне выяснить которые мы еще не в состоянии, хотя в общем главную причину таких отклонений можно было бы искать в климате, испытал на себе британец также в Австралии и в Новой Зеландии. Уже в 1876 году, спустя только треть столетия после заселения Новой Зеландии европейцами, А. К. Ньюман, по свидетельству Генриха Шуртца в его «Истории примитивной культуры», указывал на образование особого новозеландского типа, выразившегося в сужении нижней челюсти, уменьшении зубной луночки и неправильности зубов. Нет недостатка и в других изменениях. «Светлая окраска англичан уступает место у молодого новозеландского поколения более вялым и стушеванным тонам. Замечен удивительный факт, что в Новой Зеландии очень немногие дети рождаются с темными глазами и волосами; какие бы брюнеты ни были родители, хотя бы с совершенно черными кудрями и черными глазами, – их потомство с каждым разом будет иметь все более бледные краски. На австралийском же материке, напротив того, блондины, по-видимому, уступают место брюнетам». Так же заметно проявляется и влияние более жаркого климата на человека как в Новой Зеландии, так особенно на австралийском материке. «В Австралии», говорит Ньюман, «под влиянием свирепого солнечного зноя, дети быстро развиваются, но они также быстро увядают, подобно оранжерейному цветку, и их духовные и физические силы исчерпаны уже в возрасте, когда англичанин находится еще в полной силе своей молодости. Молодежь Новой Зеландии и австралийских колоний слабее и физически, и духовно, чем население того же возраста ее прежнего отечества; она менее вынослива, тяжелая работа и лишения ее быстро истощают. Этот колониальный отпрыск отличается слабой физической устойчивостью; каждая болезнь быстро сваливает его с ног и поправляется он медленно. И женщины также отцветают быстро. Подобно янки, и австралийцы представляют в большинстве случаев высокую развинченную фигуру с слабой мускулатурою, чему они обязаны насмешливой кличкой «хлебный колос» (cornstalks)». Для настоящего времени это замечательное явление интересно только с антропологической точки зрения; для проявления его исторического влияния прошло еще слишком мало времени. Но если бы возник вопрос относительно политической автономии колоний, то не исключена возможность, что умножившаяся тем временем сумма только что перечисленных отрицательных признаков заставит решить его не в пользу австралийцев.

Одно из самых великих приобретений XIX столетия в области народоведения, – искусство восстановлять по доисторическим находкам историю народов, давно отживших, существовавших во времена, исключающие возможность преданий и летописей, – к Австралии неприменимо. Этим еще не сказано, что подобные находки не были там сделаны: напротив, эта часть света имеет свои кучи золы до 3 метров высотою и часто в несколько сот метров в окружности, содержащие остатки костей и каменные топоры; такие кучи, mirnjong, часто встречаются в южной Австралии и Виктории, именно у озера Конневар, и представляют полную противоположность кеккенмедингерам Дании и sambaqui Южной Америки (ср. т. I, стр. 187). Встречаются также большие кучи раковин вблизи побережья; имеется даже настоящая искусная постройка, с претензией на доисторическую эпоху. Этим действительно древним архитектурным памятником является каменный лабиринт Бриварины по верхнему течению Дарлинга, около 100 километров выше Боурке. Он состоит из каменного, длиною около 90 м., барьера, протягивающегося поперек реки по скалистому фундаменту. От этой поперечной плотины отходит, на протяжении приблизительно 100 м. вверх по течению, целый лабиринт каменных стен, назначение которых было облегчить ловлю идущей вверх и вниз по реке рыбы. Сверх того стены образуют еще круглые бассейны в 2–4 фута в диаметре, из которых некоторые связаны между собою сильно извивающимися ходами, тогда как другие имеют лишь один выход. Эти стены, по свидетельству Эмиля Юнга, так прочно сложены из громадных камней, что бурные воды, несущиеся над ними иногда на высоте 20 фут., в состоянии были бы сместить разве только верхние слои.

Выводы, которые мы можем сделать из существования mirnjong’ов и раковинных куч, особенно же из Бриваринского лабиринта, бросают некоторый, хотя и небольшой, свет на древних австралийцев. Каждое из этих трех явлений прежде всего говорит в пользу того, что население, по крайней мере, на юго-востоке, дожно было быть в прежние времена значительно плотнее, чем ко времени появления европейцев; в противном случае наслоение отбросов заставляет предположить такой период времени, о продолжительности которого мы не в состоянии создать себе никакого представления. Точно также и такая постройка, как лабиринт, может быть объяснена только тем, что над нею работали массы людей, тем более, что материал для постройки должен был дабываться издалека. Кроме того, такая постройка могла быть сооружена только населением, имеющим известную организацию; австралийские бродячие шайки настоящего времени не были бы способны на такой общественный труд.

Еще и другое явление подтверждает наш взгляд на численный и культурный регресс австралийцев. Челноки, как бы жалки они ни были и хотя бы состояли только из куска коры, связанного на обоих концах и расширенного в середине посредством вставленной палочки или даже просто из связанных наподобие плота ветвей, всегда бывают снабжены огнем, разведенным посреди челнока на кучке глины. Этот огонь, служащий в настоящее время только для того, чтобы тотчас же варить пойманную рыбу, наводит своим постоянным присутствием на мысль, что он представляет ничто иное, как пережиток прежних времен, когда предпринимались серьезные морские плавания, и когда брать его с собою было вполне уместно.

Это правдоподобное доказательство того, что уменьшилось как число австралийцев, так и степень их культуры, но оно в то же время есть и единственное, что можно позаимствовать из всего, о чем свидетельствуют страна и народная жизнь. Приобретение это невелико; однако, и оно показывает, насколько значительно преобладание неблагоприятных физических условий над силами и способностями туземцев. С каким периодом времени нам здесь приходится считаться, и не были ли виновны в этом регрессе также и климатические ухудшения, покуда еще судить невозможно. Ничего невероятного тут нет (о Сахаре ср. т. III стр. 380).

Из всего сказанного ясно, что историю австралийца и тасманийца можно проследить только с момента его столкновения с белой расой; о действительном развитии, какое можно установить у всех народов, за исключением немногих окраинных народов на севере и юге земного шара, здесь не может быть речи. Выражение «история», собственно, тут неприменимо, – то, что принесли с собою европейская культура и белая раса, в сущности, лишь единовременный акт: медленное, но неизбежное вымирание всей расы. Способ вымирания различен, результат же всегда один и тот же.

В физической географии выражение «географические гомологии» есть обычное понятие. Его заимствовали у сравнительной анатомии и им обозначают повторение одних и тех же форм, будь это в горизонтальных очертаниях или в возвышениях почвы, как мы их находим на ландшафтах нашей земли. Самая известная из таких гомологий, это поразительное сходство в очертаниях Южной Америки, Африки и Австралии, которые, говоря словами Оскара Пешеля, являют такое однообразие в своей форме, как если бы они были сработаны по одному шаблону. Мы не станем касаться здесь ближайшего расследования этого сходства; лишь на выходящей далеко за пределы одних линий аналогичности южных оконечностей этих частей света мы должны еще остановиться на один момент.

Выклинивание к антарктике, свойственное всем трем материкам, если к Австралии мы причислим остров Тасманию, рассмотренное с чисто морфографической точки зрения, есть ничто иное, как результат каприза в тектонике линий; сокровенный смысл и причина этой формы линий остались скрытыми даже для таких ученых, как Александр Гумбольдт и Оскар Пешель. Влияние этих одиноко и резко выступающих в океан оконечностей прежде всего в области геофизики, а затем и в антропогеографическом отношении, очень велико. Их положение и форма обусловливают характер всей циркуляции морских вод в южном полушарии. Это в свою очередь оказывает влияние на характер климатических условий и, таким образом, имеет в конце концов решающее значение для большей или меньшей обитаемости материков южного полушария. В антропогеографическом отношении выклинивание влияет лишь в отрицательном смысле. Оно приводит жителя этих оконечностей к самому отдаленному южному краю ойкумены, отрезывает его к северу от культурных центров человечества и ограничивает его, кроме того, в пространственном отношении в этих все суживающихся к югу областях. Еще более роковое влияние оно оказывает в морском отношении. Могучее безграничное водное пространство охватывает каждую из этих оконечностей, не нарушаясь ни одним островом; каким образом решился бы первобытный человек ступить на море там, где даже высоко развитое судоходство не может процветать без противолежащего побережья?

Но гомология идет еще дальше, для Африки и Австралии в полном объеме, для Южной Америки – в более скромном. На этот раз она выражена в судьбе туземцев под влиянием столкновения с белой расой. Как поступала эта последняя с бушменами и готтентотами в Южной Африке, указано в другом месте (т. III, стр. 406), точно также и результатом продолжавшейся два с половиною столетия губительной борьбы является то, что обе эти народности едва ли заслуживают теперь даже названия руин. Туземец Южной Америки до сих пор находился в лучших условиях; хотя для патагонцев и арауканцев столкновение с белым пришельцем не прошло бесследно, тем не менее им все-таки удалось сохранить свои племенные особенности и остаться свободными и независимыми. Однако, ни один проницательный человек не будет думать, что это следствие благородства креолов; то, что предохраняло до сих пор индейцев от гибели, это только юность государства и невозможность для белого заполнить собою это обширное пространство.

Не такова судьба австралийцев и тасманийцев. Последние уже четверть столетия как совершенно вычеркнуты из списка живых народов; первым еще только предстоит подобная судьба, но, по всей очевидности, она неизбежна. Тасманийская трагедия не только по своему исходу самая серьезная, но она имеет печальное преимущество располагать массою потрясающих подробностей. Начало ее падает на 4 мая 1804 г., когда мирные туземцы, приблизившиеся к новому поселению Гобарт, были встречены со стороны английских солдат картечью; можно упомянуть еще 13 июня 1803 г., – день, когда первая партия подонков английского общества высадилась на том месте, где теперь лежит главный город страны, Гобарт. Это год рождения тасманийки Труканини или Лалы-Рук, которой суждено было пережить всех своих единоплеменников; она умерла в Лондоне в 1876 году: – итак, агония целого народа продолжалась как раз период одной человеческой жизни.

Гибель тасманийцев происходила не без упорного сопротивления с их стороны. Мирные, простодушные и веселые по природе, они долгие годы сносили дурное обращение ссыльных и колонистов, не преступая законов самозащиты; лишь с 1826 года, доведенные до полного отчаяния, они начали добросовестно отплачивать за обращение, которому подвергались, убивая из своих мучителей всех, кто только попадался им в руки. 22 предыдущие года не только не составляют славной страницы в истории английской колонизации, но и вообще не служат к чести человечества. Уже в первые годы заселения острова неприязненные отношения, виновниками которых, даже по официальным признаниям, всегда являлись белые, достигли такого предела, а притеснение туземцев так усилилось, что в 1810 году пришлось издать специальный закон (collins), по которому убиение дикаря должно было наказываться как действительное преступление. Однако, подобно многим другим мероприятиям, направленным колониальной политикой Европы в защиту примитивных народов, и этот закон остался совершенно без применения, так как нечего было и думать, чтобы показания чернокожих, на которых привыкли смотреть, как на бесправных, могли иметь когда-либо законную силу. Туземцев, напротив того, подстреливали, как и раньше, где только находили, а жен их ловили или завлекали, чтобы делать из них сожительниц.

Рука об руку с этой охотой на туземцев шло по мере развития колонизации все усиливавшееся ухудшение прежних условий их жизни. До появления белых море со своим неисчерпаемым рыбным богатством, изобилием раковин и других морских животных доставляло туземцам почти все их пропитание; но по мере того, как росла колония, основывались и расцветали города, как все дальше проникали колонисты, умножались и расширялись пастбища, – уменьшалась и область, оставленная туземцам. Прежде всего их оттеснили от побережья. Для тасманийцев это было вопросом жизни и смерти, так как внутренность острова по своей дикости и суровости и по недостатку в средствах пропитания была непригодна для жительства; и вот становится понятным, как даже эти, сначала столь боязливые люди, в своем отчаянии превратились в настоящих героев и старались вредить своим мучителям, где и как только могли.

«Победа» далась англичанам недешево. Оттесненные насильно внутрь страны, туземцы очень скоро так близко ознакомились с этою изрезанною ущельями и густо поросшею местностью, что с трудом давались в руки. По свидетельству Чарльза Дарвина, они спасались от своих преследователей тем, что бросались ничком на черную землю или стояли совершенно неподвижно, так что даже на довольно близком расстоянии их нельзя было отличить от ствола высохшего дерева. В виду такой тактики англичане сочли нужным, наконец, прибегнуть к другим мерам: было объявлено, что туземцам запрещается переходить известную границу. Тогда же, в 1828 г., им было предложено убежище (reservation), где они, затравленные и преследуемые, могли бы мирно влачить свое существование. Обе меры остались, однако, безуспешными. Первая не могла быть доступна чувству этого народа даже в том случае, если бы он понял ее по смыслу; для второй же было уже слишком поздно: туземцы не были больше чувствительны к хорошему обращению, европейцы не были склонны вести себя миролюбиво. Таким образом, все вернулось опять к прежнему порядку. Были назначены премии за подстреленного и пойманного туземца и, как и следовало ожидать, премии не малые за каждую голову столь ценной дичи; привозились даже туземцы из Австралии, чтобы вернее выслеживать врага; наконец, когда и это не привело к желаемому результату, губернатор полковник Артур, отец всех этих мероприятий, попробовал устроить грандиозную облаву: выстроив линию стрелков от одного берега к другому через весь остров, решили согнать всю «дичь» на узкий полуостров. «Трофеями» этого предприятия, обошедшегося метрополии в 30000 фунтов стерлингов, явились два, по другим же сведениям всего один туземец.

С неудачей этого последнего предприятия Артура история страданий тасманийцев вступает в новую фазу. Отныне хотя и бескровная, но не менее роковая, чем предыдущая, она нераздельно связана с именем Георга Августа Робинзона. Этот странный человек, простой плотник из Гобарта, неумевший правильно писать по-английски, предложил, после того как все воинственные предприятия ни к чему не привели, добиться мирным путем выселения туземцев. Известно, как он разрешил принятую на себя задачу. То, что не удавалось в течение многих десятков лет кровавым усилиям целой многочисленной колонии, того достиг он один, невооруженный, одними мирными переговорами, доказав этим вполне, как легко было бы ужиться с тасманийцами, если бы была на то только добрая воля. Результатом посредничества Робинзона было водворение одного племени на Лебедином острове и трех других на острове Ген Керриедже. Впоследствии (1843) все туземцы были соединены на острове Флиндерсе. «Племена» были к тому времени не очень уж многочисленны; порох и свинец, венерические болезни и оспа слишком успешно хозяйничали в течение истекших 40 лет. Для 1804 года можно принять численность туземного населения в 8000 душ; в 1815 г. их насчитывали еще 5000. В 1830 г. их было около 700, а для 1835 г. указывают 250 или 111 душ. В 1847 году, когда оставшихся в живых перевозили на Ойстер Кев в канале д‘Антрекасто, их было 45, а в 1861 г. – 18. Последний тасманиец, король Билли, или Вильям Ланне, умер 34 лет от роду в Гобарте в 1869 году, а в 1876 г., со смертью Труканини, угасло окончательно племя тасманийцев: судьба, которая ожидает все примитивные народы при соприкосновении с культурой.

Было бы бесполезно осыпать теперь упреками всех причастных к этой истории. Ни одной нации, имеющей колонии, не суждено было до сих уберечь идею человечества совершенно чистой и незапятнанной. Нельзя не признать, что позднейшие десятилетия серьезно старались загладить то, в чем прежние провинились перед туземцами. Что при этом делались ошибки в выборе средств, это другое дело; оно не уничтожает вины, но свидетельствует о смягчающих обстоятельствах.

Судьба австралийцев до настоящего часа еще не свершилась. Еще этот народ бродит, не зная покоя, по беспредельным степям, еще охотится он там и тут за подвижным кенгуру, бросает с силою и ловкостью метательное копье и бумеранг. Но как стеснен он на своей когда-то обширной родине! Весь восток, северо-восток и юго-восток, дававший даже сыну природы достаточные средства к существованию, уже давно сделался достоянием белого; теперь, в последнее время, он властно подвигается с запада внутрь страны, и все больше и больше захватывает также и север. Туземцу остается выбирать между отступлением в пустынную глубь материка и необходимостью очистить место для цивилизации и сделаться рабом европейца. Ни то, ни другое не может сохранить надолго его самобытности.

Мартиролог австралийцев отличается от тасманийского в двух отношениях: он охватывает больший период времени и распределяется на несравненно большее пространство. По характеру же он очень сходен с последним, и конечный результат был бы один и тот же, если бы в распоряжении жертв не имелись лучшие естественные условия, – обширная область для отступлений, – и если бы не стали мягче времена и нравы даже в австралийской глуши. В сущности все несчастье, свалившееся на эту расу со вступлением белых на австралийскую почву, произошло от того безграничного презрения, которое англичанин выказывал с 1788 г. по отношению к «черному отродью», к «черной сволочи». Это презрение помешало изучить народ и его учреждения и, главным образом, помешало признать за туземцем вообще право на владение землею. Но кому известно, что государственная организация прежней Австралии находила свое, так сказать, единственное выражение в правах племени на точно определенную область (даже в границах самого племени происходило по временам распределение земли между отдельными семьями), тот поймет, что грубое вмешательство европейцев, со стороны ли ссыльного, или свободного колониста, должно было подать повод к прискорбным по своим последствиям столкновениям; нарушение земельного права считалось среди самих туземцев самым худшим нарушением мира. Вместе с таким попиранием всех прав туземцев на форму будущих отношений повлиял также и подбор первого ввоза человеческого материала. Относительно целесообразности ссылки, как средства наказания или как колонизаторского мероприятия, мнения могут расходиться, но как средство сохранить для потомства коренную народность, а вместе с этим и нечто ценное во многих отношениях, ссылка должна быть единогласно осуждена. Это доказала, – чтобы не выходить из пределов интересующей нас области, – Тасмания; это доказывается Новой Каледонией; это также очевидно и относительно Австралии. Даже тогдашние официальные отчеты не могут скрыть, что партии ссыльных сгружались с кораблей без всяких предосторожностей и еще небрежнее водворялись на места: еще в 1803 году раздавались жалобы на недостаток в конвоях. Убежать арестанту было, поэтому, нетрудно, и случаями к побегу широко пользовались. Последствия такого положения вещей для бедных чернокожих не заставили себя долго ждать: первыми подарками для туземцев была оспа, водка, табак и венерические болезни; за этим последовало совращение к разврату, ругани и клятвам, нищенству и воровству. Скоро грубость и насилие ссыльных привели к тому, что мирные и дружелюбные вначале туземцы стали неприязненны и, наконец, со своей стороны прибегли к нескончаемоей партизанской войне, которая тянется вот уже более столетия. В добрых намерениях, впрочем, и на материке не было недостатка. Действия правительства не раз были направлены к тому, чтобы расположить и привлечь к себе туземцев; уже управление первого губернатора Филиппа (стр. 246), было преисполнено благородных стремлений в этом направлении. Но о каком-нибудь успехе только тогда могла бы быть речь, если бы все пришлое население изменило радикально свое поведение по отношению к туземцам.

Со своей стороны и поселенцы, иммиграция которых началась с 1790 года, добросовестно заботились об увеличении земных благ. Они крали у чернокожих жен, пристреливали каждого, кто только попадался им под дуло, и открыто похвалялись, что будут отравлять туземцев мышьяком, как травят крыс и мышей. Горсть муки, которую подносили доверчивому туземцу, или кусок баранины, который заманчиво подвешивался на куст, рекомендовались, как отличные средства. Официально правительство, положим, брало под защиту новых подданных, но только на бумаге. Так по одному постановлению всякий, кто предавал в руки правосудия чернокожего, который убил белого, получал награду в 100 фунтов стерлингов, тогда как в случае убийства чернокожего белым предлагалось только 25 фунтов. Но кто же из белых, применяясь к такому замечательному масштабу, решился бы давать показания против собрата по расе, уличенного в поступке, который никому не казался не только преступлением, но даже несправедливостью. А показания туземца так же не имели силы здесь, как и в Тасмании.

Иллюстрацией общественного настроения и того, как высоко ценился (и теперь еще ценится) туземец, может служить следующая история. В 1839 году в Сиднее, как рассказывает Эмиль Юнг, составилось для защиты туземцев общество, которому с большим трудом удалось провести закон о назначении комиссаров, на обязанности которых лежало бы попечительство над аборигенами. Этой меры, ограничивавшей произвол поселенцев по отношению к их черным соседям, было достаточно, чтобы вызвать сильное возбуждение в известном слое населения. Чтобы доказать свое презрение к постановлению, покушавшемуся на давние их права над презренной и ненавистной им расой, семь англичан отправились однажды в воскресенье верхом в одно из поселений туземцев, состоявшее из тридцати мужчин, женщин и детей. Всех этих несчастных согнали в одну хижину, привязали друг за другом к одной веревке и перебили затем одного за другим с полнейшим хладнокровием. Когда убийцы были привлечены к суду, вся колония восстала против приговора, и понадобился весь авторитет губернатора, чтобы защитить свидетелей, которым открыто угрожали, и предать виселице запятнавших себя преступлением убийц. В более отдаленных частях страны еще и по настоящее время обращение с туземцами нельзя назвать гуманным. В Западной Австралии каждому туземцу, который не может указать свой «определенный доход», угрожает опасность быть заключенным на шесть месяцев в тюрьму, если он не предпочтет наняться к кому-нибудь из фермеров в качестве «законтрактованного рабочего». Какое вознаграждение он там получит за свой труд, не требует, конечно, пояснения; охотно и часто ловят таким образом на удочку чернокожих с целью обеспечить их «доходом».

Последствия такого обращения с австралийской расой на крайних постах цивилизации нетрудно оценить. В течение более столетия оттесняли чернокожего систематически от рек и этим подвергали его опасности погибнуть от недостатка воды; точно также систематически обращали его некогда беспредельные охотничьи области в огороженные пастбища и этим лишали его самого доходного источника существования. Сверх того, его предавали общему презрению и врожденную гордость свободного дикаря превращали в приниженность нищего. Физическое и нравственное вырождение расы – вот первое следствие; второе – быстрое уменьшение числа народонаселения. Конечно, питание австралийца никогда не было роскошным: об этом позаботилась скудная природа его страны; но у него была возможность действовать по собственной воле, и он беспрепятственно мог приспособляться к обстоятельствам, сдерживаемый только неписанными законами своего скромного племени. Таким образом, он являл собою образ, хотя и бесконечно бедной, но экономически и морально независимой народности. В настоящее же время он бродит исхудалый, голодный и покрытый лохмотьями, с трудом поддерживая свое существование нищенством и воровством и напоминая скорее привидение из времени прошлого, чем члена современного человеческого общества.

Численность австралийских туземцев не поддавалась никогда точному определению. Самую высшую цифру приводит Л. К. Д. де Фрейсине, считая число австралийцев в начале европейской иммиграции в 1100000. Число это несомненно преувеличено и всеми отвергнуто; остальные определения колеблются между 100000 и 200000 для до-европейского периода. Несомненно, что континент и раньше был населен очень редко. Теперь же густота населения туземцев еще меньшая: 50000 наверное представляет еще слишком высокую цифру. Уменьшение туземного населения шло, следовательно, с ужасающей быстротой. В Виктории насчитывали в 1896 году 5000 душ; в 1881 г. число это упало до 770. Конечно, не во всех округах уменьшение идет так же быстро; но оно существует повсюду; нигде количество рождений не достигает цифры смертности.

Правительство метрополий с тех пор, как признало грустный факт вырождения туземцев и свою собственную в этом вину, старалось различными мероприятиями спасти их насколько возможно; оно неоднократно делало серьезные представления колониальному правительству о необходимости позаботиться о чернокожих и само тратило большие суммы на основание школ в Аделаиде и других городах. Но самой сути дела оно не коснулось. Школы, положим, посещались прилежно и не безуспешно, но какую пользу могли они принести, если ученики от более тесного соприкосновения с европейцами только тем скорее погибали вместе со всем своим племенем. Надзор за колонизацией мог бы помочь делу, но прежде всего следовало бы отказаться от дешевого и удобного, но тем не менее рокового для туземцев, безвозмездного отбирания земли. Запрещением вечных охот на людей могла быть защищена непосредственно жизнь туземцев; справедливое же удовлетворение их притязаний не давало бы, во-первых, повода к роковой для них расовой борьбе, во-вторых, улучшило бы их экономическое положение. Англия не нашла в себе силы ни к тому, ни к другому шагу и несет, поэтому, и в данном случае ответственность в непрерывном вырождении австралийских туземцев. Если здесь вообще может быть речь о смягчающих обстоятельствах, то их можно видеть разве только в том загадочном явлении, что соприкосновение с белыми само по себе уже является роковым для каждого примитивного народа, безразлично, какому бы обращению он ни подвергался.

В противоположность влиянию европейца в пятой части света на поприще этнографии, его тамошняя деятельность в области экономической и политической увенчалась отрадным и поразительным успехом. С одной стороны, вычеркнуты из ряда живых совершенно или отчасти два, хотя и находившиеся в упадке, но все же жизнеспособные народа; с другой, – из уголка мира, на который Европа в течение полутора веков с открытия его в 1642 году Абелем Тасманом и до высадки Филиппа в Ботанибее в 1788 году, – не считала нужным обратить сколько-нибудь серьезное внимание, создалось как-бы по волшебству государство, которому нужно только дать время, необходимое для развития, достижения независимости и солидной массы населения для того, чтобы оно заняло почетное место в истории человечества; но все подобные недостатки исцеляются временем.

История открытия Австралии с точки зрения истории культуры и мировой экономии в высшей степени интересна по своей аналогичности с историей открытия Америки: культурному миру пришлось дважды открывать обе эти части света, прежде чем он понял все их значение и счел нужным удержать их за собою. Эта аналогия проявляется даже во времени, протекшем от одного открытия до другого и пропорционально величине обоих материков. У Америки промежуток времени между открытием ее норманнами и путешествием Колумба (ср. т. I. стр. 352), обнимает половину тысячелетия; у Австралии между плаванием Квироса в 1606 г. через Торресов пролив и открытием восточного берега Джемсом Куком в 1770 г. легло немного более полутораста лет. Но, если считать первым открытием собственно путешествия Абеля Тасмана в 1642 и 1644 гг., то промежуток времени еще значительно уменьшится.

Тот факт, что первое открытие прошло бесследно для обеих частей света, не является простой случайностью: дело в том, что потребность в привлечении новых областей в круг собственной экономической жизни тогда еще не наросла. Ко времени первого открытия Америки, как и в предшествовавшие века, Европа тяготела только в одну сторону, – к востоку, доставлявшему ей уже издавна разные блага, вещественные и духовные. Поэтому новое открытие осталось вне ее понимания и интересов и было предано полному забвению. При вторичном, окончательном открытии Америки положение дел было совсем иное: можно даже сказать, что самое открытие было следствием именно такой перемены. Европа и по истечении тысячелетия сильно тяготела к востоку, о чем свидетельствуют крестовые походы и процветание средиземноморских городов-государств (ср. т. VI и т. VII стр. 9); но со времени появления османов у Геллеспонта (1357) центр тяжести значительно передвинулся, – все настоятельнее становилась потребность освобождения от торгового посредничества Египта, Сирии и Понта и необходимость отыскать прямой путь для сношений с южным и восточным побережьем Азии. Отказаться от этой цели, осуществление которой видели сначала в открытиях Колумба и его современников, не было повода даже тогда, когда страны, с которых спала завеса, признали за совершенно новый мир. Что же касается Австралии, то относительно первого открытия ее и после дававшего затем забвения такие широкие экономические соображения не имеют места. Вся история ее открытия стоит скорее под знаменем двухтысячелетних поисков terra australis incognita, великой неизвестной южной страны. Существование этой южной страны исходило лишь из предположения, что громадные материки северного полушария должны обусловливать, как противовес соответствующее скопление суши в южном, и она вызывала всегда лишь теоретическое к себе влечение, что при практическом направлении XVI и XVII столетий не могло не влиять на историю ее открытия. Доказать существование этой страны было целью, которую всегда имели в виду; но привести эту цель в исполнение никому не приходило в голову. Таким образом, Австралия, после первых обозрений ее побережья, была снова предана забвению. Первое путешествие Тасмана доказало, что океан до значительных южных широт свободен от материков, т. е., что в этом направлении предполагаемая страна не лежала. Это было столь важным открытием, что никто и не подумал о материке, лежавшем внутри очерченной мореплавателем извилистой линии; научный интерес был удовлетворен.

Другое обстоятельство в свою очередь надолго отдалило практическую Европу от Австралии: негостеприимность берегов, которых пришлось сначала коснуться. Хотя, за исключением юго- восточного и восточного берега, большая часть побережья Австралии мало способствует тому, чтобы о достоинствах страны могло составиться благоприятное представление, но все же можно счесть особенно неудачным для этой части света то обстоятельство, что большинство ступавших на ее берега многочисленных мореплавателей, предшествовавших Джемсу Куку, наталкивалось исключительно на особенно пустынные, бесплодные и негостеприимные части материка. Так случилось с голландцем Дирком Гартогом в 1616 году на берегах залива Шаркса, такие же условия встретили и всех других многочисленных голландцев, не исключая и Абеля Тасмана, посетивших в первой половине XVII столетия западный, северный и южный берега. Но особенно тяжелые последствия для материка имело заключение англичанина Вильяма Дампиера. Этот мореплаватель, имевший одинаковый успех как в качестве пирата, так и исследователя, совершил несколько путешествий в конце XVII столетия, осмотрел значительную часть западного берега и настолько проник вглубь страны, что мог составить себе понятие о ее значении. Его мнение было более чем поразительное; местность, по его отзыву, оказалась самой жалкой в мире, гораздо хуже даже, чем португальский берег южной Африки. Там не расло никаких злаков, никаких съедобных корней, ни стручковых растений, ни овощей, которыми могли бы питаться бедные туземцы, не имевшие ни одежды, ни хижин, и представлявшие из себя самые несчастные создания на всем земном шаре. Даже готтентотты казались ему джентельменами в сравнении с этими чернокожими. Последствия Дампиеровского описания, к сожалению, слишком верного, выразились в полном прекращении путешествий в Австралию на более чем две трети столетия, если не считать некоторых колонизаторских попыток, направленных на эту часть света, как, например, попытки голландцев в 1628 году.

Однако, даже окончательное и прочное открытие Австралии Джемсом Куком в 1770 году еще не принесло прямых практических результатов. Конечно, именно такую цель имел в виду этот дальновидный исследователь, когда от имени своего короля объявил английским владением весь восточный берег от 38⁰ ю. ш. до мыса Иорка; восторженные похвалы Банкса чудной местности и великолепному климату могли также навести правительственные круги на мысль утилизировать этот земной рай. Но политические условия того времени мало вязались с подобными проектами. Англия была накануне продолжительной войны с Северной Америкой; принужденная заботиться о сохранении своего положения на близком Атлантическом океане она не могла носиться с какими-либо планами относительно такого отдаленного уголка земли. И тем не менее именно освободительная война Соединенных Штатов явилась и часом нарождения Австралийских колоний.

С 1600 года Англия стала перевозить значительную часть своих преступников в американские колонии (особенно в Виргинию, ср. т. I, стр. 432), где их принимали охотно в качестве работников-каторжников и хорошо за них платили метрополии. Освободительная война положила уже в 1779 году конец этому порядку вещей, и Англия, тюрьмы которой скоро переполнились, увидела себя вынужденной подыскать другое место для ссылки. Из предложенных для этой цели в парламенте в 1783 году областей, – Гибралтара, Гамбии и Нового Южного Уэльса у Ботани-бея, можно было по причинам, легко понятным, серьезно остановиться только на последнем: Гибралтар был слишком непоместителен, а ссылка в область Гамбии значила бы не что иное, как «приведение в исполнение смертного приговора при посредстве малярии», как значится в отчете парламента. Против Австралии говорила только громадность расстояния и связанные с этим затруднения при массовых транспортах. Во всяком случае, постановление парламента, несмотря на королевское одобрение, не так скоро было приведено в исполнение, чтобы тем временем у некоего Матра (впоследствии английского консула в Танжере) не успел зародиться план поселить все многочисленные семьи, изгнанные из Северной Америки за то, что держали сторону метрополии, в Новом Южном Уэльсе и одновременно с этим, благодаря увеличенной производительности страны, значительно укрепить положение Англии в европейской торговле. Но и Матра не тотчас удалось провести свое предложение. В 1784 году статс-секретарь лорд Сидней стал склоняться в пользу плана Матра, но в конце концов он снова перешел к мысли о необходимости устроить там место ссылки.

Два военных корабля, шесть транспортных и три корабля с грузом в 1100 человек, из которых около 350 было свободных людей, отправились из Англии 13 мая 1787 года и высадились у берегов Ботанибея между 18 и 20 января 1788 года. Эта экспедиция была отдана под начальство капитана Артура Филиппа, сына одной немецкой преподавательницы языков, вышедшей замуж за английского моряка. Филипп провел свой опасный транспорт с тою осторожностью и гуманностью, которыми он отличался и в сношениях с туземцами в течение всей своей пятилетней службы в качестве губернатора. Осмотрительность, связанная с непоколебимой энергией, являлись именно теми качествами, которые требовались в первые годы от губернатора вновь созидающейся общины. Филипп и его поселенцы не избежали ни одного из испытаний с которыми идет, вообще, рука об руку основание земледельческих колоний.

Еще в феврале 1788 года губернатор переселил небольшое число ссыльных под надзором лейтенанта Кинга и нескольких солдат в лежащий приблизительно на середине между Новой Зеландией и Новой Каледонией Норфольк (см. карту при стр. 223). Задача этой второстепенной колонии должна была заключаться в обработке найденного там Куком в большом количестве льна для того, чтобы дешево и удобно снабжать главную колонию материалами для одежды. Кинг ревностно принялся за дело, посеял хлеб и овощи и занялся обработкой льна. Но несмотря на все усилия, и здесь, как на материке, уже с самого начала не было возможности прокармливать колонию собственным производством; поддержка в первые годы оказалась необходимой для обеих колоний. То же самое наблюдалось при колонизации в различных частях восточного берега Америки, в Виргинии и Каролине; об это же разбились в 1763 году огромные усилия французов создать колонии в Каенне. Девственная почва не может прокармливать большие массы народа, особенно если к ней приступают так мало знакомые с делом, какими были поселенцы Филиппа и Кинга, из которых ни один не имел ни малейшего понятия о земледелии; да и почва Сиднея, сверх того, еще оказалась бесплодной. При этом охота к труду была очень ничтожна у ссыльных, значительно преобладавших своею численностью: по словам Филиппа, двадцать свободных делали больше, чем тысяча ссыльных. Увеличение числа свободных поселенцев и привлечение опытных сельских хозяев было, поэтому, руководящей мыслью всей деятельности Филиппа, закончившейся в декабре 1792 года добровольным его уходом, причиною которого было его пошатнувшееся здоровье; первые пять вольных поселенцев прибыли в Австралию лишь после его отъезда.

При господствовавших условиях внутреннее положение дел в колонии в первые годы было положительно ужасающее. Наступивший вскоре после прибытия поселенцев недостаток в средствах к пропитанию сделался уже в 1790 году таким ощутительным, что целыми месяцами выдавались только половинные пайки, число которых также было уменьшено; привезенный скот убегал или погибал, засеянные вначале поля ничего не давали. К этому присоединился скорбут вследствие недостатка в свежем мясе. Среди солдат дело вскоре дошло до непослушания и бунтов, а пьянство сделалось общим пороком. Грабеж, убийства и поджоги сделались обычным явлением. В феврале 1790 года нужда сделалась такой невыносимой, что губернатор увидел себя вынужденным выслать 200 ссыльных на остров Норфольк, хотя и там не было изобилия. Между тем Англия высылала все новые транспорты со ссыльными; целые массы людей бесчеловечно затискивались на судно; из них нередко более половины умирало во время длинного переезда. Оставшиеся в живых часто до того ослабевали, что их приходилось выгружать в порте Джаксон полуживыми и перевязанными, как тюки товаров. Вместе с тем не получалось ни жизненных припасов, ни хлеба, ни скота.

Губернатор Филипп, несмотря на всю эту нужду, заставлявшую и его часто пробавляться, подобно ссыльным, половинными рационами, ни на мгновение не терял мужества. Напротив того, при всей тяжести забот, которые доставляли ему постройки жилищ, разведение садов и полей, постоянная борьба с голодом и бунтами, он находил время посвящать свои интересы еще исследованию внутренности материка; вместе с этим он старался вступить в мирные сношения с туземцами. Но было одно обстоятельство, которое могло в течение времени отбить охоту к службе даже у этого настойчивого, выносливого человека: пассивное, но зато тем более упорное сопротивление, которое встречало каждое его мероприятие даже со стороны его собственных отрядов. До конца 1790 года морской отряд, а затем и специально образованный для службы в Австралии ново-южно-уэльский корпус противодействовали буквально всякому его начинанию; даже акты парламента, в силу которых действовал Филипп, не принимались ими во внимание, и они сообразовались только с военными законами.

Преемник губернатору Филиппу был назначен только в конце 1795 года в лице Гентера, также моряка, сопровождавшего уже экспедицию 1787 года. Почти трехлетний промежуток был заполнен правлением двух начальников ново-южно-уэльского корпуса, – майора Грозе и капитана Патерсона. Правление обоих замечательно тем, что неурядицы, с которыми тщетно боролся Филипп, разрослись до ужасающих размеров. На первом месте стояло повальное пьянство, достигшее очень опасного распространения, благодаря, главным образом, широко ведшейся торговле спиртными напитками, в которой как солдаты милиции, так и их начальники на досуге видели свое главное призвание. Кличка «ромный корпус», данная вскоре этому войску, увековечила их своеобразное понятие о службе; самой же колонии все это нанесло, само собою понятно, страшный вред. Вместо того, чтобы создать из ссыльных мирные, трудолюбивые семьи фермеров, их губили алкоголем самого низкого достоинства; а грубый разврат, возмутительные насилия и бесчеловечная жестокость, как последствия всего этого, – явились в порядке вещей.

Точно также и губернатор-капитан Гентер (Hunter) во время своего управления, продолжавшегося с сентября 1795 до 1800 года, не в состоянии был справиться с этим злом. Правда он сумел положить конец своевольному господству военных и ввести снова давно уже упраздненный гражданский суд; правда, что производство спирта в колонии по мере сил подавлялось, и обуздывалась общая развращенность,– но зло пустило уже слишком глубокие корни, чтобы его можно было уничтожить в такое короткое время и особенно человеку, недостаточно беспощадному, каким был Гентер. Пьянство шло, таким образом, спокойно своим чередом точно так же, как и распри среди самих белых и раздоры с туземцами. По-прежнему в руках офицеров и чиновников оставались обширные земли, розданные им предшественником Гентера, и громадное число ссыльных, которыми они распоряжались, как рабами. Тем не менее было бы несправедливо осудить односторонне управление Гентера; напротив, оно во многих отношениях способствовало развитию колонии. Прежде всего обработка обширных земель, производившаяся землевладельцами при посредстве ссыльных, оказала существенную помощь при недостатке средств пропитания, что является главным злом колонии вплоть до XIX столетия, – тогда как, с другой стороны, это же обстоятельство повело к монополизации всех экономических выгод в руках немногих; и то и другое, впрочем, имелось в свое время в виду майором Грозе.

Более односторонне, но не менее важны по своим последствиям два новых приобретения, которыми может похвалиться время правления Гентера. Во-первых, при нем знакомство с материком захватило больший район; в течение 1797/98 гг. началось знакомство с островной природой Вандименовой земли, затем проникли впервые в Голубые горы и наконец, открыли угольные залежи у мыса Саландер. К тому же стало известно, что скот, убежавший в начале колонизации, расплодился внутри страны, образуя громадные стада одичалых животных.

Введение рационального овцеводства с целью получения шерсти, еще и по настоящее время самой важной отрасли хозяйства Австралии, неразрывно связано с именем Джона Мак Артура. Во время грустной борьбы между губернатором и солдатами в этом офицере сильнее всего выразилась роковая склонность к производству спиртных напитков и промышлению ими. Этому практическому человеку, между прочим, австралийская винная торговля обязана и самым своим происхождением. В 1794 г. Мак Артур выписал 60 бенгальских овец из Калькутты и, присоединив к ним немного времени спустя несколько ирландских, он путем скрещивания получил породу со смешанной шерстью. В 1797 году он, чтобы добиться более тонкой шерсти, достал при посредничестве морских офицеров несколько овец из Капштадта. Случайно они оказались мериносами тонкошерстной породы, и это послужило ко благу страны: первая пара животных, к которой присоединились затем обыкновенные капштадтские овцы, как родоначальники огромных стад, положили основание теперешнему богатству Австралии.

Результаты скрещивания, достигнутые Мак Артуром, были поразительны. Когда он в 1801 году, по поводу дуэли с одним товарищем, был отозван в Англию, он взял с собою образцы шерсти собственной культуры и представил их в Лондоне на рассмотрение экспертов. Отзывы этих последних были необыкновенно благоприятны. Предложение Мак Артура предоставить ему в Австралии землю и каторжников для того, чтобы поставить дело на широкую ногу и снабжать шерстяную промышленность Англии австралийским материалом, прошло только в 1804 году. Новый статс-секретарь Лорд Кемден послал губернатору Нового Южного Уэльса предписание предоставить Мак Артуру в вечное пользование 5000 акров земли (2000 гектаров) под пастбища, дать ему в пастухи ссыльных и вообще оказывать ему всевозможное содействие. По поводу этого состоялось постановление губернатора, которым дано было вообще разрешение на получение участков для овцеводства и скотоводства. Мак Артур выбрал землю в лучшей части колонии, у Тауруса, в округе Каупастуре, где в 1795 году были найдены одичалые стада скота. Со своим стадом, увеличенным покупками в Англии и Австралии, он начал хозяйство, названное им в честь статс-секретаря Кемден Эстате. Оно является исходным пунктом новой, быстро расцветающей шерстяной промышленности.

Губернатором с 1800 г. был Филипп Джидлей Кинг, человек, который явился более чем кто-либо другой подготовленным к тому, чтобы вытащить из болота погрязший воз австралийской колонизации. Кинга мы встречали уже в качестве вице-губернатора Норфолька (стр. 246), где он в течение десятилетней борьбы с природою и злобою отданных под его защиту людей выказал себя с самой лучшей стороны. Принятая им на себя миссия представляла мало утешительного. Корпус Нового Южного Уэльса был более могуществен в стране, чем когда-либо, и только что пред этим доказал свое влияние в Лондоне тем, что свергнул предшественника Кинга. Согласно с этим отлично процветала и водочная торговля, – в одном Сиднее было запаса не менее 20000 галлонов (круглым счетом 90000 литров). Товары другого рода буквально монополизировались чиновниками и офицерами, что составляло для них очень важную статью дохода, хотя и не приносившую, как водка 1200 процентов чистой прибыли. Первым шагом Кинга было положить конец такому беззаконию. Уполномоченный лондонским правительством поставить выгрузку спиртных напитков в порте Джаксон в зависимость от своего разрешения, он осенью 1800 г. запретил ввоз и торговлю ими без особого на то разрешения. Все же, что, несмотря на это, доставлялось кораблями, либо отсылалось обратно (за один год, по Циммерману, не менее 32000 галлонов или 144000 литров спиртных напитков и 22000 галлонов или 100000 литров вина), либо же покупалось Кингом и продавалось по дешевой цене, что само по себе уже способствовало прекращению прежней ростовщической торговли.

Легко можно себе представить, какой прием мероприятия Кинга встретили у нового южно-уэльского корпуса, особенно если принять во внимание, какую протекцию этот корпус имел именно в то время в Лондоне. По причине беспрерывных европейских войн доставка испанской шерсти в Лондон сильно тормозилась, так что предложение Мак Артура снабжать рынок сырым материалом из Австралии было с благодарностью принято. Сам Мак Артур создал себе этим прекрасное положение на родине, а вместе с ним и весь ново-южно-уэльский корпус, самым влиятельным членом которого он был. Однако, при всем озлоблении корпуса, до открытой враждебности против губернатора дело не дошло. Корпус, само собою, старался делать жизнь губернатора по возможности невыносимой, действуя на каждом шагу вопреки его распоряжениям, на что Кинг отвечал ограничением полномочий войска в чисто военных делах; все это, однако, не заходило настолько далеко, чтобы мешать губернатору открыто и честно помогать Мак-Артуру в его предприятии по производству шерсти. Тем не менее бесконечные неприятности заставили в конце концов Кинга сложить с себя в июле 1805 г. свою ответственную должность. Он ушел, не ожидая и не получив благодарности от Лондонского правительства, у которого его противники находили всегда больше доверия, чем он; но он мог унести с собою сознание, что сделал для колонии очень многое.

Важным в географическом отношении и имевшим большое значение для позднейшей колонизации было сделанное во время управления Кинга обследование восточного берега и западной части южного между мысом Стефенсом (33⁰ южн. ш.) и мысом Пальмерстоном (22⁰ южн. ш.), а затем съемка плана залива Карпентарии Матью Флиндерсом. Истинное завоевание материка посредством заселений, охвативших большое пространство страны, было также его делом. Поводом к усиленному заселению послужили неустанные попытки французов стать твердою ногою в Австралии. Хотя Кинг отстаивал пред французскими исследователями более древние права Англии, но в то же время он счел нужным увеличением числа заселенных мест сделать эти права для всех очевидными. В 1803 году занята была Вандименова земля и, чтобы одновременно избавиться от самых опасных ссыльных, основана на левом берегу Дервента колония Рестдоун (впоследствии извращенная в Рисдон); в то же время из Лондона сделана первая (конечно, неудачная) попытка создать поселение в порте Филиппе, большой бухте, у которой теперь лежит Мельбурн, и, наконец, было положено основание Дальримплю, у северного берега Вандименовой земли, и Ньюкастлю, нынешней второй по значению гавани Нового Южного Уэльса.

Своими политико-экономическими успехами Кинг к концу своей деятельности мог остаться также доволен. При уходе Филиппа 1792 г. постоянной культурой было занято около 1700 акров (680 гектаров), а полезные животные едва насчитывались дюжинами; 1796 г., спустя год по вступлении в должность Гентера, полезных животных в стране было 5000; количество пахотной земли достигало до 5400 акров (2100 гектаров). В августе 1798 года числа, по Иенксу, были следующие: 6000 акров (2400 гектаров) и 10000 голов скота; для августа 1799:8000 акров (3200 гектаров) и 11000 голов скота. Белое население насчитывало при вступлении Гентера в должность 4000 душ; при его уходе в 1800 году оно возросло по Мосману до 6000. За время пятилетнего управления Кинга состояние колоний выразилось следующими цифрами; в 1806 г., по Циммерману, земель было роздано или оставлено за казной 165882 акра (66353 гектара), из которых расчищено было 20000 (8000). Из них под пшеницей было 6000 акров, под маисом 4000, под ячменем 1000, под картофелем 185; 433 было занято садами. Из розданных земель во владении чиновииков было 15620 акров, офицеров – 2067; 18666 акров были собственностью 405 освобожденных ссыльных. Свободных поселенцев было 112 человек; сверх того было 80 вольноотпущенных матросов и солдат и 13 человек, рожденных в колонии. Состав скота был к этому времени следующий: 566 лошадей, 4790 голов рогатого скота, 23110 овец, 2283 козы, 7019 свиней – всего 37768 домашних животных. Наконец, белое население в 1886 году считалось в 9462 души. Из них мужчин 5172, женщин 1701, детей 2589.

В июле 1805 г. преемником Кингу был назначен Вильям Блиг, давно известный в кругу географов своим чудесным морским путешествием, которое он совершил в 1789 г. в открытой лодке через значительную часть Тихого и Индийского океанов. Получив, в качестве капитана корабля Боунти, поручение пересадить хлебное дерево из Таити в Вест-Индию, он с 18 людьми был высажен во время пути недовольным его беспощадною строгостью экипажем в лодку, в которой после продолжительного плавания прибыл в Батавию, тогда как остальной экипаж частью вернулся в Таити, частью основал на острове Пит-каирн небольшое государство, о котором впоследствии так много писали. Чудесное спасение Блига не смягчило прежней резкости его характера; будучи командиром одного линейного корабля, он своею суровостью вызвал бунт среди экипажа; точно также в Новом Южном Уэльсе, куда он прибыл в середине августа 1806 года, он успел с самого начала восстановить против себя всех своей бесчеловечною строгостью. В честных намерениях содействовать преуспеянию находившейся тогда в полном расцвете колонии у него, конечно, не было недостатка, но ему не хватало истинного понимания положения вещей. Всякого рода произвол, ужасные телесные наказания, даже по отношению к свободным поселенцам, срывание домов, положение которых ему не нравилось, последовавшее в 1807 г. насильственное переселение колонистов из Норфолька в Вандименову землю, – все это были поступки, которые сделали ненавистным нового губернатора, оттолкнувшего от себя сверх того лучших людей и окружившего себя личностями, пользовавшимися дурной репутацией.

Случай, при котором озлобление прорвалось наружу, составляет, как выражается Эдвард Иенкс в своей «History of the Australasian Colonies», самое яркое событие в истории молодой колонии. Действуя в духе мероприятий Кинга, направленных против самовластия ново-южно-уэльского корпуса и желая главным образом бороться против все еще господствовавшей водочной торговли, Блиг издал в феврале 1807 года постановление, которым совершенно запрещалось производство спиртных напитков и торговля ими, равно как и установка дистилляторов у частных владельцев. Между тем Мак Артур выписал из Англии для опытов, предпринятых им также и по виноделию (стр. 248), дистиллизационный аппарат. По приказанию губернатора этот аппарат был отобран и отправлен назад. Установившиеся вследствие этого натянутые отношения обострились тем, что Блиг обвинил Мак Артура в приобретении 5000 акров пастбищ путем фальшивых показаний. В свое оправдание Мак Артур сослался на постановление Privy Council; Блиг ответил тем, что притянул его к суду, когда какой-то ссыльный убежал на один из его кораблей, а затем, когда тот не пожелал явиться, – арестовал его. Если даже по сути дела право и было на стороне Блига, то, в виду исключительного положения Мак Артура, резкий поступок губернатора был по меньшей мере бестактен. Раздражение ново-южно-уэльского корпуса тотчас проявилось на деле. По настоянию офицеров майор Джонстон освободил 26 января 1808 года узника, занял правительственное здание, объявил, по требованию Мак Артура и других видных колонистов, губернатора отставленным от должности и послал его пленником на один из кораблей, стоявших в гавани. Все лица, причастные к управлению и державшие сторону губернатора, были отставлены или арестованы; колония была объявлена на военном положении и почти два года, до прибытия нового губернатора (31 декабря 1809 г.), управлялась Джонстоном и членами военного корпуса. Сам Мак Артур при вторичном разбирательстве был единогласно оправдан.

Отношение британского правительства к этому печальному событию долго оставалось неизвестным. Прежде всего известие о случившемся дошло до Англии лишь в конце года; но там все так были заняты войною с Наполеоном, что прошел еще год, прежде чем решили предпринять что-либо против мятежников. Послом явился Лахлан Маккари. Джонстон, обвиняемый в бунте, был отправлен под строгим конвоем в Англию. Bсе назначения по службе и раздача земель, совершившаяся после ареста Блига, были объявлены не имеющими силы, а все прежние чиновники снова возвращены на свои места. Блиг, который все еще находился в Австралии, на корабле, был снова признан губернатором, но тотчас же отозван и замещен Маккари; наконец, сам Мак Артур был выслан из страны. Таким образом, худший жребий выпал на его долю: сосредоточивший все свои интересы на хозяйстве он долгие годы должен был оставаться вдали от страны и своих предприятий. Только в 1817 году ему разрешено было вернуться в Камден Эстате. Джонстона постигла лучшая участь; благодаря Маккари, который удовлетворительным образом осветил характер и образ действий Блига, Джонстон получил только отставку. Что касается, наконец, самого Блига, то его на родине осыпали почестями; он сделался адмиралом, Fellow of the Royal Society и умер 7-го декабря 1817 г.

Маккари прибыл не один из Англии; он привез с собою целый полк линейных солдат. Это означало ни более, ни менее, как полнейшее изменение системы. Ново-южно-уэльский корпус был присоединен к английскому войску и отозван навсегда из Австралии; вместо этого войска, испорченного двадцатилетним пребыванием в колонии ссыльных, губернатор отныне располагал хорошо обученной регулярной армией. Положение Маккари было вообще благоприятнее, чем положение всех его предшественников. Двадцать лет работы создали, несмотря на все препятствия и временные затишья, большие богатства; особенно сильно расцвела колония во время управления Кинга. Белых колонистов насчитывалось в 1810 г. уже 11590; 7615 акров было под пахотой; число рогатого скота достигало 12442 голов, овец 25888; таможенные сборы давали ежегодный доход в 8000 фунтов стерлингов.

При таких благоприятных условиях служба Маккари могла принять характер положительный, деятельный, что также соответствовало больше всего и его натуре. В этом отношении он был совершенною противоположностью Блигу, который все свои силы направлял только на подавление зла и совершенно лишен был всякого организаторского таланта. Первой заботой Маккари было создание сравнительного благоустройства в Сиднее. Он его почти перестроил наново; прокладка хороших улиц, введение констеблей, постройка общественных зданий, особенно школ и церквей, устройство бульваров, – все это было его делом. В 1816 году к этому присоединилось открытие первого банка, три года спустя – сберегательной кассы. Маккари заботился также о проведении хороших дорог в окрестностях города и об урегулировании русла рек; он поощрял вообще культивирование почвы во всех направлениях и не последним средством к тому являлась его необыкновенная щедрость в раздаче земель. Эта щедрость, наряду с широким пользованием общественными суммами, т. е. средствами родины для своих реформ, навлекла на него уже тогда много нареканий как в Англии, так и в Австралии.

Такое же значение, как старания Маккари улучшить внутреннее моральное и экономическое состояние колонии, имеют и его стремления расширить колонизационную область. Его четыре предшественника по должности были все без исключения моряки, географические интересы которых исчерпывались путешествиями для исследования берегов. Очертание и форма австралийского материка были, положим, при этом окончательно установлены: зато знакомство белых с внутренностью материка, по прошествии целой четверти столетия после высадки их в Ботанибее, все еще ограничивалось только узкою полосою между берегом и Голубыми горами на западе, которые считались с самого начала непреодолимой преградой. Маккари склонил колонистов к новым исследованиям, и вот в 1813 году Уэнтворт, Блексленд и Лаусон открыли, наконец, путь через горы, за которыми их встретили беспредельные равнины плодородной страны. Маккари, несмотря на сотни километров непроходимых дебрей между Сиднеем и новою областью, тотчас же взял в свои руки постройку дороги, открытие которой могло состояться уже в 1815 г. Одновременно с этим, было основано местечко Бетерст, как центр новой области, сделавшейся вскоре местом очень деятельной культивировки пастбищ и исходным пунктом быстрого расцвета колоний. Второму расцвету Нового Южного Уэльса не мало способствовало благоприятное время, в которое последовало открытие и доступ к новой области. С окончанием наполеоновских войн у Англии развязались руки; с своей стороны и частные лица стали посвящать бо́льший интерес владениям по ту сторону моря. Новый Южный Уэльс сделался теперь целью все усиливающейся иммиграции, прибавлявшей к прежним элементам, состоявшим либо из выслужившихся солдат, либо из освобожденных ссыльных, значительный процент свободных поселенцев. Сам Маккари не относился дружелюбно к новому населению; он с самого начала придерживался мнения: Австралия для ссыльных и старался всеми средствами препятствовать притоку новых пришельцев. В 1818 г. ему даже удалось добиться того, что их лишили бесплатного переезда, введенного с основания колонии. Но последствия такого шага были, однако, не те, которых ожидал Маккари: мелкий люд, конечно, не появлялся больше, но не исчез поселенец зажиточный: а этот последний был в состоянии приступить тотчас же к крупному производству; ему нужно было для этого купить только овец: землю и ссыльных в качестве пастухов доставляло ему правительство. Таким путем он становился сразу крупным землевладельцем: ссыльному же мероприятия Маккари никакой пользы не принесли. Явное покровительство несвободной части населения вызвало с течением времени, при всей популярности Маккари, враждебное ему течение среди свободных, которое привело в конце концов к отставке заслуженного губернатора. Недовольство правительства против него раздувалось, кроме того, еще подстрекательствами со стороны крупных землевладельцев. Эти последние требовали для своих пастбищ обширные пространства земли; губернатор же защищал интересы мелких поселян, образовавшихся из освобожденных ссыльных: это и подало окрепшей шерстяной промышленности достаточный повод добиваться отставки Маккари, чего она и достигла в 1821 г.

Своею деятельностью Маккари мог остаться еще более удовлетворенным, чем Кинг. Уже цифры представляют совсем иную картину, чем раньше: в 1821 белое население колонии насчитывало круглым числом 39000 душ; обработанной земли было 32267 акров; рогатый скот достигал 103000 голов; лошадей было 4564 и более четверти миллиона овец. Ежегодный доход с общины составлял 30000 фунтов стерлингов. При этом отличное внутреннее благоустройство и небезосновательная надежда, что не иссякнет поток переселенцев, – словом, уходивший губернатор мог вполне сознавать, что только одной его одиннадцатилетней напряженной деятельности обязана Австралия тем, что была вырвана из болота распущенности и безнадежного, по-видимому, положения.

Как вступление Маккари в управление колонией принесло с собою перемену всей системы правления, точно также переменой сопровождался и уход его. В первом случае военное управление уступило место гражданскому, во втором – самодержавие заменилось началом конституции. И действительно, до этого времени все губернаторы колонии были самодержцами: они по собственному усмотрению определяли способ колонизации и воплощали в себе законодательную власть; они даже представляли собою высшую аппеляционную инстанцию. Губернаторы, хотя и были ответственны перед британским колониальным ведомством, – но Лондон был далеко, а политическое положение Европы было не таково, чтобы Австралией могли много заниматься. Девиз Блига: my will is the law (воля моя – закон) характеризует положение вещей. Пока главная масса населения состояла из ссыльных или же из отбывших свое наказание, соединение неограниченных полномочий в одних руках было уместно; но с того момента, как преобладающим стало свободное население, оно сделалось невозможным. Уже в 1812 году был поднят вопрос об образовании совета из среды чиновников и колонистов; Маккари, однако, считал подобное учреждение, оказавшееся полезным во всех других английских колониях, непригодным для Австралии.

С его уходом ограничение власти губернатора сделалось, наконец, совершившимся фактом. По постановлению 19 июля 1823 г., при губернаторе должен был состоять совет, и каждый закон подлежал его утверждению: в обязанности чинов совета, числом от пяти до семи, входил также до некоторой степени и финансовый контроль. Только в случае восстания губернатору предоставлялась диктаторская власть. Если большинство совета высказывалось против какого-нибудь закона, то его надлежало для разрешения представить правительству. Коренные реформы были предприняты также и в области юридической. До сих пор высшей инстанцией во всех вопросах, касавшихся права, был губернатор: теперь же эти вопросы не подлежали больше его решению и переданы были высшей судебной палате, основанной по английскому образцу; только право помилования преступников, но под условием разрешения со стороны английского правительства, оставалось еще за губернатором.

Первым губернатором при этих новых порядках был сэр Томас Брисбен (Brisbane), (1821–25). Его управление не выходило за пределы предоставленной губернатору власти; зато он посвятил главное свое внимание дальнейшему исследованию материка и открытию новых областей. При нем проследили течение Муррея и Муррумбиджи; пересекли страну поперек и проникли вплоть до Южного берега, вблизи нынешнего Мельбурна, занялись исследованием побережий Куинслэнда и Северной Австралии, а поселениями в различных очень отдаленных пунктах обеспечили материк от новых притязаний со стороны французов. Брисбеном также создана первая обсерватория на австралийской земле.

В экономическом смысле гораздо большее значение, чем плоды этой научной деятельности, имело его отношение к колонизации вновь открываемых областей внутри страны. Маккари ставил заселение внутри материка в зависимость от своего личного усмотрения. Брисбен был либеральнее: он раздавал свободным переселенцам, число которых безостановочно наростало, земли под пастбища безвозмездно и отвел основавшейся в 1824 году в Англии с капиталом в миллион фунтов стерлингов Australian Agricultural Company ни более ни менее, как миллион акров (4000 кв. км.) земли у Порт-Стефенса и в Ливерпуль Плейнс. Промышленность и торговля также встречали с его стороны всякого рода поощрения; в 1825 году имелось 45514 акров пахотной земли; было вывезено более 4000 центнеров шерсти, и около 30 австралийских кораблей занималось рыболовством и торговлей. Доходы (свыше 70000 фунтов стерлингов) с 1821 года более чем удвоились.

Еще два значительных, по существу своему различных, события совершилось во время правления Брисбена: отделение острова Вандименовой земли от Нового Южного Уэльса и официальное признание свободы печати. Первое было решено в 1823 году и вступило в силу в 1825; свобода же печати, хотя и была объявлена в 1824, но при преемнике сэра Томаса не вошла еще в силу. Фактически это совершилось только с четвертого десятилетия, при Боурке (стр. 257).

Преемником Брисбена был сэр Ральф Дарлинг, руководивший с 1825 по 1831 гг. судьбами колонии. «Любимцем народа», как означает его имя, он не сделался за эти шесть лет своей службы. Он продолжал, положим, с успехом политику своего предшественника по расширению колонизационной области и к ряду английских станций прибавил еще Вестернпорт на юге и Шарксбей на западе: и на этот раз целью заселений было опередить предполагавшееся водворение французов; но в самой колонии его деятельность мало способствовала тому, чтобы он мог приобрести себе друзей. Не только ссыльные в его глазах вообще не заслуживали никакого гуманного обращения, но и со свободными он обращался своевольно и жестоко. Двух солдат, укравших штуку материи в надежде быть сосланными в Вандименову землю, он приказал, несмотря на состоявшийся в этом смысле приговор введенного тем временем суда присяжных, сковать вместе, надеть на каждого из них тяжелое железное ожерелье с шипами, обращенными к шее, и в таком виде заставил их при жгучей жаре работать при постройке дороги. Один из несчастных, страдавший болезнью сердца, умер через несколько дней; другой потерял рассудок. Для оппозиционных газет, существовавших со времени Брисбена, такой случай дал повод к жестоким нападкам; ответом на них было уничтожение свободы печати.

Тем не менее у Дарлинга нельзя отнять его заслуг в развитии колонии. Сюда относятся его решительные меры против бродяжничества, или bushranger, и его планомерное отношение к поземельному вопросу, становившемуся с каждым годом все более затруднительным. Со стороны Лондонского правительства в этой области было сделано очень много попыток; до средины столетия одно «регулирование» следовало за другим. С 1824 года земли раздавались даром; налог состоял только в определенной, весьма незначительной годовой плате (quitrent), несколько раз видоизменявшейся: с 2 шилингов за 100 акров для свободных и 6 пенсов за 30 акров для вольноотпущенных, она постепенно повысилась до 5 процентов с оценки стоимости земли. Губернатор Брисбен в 1824 г. сделал эти условия более тяжелыми. Прежде всего он отменил вообще безвозмездную раздачу земель и установил покупную цену в 5 шиллингов за акр; кроме того, действовавшее с основания колонии обязательство содержать и прокармливать на каждые 100 акров земли по одному преступнику он видоизменил в том смысле, что увеличил число их до пяти. К этому присоединяется еще quitrent в 2 шиллинга за каждые 100 акров. Но даже такие условия не могли ограничить бурного спроса на землю, так что в 1828 году Дарлинг прибегнул к учреждению особого управления. Для урегулирования дела раздачи земель это был неспоримый шаг вперед. Но это так же мало разрешило земельный вопрос, как и последовавшее затем в 1831 году из Лондона постановление, в силу которого губернатор должен был продавать земли с публичных торгов. Наименьшая оценка была 5 шиллингов за акр, соответствовавшая постановлению Брисбена от 1824 г.; наибольшее количество земли, на которое имел право один покупатель, было 9600 акров.

Целью такого ограничения было подавление принявших неимоверные размеры земельных спекуляций. Преимущество должно было отдаваться действительным поселенцам, а занятие земель под хозяйство должно было отвечать истинным потребностям колонии. Наконец, необходимо было также подумать и о будущем с его растущими земельными потребностями. Однако, результаты не соответствовали неутомимым заботам правительства. При указе Дарлинга в 1831 году пространство проданной или заарендованной земли равнялось 3422000 акров; такое количество, само собою, не в состоянии были обработать 51155 белых колонистов. В короткий промежуток времени от 1831 до 1835 гг. это число увеличилось не менее чем на 585000 акров, приобретенных путем аукциона. Правительство получило за них сумму в 202600 фунтов стерлингов; но в то же время оно было уверено, что из этих земель лишь меньшая часть была приобретена с целью непосредственной обработки, – большая же часть была чисто спекулятивной куплей. Это же относилось и к 1548700 акрам, проданным с публичных торгов в 1836–1840 гг. (1836:389500; 1837:368600; 1838:315300; 1839:285900; 1840:189400 акров). Указанные в этих цифрах пространства слишком колоссальны, чтобы в них могла выразиться, если даже принять во внимание оживленную эмиграцию этих лет, действительная потребность в земле. Как бы то ни было, эти цифры служат признаком сильного подъема, на встречу которому шла тогда колония, – расцвет, прерванный, впрочем, уже в начале сороковых годов роковым экономическим кризисом: начало его выражается в вышеприведенных цифрах за 1839 и 1840 года.

Наряду с безумной земельной спекуляцией, правительству причинял тяжелые заботы еще другой способ приобретения земли: чисто австралийский обычай скваттерства. Это слово и связанное с ним понятие первоначально зародились в северной Америке: но в развитии Австралии скваттерство сыграло относительно большую роль, чем в истории Соединенных Штатов. Оно состояло в том, что скотоводы самовольно, без всякого разрешения и без уплаты покупных денег, занимали под выгоны и в пользование земли, что делало невозможным законное их распределение между позднейшими претендентами. Уже сама природа выгонов требует, чтобы занимаемые под них земли имели значительное протяжение. Кроме того, во избежание вечных споров и ссор, скотоводам не оставалось другого исхода, как прибегнуть к тому, к чему прибегают все выгонные общества при обыкновенных условиях, да и вообще все примитивные народы: там, где земля не представляла естественных границ, для устройства же искусственных не имелось ни желания, ни времени, ни средств, естественное разделение достигалось просто тем, что между отдельными хозяйствами оставлялись без всякого употребления широкие пространства. И здесь, следовательно, проявлялся первоначальный характер границы, как межи, каким он ярко выступает в пустынях и в полосах девственного леса африканских государств-деревень, и каким он обыкновенно был в юную пору европейских культурных народов.

Для правительства из такого положения вещей вытекали затруднения самого разнообразного характера. Оно с самого начала объявило весь материк своею собственностью, а все земли казенными. Этим оно, положим, получало неоспоримое право безграничного распоряжения землями; но с другой стороны оно бесспорно наложило на себя обязанность руководить их распределением и притом таким образом, чтобы все стороны, заинтересованные в развитии колонии, которому нужно было способствовать всеми силами – метрополия, колониальное правительство и поселенцы – были бы удовлетворены. Однако, при быстро развившейся, именно при скваттерстве, розни интересов между крупным землевладением и мелким хозяйством, между скотоводством и земледелием, это было далеко не легкой задачей.

Для решения ее было предпринято много самых разнообразных мер. Уже в 1833 г. губернатор Сэр Роберт Боурке (Bourke 1831–1838 гг.) сделал попытку подавить скваттерство постановлением, в силу которого за своевольным захватом земли не признавалось никаких прав. Когда и это ни к чему не привело, а, напротив того, все больше росло число скотоводов, отправлявшихся искать свое счастье внутрь страны, как только оскудевал корм в области побережья, парламент в 1836 году приступил к расследованию, результатом которого в общих чертах явилось признание постановления 1831 года. Одна часть членов комиссии высказалась за высокие цены на землю; другие, напротив того, считали уже слишком высокой прежнюю минимальную плату в 5 шиллингов за акр на том основании, что как раз цены на землю являются главным поводом к скваттерству. Губернатор Нового Южного Уэльса был поэтому уполномочен уменьшать, смотря по надобности, вышеназванную минимальную плату.

Но и это мероприятие не имело ожидаемого успеха. Самовольные захваты обширных областей внутри страны принимали, напротив того, все большие размеры; а кровавая борьба с туземцами, распри между самими скваттерами и все усиливающееся недовольство мелких крестьян, страдавших от захвата земель, были в порядке вещей. Поэтому, в виду невозможности подвести само скваттерство хотя бы под некоторый контроль, уже в 1837 году новое распоряжение губернатора поставило пользование им в зависимость от определенного налога: всякий, уплативший налог имел право поселиться фермером внутри страны, выбрав место по своему усмотрению. На доход от этого налога был учрежден и содержался новый полицейский отряд, на обязанности которого лежала забота об общественном спокойствии и порядке.

Как и следовало ожидать, эта мера также не устранила недостатков, с какими неизбежно связано молодое хозяйство. Положим, что скотоводство, а вместе с ним и доходность достигли необыкновенного расцвета: рогатого скота насчитывали в 1839 г. уже четверть миллиона; положим, что казенный мешок наполнялся от тяжести налога на пастбища, установленного тогда в 10 фунтов стерлингов в год, к которому присоединились еще 1 пенни подати за каждую овцу, 3 пенса за голову рогатого скота и 6 пенсов за лошадь; положим, что только предприимчивому духу скотоводов обязана колония своею экономическою самостоятельностью (из возросшего в 1840 г. до 5 миллионов фунтов стерлингов вывоза значительно большая часть падала на долю шерстяной промышленности). Но бесспорно и то, что однородность налога приносила с собою тяжелые неурядицы и что поощряемая этим форма крупного пастбищного хозяйства влияла глубоко, но неблаготворно на все социальное развитие белого населения материка.

Право занять землю зависело, конечно, от уплаты налога, но все остальное, выбор местоположения земли, как и ее размеры, было вполне предоставлено благоусмотрению колониста. Излишней скромностью никто из них не страдал: каждый брал столько, сколько мог или насколько дозволяло это соседство уже занятых областей. При таком порядке вещей большая часть пастбищных пространств была значительно обширнее, чем это было необходимо для наличности животных землевладельца, даже приняв во внимание прирост стад – причина, на которую часто указывалось; владения, по размерам своим равные немецкому княжеству, были не редкостью. Пока свободных земель было в изобилии, это было еще допустимо. Но, когда их стало меньше, эти колоссальные поместья, препятствуя колонизации, давали себя чувствовать тем неприятнее, что для всех стали теперь очевидны и громадные неравенства в землевладении. Что в этом отношении нужно приписать постановлению 1837 года, могут показать немногие примеры. Помимо обширных земель, которым слишком поспешно были предоставлены Australian Agricultural Company (1 миллион акров) и помимо безвозмездной раздачи земель офицерам и чиновникам ново-южно-уэльского корпуса, остальная раздача земель в первые десятилетия не выходила из пределов умеренности: даже богачи не могли присвоить себе более пары сотен акров. Иначе были поставлены короли стад в четвертом и пятом десятилетии! Когда губернатор Джиппс в 1845 г. подверг владения некоторых колонистов ближайшей ревизии, он нашел, что в одном округе восемь человек при стольких же привилегиях владели 1747000 акров, тогда как в том же округе девять других при девяти привилегиях имело только (!) 311000 акров; четверо самых крупных скотоводов всей колонии обладали 7750000 акрами, т. е. они владели областью, более чем в два раза превосходившею по величине королевство Саксонию.

Колоссальные размеры таких поместий не могли не иметь дурных последствий для всей колонии. Как, с одной стороны, пастбищное хозяйство требует наличности больших пространств, так, с другой, оно обуславливает собою, особенно при благоприятных климатических условиях Австралии, участие лишь немногих рабочих рук; даже самые большие овцеводства занимают постоянной работой только небольшое число людей. Из этого вытекает непосредственно двойной вред для всей массы населения: шерстяное производство хотя и привлекает в страну много денег, но не распределяет их, а скопляет в немногих руках, чем поощряет развитие капитализма. Рука об руку с этим является невозможность увеличить густоту населения над ничтожной минимальной нормой. Там, где на сотни квадратных километров не требуется и дюжины рабочих рук, где поселить других самостоятельных колонистов значило бы всадить скотоводству нож в тело, население не может достигнуть значительной густоты. Фактически еще и в настоящее время сельское население внутри материка своею численностью теряется в массе городского населения береговых областей.

Однако, более опасной, чем все эти отрицательные стороны постановления 1837 года, являлась независимость количества требуемой земли от размера единовременного взноса налога, так как это противоречило общему чувству справедливости. Кому улыбалось счастье, или кто обладал достаточною долею бесцеремонности, тот мог за свои 10 фунтов стерлингов приобрести целое королевство в то время, как на долю его соседа выпадало не больше пяди земли. Владельцы таких колоссальных пространств на самом деле не заплатили ни одним пенни больше, чем каждый другой колонист, приобретший свою землю после того, как состоялось упомянутое постановление. Замечательно то, что стремление устранить это невозможное положение вещей не исходило от самого населения – оно было достаточно близоруко, чтобы видеть благополучие колонии в непосредственной и беспрепятственной эксплуатации пастбищ – а было исключительно заслугой самовластного, но дальновидного губернатора Георга Джиппса, управлявшего колонией с 1838 г. и рискнувшего сделать попытку предупредить дальнейшее развитие скваттерства. Он издал в апреле 1844 г. указ с обратным действием, по которому каждый скваттер обязывался, для сохранения за собою своих прежних прав на владение, приобрести путем аукциона, по крайней мере, 320 акров земли; издержки по сделанным им улучшениям в своем владении должны были ему при этом зачитываться. Если он не выполнял этого требования, ему грозила опасность быть вытесненным из своего владения другим скваттером, удовлетворившим предписанному условию.

Указ этот встретил со стороны населения самый плохой прием. Что касается скотоводов, которым он непосредственно угрожал, то такое отношение вполне понятно; но и все другие слои населения были охвачены сильным волнением, с одной стороны, по поводу содержания указа, с другой же, из-за неуважения, с которым Джиппс при этом обращался с парламентом Нового Южного Уэльса, Legislative Council, существовавшим с 1842 года: он не только не представил своего плана на его усмотрение, но и не сделал ему даже никакого официального сообщения о совершившемся факте. Возмущение населения было так велико, что посланы были петиции в лондонский парламент и даже к королеве, в надежде добиться отмены указа или, по крайней мере, смягчения строгих постановлений. Джиппс, с своей стороны, указал правительству метрополии на то, что, если будет продолжаться прежний образ действий, то казна лишится очень скоро всех своих свободных земель; он доказал при этом, что самыми злейшими подстрекателями были именно крупные землевладельцы, и сумел добиться того, что постановления его были оставлены в прежней силе, и только в мелочах были сделаны уступки скваттерам. При всем том нельзя отрицать, что указ 1844 года не мог, помимо скотоводов, не отразиться тяжело также и на всей стране, если принять во внимание тогдашнее плохое экономическое положение Австралии. А это последнее обстоятельство находилось в тесной связи с другим вопросом.

Вопрос о том, полезен или вреден ввоз английских ссыльных, в течение первых четырех десятилетий колониального развития Австралии не возникал вовсе. Только, когда свободное население стало преобладать своею численностью, а наплыв не преступного английского земледельческого люда повлек за собою достаточное предложение свободной работы, стали проявляться стремления задержать или хотя бы отклонить в другую сторону все еще богатый приток с родины преступников. В пользу этих стремлений говорило наблюдение, что присутствие в стране множества людей более низкого нравственного уровня (из 60794 жителей Нового Южного Уэльса в 1883 г. было не менее 16151 ссыльных, в 1836 – 27831) действовало в высшей степени деморализующим образом на все население, что расходы по содержанию преступников тяжело обременяли финансы колонии и что число преступлений и преступных действий достигло, благодаря им, положительно ужасающих размеров.

И все-таки нельзя было бы и помышлять о каком-либо изменении в скором будущем существующего порядка вещей, если бы и в самой Англии не убедились, что ссылка и там несла главную вину в ужасающем росте преступлений, что вызвало одинаково сильное течение в пользу отмены этого неудачного учреждения. В то время, как население Англии, по исчислению Альфреда Циммерманна, увеличилось в период времени от 1805 до 1841 на 79 процентов, число преступлений возросло на 482 процента, и одних преступников в период времени между 1834 и 1843 годами было сослано 38844 человека. Дело в том, что ссылка в тех слоях населения, которые она затрагивала, не считалась вовсе наказанием. Благодаря течению, направленному против ссылки, нижней палатой в 1838 г. была созвана комиссия, которая высказалась за приостановку ссылки преступников в Новый Южный Уэльс и Вандименову землю и указала, как на желательный исход, на необходимость облегчать по возможности преступникам, по отбытии ими срока наказания, эмиграцию в другие страны. По мнению австралийцев, которые сами не раз хлопотали о прекращении ссылки, эти заключения комиссии шли слишком далеко; они опасались, что лишатся прежних дешевых рабочих рук, и теперь снова ходатайствовали об оставлении прежнего порядка вещей; однако, успеха они не добились. Уже в 1839 г. исправительная колония для преступников, учрежденная в 1826 г. в Моретонбее была упразднена, а 22 мая 1840 г. и Новый Южный Уэльс был изъят из списка стран, предназначенных для ссылки. Только Вандименова земля и Норфольк еще удерживали покуда свой прежний характер. (Ср. стр. 261 и 268).

Для Нового Южного Уэльса этот столь важный также и с точки зрения человеколюбия шаг принес с собою целый ряд тяжелых годов. Еще в 1839 году пространство проданной колонистам земли равнялось 285900 акрам; в 1840 оно достигало только 189400 акров, чтобы упасть затем в 1841 до 86300, а в 1842 даже до 21900 акров. Причиною этого поразительного упадка был прежде всего недостаток в рабочих руках, сделавшийся чувствительным тотчас же по прекращении доставки ссыльных; затем, общий экономический кризис, распространившийся быстро на всю страну. Его причины были: понижение цен на все жизненные продукты, шедшее рука об руку с уменьшенным спросом со стороны тюремных управлений, прекращение прежних субсидий со стороны Англии, приносивших ежегодно в среднем не менее 200000 фунтов стерлингов, выплачиваемых металлическими деньгами, и еще то обстоятельство, что, несмотря на падение цен, рабочая плата не понижалась. К тому же благородные металлы не добывались в самой стране, а правительственные кассы, при сильном упадке продажи земель, очень скоро оказались совершенно пустыми. Чтобы помочь этому, прибегли ко взысканию многочисленных недоимок по quitrent’y, что, с своей стороны, принесло немало затруднений для поселенцев. Ничего не улучшил и новый, изданный в 1842 году, закон, определявший минимальную стоимость акра в один фунт стерлингов; тотчас же покупка земель еще более пошла на убыль; в 1843 г. – до 4800 акров, а в 1844 г. даже до 4200. Лишь с концом кризиса эти числа начинают снова повышаться: в 1845 г. до 7200, в 1846 г. до 7000 акров.

Поворот к лучшему совпадает с падением английского министерства Пиля 26 июня 1846 г. Новый секретарь колоний граф Генри Грей вступил снова на старый путь и дозволил раздавать пастбища с правом выкупа на 14 лет; одновременно с этим значительно смягчены были и меры ко взысканию quitrent’a. Еще дальше в том же направлении пошло законодательство страны в следующем году, предоставив 9 марта 1847 г. губернатору Нового Южного Уэльса полномочие отдавать в аренду в ненаселенных местностях пространства в 16000 или 32000 акров на 8 или 14 лет. Каждый арендатор получал вместе с контрактом и право приобрести для своего поселения 640 акров за 640 фунтов стерлингов, а по истечении 14 лет возобновить аренду еще на следующие 5 лет. Аренда соответствовала количеству скота; пастбище, достаточное для 4000 овец, должно было стоить 10 фунтов стерлингов. Арендный договор обуславливал в то же время и право арендатора на выкуп. Этим поземельный вопрос был на следующие пятнадцать лет окончательно урегулирован для Нового Южного Уэльса. Постановления эти не только не встретили общего одобрения, но, напротив того, вследствие новых бешеных спекуляций на земли и нанесенного уже ранее вреда заселенным областями, в этих последних дело дошло до бурных манифестаций. Правительство между тем не имело ни времени, ни охоты разрушать с трудом доведенное только-что до конца дело и начинать его наново, – и все вопли об изменении его остались тщетными.

Причину такого поведения метрополии нужно искать в затруднениях, которые она с отменой ссылки в Новый Южный Уэльс сама встретила при размещении своих преступников. Вандименова земля очень скоро переполнилась; план же основать новую колонию для преступников в Северной Австралии оказался невыполнимым. Таким образом, мысль осчастливить снова преступниками Восточную Австралию, области которой в течение более полустолетия принимали их с такою готовностью, тем более могла зародиться, что, с одной стороны, основавшаяся тем временем на юге колония Порт-Филипп (с 1851 года «Виктория») громко требовала дешевых рабочих рук, с другой, и в Новом Южном Уэльсе не мало было землевладельцев, которые пламенно желали возвращения прежних порядков, дававших избыток рабочих рук. И то, и другое заставило в 1848 г. правительство в Лондоне снова вернуться к прежнему образу действий; постановление 1840 года было отменено и намечено устройство новых колоний для преступников.

Эти планы не суждено было, однако, привести в исполнение. С одной стороны, убеждение во вреде ссылки стало в Новом Южном Уэльсе уже слишком общим и пустило слишком глубокие корни; с другой – и противодействие со стороны значительно окрепшего тем временем класса свободных рабочих угрожавшей им конкуренции сделалось столь сильным и упорным, что, по крайней мере, старейшая из австралийских колоний осталась избавленной на будущее время от непрошенного подарка. Только два корабля, нагруженных ссыльными, были присланы в 1849 году; пассажиров одного из них было разрешено высадить в Сиднее, но только для того, чтобы отдать их тайным образом в найм частным лицам и препроводить внутрь страны; другой же корабль, пытавшийся пристать в Мельбурне, должен был отправиться обратно со всем своим грузом. Сильное сопротивление со стороны населения не осталось безрезультатным. С 1851 года Новый Южный Уэльс, принявший между 1788 и 1839 годами не менее 59788 ссыльных, окончательно перестал считаться местом ссылки; для Виктории виды едва ли были менее благоприятны, а в 1853 году и Вандименовой земле, получившей от метрополии с 1803 года громадное число (67655) ссыльных и в данный момент дававшей приют 20000 самых опасных преступников, удалось добиться того, чтобы ее избавили от дальнейших присылок. После 1853 года австралийской исправительной колонией считалась еще только Западная Австралия, так как Южная Австралия с самого начала была поставлена на иные начала. Но и там ссылка недолго еще просуществовала: в 1868 году ее окончательно уничтожили, после того, как с 1849 по 1868 год было ввезено круглым счетом 10000 преступников. Отныне население Австралии равномерно составлялось из одних только свободных элементов.

Вместе с внутренним государственным развитием, проявившим себя в течение четвертого и пятого десятилетий главным образом в отношении к поземельному вопросу и вопросу о ссылке, шло рука об руку и расширение занятой колонизацией области. Но тогда как в поземельном вопросе дело шло прежде всего только о распределении областей, лежавших в пределах приблизительно нынешнего Нового Южного Уэльса, это пространственное расширение стремилось далеко за пределы его. В первом молодом порыве своем оно пыталось было охватить разом весь материк, и только после того, как пришлось убедиться в несостоятельности своих собственных силе, дело ограничилось заселением лишь немногих областей, распределенных к тому же крайне неравномерно по окраине материка: в то время, как они скучены на юго-востоке и востоке, далекий запад остается разобщенным, а на долю севера не выпало ничего.

Это своеобразное распределение тесно связано с историей основания отдельных колоний, а эта последняя, в свою очередь, опять-таки сильно зависит от хода географического исследования Австралии. В общем, исследование предшествовало, а заселение шло уже за ним. Только основание Западной Австралии шло обратным порядком: там заселение начинается с одного давно известного пункта, исследование же дальше внутрь страны является уже делом позднейших десятилетий.

Успешный переход Уэнтворса, Блексленда и Лоусона в 1812 году через Голубые горы внутрь страны (стр. 253) пробудил снова большое усердие к исследованию материка. В 1817 и 1818 году И. Окслей открыл обширную пастбищную область у Ливерпульской равнины. В 1824 году молодые колонисты Гамильтон Юм и Вильям Говелль проникли первыми из Сиднея через весь юго-восток материка, перерезав истоки Муррумбиджи и Муррея, почти вплоть до Гилонга, вблизи нынешнего Мельбурна. Одновременно с этим ботаник Аллен Кеннингам расширил исследования Окслея к северу до Дарлинг-Доунс (1827). В 1828 и 1829 годах, наконец, совершены были важные путешествия Чарльза Стерта в бассейн Дарлинг-Муррея; этим, с одной стороны, поставлены были на новые основания взгляды на гидрографию страны, с другой – и колониальному развитию Австралии открылись более широкие пути. В этом отношении все эти путешествия вообще были важны по своим последствиям. С путешествием Юма и Говелля связано первое успешное заселение Порт-Филиппа; по стопам Аллена Кенинггама следуют отдельные овцеводы из глубины страны и этим кладут настоящее основание будущему Куинслэнду; наконец, только благоприятный отзыв Стерта относительно областей между нижним Мурреем и заливом Винцента вызвал основание Южной Австралии.

Путешествия позднейших годов, за одним исключением, не повлекли за собою в общем никаких политических последствий, после того как уже было заложено ядро новых государств. Но по своему географическому значению они не уступают большею частью первым победам над материком, а относительно экономических преимуществ или недостатков страны они, без сомнения, дали более основательные сведения, чем первые поверхностные путешествия. Прежде всего это относится к экспедициям, целью которых было исследование речной системы Дарлинг-Муррея, а именно, к путешествиям майора Томаса Ливингстона Митчеля, окончившего с успехом свое дело в 1836 году, после шестилетних упорных усилий; то же можно сказать и относительно открытия внутренних областей Виктории («Australia felix») тем же путешественником и не менее – относительно предприятий – смелого Эдварда Джона Эйра (род. в 1815, ум. в янв. 1902) в глубине южной Австралии, в тамошней низкой озерной области и вдоль страшно пустынного южного берега до залива короля Георга (1839–41).

Немного утешительного сообщило большинство всех этих путешественников; если исключить Викторию, все сведения относительно экономического значения исследованных областей были мало поощрительны или носили совершенно отрицательный характер. Только северо-восток составляет в этом отношении похвальное исключение; здесь и гораздо позднейшие путешествия добились результатов, которые некоторым образом могут сравниться с открытиями первых исследователей внутренних частей материка. Такое магическое действие оказали путешествия немецкого ученого Лудвига Лейхгардта, а Куинслэнд и Северная Австралия являются теми областями, которые обязаны немцу своим настоящим открытием и заселением. И, действительно, не будет преувеличением, если утверждать, что грандиозное путешествие Лейхгардта от Дарлинг-Доунс до Порт-Эссингтона (1844–46) увеличило колонизационную область этой части света на всю ее северо-восточную треть. Колонистам оставалось только последовать по стопам путешественника, чтобы получить в свое распоряжение неизмеримое пространство годной земли.

Черта, свойственная всем исследованиям Австралии до средины XIX столетия, это то, что они ограничиваются лишь окраиной материка; центр остается совершенно вне их стремлений. Это явление находит свое объяснение в новизне самой области; прежде, чем не был исследован широкий окраинный пояс в большинстве своих частей, не было никакого повода приниматься за самую глубь материка.

Даже, когда во второй половине XIX столетия цель была наполовину достигнута, отсутствие чего-либо ощутительно заманчивого значительно затормозило ход исследования.

Из шести колоний, составляющих федерацию австралийских государств, только три – Тасмания, Виктория и Куинслэнд – являются дочерьми Нового Южного Уэльса; Южная и Западная Австралия (как и Новая Зеландия), напротив того, образовались путем прямой колонизации из Англии. При тех чрезмерных затруднениях, с которыми Новому Южному Уэльсу пришлось бороться в продолжение долгого времени, это обстоятельство кажется странным: для Западной Австралии уже одно большое расстояние от восточной окраины материка является достаточным, чтобы парализовать дух местной предприимчивости: основание же Южной Австралии было таким рискованным экспериментом, что правительство в Сиднее отлично сделало, оставшись в роли непричастного зрителя. Впрочем, даже и здесь, на востоке Австралийского залива, расстояния не лишены значения; по меньшей мере, нельзя считать случайностью тот факт, что три дочерние колонии лежат в одном поясе с материнскою. Чрезвычайно интересно далее, с точки зрения антропогеографии, то явление, что первым отсадком явился относительно отдаленный от Сиднея остров Вандименова земля, при чем были прямо обойдены соседние области материка, и что даже первые шаги к основанию Виктории, следовательно, одной из этих соседних областей, были сделаны не со стороны Сиднея, но с Вандименовой земли. Редко естественное преимущество, свойственное положению острова на виду обширного противолежащего побережья, проявлялось с такою очевидностью, как здесь.

Первым шагом австралийской колонии Нового Южного Уэльса на пути государственного раздробления было основание колонии для преступников на Вандименовой земле в 1803 году. Поводом к этому послужил прежде всего страх перед колонизаторскими поползновениями французов, бывший не раз причиной основания военных постов на австралийском берегу. Затем, английское правительство считало вредным скоплять слишком большое количество преступников на одном месте, что доказывает также и все снова повторявшиеся отправки преступников в Норфольк (стр. 246); правительству казалось прежде всего желательным сделать безвредными, благодаря отдаленности острова, по крайней мере, самых опасных из них. Для приведения в исполнение этих намерений, губернатор Кинг (ср. стр. 250) отправил лейтенанта Боуена, с отрядом солдат и несколькими ссыльными на Вандименову землю; здесь в июне 1803 года, на левом берегу устьев Дервента, основалось поселение «Рестдоун», название, исковерканное впоследствии в Рисдон.

В это же время в Англии зародился план заселить берега незадолго пред тем открытого Порт-Филиппа в юго-восточном углу материка. Исполнение этого плана поручено было полковнику Коллинсу, человеку, прибывшему в качестве судьи еще с первым транспортом ссыльных в Порт-Джаксон, бывшему затем долгое время генеральным адвокатом Нового Южного Уэльса и находившемуся в то время как раз в Лондоне. 3 октября 1803 года экспедиция, состоявшая из двух кораблей со слишком 300 ссыльными и необходимой командой, высадилась в южной части Порт-Филиппа, приблизительно там, где теперь находится Сорренто. Небольшие экскурсии внутрь страны очень скоро убедили, что она лишена растительности, неприветлива, а когда Коллинсу после продолжительных розысков не удалось найти даже воды, он покинул эту местность 27 января 1804 г. с тем, чтобы перевести своих людей на Вандименову землю, что, по его просьбе, ему было разрешено Кингом. Он направил корабль также и к устьям Дервента, снял с места бывшую там колонию Боуена и основал на правом берегу реки новое общее поселение у подошвы Моунт Веллингтона. В честь тогдашнего английского министра колоний лорда Гобарта он назвал ее Гобарттоуном, сокращенным в 1881 г. в Гобарт.

Но и север острова не остался нетронутым. В одно время с экспедицией Коллинса и все из-за той же боязни пред французской оккупацией полковник Патерсон препроводил из Сиднея другую партию ссыльных на Вандименову землю, где на западном берегу Порт-Дальримпля было основано сначала местечко Иорктоун. Его первые жители не могли стать там твердою ногою, так как уже в 1806 году их отвезли дальше внутрь страны и поселили в новом месте, названном в честь находящегося в Корнваллисе месторождения Кинга Лаунчестоном.

Заселение новой колонизационной области с противоположных сторон необыкновенно ускорило исследование острова, а вместе с этим и оценку его экономических преимуществ; – все это совершилось, однако, помимо воли правительства, и нельзя сказать, чтобы оно способствовало его спокойствию. Продолжительная нужда в жизненных припасах, какою страдали в начале колонизации Новый Южный Уэльс и Норфольк, вскоре сказалась и во вновь насажденной колонии. Причиною этому была, с одной стороны, ее строгая замкнутость, разрешавшая высадку только привозившим преступников кораблям; во-вторых же, – полная экономическая зависимость от Нового Южного Уэльса. При обыкновенных условиях это могло бы и не привести к вредным последствиям; но когда в материнской колонии являлась нужда, как это случилось в 1806 году, благодаря большому наводнению, причиненному рекою Гоуксбери, то положение всех поселенцев становилось тем более опасным, что число жителей Вандименовой земли в это время (1807) увеличилось еще всем населением Норфолька, все еще как-то не налаживавшегося. При таких обстоятельствах условия жизни на Вандименовой земле складывались вначале не утешительно. В течение долгого времени правительство принуждено было предоставлять каждому ссыльному самому добывать себе пищу, одежду и кров. Так как мясо кенгуру было признано достаточно удовлетворительным, то ссыльные в нужде своей скоро разорялись по всей внутренности страны. Это способствовало исследованию острова, но далеко не упорядочению жизни колонистов и еще менее поддержанию хороших отношений с туземцами (ср. стр. 239). Туземцев уничтожали самым жестоким и немилосердным образом – способ, имевший, по крайней мере, преимущество быстроты и единодушия: белое население выступило против чернокожего сомкнутой массою. Ссыльный убивал туземца из-за одной только жажды убийства, поселенец изгонял его из-за мнимой самообороны, а правительство старалось овладеть им из-за стремлений к земельной наживе. Результат этих соединенных усилий был поразительный; знаменитая «черная война» 1830 года с дорого стоившей облавой губернатора Артура (стр. 240) явилась почти уже слишком поздно.

Отношения среди самих белых наладились не так просто. Нападающей стороной здесь является только ссыльный, которому противопоставляется, как страдающая сторона, вся масса поселенцев и правительство. И тем не менее неравная борьба замедлила здесь на целые двадцать лет государственное и экономическое развитие колонии. Многим из отпущенных для охоты на кенгуру ссыльных, кроме того, всем бежавшим из исправительных заведений – а таких было не мало – и в голову не приходило возвращаться из своих экскурсий внутрь страны снова под ярмо заключения; они скоро входили во вкус вольной жизни в кустах, собирались шайками, пробавлявшимися грабежом белых поселенцев, и этою приятною, но для процветания колонии очень мало полезною, деятельностью положили основание тому дикому bushranger’ству, которое до 1830 г. было бичем для Вандименовой земли и которое явилось впоследствии также и на самом материке (ср. стр 255). Причин избегать человеческого общества как для одного, так и для другого сорта беглецов было немало. Издавна во всей Австралии было в обычае предоставлять колонистам пользоваться ссыльными в качестве работников; эти последние, особенно у более грубой и неотесанной части населения, не всегда встречали снисходительное обращение; беспощадное сечение розгами из-за малейшего проступка было еще самым мягким наказанием. И все-таки те, которые изнывали под ярмом частных лиц, могли считать себя еще счастливцами в сравнении с другими несчастными, помещенными в основанных правительством исправительных тюрьмах, из которых на Вандименовой земле самою дурною славою пользовались основанный в 1821 г. Маккари-Гарбоур и присоединенный в 1832 г. Порт-Артур. Многие из содержавшихся в них преступников предпочитали добровольную смерть; другие же бежали, чтобы погибать в непроходимых лесах. Наконец, те немногие, бегство которых оканчивалось удачей, не находили, в свою очередь, никакого повода сколько-нибудь щадить остальное свободное человечество; грабеж, убийства и поджоги на долгое время характеризовали колониальную жизнь на Вандименовой земле. Только в 1825 и 1826 г. г. деятельному губернатору Артуру удалось неожиданным походом положить конец бесчинствам, по крайней мере, на некоторое время; двадцать лет спустя, при губернаторе Вильмоте, они возобновились снова и еще с большею силою.

При всем том зле, которое bushranger’ство нанесло острову, нужно счесть за счастье, что все ужасы и беспокойства оседлого населения ограничивались преимущественно внутренностью страны; южный и северный берега остались в общем пощаженными и могли, поэтому, – хотя и медленно, но без помех – идти на пути развития. Самому Коллинсу, положим, умершему в Гобарттоуне в 1810 году, многое не суждено было увидеть из преуспеяния колонии, которому он положил начало постройкой прекрасной, могущей служить образцом искусства, дороги между Лаунчестоном и Гобарттоуном, начатой еще в 1807 году; но не в его власти было при существующих условиях подвинуть колонию еще дальше на пути развития. Его преемник – подполковник Давей прибыл в Гобарттоун лишь в начале 1813 года. На этот промежуток времени падает первое посещение губернатора Маккари (стр. 252) в ноябре 1811 г.; оно имело большое значение для Вандименовой земли, так как Маккари со свойственной ему живостью излил на этот остров настоящий рог изобилия, наполненный разными планами: он затевал постройки дорог, публичных зданий, даже целых городов, и, что главное, сумел пробудить дух общественности у лучшей части населения. Настоящая организация стала заметной лишь с этой поры; одним из первых ее проявлений было объявление в 1812 году Гобарттоуна главным городом страны. Деятельность Давея, продолжавшаяся до 1817 года, мало подвинула вперед дальновидные планы Маккари. Сам он смотрел на свои обязанности, по свидетельству Иенкса, как на шутку, играл и пил со всеми и не пользовался ни малейшим уважением. Лишь bushranger’ство было для него сучком в глазу, и только желание подавить его заставило его не окончательно бездействовать. Деятельность его выразилась в том, что он объявил весь остров на военном положении и запретил всем жителям оставлять свои дома в ночное время без разрешения. Если при таких обстоятельствах колония вообще может еще указать на некоторые успехи, то этим она обязана исключительно частным лицам. Уже в 1815 г. колония могла вывозить в Сидней пшеницу, а в следующем году также и солонину. В 1816 году последовало основание первой газеты в Гобарттоуне. Когда Давей оставил управление, белое население достигало слишком 3000 душ, и столько же акров находилось под культурой. Но скотоводство и овцеводство еще отсутствовали.

Эти последние составляют приобретение лишь следующих годов. Место Davey’a заступил Вильям Сорель, человек разумный, ближайшей заботой которого было наряду с населением, вышедшим из ссыльных, привлечь также и свободных переселенцев; вместе с этим он обратил свое внимание как на экономическое развитие острова, так и на подавление bushranger’ства. Как и Davey, он не сумел добиться успеха на этом последнем поприще; переселенцев же, напротив того, ему удалось привлечь большими массами, благодаря выгодным предложениям, которые он им делал. Правительство предоставляло им не только совершенно безвозмездно земельные участки, но также и содержание на шесть месяцев, давало взаймы весь скот для обзаведения и семена для первого посева и обеспечивало сверх того минимальные цены на все производство пшеницы и мяса. Когда в 1821 году губернатор Маккари после десятилетнего промежутка времени посетил вторично Вандименову землю, на этот раз для того, чтобы навсегда с нею проститься, белое население достигало 7400 душ, владело 14000 акрами пахотной земли и имело на пастбищах 180000 овец и 35000 голов рогатого скота. Введение рационального овцеводства хотя и совпадает с периодом управления Сореля, но составляет заслугу не раз уже упомянутого полковника Патерсона, побудившего в 1820 г. опытного скотовода Мак Артура (стр. 248) прислать ему транспорт его знаменитых руноносцев. Сделанный в 1819 г. опыт выступить с шерстью на английском рынке потерпел печальную неудачу; но в 1822 г. было вывезено уже 794 тюка, и они были хорошо приняты на рынке. В настоящее время шерстяное производство, как известно, уже давно составляет экономическую основу колонии. Вполне понятно, что при таких обстоятельствах колонисты неохотно встретили уход губернатора, которого любили также и за его личные качества. Когда в 1823 г. он был отозван, его сопровождало всеобщее сожаление; был даже послан адрес лондонскому правительству с просьбой вернуть его снова на прежнюю должность.

Преемник Сореля Артур (1823–36 г.; стр. 240) не мог похвастать таким успехом, несмотря на долгую службу и большие заслуги. Виною этому были, с одной стороны, его личные качества, с другой – его недружелюбное отношение к свободным поселенцам. Вступление Артура на службу связано с важными переменами в государственном строе Вандименовой земли. За последние годы быстрый рост белого населения дал почувствовать отсутствие самостоятельного правления. Не только вопросы, касавшиеся общественного блага, были поставлены в зависимость от Сиднея, но там должны были решаться и повседневные дела; на это уходили недели; хотя со стороны Маккари была сделана попытка устранить это зло, и он снабдил губернатора большими полномочиями, тем не менее такое положение вещей не могло долго удержаться. В Лондоне это скоро поняли. Указ парламента от 1823 года, ограничивший власть губернатора Нового Южного Уэльса, отделил совершенно Вандименову землю, и она была объявлена самостоятельной колонией с собственными судебными учреждениями и особым исполнительным советом, – словом, она была уравнена с Новым Южным Уэльсом. Губернатором был назначен полковник Артур.

Хотя остров находился теперь в поре расцвета, недостатка в работе у губернатора не было; время его более чем двенадцатилетнего правления является самым бурным во всей истории Вандименовой земли. Большой энергии требовало прежде всего урегулирование вопроса о ссыльных. Вскоре после прибытия на остров нового губернатора, из Порт-Маккари бежала шайка преступников в 100 слишком человек, взимавшая контрибуцию со всего острова. Только при помощи большой военной силы удалось положить конец этому бесчинству. По приказанию губернатора были казнены один за другим 103 злодея. Вообще, мягкостью по отношению к преступникам Артур и в других случаях не отличался, несмотря на то, что он, как в свое время и Маккари относительно Австралии смотрел на остров исключительно как на место ссылки. На свободных поселенцев он смотрел как на необходимое зло. Это одностороннее отношение к делу выразилось в неутомимой, хотя и нельзя сказать, чтобы отеческой, заботе о ссыльных. Когда в 1832 г. пришлось упразднить Порт-Маккари на западном берегу из-за слишком густой населенности, он основал на юго-востоке в Порт-Артуре новую тюрьму, в которой тюремное дело было возведено в настоящую науку.

Второй задачей Артура было урегулирование вопроса о туземцах (ср. стр. 240).

Несмотря на все беспокойства, претерпевавшиеся островом из-за борьбы с ссыльными и туземцами, преуспеяние колонии не нарушалось; население и пространство, занятое под культуру, необыкновенно быстро росли именно в период службы Артура. Ко времени его прибытия население перешло цифру 10000; когда в 1836 г. он оставил управление, численность населения учетверилась, точно так же, как и пространство обработанной земли. Число овец достигало тогда приблизительно миллиона голов, а торговля, выражавшаяся в 1823 г. цифрой в 25000 фунтов стерлингов, поднялась свыше полумиллиона. Для широкого развития острова в экономическом отношении в Англии образовалась Van Diemen’s Land Company, которой было предоставлено сначала 250000 акров, а затем еще 100000: эта компания вплоть до последнего времени принимала деятельное участие в развитии колонии. Для просвещения населения имелось 29 школ, для церковной службы – 18 церквей. Пресса, с которой Артур в продолжение многих лет вел такую же ожесточенную борьбу, как сэр Ральф Дарлинг в Австралии (стр. 255), была, наконец, упорядочена; с 1828 г. господствовала полнейшая свобода печати. Одним словом, как Артур, так и колония могли быть довольны полученными результатами.

Дальнейшая история Вандименовой земли до начала второго периода, наступившего приблизительно одновременно и равномерно для всех австралийских колоний, может быть передана в немногих словах.

Преемником Артура был сэр Джон Франклин (1836–43 гг.), человек, уже в то время известный своим исследованием областей северного полюса. Склонный по натуре больше к деятельности на поприще науки, он был не на высоте многоразличных трудностей своего ответственного положения, тем более, что с периодом его управления совпадает и экономический упадок Австралии (ср. стр. 260). Тем не менее нельзя отрицать его заслуг в отношении острова. Организация дела просвещения всецело принадлежит ему; он же основал далее Royal Society of Tasmania, дал возможность издать труд Вильяма Джаксона Гукера (Hooker) о флоре Тасмании и, наконец, поощряя путешественников, дал ход геологическому и естественно-историческому описанию острова. Период его управления есть в то же время и период процветания науки на Вандименовой земле.

Кратковременное управление его преемника, сэра Эрдлея Вильмота (1843–46) заполнено уже борьбою между населением и лондонским правительством из-за отмены ссылки. Вандименова земля всегда пользовалась сомнительной привилегией иметь в своем распоряжении значительные массы преступников, не соответствовавшие ее пространству; неудивительно, поэтому, что все отрицательные стороны колонизации путем ссылки как в нравственном, так и в экономическом отношении стали наиболее ощутительны именно здесь, и уже в 1835 году ссылка вызвала против себя настоящее движение, направленное к прекращению высадки преступников. Это движение не совсем затихло и в следующие года, и, когда в начале сороковых годов на остров были переведены заключенные из Моретонбея, оно ожило с новою силою. Возмущение разгорелось еще благодаря доставке 2000 заключенных с острова Норфолька, сделавшегося с 1825 года снова исправительной колонией, – и поддерживалось, наконец, партиями,беспрерывно прибывавшими из самой Англии. До 1844 г. число сосланных на Вандименову землю преступников равнялось 40000; самыми негодными элементами были сосланные из Норфолька, среди которых было много беглых, собиравшихся в разбойничьи шайки в 100–500 человек, объявивших войну всему обществу. Они поджигали дома, убивали жителей, угоняли скот, и старое зло bushranger’ства снова ожило в его самой худшей форме.

Это переполнило чашу. Движение против заселения острова ссыльными сделалось общим. Был основан большой агитаторский союз, и после нескольких лет усилий, в 1853 году, при губернаторе Вильяме Денисоне, бывшем с 1846 года преемником Вильмота, добились полной отмены ссылки на Вандименову землю.

Нынешняя Виктория является скорее внучкой, чем дочерью Нового Южного Уэльса. Настоящим своим основанием она обязана Вандименовой земле; только предшествовавшая ему краткая история ее чисто австралийского происхождения. Она начинается с известной уже нам попытки Коллинса в 1803 г. (стр. 264), основать у берегов Порт-Филиппа колонию для преступников. Неудача, которую потерпела эта попытка, повела к тому, что в течение более двадцати лет никто не заботился больше о местности, считавшейся «непродуктивной и малообещающей». Только в 1825 году благоприятные отзывы Юма и Говеля (стр. 262), равно как и намерение опередить французов, заставили сделать новую попытку: у Вестеринорта, ошибочно принятого за Порт Филипп, была основана колония для ссыльных под именем Дюмареска; но так как на месте не оказалось воды, то поселение в 1828 году было заброшено. На этом кончается предварительная история Порт-Филиппа.

Действительным своим основанием Порт-Филипп, как называлась нынешняя Виктория до 1851 года, обязан всецело духу предприимчивости частных лиц. В 1834 году к небольшому числу рыбаков и лодочников, ведших в первую треть XIX столетия жизнь полудикарей в восточной части южного берега Австралии, присоединилась семья Генти (Henty), поселившаяся в Портландбее. Эта семья принимала в 1829 году участие в неудачном западно-австралийском предприятии (ср. ниже стр. 273), затем пыталась найти свободные земли на Вандименовой земле и, наконец, когда средства ее стали приходить к концу, она решилась на этот смелый шаг к неизвестному будущему. На поданную уже после своего водворения просьбу о разрешении поселиться последовал со стороны властей сначала отказ, но затем это разрешение было ей дано, благодаря все тому же опасению французского вторжения.

Успех Генти дал толчок предприятию, наметившему своею целью снова Порт-Филипп, – настоящее ядро нынешней колонии Виктории и считающийся, поэтому, многими собственно за исходный пункт этого государства. Руководителем предприятия явился Джон Батман, зажиточный овцевод из Вандименовой земли. Он отправился в 1835 г. с несколькими товарищами к южному берегу Австралии, осмотрел страну и 6 июня 1835 года, за дюжины две топоров, ножей и ножниц, несколько одеял, 30 зеркал и 200 носовых платков, и за обещание платить ежегодно круглым счетом 200 фунтов стерлингов товаром, «купил» две громадные области, обнимавшие вместе 600000 акров (2400 кв. км.), пространство приблизительно величиною с великое герцогство Люксембургское. Следствием этого было образование союза различных поселенцев из Вандименовой земли, Port Phillip Association, и основание первого поселения в Джилонге. Самый же договор по купле был послан в Англию; само собою, его там не признали: если область принадлежала Англии, то туземцы не имели права продавать никакой земли без разрешения губернатора; если же она Англии не принадлежала, то союз не мог претендовать на защиту со стороны Англии. Ассоциация согласилась с этими доводами, и от нее отделились 20000 акров, по тогдашней стоимости около 150000 марок; а в 1836 г. она совсем прекратила свое существование.

В Англии основание новой колонии встретило сначала мало сочувствия; боялись расходов по управлению и не хотели без крайней нужды подвергать опасности сильной конкуренции намеченное поселение в близкой Южной Австралии. Но обстоятельства были сильнее воли правительства. Еще 26 августа 1835 г. губернатор Нового Южного Уэльса Боурке предостерегал от занятия земель без его разрешения; но уже год спустя, в сентябре 1836 г., неожиданный громадный наплыв переселенцев заставил как губернатора, так и английское правительство открыть страну для колонизации. Дальнейшее развитие пошло вперед быстрыми шагами. В 1835 году все управление состояло из одного единственного чиновника, некоего капитана Лонсделя; но уже в следующем году состав управления расширился, явился настоящий отряд констеблей, к которому присоединилось еще небольшое число землемеров. В 1837 году сэр Роберт Боурке сам положил основание Мельбурну и Вильямстоуну, из которых первый уже в 1842 г. получил городское самоуправление. Перепись в июне 1836 г. показала 177 колонистов и около 26000 овец; два года спустя обе эти цифры увеличились в три и в четыре раза. В то же время вывоз молодой колонии выражался в 12000 фунтах стерлингов, тогда как ввоз достигал даже 115000 фунтов. Приобретение земли, как и в Новом Южном Уэльсе, совершалось путем аукциона. При сильном приливе переселенцев в постоянные руки перешло к концу 1841 года не менее 205748 акров земли, увеличивших на 394300 фунтов стерлингов фонды страны, из которых покрывались расходы по общественным учреждениям. Такая громадная сумма является характерной для избытка денег, циркулировавших в то время в стране. При недостатке в рабочих руках поденная плата в 10 шиллингов считалась еще невысокой; бык стоил 12–15 фунтов стерлингов, лошадь 100 фунтов и больше, овца до 3 фунтов. Шампанское, по словам Альфреда Циммерманна, истреблялось в таком количестве, что одними бутылками из-под него можно было бы вымостить улицы на целые мили.

Реакция не заставила себя долго ждать. Наступившее вскоре затем перепроизводство пшеницы и скота привело во всех отраслях хозяйства к упадку цен, повлекшему за собою настоящий кризис. Наемная плата сильно понизилась; скот стоил теперь столько шиллингов, сколько прежде фунтов стерлингов, и сотни торговых фирм пpиостановили платежи. Кризис был громадный, однако кратковременный; конец его наступил уже к середине сороковых годов. С тех пор, – если не считать начавшуюся некоторое время спустя золотую лихорадку и объявление автономии колонии, – ни одно значительное событие не нарушало мирного преуспеяния Порт-Филиппа; развитие его шло быстро и непрерывно вперед. В 1840 году в Мельбурне было установлено порто-франко; в 1843 г. торговые обороты колонии выражались уже цифрою в 341000 фунтов стерлингов; в 1848 г. – даже 1049000. В равной мере росли и доходы от продажи земель. Из 250000 фунтов валового дохода колонии в 1850 г. на них одних приходилось более половины. Расходы были ниже доходов на 30 процентов.

Приятно поражают те довольно хорошие отношения, которые установились с самого начала между колонистами и туземцами. Это обстоятельство является отчасти результатом разумного поведения первых поселенцев, отчасти заслугою известного своею замечательною судьбою Вильяма Беклея (Buckley). Это был ссыльный, который в 1804 году бежал из экспедиции Коллинса, прожил затем целых 32 года среди туземцев и теперь сделался посредником между ними и белыми. Борьба с туземцами, примеры жестокости и т. д. почти отсутствуют в истории Порт-Филиппа; поселенцы могли беспрепятственно расширять свои пастбища, распространяясь все далее вглубь страны. В 1849 г. Порт-Филипп насчитывал более миллиона овец; вывоз шерсти равнялся почти 13 миллионам фунтов.

Блестящее развитие колонии дало уже в 1842 г. почувствовать политическую ее зависимость от Нового Южного Уэльса. Целый ряд представлений, делавшихся Лондонскому правительству и имевших целью политическую автономию колонии, не привели, однако, ни к каким результатам. Тогда колонисты в июле 1848 года решились на столь же смелый, как и оригинальный шаг. Колония должна была избрать шесть депутатов для заседающего в Сиднее Legislative Council; кандидатов заставили взять назад свою кандидатуру и избрали единственным представителем колонии английского статс-секретаря графа Генри Грея. Уловка была, само собою, понята, и в состоявшихся затем в октябре вторичных выборах правительство добилось избрания действительных депутатов; тем не менее цель была достигнута в том смысле, что в Англии увидели себя вынужденными серьезно взвесить вопрос о разделении обеих колоний. Эту задачу взял на себя Board of Trade, министерство уступило, наконец, и Constitution Act от 1850 г. объявил поселение (достигавшее к тому времени 77000 душ) самостоятельной колонией под именем Виктории. Известие об этом событии дошло до Мельбурна в ноябре 1850 г.; но новый порядок вещей вступил в силу лишь с 1 июля 1851 г.

Экспедиция Окслея (ср. стр. 262) в 1823 году вдоль лежащего к северу от Сиднея восточного берега повела к нескольким колонизационным попыткам; так, напр., были основаны поселения в Порте Эссингтоне, на острове Мельвилле и в других пунктах, но никаких положительных результатов эти поселения не дали. Когда несколько времени спустя возникли затруднения по поводу поселения ссыльных на Вандименовой земле, прибегли к основанию в 1826 г. исправительной колонии для преступников у Моретонбея. Это поселение просуществовало до 1840 г. и под именем Брисбэна осталось и до настоящего времени центром управления позднейшего Куинслэнда; настоящим же ядром колонии его нельзя, однако, считать. Прежде всего наличность преступников страшила свободных поселенцев колонии; затем и самой страною нельзя было располагать свободно. Таким образом политико-географическое развитие Куинслэнда шло, на первых порах по крайней мере, единственным в своем роде путем: от внутренности страны к берегам.

Настоящим своим основанием Куинслэнд обязан скваттерам (стр. 256), которые последовали по стопам Аллена Кэннинггама (стр. 262) из Нового Южного Уэльса к северу. От Ливерпуль-Плейнс они подвигались со своими стадами все дальше на север до округа Новой Англии и еще далее до Дарлинг-Доунс. Эти местности представляли лучшие в мире пастбища, но отсутствие прямого выхода к морю являлось большим неудобством: из-за преграждавших путь горных кряжей приходилось для сбыта предметов производства делать длинные обходы через Новый Южный Уэльс. Даже открытие трудного горного перевала к Моретонбею не принесло никакой пользы, так как начальство запретило скваттерам входить в какие бы то ни было сношения с этим местом. Перемена к лучшему наступила только с 1839 г., когда после упразднения исправительной колонии (стр. 259) начали прокладывать доступные дороги через горы, ввели в 1842 г. публичную продажу земель, и когда, наконец, во вновь открытую область удалось направить волну переселенцев. Однако развитие колонии подвигалось вперед медленно; хотя годной земли и было в изобилии, но для ее обработки недоставало рабочих рук: в течение девяти лет было роздано не более 2500 акров. Здесь, как и повсюду в Австралии, выход из этого затруднения видели вначале в доставке ссыльных; не побоялись даже принять к себе ссыльных, отвергнутых Сиднеем в 1849 году, когда Новому Южному Уэльсу хотели навязать целый новый транспорт. Когда же и это оказалось недостаточным, прибегли к обоюдоострому средству, – ввозу китайцев. Вопрос о ссыльных не коснулся Куинсленда благодаря отрицательному к нему отношению метрополии; но зато Куинслэнд не был избавлен от более тяжелого китайского вопроса, не сходившего почти никогда со сцены и обострившегося снова в 1901 г. вследствие все ослабевающего прилива белых рабочих. Впрочем и первые кули не принесли скваттерам никакой пользы. К врожденной расовой вражде присоединилась разжигаемая еще более китайской войной 1841–42 гг. (стр. 261) ненависть китайцев ко всем белым вообще; кули отравляли своих господ чаем и спешили затем как можно скорее убраться из колонии.

Таким образом рабочий вопрос оставался для Куинслэнда все еще неразрешенным. Открытие золота в 1851 г. в Виктории и в Новом Южном Уэльсе еще больше способствовало увеличению нужды в рабочих руках в стране, которой не коснулась еще в то время золотая горячка. Нужда колонистов в ссыльных была столь велика, что вскоре вызвала стремление к политическому отделению от Нового Южного Уэльса только для того, чтобы снова ввести у себя ссылку. Первого они скоро добились: в 1859 г. северо-восточный угол Австралии был объявлен отдельной самостоятельной колонией под именем Куинслэнда. До ввоза ссыльных дело, однако, не дошло. С одной стороны, общее течение во всей остальной Австралии было не в пользу ссылки, с другой стороны, для ссылки оставалась тогда еще открытой более удобная Западная Австралия, куда доставка ссыльных обходилась дешевле.

Куинслэнд представляет ко времени объявления его автономии совершенно иную картину, чем остальные австралийские колонии в свое время. Общее число белого населения достигало в 1859 году 30000 душ, распределявшихся приблизительно на равные части между городом и деревней. Городов насчитывалось 20, из которых Брисбэн имел в то время 4000 жителей, тогда как другие города могли указать лишь на несколько сот; «город» Аллора имел не более 55 душ. Не только по ничтожному количеству жителей, но и по существу своему эти поселения носили характер чистой деревни; мы нигде не встречаем и следа организованного городского управления. Тем более нужно удивляться той самоуверенности и быстроте, с какими все учреждения сумели примениться к так неожиданно нагрянувшим на них новым условиям. Эдвард Иенкс склонен видеть в этом факте доказательство громадного дара англосаксов к политической приспособляемости. Действительно, куинслэндцы приступили к самоуправлению, не имея за собою той подготовительной школы, какая выпала на долю всех остальных австралийских колоний, политическое развитие которых шло лишь шаг за шагом.

Западная Австралия была основана непосредственно самой Англией. Хотя в 1826 году из Сиднея было послано известное число ссыльных к западному берегу материка с целью предупредить возможные поползновения французов занять страну, но основание таких пунктов, как Альбани и Рокинггам едва ли можно назвать настоящею колонизацией. Лишь в 1829 году было положено действительное начало заселению края. За год перед этим некий капитан Стирлинг опубликовал блестящее сообщение о низовьях Сван Ривера, побудившее правительство поручить капитану Фримантлу водрузить там английский флаг. Но дальнейшие шаги со стороны правительства не были сделаны из-за недостатка средств.

Главным выразителем духа частной предприимчивости был Томас Пиль, первый давший толчок колонизации. В сообществе с другими он вызвался привлечь в четырехлетний срок 10000 свободных переселенцев к Сван Риверу под условием, что ему будет обещано в возмещение издержек, оцененных им в 300000 фунтов стерлингов, пространство в 4 миллиона акров (16000 кв. км.). Когда правительство не согласилось на его предложение, Пиль значительно умерил свои требования и добился успеха. Под предводительством назначенного на пост губернатора новой колонии капитана Стирлинга, которому было обещано 100000 акров земли, из Англии отплыла весною 1829 года первая партия эмигрантов. Она прибыла в июне к Сван Риверу и основала у его устьев город Фрнмаитль, а затем, выше по течению, город Перт. За первой партией последовало в Западную Австралию в течение следующих полутора лет 39 эмигрантских судна с 1125 колонистами, привлеченными заманчивыми отзывами. Эмигрантам, однако, не повезло; земли было достаточно, но не доставало рабочих рук, не было ни дорог, ни рынков для сбыта.

План Пиля состоял в том, чтобы культивировать табак и хлопок, сахар и лен, разводить лошадей для Индии и откармливать рогатый скот и свиней для того, чтобы снабжать английский флот солониной. Из всего этого ничего, однако, не вышло: колонистам скоро и самим нечего было есть, и чем больше земли было в их распоряжении, тем сильнее были беспомощность и нужда. Часть поселенцев, среди которых было и семейство Генти (стр. 269), решилась оставить неблагодарную колонию; многие потеряли при этом все свое состояние: сам Пиль, поселившийся вместе с 200 колонистами, потерял, как говорят, 50000 фунтов стерлингов. Основатели колонии не только не заботились о пристанище для вновь прибывавших переселенцев, но и не давали себе никакого труда приступить хотя бы к приблизительному разделу земли, не говоря уже о действительных размежеваниях. Переселенцы после высадки часто целыми месяцами оставались на берегу без крова, беззащитные против жгучего австралийского солнца, предоставленные песчаным бурям и жестоким ливням. При этом гибло и достояние, и здоровье. Когда же они получали, наконец, возможность занять назначенную им область, тогда начинались затруднения другого рода. Отношение к туземцам стали с самой первой минуты в высшей степени враждебными, и только при помощи конного полицейского отряда можно было защитить себя. При таких обстоятельствах здесь не могло быть и речи о преуспеянии, какое наблюдалось в других колониях в юную пору их существования. Развитие колонии подвигалось вперед и очень медленно, особенно, когда за первой волною переселенцев иммиграция совершенно прекратилась. Немногие из оставшихся поселенцев делали с своей стороны все возможное, взялись энергично особенно за овцеводство и разведение лошадей, положили основание некоторым городам и заселили залив Короля Георга; но дальше этого развитие в первые шесть лет не пошло, если не считать распределения 1600000 акров земли между колонистами: в 1834 году под культурой было занято только 564 акра.

Некоторый толчек к развитию колонии дала основанная в 1835 г. майором Ирвином Western Australian Association, целью которой было содействовать эмиграции в Западную Австралию и блюсти интересы этой страны также и в других отношениях. Наряду с англичанами к ней присоединились и жители Калькутты, намеревавшиеся основать, кроме торгового поселения, также и климатическую станцию. Это общество принесло колонии большую пользу; но и ему не удалось, несмотря на всю свою агитацию, изменить медленный ход ее экономического развития. В 1840 году колония насчитывала только 2300 душ; за два года до этого колонистам дано было право посылать 4 членов в Legislative Council (стр. 259).

1841 год вызвал несколько дальнейших предприятий в пользу Западной Австралии. Одно из них было основанное Western Australian Association, – акционерное общество, поставившее себе целью скупать дешево предоставленные некогда капитану Стирлингу земли с тем, чтобы перепродавать их затем по частям. Основной таксой был 1 фунт стерлингов за акр. Этому плану не суждено было, однако, осуществиться. Больший успех обещало другое предприятие того же Западно-австралийского Общества. По инициативе путешественника Георга Грея, будущего превосходного государственного деятеля (стр. 277), было основано в округе Лешенаульте, на северном берегу залива Географов, несколько сот миль к югу от Перта, поселение, получившее название Австралинда. Оно было в лучшей поре расцвета, когда Западно-австралийское Общество прекратило свое существование. Это небольшое местечко существует еще и поныне.

Становившийся с каждым годом все более ощутительным недостаток в рабочих руках принудил колонию последовать примеру Куинслэнда. В 1845 г. Council серьезно обсуждал вопрос о привлечении немецких поселенцев, исходя из того предположения, что при господствовавшем недружелюбном обращении с немецкими эмигрантами в Соединенных Штатах легко будет направить волну этих эмигрантов в другую сторону. При этом принималось во внимание допущение лиц неимущих. Но самым серьезным по своим последствиям явилось решение ввести ссылку. В 1846 году Council постановил допускать ежегодно определенное число ссыльных, доставка которых должна была производиться на счет метрополии, с целью употреблять их при постройках дорог и других общественных предприятиях. Английское правительство откликнулось на это предложение со слишком большою готовностью. Не приходя на помощь Councilʼю в осуществлении других его планов, оно поспешило воспользоваться предлагаемой ему новой областью, чтобы сбрасывать в нее один транспорт преступников за другим, и объявило официально 1 мая 1849 года Западную Австралию местом ссылки. С 1850 года туда стали посылаться преступники «Ticket of leave» – условно помилованные ссыльные, пользовавшиеся свободой в пределах колонии, но остававшиеся под контролем полиции.

В противоположность Новому Южному Уэльсу и Вандименовой земле эта столь поздно введенная колонизация ссыльными в Западной Австралии не мало способствовала развитию колонии. До апреля 1852 г. страна насчитывала уже 1500 ссыльных, из которых половина принадлежала к полупомилованным. Такое большое число ссыльных потребовало целый штат чиновников, усиление войска и вызвало целый ряд крупных построек, на которые одною Англиею было отпущено 86000 фунтов стерлингов: словом, в колонии появились деньги, а вместе с ними и оживление. Старые поселенцы ободрились, установился приток свободных людей; количество раскупаемой и культивируемой земли все расло, а вместе с этим наростали и фонды страны. К тому же были открыты залежи каменного угля, было найдено и стало разрабатываться гуано, вывозиться сандальное дерево; индийская конница стала получать свои ремонты из Западной Австралии, а в заливе Шарко начался лов жемчуга. Ничего нет удивительного, поэтому, что при таких обстоятельствах белое население, насчитывавшее в 1850 году только около 5000 душ, возросло в 1859 году до 15000. Соответственно этому, расширились скотоводство и торговля.

Эта блестящая картина не лишена, однако, и темных сторон. Несмотря на то, что продажа земель росла, доходы не покрывали расходов. Чтобы придти этому на помощь, было издано постановление, по которому условно помилованные ссыльные могли выкупить себя, уплатив от 7 до 25 фунтов стерлингов, соответственно сроку отбытия наказания. Но, несмотря на то, что ссыльные, принадлежавшие в Западной Австралии все без исключения к мужскому полу, широко пользовались этим постановлением – мероприятие это ни к чему не привело: колония по-прежнему не могла обходиться без значительных субсидий со стороны метрополии. Эта финансовая зависимость в связи со ссылкой, которая была на руку Англии, сыграла роль в политическом развитии колонии, явившись главною причиною того, что при введении Responsible Government Западную Австралию просто-на-просто обошли. Другою причиною был состав населения и степень его культурности в 1850 г. В 1859 еще году 41 процент мужского населения состоял из отбывающих или отбывших уже свое наказание ссыльных, а в большинстве поселений число их превосходило даже число свободных поселенцев. Число же не вошедших в реестр достигало в то время 37,5 процентов, не принимая в расчет действительных ссыльных. Поставить такую общину на собственные ноги было попросту немыслимо.

Свою отсталость от других австралийских колоний Западная Австралия могла наверстать нескоро. Она утратила характер исправительной колонии скорее, чем это было желательно свободным колонистам и отбывшим срок наказания ссыльным, избалованным дешевыми рабочими руками и теми суммами, которые отпускались метрополией на ссылку.

Постоянный наплыв беглых каторжников восстановлял соседние колонии, чему немало способствовало и то обстоятельство, что многие западно-австралийские преступники, отбыв наказание, направляли свои стопы на восток. В 1864 г. Виктория выступила с ожесточенным протестом против колонизирования далекого Запада ссыльными и предложила даже принудительные меры. В 1868 году английское правительство вычеркнуло, наконец, из списка колоний для преступников Западную Австралию, принявшую к себе в общем 9718 ссыльных. Разбогатевшие на дешевом труде ссыльных колонисты предсказывали колонии полное разорение от такой реформы: предсказание их, однако, не сбылось. Тем не менее нельзя отрицать того факта, что с отменой ссылки развитие Западной Австралии замедлилось. Только в самое последнее время она стала в состоянии покрывать свои расходы из собственных сумм и лишь с 1890 года, с пожалованием ей Self-government’a, она вступила в ряды остальных колоний. Открытие обширных золотых россыпей внутри колонии служит ей залогом дальнейшего преуспеяния.

Толчком к основанию Южной Австралии, инициативу которого, как и при основании Западной Австралии взяла на себя Англия, послужили собственно благоприятные отзывы исследователя Стерта (стр. 262) о виденной им у устьев Муррея стране, равно как и сообщения капитана Колетта Баркера, которому было поручено исследование залива Св. Винцента. Следствием этих благоприятных отзывов явилось основание в Лондоне в 1831 г. South Australian Land Company, к которой примкнул вместе со многими членами парламента также и Эдвард Гиббон Векфильд.

По собственному опыту знакомый с недостатками английской тюремной жизни, Векфильд видел исход в целесообразном выделении излишка населения Англии, повергавшего, по его мнению, это население в нужду и приводившего его к преступлениям, в новые области, как, напр., в выдвинутую в то время на сцену Южную Австралию. По его плану, следовало учредить снабженное достаточными средствами колонизационное общество и отвести ему в Южной Австралии обширные необработанные земли для того, чтобы на них были основаны общинные поселения. Свои расходы по учреждению общество должно было покрывать из продажи земель по установленным ценам; сверх того эти же доходы должны были употребляться на доставку в колонию английских рабочих, причем число рабочих в каждой колонии должно было соответствовать имеющейся в них потребности.

Планы Beкфильда и предложения South Australian Land Company встретили co стороны английского правительства вначале такое же отношение, как и основание Порт-Филиппа (стр. 264). Основанием новых колоний правительство не хотело ослаблять уже существующие; кроме того, оно боялось предоставить частному обществу законодательные права. Но, с другой стороны, было очень велико и влияние семьи Векфильд, да и сама новая система была заманчива и могла, в противоположность тем, которым следовали до тех пор, оказаться как раз более целесообразной. Таким образом в 1834 г. правительство решило сделать попытку осуществить план Векфильда. О средствах для этого предприятия должно было позаботиться само общество. Руководительство в Лондоне было отдано в руки трех комиссаров: в самой колонии правительство удержало за собою право назначать губернатора и некоторых других должностных лиц; выбор остальных был предоставлен обществу. Доставка ссыльных в Южную Австралию была раз навсегда исключена.

В феврале 1836 г. из Англии отправились первые три корабля. Два из них прибыли в июле к острову Кенгуру, где, у Непеанбея, пассажиры тотчас же начали устраиваться; третий корабль, прибывший уже в августе, отправился к побережью материка, а именно, к берегам Торренса. Выбор этого места для высадки, сделанный полковником Лайтом (Light), показался большинству переселенцев настолько же неудачным, насколько Непеанбей казался неблагоприятным их руководителю. В следующем году, посредством голосования между колонистами, дело было окончательно решено в пользу выбранного Лайтом места и тотчас же приступлено к основанию города, названного по желанию короля Вильгельма IV в честь его супруги Аделаидой.

История развития молодой колонии имеет свою светлую и свою неутешительную сторону. Неудачный состав должностных лиц и различные стеснения, наложенные на некоторых из них, привели вскоре к таким прениям, что большинство из них должно было быть отозвано обратно. Такое положение вещей имело, однако, мало влияния на экономическое развитие колонии; только за один 1837 г. было продано более 60000 акров земли, принесших обществу 43151 фунтов стерлингов. До середины 1839 г. число акров, приобретенных за 230000 фунтов достигало уже 1/4 миллиона. В 1840 г. насчитывалось 10000 поселенцев, владевших 200000 овец и 15000 голов рогатого скота.

Как в Виктории, так и здесь, в Южной Австралии, за быстрым блестящим подъемом следует громадный крах. И здесь также бешеная спекуляция на земли достигла невероятных размеров, и хотя вместе с этим поднялась до головокружительной высоты также и заработная плата (опытные рабочие зарабатывали в день до 50 шиллингов), тем не менее легкая нажива, достигавшаяся путем спекуляции, влекла к себе еще больше и отрывала многих от работ. К тому же, второй губернатор колонии полковник Гаулер (Gawler) увлекся большими общественными постройками, несмотря на то, что метрополия решительно заявила, что не обязывает себя никакими субсидиями. Таким образом, колония очень скоро оказалась обремененной долгом в 405000 фунтов стерлингов. South Australian Company не совсем свободна от вины в том обороте, который приняли дела колонии. Ее председатель Ангас, совершенно противно намеченным целям Векфильда, также занимался спекуляциями. Он вложил половину капиталов Общества в поземельные участки, занимался ловлей китов, торговлей и банковскими делами и привлекал колонистов к вкладам их сбережений, выдавая чрезмерно высокие проценты на их депозиты. С своей стороны и комиссары плохо понимали свои обязанности. Цена, назначенная при основании колонии за акр земли, равнялась одному фунту стерлингов: по этой цене были проданы колоссальные пространства. И вот, вместо того, чтобы повысить цену, они ее непонятным образом понизили вскоре до 12 шиллингов.

Только с призванием Георга Грея в руководители колонии начал улучшаться этот порядок вещей. Имя Грея будет всегда блистать на страницах истории английских колоний; оно останется и в области этнографии окруженным ореолом славы. По возвращении из совершенных им двух путешествий в Западную Австралию в 1837 и 1839 годах (стр. 274) Грей выработал докладную записку о том, как должны были бы управляться британские владения в Южном море и в Южной Африке; когда в 1841 г. Южная Австралия объявила свое банкротство, Грею представился случай приложить на деле свои взгляды. Его назначили штадтгальтером в Аделаиду, и с этого момента управление колоний фактически перешло в руки английского правительства.

Грею предстояла колоссальная работа. Кассы были пусты: полчища чиновников поглощали все доходы колонии, а бремя долгов было нестерпимо, несмотря на то, что английский парламент погасил часть прежних долговых обязательств. Первым шагом Грея было приостановить те постройки, в которых не было неотложной надобности, уволить лишних чиновников и уменьшить оклады.

Поворот к лучшему не заставил себя долго ждать. В 1841 г. из проданных 299077 акров земли только 2503 находились под культурою; к концу 1842 г. их было уже более 20000 при увеличении населения с 14600 душ на 17000. К несчастью для колонии метрополия не пожелала придти ей на помощь, взяв на себя также и остальную часть старых долгов. Грей не мог, да и не желал сразу порвать с господствовавшей финансовой системой: он выдал векселя на местное правительство. Однако, лишь самая небольшая часть их была погашена, что вызвало недовольство в Южной Австралии, где финансовый кризис достиг в 1843 году своей высшей точки. Однако, положение колонии сделалось более сносным, когда были открыты и начали обрабатываться богатые залежи меди. С незначительными колебаниями, понятными для юной колонии, развитие Южной Австралии пошло с этих пор своим нормальным путем. Население достигло в 1848 г. 38600 белых и 3700 туземцев; торговые обороты (в 1839 г. только 427000 фунтов стерлингов) выразились в 1849 г. уже в 888000 фунтов, из которых 504000 падали на вывоз. Соответственно с этим росли и доходы; с 1845 г. они не только стали покрывать расходы, но и давали значительный излишек.

Деятельность Грея, столь благотворная для Южной Австралии закончилась уже в 1845 г. На его долю выпала судьба быть всегда там, где нужны были и его дальновидность, и его твердая рука; на этот раз он был назначен в Новую Зеландию. В истории управления его ничем не выдавшихся преемников нельзя отметить ничего, кроме стремления колонистов к политической самостоятельности. При основании колонии английское правительство обещало даровать ей самоуправление, как только число жителей возрастет до 50000. Уже в 1842 г., вместе с отменою должности комиссаров, был учрежден долженствовавший состоять при губернатора совет (council) из 8 членов, из которых 4 назначались из должностных лиц, другие 4 избирались губернатором из колонистов. Дальше этого, само собою лишь слабого представительства интересов колонистов, предупредительность правительства, однако, не пошла и в следующие годы, несмотря на все возраставшее благосостояние Южной Австралии. Но когда в 1849 г., сверх ожидания, население колонии повысилось до 52000 душ, правительство увидело себя вынужденным исполнить данное обещание, и в 1850 г. Южная Австралия сделалась полноправной колонией. 20 августа 1851 г. в первый раз собрался council из 24 членов; из них две трети были избраны колонистами, 8 членов (из которых должностных лиц не должно было быть больше четырех) назначены были губернатором.

Благоприятное и быстрое, в общем, развитие более молодых австралийских колоний во второй половине сороковых годов заронило в руководящих колониями кругах Англии мысль поставить их на такую же степень самостоятельности, какою Новый Южный Уэльс пользовался уже с 1842 года (ср. стр. 259). Не только Вандименова земля и Порт-Филипп, достигшие уже возможности покрывать свои расходы из собственных средств, могли претендовать на право распоряжаться самостоятельно своими доходами, но и Южная Австралия быстрыми шагами приближалась к такому утешительному положению вещей. Только Западная Австралия оставалась еще позади. В 1847 г. намерения правительства приняли более определенные формы. Тогдашний министр колоний Карл Генри Грей (стр. 260) открыто высказал губернатору Нового Южного Уэльса свое намерение даровать молодым колониям конституцию 1842 года; он хотел даже учредить, и притом во всех австралийских колониях, наряду с Legislative Council верхнюю палату, члены которой должны были избираться из городских общин. Когда эти последние две части проекта встретили в Австралии энергичный протест, Грей от них отказался и представил дело на рассмотрение Committee of the Privy Council for Trade and foreign Plantations. Результатом совещания явилось в 1849 г. то, что для Вандименовой земли, Южной Австралии и Порт-Филиппа, который должен был быть отделен от Нового Южного Уэльса, рекомендовалось введение конституции по образцу конституции Нового Южного Уэльса. Дальнейшая разработка реформы должна была быть предоставлена отдельным парламентам; но Committee высказал при этом надежду, что таможенные дела будут подлежать еще покуда ведению британского парламента. В то же время Committee находил желательным введение однородного тарифа для всех колоний.

Составленный на основании доклада комитета проект получил 5 августа 1850 г. силу закона под заглавием An act for the better government af Her Majesty’s Australian Colonies. Вандименова земля, Южная Австралия и Виктория (прежний Порт-Филипп; ср. стр. 271) получили предложенную комитетом конституцию; Западной Австралии она была обещана, как только расходы по гражданскому управлению колонии будут покрываться ею из собственных средств. Право выбора получал в возрасте не менее 21 года каждый, владевший участком земли стоимостью в 100 фунтов стерлингов, или же каждый нанимавший дом или арендовавший землю с платою 10 фунтов в год. Таможенный вопрос был решен в том смысле, что высота пошлин должна была устанавливаться колониальными правительствами; причем запрещалось взимание дифференциальной пошлины. В то же время не должны были облагаться пошлиной товары, предназначавшиеся для нужд английского войска и не должны были нарушаться существующие торговые договоры.

Как первую ступень к совершившемуся лишь в недавнее время объединению австралийских колоний в одно федеративное государство, нужно отметить проведенное Карлом Грейем, после того, как вошла в силу новая конституция, назначение губернатора Нового Южного Уэльса генерал-губернатором четырех колоний, – Нового Южного Уэльса, Виктории, Тасмании и Южной Австралии. Этим шагом Грей хотел в наглядной форме выразить идею общности колоний; заставляя, однако, правителей трех последних колоний давать таким образом отчет наряду с колониальным ведомством также и генерал-губернатору Нового Южного Уэльса, Грей низводил их положение на степень вице-губернатора. Дух независимости и взаимное соперничество последних трех колоний не обещало будущности этой реформе. Так, напр., Виктория назначила своему губернатору 7000 фунтов годового оклада, тогда как генерал-губернатор Сиднея получал только 5000. В 1855 г. во главе каждой колонии был поставлен губернатор; и хотя губернатор Сиднея до 1861 года носил вместе с тем также и титул генерал-губернатора, этот последний не давал ему никаких преимуществ.

Актом 5 августа 1850 г. сделан был главный шаг к изменению государственного строя австралийских колоний; этим, однако, он не завершился. Хотя таможенные доходы и были обещаны колониям, но пошлины продолжали взиматься чиновниками, назначавшимися из Англии. Точно также колонии не могли свободно распоряжаться и доходами от продажи казенных земель, так как половина этих доходов употреблялась метрополией на поощрение эмиграции. Наконец, и само назначение высших должностных лиц зависело всецело от правительства метрополии. Непосредственно после введения новой конституции поднялось общее движение, направленное к отмене всех этих пунктов. Требовали полного самоуправления без всяких ограничений, и лондонское правительство не замедлило уступить этому бурному натиску.

Побуждением к такой готовности метрополии придти навстречу колониям ничуть не было одно только гуманное доброжелательство, – ею руководило прежде всего опасение, что отказом она испортит свои отношения к массе австралийского населения. Уже сама по себе необузданная и ни пред чем не останавливающаяся, эта масса, благодаря необычайно усилившемуся вследствие открытий золота притоку не всегда безукоризненных в нравственном отношении переселенцев, значительно усугубила неутешительные стороны своего характера, чему доказательством служили ежедневные столкновения с начальством в лагерях золотоискателей. Другою причиною уступчивости метрополии была с одной стороны тяготевшая над нею крымская война (см. т. VIII), оставлявшая ей мало досуга для колоний, с другой – общее положение Европы. Таким образом, уже в апреле 1851 г. все таможенное управление перешло в ведение колоний; год спустя в их распоряжение были отданы также и доходы с налогов на золото, и в то же время им предоставлено было изложить лондонскому правительству свои дальнейшие желания относительно формы самоуправления. В конце 1854 г. колонии представили в Лондон свои проекты. Проекты Южной Австралии и Тасмании были тотчас же приняты королем, тогда как от Нового Южного Уэльса и Виктории истребовали и некоторых изменений: в 1855 г. и их проекты были приняты.

Содержание новых конституций можно передать вкратце следующим образом. Самое существенное, общее всем четырем колониям, нововведение состояло в изменении системы одной палаты на систему двух палат; наряду с прежним Legislative Council – теперешней первой камерой, или верхней палатой, – является Assembly – нижняя палата. В Новом Южном Уэльсе первая состояла из 21 члена, избираемых империей пожизненно, тогда как в нижней палате, согласно проекту, было 54 депутата, они избирались из имущих классов с определенным доходом. В настоящее время число членов верхней палаты неограниченно, тогда как в нижней палате оно равно 125; эти последние избираются на три года. В Виктории Council состоял по закону 1855 года из 30 членов (теперь 48), Assembly – из 75 (теперь 95). Здесь и та, и другая палаты составлялись путем выборов; продолжительность службы – шесть и три года. В Южной Австралии Council состоял из 12 членов, назначаемых правительством: Assembly составлялось путем выборов и имело 36 членов; но уже в 1856 году и для верхней палаты были введены выборы, и число членов увеличено до 18. Впоследствии состав верхней палаты возрос до 24 членов (избираемых на 12 лет), нижней палаты до 54 членов, избираемых на три года; депутаты получали хорошее содержание. Однако, в 1902 году число представителей из экономических соображений было понижено до 18 и 42. Наконец, в Тасмании с самого начала и по настоящее время Council состоял из 18, Assembly – из 37 представителей; обе палаты составлялись путем выборов.

Наряду с системой двух палат каждая колония имеет губернатора, который назначается правительством, но оплачивается колонией. Продолжительность службы губернатора в среднем шесть лет, оклад – от 3500 фунтов стерлингов (в Тасмании) до 7000 фунтов (Новый Южный Уэльс). При утверждении законов, касающихся колонии, они дают свое согласие от имени британского короля. В настоящее время положение губернатора является в сущности одним лишь представительством; на законодательство они не имеют никакого влияния; в 1899 году «губернатором» Нового Южного Уэльса был назначен 27-летний тщеславный Карл Уильям Лигон Бошан (Beauchamp), а губернатором Южной Австралии барон Галлам Теннисон, – сын знаменитого отца, – еще более несведущий, несмотря на свои 50 лет, в делах правления, чем Бошан.

Своеобразным является правовое отношение колоний и их населения к метрополии. Парламенты, согласно предложенной ими самими форме, именуются «парламентами короля», от имени которого они издают законы для австралийских подданных Его величества короля Британии. Колонисты фактически пользуются в самых широких размерах всеми правами и преимуществами британских граждан, не платя ни одного пенни Англии, верховная власть которой выражается только в том, что английское право там, где оно не вытеснено местным законодательством, имеет силу также и в Австралии.

Высшими органами правления являются министры; их число колеблется от шести (в Тасмании) до девяти (в Новом Южном Уэльсе). Так как они избираются парламентом по большинству голосов, то, с одной стороны, это ведет к их частой смене: за 1856–76 гг. у кормила правления стояло в Виктории 18 различных министров, в Новом Южном Уэльсе 17, в Южной Австралии 29; с другой, – благодаря этому обстоятельству, поста министра достигают представители самых различных профессий, большею частью выказывающие в управлении большую умелость.

Вопрос о самоуправлении, наверное, не пришел бы к такому быстрому решению, если бы все положение Австралии не изменилось в начале пятидесятых годов XIX столетия так внезапно и радикально, благодаря открытию богатых золотых россыпей в различных ее местностях. Золото было найдено еще раньше при прокладывании дороги через Голубые горы (в 1814 г.; стр. 253), но в то время правительство умолчало об этом открытии и из опасения не справиться с возбуждением, которое должно было неминуемо охватить население при его обнародовании. Слухи об открытии залежей золота всплывали затем время от времени, но встречали мало доверия. Только когда открытие золота в Калифорнии (1848) привлекло туда внимание всего света и вызвало настоящее переселение народов в лице золотоискателей, этот благородный металл обратил на себя и в Австралии более серьезное внимание. Австралийский кузнец Нargreaves, проведший некоторое время в Калифорнии, исследовал в феврале 1851 г. горы у Бегерста и 12 числа того же месяца нашел действительно множество промывного золота в Льюс-Нонд-Крике. Это открытие не осталось, как прежние, тайной; напротив того, на весть о нем скоро весь материк откликнулся, и уже в мае колонисты стали являться целыми массами. Несколько недель спустя золото было найдено также у Балларата в Виктории, а в октябре затем и у Моунт-Александра, к северу от Мельбурна. Еще несколько месяцев спустя к этому присоединились залежи, найденные южнее у Бендиго. В Куинслэнде золото найдено было в 1858 г., а в Западной Австралии только в 1886–87 г.

Действие, оказанное этими открытиями на все человечество, было неописуемо. Золотая лихорадка охватила прежде всего все население Австралии. Всякий, кто только в состоянии был работать и двигаться, спешил к приискам, все равно, был ли то крестьянин, моряк или должностное лицо. Прежние поселения пустели настолько, что в Мельбурне, напр., в течение некоторого времени оставался только один полицейский; Южная Австралия производила впечатление страны, населенной только женщинами и детьми. То же самое было в Тасмании и даже на Новой Зеландии. Позже, когда известие об этих открытиях достигло Америки и Старого Света, в страну хлынула новая волна эмигрантов, и весь избыток населения устремился в округи, где было золото. При таких обстоятельствах число населения Австралии быстро возросло. В Виктории, куда устремилось больше всего переселенцев, население в июле 1851 г. равнялось 70000 душ; через девять месяцев эту цифру давало уже население одних золотых приисков, а в 1861 колонии насчитывали 541800 душ. Новый Южный Уэльс имел к этому времени 358200 жителей, Южная Австралия – 126800, Тасмания – 90200; в Куинслэнде число жителей равнялось 34800, а в Западной Австралии 15600. Насколько такой рост населения повлиял благотворно на экономическое развитие колонии, настолько же стало затруднительным, ввиду этих столь внезапно нахлынувших на него событий, положение правительства. Бегство чиновников со вновь учрежденных должностей сделалось настолько всеобщим, что дальнейшему управлению грозила попросту опасность быть совершенно приостановленным. Было удвоено содержание, но и это не помогло: притягательная сила золотых приисков была слишком велика. В Виктории губернатор увидел себя, в конце концов, вынужденным обратиться к Англии с просьбою прислать полк солдат, так как страх военного суда удерживал бы их от бегства; одновременно с этим для заполнения должностей было выписано из Англии 200 отставных тюремных надзирателей.

Другого рода затруднения явились для правительства в его правовом отношении к новому промыслу. По мнению юрисконсультов правительства, все залежи благородных металлов, как на казенной земле, так и на частной должны были принадлежать казне; на этом основании они советовали губернаторам просто-на-просто запретить разработку золота, дабы не нарушать спокойного течения развития колонии. При господствовавших условиях такой совет был настолько же бесполезен, как и нелеп, так как последовать ему с теми силами, которые были в распоряжении властей, не было даже отдаленной возможности. Сэр Чарльз Фицрой, тогдашний губернатор Нового Южного Уэльса, удовлетворился, поэтому, только тем, что, при первом известии об открытии золота, издал указ, которым разрешалось копать на казенной земле только при внесении в пользу правительства определенного налога на шурфование (30 шилл. в месяц) и, сверх того, 10 процентов с дохода от эксплуатации кварца.

Со стороны золотоискателей это постановление встретило, само собою, мало сочувствия, хотя оно могло способствовать развитию колоний, т. к. увеличило бы общественные средства. В Новом Южном Уэльсе, где государственные условия вообще были не так сильно потрясены, с ним примирились. Не так обстояло дело в Виктории, губернатор которой также присоединился к постановлению Сиднея. С одной стороны, здесь правительство не успело еще стать твердою ногою, как в Новом Южном Уэльсе; с другой – именно в Виктории население увеличилось насчет особенно большого процента самых грубых людей и авантюристов. Не на долю каждого из них выпадало счастье найти золото; не будучи в состоянии платить установленного большого налога, он начинал агитировать, сначала против высоты налога, а затем и против самого налога вообще. Недовольство сделалось скоро общим не только на золотых приисках, но даже в старых поселениях и городах. Здесь были того мнения, что употребление больших сумм, образовавшихся из налогов на шурфование и на само золото, исключительно на покрытие расходов по управлению, не соответствует интересам народонаселения, и требовали, поэтому, отмены этих налогов. Налоги были понижены, но это никого не удовлетворило; напротив того, волнения на приисках росли. На прииске Еурека у Балларата совершено было в октябре 1854 г. убийство. Слабая полиция сделала при расследовании этого дела несколько ошибок, вследствие чего между нею и золотоискателями дело дошло до столкновений; волнения направились скоро против ненавистного налога на шурфование и, наконец, когда губернатор прислал в возмутившийся округ все бывшие в его распоряжении войска, дело дошло до открытого сопротивления, причем было убито около 30 золотоискателей и несколько солдат. 120 бунтовщиков было арестовано, зачинщиков же отправили в Мельбурн для производства над ними суда. Но там не нашлось ни одного судебного учреждения, которое пожелало бы, несмотря на подавляющую массу улик, произнести приговор.

Вопрос о налогах был урегулирован только в 1855 году. На место совершенно упраздненного налога на шурфование был установлен налог с золотоискателей в 1 фунт стерлингов в год. Чтобы пополнить вызванное этою мерою уменьшение доходов казны, была введена пошлина на вывозимое золото, в размере 1/2 кроны на каждую унцию золота. Этим целесообразным мероприятием налог падал прежде всего на золотоискателя, имевшего удачу, что обеспечивало новому закону дружелюбный прием и удовлетворяло все стороны. Еще до истечения года губернатор Виктории мог уже донести в Лондон, что на всех приисках установилось спокойствие.

Открытие поразительного богатства Австралии в золоте хотя и не было прямою причиною дарования колониям полного самоуправления, тем не менее необыкновенно ускорило ход совещаний; и действительно, общее положение дел изменилось с началом эксплуатации рудников так разительно, что достижение наивозможно большей самостоятельности сделалось для местных правительств жизненным вопросом. Акт 1855 г. свидетельствует о политической проницательности английского правительства. Промежуток времени между дарованием конституций 1850 и 1855 гг. есть переходное время. Созданный в 1850 г. сложный организм управления не успел еще окрепнуть, чему никоим образом не могла способствовать охватившая все население золотая горячка. Да и само население – как уже пустившее в стране корни, так и вновь прибывшее и продолжающее прибывать – стояло перед новыми условиями: прежнее населенные центры пустели, на золотых же приисках города вырастали, как грибы. Это сдвинуло прежде всего экономический центр колоний, а после того, как в 1855 году право выборов было даровано также чужим золотоискателям, – и политический.

Сверх того снова всплыл на поверхность старый земельный вопрос. При всем богатстве Австралии в золоте (средний годовой доход с 1851 по 1901 гг. составлял девять миллионов фунтов стерлингов) все-таки было неизбежно, чтобы из нескольких сот тысяч золотоискателей несколько тысяч терпели неудачу. Немногие дела доставляли в то время столько неприятностей начальству, как необходимость как-нибудь пристроить этих неудачников. Как некогда Маккари считал первым условием всякого экономического развития создание путей сообщений, так и теперь колониальные правительства видели в этом свою главную задачу. Уже в 1855 году была открыта железнодорожная линия Сидней-Параматта; за этим последовало устройство обширной сети дорог и телеграфных сообщений. С гордостью указывает Иенкс на то, что между 1788 и 1821 гг. Англия истратила на хозяйственные нужды Нового Южного Уэльса и Тасмании сумму в 10 миллионов фунтов стерлингов; это, конечно, немало и само собою способствует поддержанию добрых чувств к метрополии также и в нынешнем австралийце. Но что значит эта сумма в сравнении с теми 100 миллионами фунтов стерлингов, которые сама Австралия истратила на те же нужды в короткий промежуток времени от 1855 до 1880 г. Те десять миллионов вышли из карманов английских плательщиков налогов; для этих ста миллионов австралийские карманы были слишком недостаточны. Они были собраны большею частью путем государственных займов, сделанных в Лондоне. С одной стороны, это положило начало огромной сумме государственного долга австралийских колоний (187 миллионов фунтов стерлингов в 1900 году, т. е. 50 фунтов стерлингов на каждую душу 3 3/4 миллионного населения); с другой – английский денежный рынок, со своею всегдашнею готовностью предоставлять к услугам австралийских колоний свои богатые средства, немало способствовал укреплению в австралийцах сознания их кровной связи с метрополией.

Дарование широких избирательных прав конституцией 1855 года скоро привело в движение поземельный вопрос. Оно принесло прежде всего пользу мелким поселенцам, число которых, превосходившее всегда число крупных землевладельцев или скваттеров, непомерно росло, благодаря новым притокам. Умно воспользовавшись усилением своего влияния, они поспешили возобновить старый разлад между интересами скотоводов и земледельцев для того, чтобы решить его в свою пользу. В Новом Южном Уэльсе был издан в 1861 году новый закон, регулировавший раздел казенных земель на новых основаниях; примеру этому последовали и другие колонии. Мелким поселенцам повсюду было отдано преимущество, права же крупного землевладельца урезывались. Так, напр., в Новом Южном Уэльсе мелким поселенцам дано было право выбрать для себя на неразмежеванных еще пастбищных пространствах определенный небольшой участок под жилье и ферму.

Экономическая борьба, начатая с обеих сторон с таким рвением еще полстолетия тому назад под влиянием вызванного открытием золота экономического подъема, продолжается и по настоящее время, если не столь ожесточенно, то еще более упорно. Стороной страдающей все еще является крупный землевладелец. Он, положим, храбро отстаивает свои интересы; но за последние десятилетия мелкий собственник («selector» или «cockatoofarmer») все больше и больше берет верх не только в поземельном законодательстве, но и в действительности. С 1890 года покровительство, оказываемое ему во всех колониях, идет так далеко, что для покупки земли ему выдаются под низкие проценты ссуды, в которых другому отказывается.

Большой интерес представляет движение народонаселения в Австралии за последнее полустолетие. Мы уже указали на огромный его прирост в непосредственной связи с открытием золота в юго- восточных колониях и привели цифры, указывающие численность населения за 1861 г. Впоследствии население не возрастало, само собою, с такою быстротою, как в пятидесятых годах; но если не считать двух последних десятилетий, рост его держался все-таки на такой высоте, которая, принимая во внимание сильную американскую конкуренцию, остается тем не менее поразительной. В 1861 году материк вместе с Тасманией насчитывал 1167695 белых; к 1 января 1900 г. число их достигло 3756894, т. е. менее, чем в четыре десятилетия число белых увеличилось больше, чем в три раза. Больше всего способствовала этому приросту белых иммиграция, особенно сильная со стороны Великобритании. С 1853 по 1890 гг. это островное государство дало Австралии 1374422 переселенца, из которых половина получила денежную поддержку от отдельных колониальных правительств. Под влиянием сильного экономического упадка в начале девятидесятых годов (стр. 285) число переселенцев значительно уменьшилось; в Виктории и в Южной Австралии за последнее время преобладает даже эмиграция, и прирост населения в этих колониях поддерживается исключительно превышением рождений над смертностью.

Число рождений падает, однако, с каждым годом, отчасти вследствие того же экономического застоя, дурно влияющего на число браков, отчасти же по другой причине, имеющей для будущности материка несравненно более роковое значение и заставляющей австралийских государственных людей смотреть на эту будущность с немалым опасением. Мы говорим о физическом и духовном вырождении белой расы в пятой части света (стр. 236). Причины этого вырождения хотят видеть в неблагоприятном влиянии австралийского климата и неприспособленности к нему чисто-английского способа питания, основанного почти исключительно на мясной пище. Как бы то ни было, но первоначальный вид белого изменился к худшему; понизился также и общий уровень его нравственности: разводы – в порядке вещей, деторождения насильственно подавляются.

Немало способствовало уменьшению иммиграции последовавшее в 1890 г. со стороны большей части колоний прекращение денежных субсидий столь склонным к переселениям бритам. Это мероприятие является отражением внутренних политических условий колоний, т. к. ясно указывает на большое влияние имеющей почти всюду решающий голос партии рабочих. Само собою понятно, что в интересах этой последней поддерживать высокую заработную плату и всячески стараться, поэтому, препятствовать иммиграции. В видах этого она значительно ограничила или же совсем подавила также и приток цветного населения. Созванный Куинслэндом, Новым Южным Уэльсом, Викторией и Южной Австралией «интернациональный конгресс рабочих» в мае 1899 г. в Брисбэне решил даже не допускать в Австралию вообще никаких чужеземцев.

Это чрезмерно выраженное сознание своей силы у партии рабочих ввергло однажды материк в большую опасность. К концу восьмидесятых годов старинная вражда между мелким собственником и крупным пастбищным хозяйством, между трудом и капиталом, так обострилась, что потребовался самый ничтожный повод для того, чтобы прежние легкие раздоры разгорелись в ожесточенную борьбу. Сама борьба была только испытанием силы. Экономические условия были в Австралии всегда лучше, чем в какой бы то ни было другой культурной стране, как относительно высоты заработной платы, так и относительно дешевизны жизненных продуктов и земли, а равно и продолжительности рабочего времени. Рабочие потребовали большого участия в регулировании работы; когда же это притязание встретило сильное сопротивление со стороны работодателей, дело в 1890 г. дошло до открытой борьбы. Поводом к ее началу послужил отказ одного судовладельца принять обратно отпущенного рабочего. Это тотчас же повело к стачке портовых рабочих, примеру которых последовали также рабочие и других отраслей. По плану вожаков этого движения всеобщая стачка должна была парализовать всю промышленность материка, – замысел сам по себе грандиозный; но он оказался невыполнимым. Хотя рабочие и были по большей части хорошо организованы еще до этого, но работодатели очень скоро восполнили упущенное, соединившись в свою очередь в большие союзы; к тому же невошедшие в организацию рабочие не были подчинены обязательности стачки. После многократных отдельных забастовок победа по всей линии осталась за капиталом.

Вызванный отчасти экономическими неурядицами, отчасти вследствие одного обстоятельства, характерного, по-видимому, для земледельческих и скотоводческих колоний – над материком разразился в 1893 г. тяжелый финансовый кризис. Как пол века тому назад безумная спекуляция на земли и поземельные участки в Новом Южном Уэльсе, Южной Австралии и Виктории привели молодые колонии на край гибели, так и теперь увеличенное в соответствующих размерах отклонение от нормальной экономической жизни, дикая спекуляция на земли и акции повергли весь материк в крайне опасное положение. Даже самые солидные предприятия пошатнулись. В настоящее время, лишь немного лет спустя, следов этого кризиса в пятой части света почти уж незаметно. Австралия – и в этом отношении она сходна с Соединенными Штатами Северной Америки – обладает в сравнении с численностью своего населения громадными естественными богатствами. Не только золото и другие полезные минералы представляют действительное средство против всяких экономических неурядиц, но и почвенные богатства большей части ее поверхности, равно как и благоприятные климатические условия. Лучшим доказательством этому служит почти внезапно умножившийся вывоз животных и растительных пищевых веществ.

Главными отраслями хозяйства Австралии все еще являются скотоводство, горное производство и земледелие, которым далеко уступает промышленность. Развитие скотоводства идет неравномерно, хотя в общем все-таки успешно. Несмотря на сильно уменьшившееся, вследствие продолжительных засух последних лет, число рогатого скота и овец в Новом Южном Уэльсе и Куинслэнде, Австралия и Тасмания насчитывают почти 100 миллионов полезных животных (рогатого скота, овец, лошадей и свиней); вывоз шерсти далеко превосходит миллион тюков, а вывоз мясных консервов, масла и сыра дает стране ежегодно не один миллион фунтов стерлингов.

Не так блистательны успехи земледелия. Самою большою для него помехою является общая сухость, о которой мы много говорили, а затем и необыкновенные периодические засухи. Из 1900 миллионов акров, которыми располагают Австралия и Тасмания, в настоящее время продано 112 миллионов и отдано в аренду 700 миллионов, тогда как приблизительно 1100 миллионов акров остаются и останутся еще надолго без употребления. Характерен для отношения между отдельными отраслями хозяйства тот факт, что из указанных 812 миллионов акров угодий едва лишь 7 1/2 миллионов идет под земледелие; весь же колоссальный остаток служит покуда исключительно для скотоводства. Такая громадная несоразмерность заставляла австралийцев не раз задумываться, и не без причины старались повсюду облегчить бедному классу населения приобретение земли. Ввиду частых засух и экстенсивной культуры пытались в последнее время, и не без успеха, регулировать снабжение водою при помощи артезианских колодцев, оросительных канав и плотин. И для Австралии, как и для Северной Америки, оказывается все более и более необходимым переход к рациональному полевому хозяйству и интенсивной культуре. То же самое относится, впрочем, и к находившемуся так долго в пренебрежении лесному хозяйству.

Самой важной, наряду со скотоводством, отраслью является все еще горное производство, несмотря на то, что оно запоздало на пол-столетия и несмотря на увеличившуюся хищническую разработку. Положим, что в старых золотоносных округах Виктории, Нового Южного Уэльса и Куинслэнда давно уже прошло время легкой наживы: напротив того, золотую руду там нужно добывать теперь на довольно значительной глубине. Но все же и эти колонии еще достаточно прибыльны, хотя Западная Австралия с 1899 г. значительно обогнала их: в этом году в ней было добыто золота на 6 1/4 миллиона фунтов стерлингов, в других же трех колониях вместе на 8 1/4 миллиона; все же добыча золота Австралии и Тасмании вместе составляла круглым счетом 15 миллионов фунтов стерлингов. Менее бросается в глаза, хотя имеет также немаловажное значение для преуспеяния колоний, развитие производства остальных минералов. Добыча меди, вследствие увеличившегося благодаря развитию электротехники, спроса, растет с каждым днем; то же относится к олову и серебру. Для развития сети железных дорог, а также горного производства и промышленности, находящейся покуда еще в начальном своем периоде, весьма важным является богатство Австралии в каменном угле. В настоящее время она не только удовлетворяет своим собственным потребностям, но вывозит даже уголь в южную и восточную Азию и Америку. Только производство железа как-то мало подвигается вперед, несмотря на обширные, вполне достойные обработки залежи.

Настойчивая политика займов, которую австралийские колонии во втором периоде своего развития вели с таким поразительным успехом, что, по сравнению с количеством населения, лишь немногие страны превзошли их в этом отношении (стр. 283), послужила немало также и на пользу развития народного образования. Только благодаря большим суммам, доставленным стране этими займами, явилась для правительства возможность пойти дальше удовлетворения одних только материальных нужд и позаботиться также о духовном развитии своих подданных.

Не подлежат попечению правительств многочисленные вероисповедания, обязанные сами заботиться об удовлетворении своих нужд. Зато созидание и улучшение дела начального образования занимает уже давно почетное место в программах правительств. До 1880 г. существовали школы двоякого типа. «Начальные школы», подлежавшие непосредственно контролю правительств, и другой, создавшийся особенно в Новом Южном Уэльсе, тип школ, находившихся в ведении четырех вероисповеданий или сект – англиканской, пресвитерианской, веслеянской и римско-католической; свои средства, впрочем, эти школы получали от правительства. В 1880 г., однако, школу изъяли из ведения вероисповедания и сделали ее обязательной в ее элементарных частях. От платы за ученье освобождались вначале только бедные: впоследствии ее совершенно уничтожили. (В Виктории эту реформу ввели уже в 1872 г.) Кроме того, немецкие школы, не считая некоторых школ немецких общин в Виктории, имеются только в Южной Австралии в большом числе (1901 г. – 46 школ с 47 учителями и 1200 учениками); первая школа была основана еще в 1839 г. в Клемциге, близ Аделаиды.

Медленнее подвигалось вперед дело высшего образования: но и оно находится в настоящее время в удовлетворительном состоянии. Имеется большое число высших учебных заведений (Grammar Schools, Collegiate Schools, Colleges), находящихся, впрочем, как прежде все школы вообще, в руках частных или религиозных обществ. Лишь в последнее время само правительство взялось за основание таких школ. На материке имеются три университета: в Сиднее, Мельбурне и Аделаиде. В 1892 году основан был университет в Гобарте; он представляет, однако, до сих пор только экзаменационную комиссию. Степени, выдаваемые университетами, по достоинству равняются степеням, получаемым в английских университетах; право на получение их предоставлено также и женщинам. Наряду с университетами существуют в главных городах ученые общества, имеющие большое значение как для изучения края, так и для естественных наук; по своей организации и наименованиям они большею частью тесно примыкают к соответствующим обществам в Англии.

Мало утешительного представляет развитие прессы. Хотя число ее органов и велико, – вместе с периодическими насчитывается 1000 изданий, – но все они в общем стоят невысоко. Внешние вопросы затрагиваются поверхностно и притом без экономического и политического обзора, внутренние же, напротив того, очень обстоятельно.

Отношения австралийских колоний к метрополии в общем были всегда хорошими (ср. стр. 235); и антиподы чувствуют себя более или менее заодно с единоплеменниками в Англии. Несмотря на это не было по временам недостатка в противоречиях, трениях и распрях. Так, напр., в 1869 году, когда Royal Colonial Institute обратилось ко всем колониям с призывом собрать конференцию для выяснения отношений между метрополией и колониями. Виктория высказала резкий протест против вмешательства Англии во внутренние дела колонии. Виктория держала себя тогда самонадеянно и угрожающе; но это не мешало, однако, богатой колонии пользоваться и впредь защитой войска, оплачиваемого метрополией, несмотря на то, что уже в 1862 г. английский парламент высказался за предоставление всем колониям, получившим самоуправление, самим заботиться о своей защите. Лишь в 1870 году Англия отозвала свои войска не только из Виктории, но и из остальной Австралии, и только тогда Австралия поняла, насколько она беспомощна в случае нападения извне, и как дорого ей должна обходиться, с другой стороны, защита страны.

Появление собственной вооруженной силы заставило себя долго ждать, и прежде всего из-за финансовых соображений. Она становится заметной лишь с того момента, как внутреннее государственное развитие более зрелых колоний принимает более законченную форму, и являются первые поползновения перешагнуть за пределы материка. Наряду с французами, которых все еще продолжали опасаться, как и сто лет тому назад, немцы, со своими колонизаторскими попытками в Южном море, вызвали в австралийцах не меньшие опасения, а вместе с этим и сознание в необходимости вооруженной защиты. В настоящее время каждая колония имеет свое собственное небольшое постоянное войско и несколько тысяч человек милиции волонтеров. В своем отечестве или хотя бы в Тихом океане эта вооруженная сила еще не имела случая проявить себя. Зато в 1885 г. Новый Южный Уэльс выставил метрополии в ее войне с Суданом (см. т. III) подкрепление в 600 человек; а на повороте столетия несколько тысяч австралийской милиции принимало участие в бурской войне (там же).

В случае энергичного натиска извне, сухопутные войска Австралии, незначительные по числу и небезукоризненные по дисциплине, далеко недостаточны. В этом отношении Австралия находится в том же положении, как и Соединенные Штаты Северной Америки; но эти последние, с другой стороны, располагают для своей защиты сильным флотом, тогда как более бедный по своим средствам и по населению материк Тихого океана не владеет таким флотом, который мог бы иметь какое-либо военное значение. Каждая из колоний имеет в своем распоряжении одно или несколько военных судов; но все они в своем численном и тактическом «одиночестве» производят скорее впечатление военной игрушки, чем серьезной боевой силы, и совершенно недостаточны для защиты значительного протяжения береговой линии. Сознавая эту слабую свою сторону, но все же, по инициативе Англии, Австралия в 1887 году вошла с метрополией в соглашение, по которому эта последняя обязуется поставлять для колоний «австралийскую вспомогательную эскадру». Этот флот, состоящий из пяти двухвинтовых крейсеров и двух канонерских лодок, доставляется Англией с экипажем и полным оборудованием, содержание же его лежит на колониях. Эти последние платят ежегодно 126000 фунтов стерлингов и сверх того 5% со стоимости плавучего материала. Это соглашение вошло в силу в 1891 году с появлением эскадры в Тихом океане (главная стоянка – Сидней). Рядом с этим Англия содержит в Австралии еще собственный флот, расходы по которому составляют теперь, как замечает Мориц Шанц, единственные издержки, налагаемые Австралией на британское государство.

Чтобы усилить защиту берегов и в то же время сомкнуть цепь охватывающей весь земной шар этапной линии британского морского и мирового могущества, с 1890 г. целый ряд австралийских гаваней укреплен или обращен в военные порты; таковы Брисбен, Сидней, Мельбурн, Аделаида, Лоунчестон и Гобарт.

С дарованием полного самоуправления австралийским колониям в середине XIX столетия и отделением от Нового Южного Уэльса Виктории в самостоятельную колонию еще далеко не закончились организация и внешнее устройство всей колониальной системы. В 1859 году Моретонбей, через год после того, как в его округе было найдено золото в большом количестве, отделился, по ходатайству населения, от Нового южного Уэльса и под именем Куинслэнда получил такое же самоуправление, как и старшие его сестры. Его Legislative Council состоит из 41 члена, назначаемых правительством, Assembly из 72 членов, избираемых на три года. Кроме того, королем Англии назначается губернатор при котором состоят семь министров.

Развитие Куинслэнда подвергалось таким же колебаниям, как и большинство других колоний. 1866 год принес с собою засуху и громадный падеж скота, поведший к разорению многих фирм и частных лиц: кризис в начале девятидесятых годов также был тяжелым ударом для колоний. Но, несмотря на эти испытания, население размножалось относительно быстро и благосостояние росло. В то время как число жителей в 1861 году едва равнялось 35000, оно поднялось в 1873 г. до 147000, а к 1 января 1900 оно достигало уже 512604 душ. Такому росту, обязанному прежде всего сильной иммиграции, не мало способствовала покровительственная политика, которой придерживались с 1871 года по отношению к иммигрантам, выдавая им субсидии. Сверх того, значительные массы людей привлекались также изобилием в стране золота. В настоящее время эксплуатируются 25 золотых приисков. Громадное протяжение Куинслэнда на 18 градусов широты и связанное с этим разнообразие отраслей его производства (очень слабо населенный север носит вполне тропический характер, густо населенный юг имеет хлебопашество умеренной полосы) – заставили уже давно подумать о разделении колонии на две области с отдельными правительствами, но общим центральным управлением; границей предполагалось назначить 21 градус широты.

Самой последней из всех австралийских колоний получила самоуправление Западная Австралия. Ссылка продолжала существовать в ней до 1868 г.; прекращение ее не привело ни к какой перемене в отношениях колоний к метрополии. Хотя в 1870 г. ей и был дан Legislative Council, члены которого частью назначались, частью избирались, но лишь с 21 октября 1890 года колония, бывшая до тех пор коронной, вошла, как полноправная, в ряды остальных колоний. Ее Council имеет 24, Assembly 44 избираемых члена. Лишь в последнее время, с тех пор, как с 1887 года в ней стали находить в большом количестве и на большом протяжении золото, развитие Западной Австралии пошло вперед более быстрыми шагами. Население, насчитывавшее в 1881 году едва 30000 душ, увеличилось в последнее время, – почти исключительно путем иммиграции, – приблизительно до 200000.

Рука об руку с внутренним устроением колоний уже довольно рано начинается стремление Австралии приобрести влияние также и вне пределов материка. Это стремление впервые становится заметным, когда в 1869 году был поднят вопрос о Фиджи (ср. далее стр. 303); но действительная попытка Австралии выйти из своих границ была сделана впервые в 1883 году. Несмотря на положение Новой Гвинеи в непосредственном соседстве с Австралией, ни колонии, ни сама Англия не проявляли никогда желания овладеть там территорией. Только когда в середине семидесятых годов распространились слухи о намерениях Германии относительно этого гигантского острова, в Австралии вспомнили о его близости, и в 1876 году Новый Южный Уэльс предложил присоединить попросту ту часть Новой Гвинеи, которая еще не находилась под голландским протекторатом. Англия дала свое согласие под условием, чтобы австралийцы сами несли расходы по управлению этой новой области: это было, однако, отклонено. Между тем раз поднятый вопрос уже больше не замирал в Австралии и когда намерения немцев оказались действительно серьезными, премьер Куинслэнда самовольно объявил в марте 1883 года оккупацию восточной половины острова. Англия опасалась отдать судьбу столь обширной области в руки немногих Куинслэндцев, хотя и австралийская колониальная конференция высказалась также за приобретение острова. Тем временем немцы успели овладеть севером острова, и Англии ничего больше не оставалось, как удовлетвориться югом, оккупация когорого была объявлена 6 ноября 1884 года. В настоящее время Британская Новая Гвинея представляет английскую коронную колонию, на управление которой Куинслэнд, Новый Южный Уэльс и Виктория, со своей стороны, вносят ежегодно известную сумму; правитель острова сносится с Лондонским колониальным ведомством только через губернатора Куинслэнда.

С австралийской точки зрения этот первый шаг к интернациональной политике является несомненной неудачей. Колонии никогда не переставали это чувствовать; и теперь еще их пресса держит себя враждебно по отношению к немцам. Дальнейшего практического применения колонизаторские поползновения Австралии не нашли больше. Британскую Новую Гвинею можно рассматривать как придаток к Куинслэнду; в таком же отношении к Новому Южному Уэльсу стоят отдаленный Питкаирн, остров лорда Гова и, с 1896 г., также и Норфольк, – на этом и заканчивается все их океаническое достояние. Тем сильнее проявило себя за последние два десятилетия стремление оказывать давление в желанном для Австралии смысле на ту часть британской внешней политики, которая затрагивает широкую сферу австралийских интересов. Так, в деле Самоа (стр. 320) Англия только потому не могла пойти на встречу Германии и Соединенным Штатам Северной Америки, что этим будто бы затрагивались интересы Австралии. Стремление к «бо́льшей Австралии» уже носится в воздухе.

Одновременно со стремлениями к расширению области своего влияния у Австралии зародилась идея политического объединения всех своих колоний. Уже в начале пятидесятых годов было намерение осуществить общий австралийский парламент; но верхняя палата Англии отвергла этот план. Да и в самой Австралии идея объединения встречала как тогда, так и впоследствии мало сочувствия. Только в 1871 году, после основания Канадского Таможенного Союза, явилась мысль создать такой же союз и в Австралии, к большому неудовольствию Англии, которая в то время еще больше, чем теперь, видела в более тесном единении колоний опасность отпадения их от метрополии.

Тем не менее в 1873 г. при первом министерстве В. Е. Гладстона колонии добились отмены прежнего запрещения взимать дифференциальную пошлину. Отныне отдельным колониям предоставлялась свобода оказывать друг другу таможенные льготы или же закрывать свои двери: только к Англии и другим государствам дифференциальная пошлина по-прежнему не должна была применяться. В действительности это меpоприятие нельзя считать шагом вперед на том пути, на который вступила Австралия; для этого между отдельными колониями существовало слишком мало единодушия. Только в 1884 году, после «вторжения» Германии в сферу австралийских интересов, был сделан действительно шаг вперед: было решено учредить «Federal Council», который должен был обсуждать интересы, касавшиеся всей Австралии, не вмешиваясь во внутренние дела отдельных колоний. Однако, несмотря на то, что большинство колоний присоединилось к союзу и что Council имел несколько заседаний, из этого ничего не вышло.

По инициативе Генри Паркеса, премьера Нового Южного Уэльса, была созвана в 1890 и 1891 г. сначала в Мельбурне, а затем в Сиднее конференция, на которой все пять австралийских колоний, а также Тасмания и Новая Зеландия, были представлены в лице своих премьеров. После долгих прений был составлен «Federal Bill», который после многократных совещаний представителей всех колоний в течение нескольких лет осуществился, наконец, 1 января 1901 г.

Новый союз австралийских колоний носит название Commоn-wealthof Australia. Он объединяет в настоящее время все австралийские колонии и Тасманию; Новая Зеландия покуда еще не присоединилась к нему. По конституции, объявленной 17 сентября 1900 г., законодательная власть находится в руках правительства, состоящего из представителя британского короля в лице генерал-губернатора, из сената и из парламента. Сенат состоит из 6 членов от каждой колонии; парламент из одного члена на каждые 50000 жителей и не менее пяти членов на каждую колонию, что по последней переписи населения дало для Нового Южного Уэльса 26 представителей, для Виктории – 23, Куинслэнда – 10, Южной Австралии – 7, Тасмании и Западной Австралии по 5. Сенат избирается на шесть лет, парламент – каждые три года. Ведению союзного законодательства подлежат вопросы, касающиеся пошлины, путей сообщения, государственных долгов, торговли и санитарного положения; точно также дела флота и армии и, сверх того, урегулирование отношений между работодателями и рабочими. Каждый закон, изданный Commonwealth требует согласия короля и может в течение одного года после принятия его австралийским парламентом быть отвергнутым являющимся представителем короля генерал-губернатором. Высшей судебной инстанцией является High Court of Australia; аппелировать можно в состоящую при Privy Council аппеляционную палату, в которой Канада, Австралия, Южная Африка и Индия имеют каждая своего представителя в лице одного судьи. Первым генерал-губернатором был назначен Джон Адриан Луи Гопе Карл оф Гопетоун: но уже в 1902 году он сложил с себя управление.

Вместе с новым государственным строем Австралия вступила в совершенно новую фазу своего полного превратностей развития; основание австралийского федеративного государства является несомненно самым важным шагом в истории материка. Даже подданные британского короля, не видящие в союзе колоний никакой опасности для мировой империи, не будут отрицать, что отныне внешняя политика Commonwealth’a изберет более широкий и, несомненно, болеe независимый путь. Громадное значение Тихого океана для истории человечества и, особенно, для ее будущей истории, стоит вне всякого сомнения: Австралия является как раз преддверием к этой исторической арене, – если роль, которую она возьмет на себя, будет хотя бы наполовину верно угадана, то политика ее должна обнять весь Тихий океан в гораздо большей степени, чем за последние десятилетия. Первым признаком этого нового направления можно считать решение, принятое премьером в ноябре 1901 г., по которому союзное правительство Австралии должно взять на себя управление Британской Новой Гвинеей. Несомненно, что в широком смысле австралийская политика будет еще известное время также и британской; но остается еще вопросом, не будет ли изменение географических и экономических условий, вызванное завершением средне-американского канала, достаточно сильным, чтобы поколебать старинную верность и направить политику нового государства на пути, далеко отстоящие от прежнего направления и мало соответствующие интересам метрополии.

Если рассматривать Океанию с географической точки зрения, то она является единственным в своем роде образованием земного шара. Прежде всего, по своему протяжению: от Палауских островов на западе до острова Пасхи или Сала-и-Гомес на востоке она простирается через 120 градусов долготы, т. е. через целую треть поверхности земного шара; и от Гаваи на севере до Новой Зеландии на юге она пересекает 80 градусов широты и в этом отношении, следовательно, почти равна самой громадной части света – Азии; всем же своим протяжением в 66 миллионов кв. км. она даже превосходит ее на целую половину.

Распределение островного мира внутри этой колоссальной рамки довольно неравномерно. В общем, можно сказать: сплочение островов, особенно же их величина уменьшается от запада к востоку. Меланезия хотя не обнимает собою сплошь больших островов, но в Новой Гвинее она имеет область, не только превосходящую в два раза все остальные острова Океании, взятые вместе (808000 кв. км. на одной стороне и 447000 кв. км. на другой), но и являющуюся самым большим островом на земном шаре. Архипелаг Бисмарка и о. Соломоновы заключают в себе острова, далеко превосходящие по своей величине все микронезийские и большинство полинезийских; уже одна Новая Каледония по своему пространству почти вдвое больше всех полинезийских островов вместе, если выделить Гавайи (17000 кв. км. на одной и 10000 кв. км, на другой стороне). Наконец, Новая Зеландия, по своему устройству примыкающая к поясу меланезийских островов, содержит в себе пространство ровно в десять раз превосходящее все полинезийские острова вместе с Гавайскими (268000 кв. км. на одной и 27000 кв. км. на другой стороне). Меланезия, как мы это видим на карте при стр. 223, представляет внутренний из двух образуемых островами и островными группами поясов, окаймляющих стройно-изогнутою дугою материк Австралии; внешний пояс заключает всю Микронезию и Полинезию. Группа меланезийских островов, несмотря на значительную их величину и распределение их по меньшей периферии, отделены друг от друга обширными пространствами океана, – насколько же бесконечно рассеянными на могучей водной поверхности являются небольшие острова Микронезии и Полинезии!

И действительно, разрозненность составляет основную черту в их распределении. Наши карты Тихого океана слишком небольшого масштаба, чтоб в них могло ясно выразиться это явление. Каролинские острова, например, хотя и не являются на них густосплоченной группой, но их связь между собою выступает ясно. Включая Палауские острова, они насчитывают 49 островов и атоллов, общая поверхность которых обнимает 1450 кв. км., – что, переложенное на европейские отношения, представляет величину герцогства Саксен-Альтенбургского (1324 кв. км.). Это уж и само по себе, конечно, немного; но какой ничтожной представится эта поверхность, если ее распределить на все заключенное этими архипелагами пространство моря! Своим протяжением через 32 градуса долготы и 9 градусов широты оно равно европейскому Средиземному морю, то есть обнимает собою 2 1/2 миллиона кв. км. В действительности, здесь приходится иметь дело с величинами, ни с чем несравнимыми, тем более, что из указанных 1450 кв. км. более двух третей приходится на пять только островов, притом на единственные некоралловые. Крошечный же остаток распределяется между 44 едва возвышающимися над уровнем моря атоллами, которые, имея в среднем величину одной квадратной мили, буквально теряются в бесконечной водной пустыне. Большинство микронезийских и полинезийских архипелагов находится в таком же положении. Они не всегда так разрознены, как Каролинские острова, но насколько, тем не менее, пространство суши в них ничтожно в сравнении с водной поверхностью, можно видеть из того факта, что испанцы в XVI столетии, целыми десятилетиями пересекая во всех направлениях Южное море, наталкивались лишь на единичные острова, и притом на острова, принадлежавшие к самым густосплоченным группам.

Для народов, населяющих Океанию, эта разбросанность на столь обширном пространстве имела громадное значение. Прежде всего, только при помощи судоходства эти народы могли достигать мест своего окончательного поселения; а затем и возможность завязывать и поддерживать сношения с соседями зависела всецело от такого способа сообщения. Следствием этого явилось, с одной стороны, высокое развитие мореплавания у океанийцев ко времени появления среди них европейцев, с другой, – поразительное презрение к расстоянию и необыкновенная для промышленных народов подвижность. Во всех этих отношениях ни один из народов земного шара не может сравниться с океанийцами. Только более тяжеловесные меланезийцы остаются позади; но зато у кого найдем мы суда, равные по изяществу и пригодности к плаванию полинезийским или микронезийским? Какие морские плавания превосходят по расстоянию тихоокеанийские, и какой другой примитивный народ, кроме полинезийцев, может указать на такую обширную и сознательную колонизацию? И все эти поразительные результаты при технике, которая вплоть до недавнего прошлого не знала железа и должна была довольствоваться камнем, деревом и раковинами.

Не меньшее влияние на жизнь народов Южного моря, чем пространственное распределение и величина островов, имело устройство их поверхности. Смотря по тому, насколько эти острова выступают над поверхностью моря, их делят на высокие (большею частью вулканические) и низкие (коралловые). Резкое разделение в распределении обоих этих видов островов внутри обширного пространства не имеет места. Некоторые архипелаги, как острова Паумоту, Жильбертовы и Маршальские, являются чистыми коралловыми образованиями; другие же, как все прочие группы восточной и западной Полинезии, представляют высокие острова. Но в общем мы видим, что коралловые образования, будь это береговые или барьерные рифы, являются постоянными спутниками высоких островов. То же самое мы наблюдаем и относительно пяти высоких островов Каролинской группы.

Для океанийца и для его исторического развития это своеобразное устройство островов и форма их поверхности имели огромное значение. Прежде всего, деятельность кораллов увеличила пространство суши: это выразилось, больше всего, на атоллах: эти образования, служащие местом жительства для человека, обязаны своим существованием на всем своем протяжении всецело деятельности живых существ, созидающих рифы. Относительно окруженных рифами высоких островов, деятельность кораллов, хотя и имеющая здесь сама по себе меньшее значение, является более многосторонней. Она, прежде всего, расширяет береговую полосу, а вместе с этим и всю экономическую основу островных жителей. Плодородная дельта р. Рева на Вити Леву, как и плоские береговые полосы, окаймляющие острова Таити шириною в 1–5 км., покоятся на прежних рифах. Сами рифы являются повсюду отличными местами для рыбной ловли: сверх того, они образуют всегда прекраснейшие гавани и каналы, что для океанийцев, как мореплавателей, чрезвычайно важно. Таким образом, деятельность крошечных морских моллюсков заметно влияет на развитие духа и отваги мореплавателя в этой народной группе.

Значительное влияние на историю океанийцев оказала большая, в общем, бедность островов. Только издали они кажутся прекрасным раем; вблизи же оказывается, что даже самые красивые из них на вид могут дать человеку очень немногое. На коралловых островах едва 1/2 до 1 процента поверхности может приносить что-нибудь; на большинстве более значительных по величине вулканических островов плодородная почва занимает не более четверти, а по другим показаниям, даже не более восьмой части общего пространства. Пресная вода при этом иногда совершенно отсутствует. При таких обстоятельствах возможность заселения колеблется в узких границах: если население переходит известную норму, то ему грозит опасность умереть от голода или жажды. Отсюда вытекает склонность островитян Южного моря к странствованию; с другой стороны, это же обстоятельство ведет к жестокому обычаю детоубийства с целью предотвратить увеличение населения.

Третьим, важным в отношении географического значения, последствием бедности островов является сосредоточие заселенных мест на их окраинах. На атоллах такой способ заселения сам собою обусловливается кольцеобразным их строением; но он же является как правило и на высоких островах, и даже на самых больших из них: так, громадная Новая Гвинея с ее многообразной поверхностью заселена, по-видимому значительно плотнее на своей береговой полосе, чем внутри острова. Это биогеографическая основная черта Океании: страна бедна; море же, единственное средство сообщения, богато живыми существами.

Бедность островного мира находится в связи отчасти с устройством поверхности и огромными, для большинства организмов непреоборимыми, расстояниями между островами, отчасти же и с их климатом. Если мы оставим в стороне Новую Зеландию, отодвинутую в умеренные широты, то Океания обладает смягченным, благодаря окружающему морю, тропическим климатом. Температуры его даже европейцу кажутся сносными, главное же их достоинство – равномерность: суточное и годовое колебание остается большею частью в пределах лишь нескольких градусов Цельсия.

Гораздо значительнее разность в осадках. В общем они обильны и достигают 6 и 7 м. в год; тем не менее в этой громадной области встречаются полосы, которые отличаются такою сухостью, что дали возможность образоваться обширным залежам гуано. Разительнее, в виду сосредоточенности на более узком пространстве, различия в осадках на отдельных группах и островах. На плоских, возвышающихся всего на каких-нибудь несколько метров над уровнем моря коралловых островах, эти различия не выступают заметно; но поднятие высоких островов в более обильные водяными парами воздушные слои обусловливает более резкое проявление наветренной и подветренной сторон: полоса затишья есть в то же время и полоса бездождья. Определение этих обеих сторон неодинаково для всего Океана. Его западная часть, до Соломоновых островов, принадлежит области западно-пацифического муссона; восточная же часть, напротив, представляет выраженную область пассата. Вследствие этого на островах, расположенных на востоке южного полушария, роскошною тропическою растительностью покрыта восточная и южная сторона, на островах же северного полушария восточная и северная, тогда как с подветренной стороны выступает чисто степной харакгер. На западе Океании мы видим почти обратное явление.

Влияние этого климата на культурное и историческое развитие океанийца становится очевидным, если мы примем во внимание различия в темпераменте и характере между дикими и энергичными, высоко одаренными для исторического развития маори на далекой Новой Зеландии с ее закаляющим нервы альпийским воздухом, и между их северными современниками, которые, хотя и не лишены способностей, но экономически вялые и не проявившие почти никакого политического развития, находятся под расслабляющим влиянием вечно ровной температуры. С другой стороны, постоянство метеорологических условий создало из океанийцев первый примитивный народ мореплавателей.

Там, где, как в Океании, на целые месяцы вперед можно быть уверенным в погоде, легче решиться, по нужде или по склонности, пуститься наудачу, чем в областях, где уже ближайший час может опрокинуть все расчеты. Постоянство ветров и течений Тихого океана (см. карту при стр. 564 I тома) играло всегда большую роль в выработке взглядов на передвижения полинезийцев; большинство гипотез основано положительно на этом обстоятельстве. Благодаря океанографическому исследованию, нам теперь стало известным, что это постоянство ветров далеко не такое общее, как это принималось в прежние времена; что, напротив, и здесь ветер следует за перемещающимся минимумом, а морское течение за ветром: таким образом и здесь по временам происходили отклонения от господствовавшего обыкновенно направления из восточных квадрантов. С другой стороны, мы знаем также, благодаря развитию этнографических исследований, что искусство полинезийцев в мореплавании не ограничивалось одним умением идти по ветру, но что при случае они умели лавировать и против ветра. Таким образом океан и его метеорология несомненно теряют свое значение при выяснении вопроса о происхождении полинезийцев и уступают в этом отношении антропологическим и этнографическим доводам: но устранить их совершенно было бы, по меньшей мере преждевременным. Даже в том случае, если сумеют удачно воспользоваться вышеназванными методами исследования, чтобы разрешить загадку происхождения полинезийцев, то другой, почти столь же важный вопрос о распространении их на весь океан может быть решен лишь при полной оценке географических влияний.

Основная черта растительного мира Океании – это его общность с областью муссона юго-восточной Азии. Она проявляется всего очевиднее в Меланезии; дальше же на восток она все больше и больше теряется вместе с оскудением вообще числа видов. Но странным образом, именно благодаря этой скудости, растительный мир сыграл важную роль в истории океанийца. Меланезиец, утопающий в своей роскошной растительности, прозябает, лишенный истории; все, что нужно для его жизни, ему доставляется щедрым морем или богатым источниками пропитания лесом. Только на архипелаге Фиджи, где природа становится беднее, начинается историческая жизнь. Полинезийца и микронезийца природа не так баловала. Скудость почвы и недостаток в полезных растениях ставили его лицом к лицу с широкой водной пустыней. И он победил ее. Не имея в своем распоряжении даже дерева, из которого можно было бы выдолбить годный для плавания челнок, он сделался техником, который умело восполнял своим искусством бедность природы. Но раз освободившись от ее оков в одном отношении, он увидел, что ничто не мешает ему покорить ее и в другом. Технические успехи всегда были необходимым условием всяких других преуспеяний, тем более здесь, где приходилось преодолевать пространство.

При всем том полинезийцы не могли бы так распространиться, если бы скудная во всем остальном природа не пришла им на помощь, дав им кокосовую пальму. Только семена этой пальмы и еще немногих других растений могут, не теряя своей произростательной способности, переноситься на такие пространства, как расстояния между океаническими островами; таким образом кокосовая пальма была неизбежным условием первого распространения населения по обширному островному миру Океании. Только в настоящее время остальные полезные растения умалили ее значение в хозяйстве островитян.

Все сказанное не относится к Новой Зеландии. Как в климатическом отношении она выделяется из среды остальных океанических островов, так и растительный ее мир носит иной характер. Он представляет необыкновенное разнообразие видов, которые насчитываются тысячами. Для туземцев, однако, только два растения приобрели большое значение: raraube (Pteris esculenta) – папоротник со съедобными корнями и harakeke – новозеландский лен (Phormium tenax). Первые европейцы сумели оценить его значение, и это обстоятельство положило начало также и хорошим отношениям между маори и европейцами.

Недостаток в полезных животных и млекопитающих, проявлявшийся на Востоке еще более, чем на Западе, составляет характерную черту фауны Океании. То, в чем не было отказано даже жалкому австралийцу, нашедшему себе в динго (стр. 231) товарища, хотя бы и сомнительного, не было дано океанийцу. Лишь в последнее время человеколюбие белых восполнило этот пробел, доставив на Новую Зеландию домашних животных. Некогда Новая Зеландия была богата формами и числом своих животных: птица моa (Dinornis) во многих видах и отчасти громадной величины, – самый большой вид достигал 4 метров высоты – носилась над обширными равнинами. В настоящее время она принадлежит к давно вымершим видам, пав жертвою ненасытного голода маори. Что небольшие острова отличаются бедностью животных форм, совершенно понятно, – на своем ограниченном пространстве они представляют для больших животных слишком неудовлетворительные условия для существования. Не может, однако, не казаться странным, что фауной бедна также и Новая Гвинея, которая в этом отношении, несмотря на все богатство своей тропической природы, уступает даже скудной в отношении своего животного мира Австралии. Для населения Новой Гвинеи одна свинья имела еще некоторое значение.

Для исторического развития народов Полинезии и Микронезии эта бедность животного мира была не без значения, что отразилось в одном важном в этнографическом отношении явлении: у народов, живущих на очень небольших островах, лук и стрелы как оружие отсутствуют в настоящее время либо совершенно, либо же встречаются еще только как пережиток. Оскар Пешель видит причину этого явления в недостатке поводов к употреблению этого оружия, требующего больше всякого другого навыка; даже если при своем вселении охотничьи племена и находили большой запас дичи, ее не могло хватать надолго. Само собою, что потеря дальнострельного оружия имела заметное влияние на тактику островитян. На некоторых островных группах, положим, туземцы избежали борьбы на близком расстоянии, которой так боятся все примитивные народы, благодаря тому, что на место стрелы появились праща и метательная палица: но в общем переход к борьбе лицом к лицу с помощью копья, топора и палицы был неизбежен. С точки зрения тактики, это считается шагом вперед, как показывает классический пример зулусов южной Африки, которые только благодаря введенному Чакой (см. т. III, стр. 418) нападению сомкнутым строем и употреблению длинного копья, как главного оружия, достигли своего господства в юго-восточной части черного материка. В Полинезии этот новый способ борьбы несомненно способствовал той кровопролитности войн (между туземцами и между ними и белыми), которой отличается ее история в сравнении с историей всех других примитивных народов. Политические последствия в виду отсутствия подходящего врага, не могли здесь, естественно, принять такие размеры, как в южной Африке; однако в относительно строгой организации большинства полинезийцев тактика их играет, конечно, не последнюю роль.

Резьба меланезийцев (Частью по Ф. ф.-Лушану: „Beiträge zur Fölkerkunde», частью по рисункам Л. Сютерлина с оригиналов Берлинского мужя народоведения.)

Фиг. 1. Танцевальная маска с Новой Ирландии; с очень большими крыльеобразными ушами, резанная из дерева и пестро раскрашенная.

Фиг. 2. Танцевальная маска с Новой Ирландии; на подобие шлема, с высоким гребнем.

Фиг. 3. Танцевальная маска с Новой Ирландии; изображает необыкновенно естественно типичного меланезийца с его красной и белой раскраской лица.

Фиг. 4. Резная фигура с Соломоновых островов; голова и рука человека; с перламутровой выкладкой. Украшение носовой части лодки.

Фиг. 5. Большая танцевальная маска с Новой Ирландии; вместо ушей далеко отстоящие крылья в форме рыб. Волосы, выбеленные, по обычаю туземцев, известью, сделаны из желтоватых палочек древесной сердцевины.

Фиг. 6. Танцевальная маска с Новой Ирландии; на подобие шлема. Между зубами на лице маски просовывается небольшая фигура петуха, другая такая же фигура высится на макушке маски.

Фиг. 7. Резной столб с Новой Ирландии. На верхушке человеческая фигура с большими крыльеобразными ушами, прижимающая руками к груди птицу; на лице нарисованы две черные и одна белая ящерицы; внизу змеи, птицы и рыбы.

Фиг. 8. Резной столб с Новой Ирландии; по всей вероятности, память об умершей в родах жене.

(Сравни: F. v. Luschan, «Beiträge zur Völkerkunde der deutschen Schutzgebiete», Berlin 1897.)

Фиг. 9. Резная фигура с Новой Ирландии; изображает большого орла, схватившего змею. По всей вероятности, символическое изображение земли и неба, подобно индийскому Гаруда с Нагами.

Фиг. 10. Резная и раскрашенная планка с Новой Ирландии; в середине человеческая фигура между двумя рыбами. Ср. фиг. 2 на хромолитографии «Резьба микронезийцев».

Оригиналы ко всем рисункам этой таблицы находятся в Берлинском Королевском Музее Народоведения.

Народоведение делит население Океании на три группы: меланезийцев, населяющих внутренний островной пояс от Новой Гвинеи до Новой Каледонии и Фиджи; микронезийцев, на островах Каролинских, Марианских, Палауских, Маршальских и Жильбертовых, и полинезийцев, занимающих остальную часть обширного островного мира, включая Новую Зеландию. Вопрос о расовой принадлежности, взаимоотношении и происхождении этих трех групп занимал ученых с первого дня открытия этого мира и породил поистине колоссальную литературу: но к сколько-нибудь удовлетворительному решению не могли придти и по настоящее время. Относительно меланезийцев вопрос можно считать настолько выясненным, что теперь никто, конечно, не станет сомневаться в принадлежности их к большой группе негроидных народов (см. фиг. 3 на изображении «Резьбы меланезийцев»). Также и относительно микронезийцев все согласны в том, что их нельзя противопоставлять полинезийцам: в них видят ветвь полинезийцев, и именно тот отпрыск их, который, благодаря близости к меланезийцам, получил наибольший процент примеси негроидной крови.

Таким образом только вопрос о происхождеии полинезийцев ждет еще своего решения. Ничто не указывает на то, чтобы они были аборигенами занимаемых ими теперь островов – это невозможно предположить уже на основании одних географических данных. Остается, следовательно, переселение их из других мест. Голоса в пользу «происхождения полинезийцев из Америки, – переселения из Индонезии» все еще не умолкают. Однако, под напором новых взглядов относительно смешения народов и их переселений они высказались за физическую и лингвистическую связь с одной стороной (Индонезией), не отрицая этим этнических отношений к другой (Америке). Расовое сродство полинезийцев с обитателями Малайского архипелага в виду физического сходства и родства языков вполне установлено: гораздо менее согласия царит относительно рода и количества чужой примеси. По данному положению вещей здесь может быть вопрос только о примеси негроидной. По отношению к северо-западу (Микронезии) ее не могут отрицать даже защитники расовой чистоты полинезийцев вообще. Между тем многочисленные новейшие наблюдения делают весьма вероятным, что подобная примесь существует вплоть до о. Самоа и еще дальше; даже далекий остров Пасхи, по-видимому, не совсем от нее свободен.

Множество фактов говорит также в пользу этнической связи Полинезии с Америкой. Верования и религиозные обычаи в обеих областях основываются в общих чертах на одной и той же вере в души и почитании предков; зачатки космогонии, почитание родового символа и цикл преданий одни и те же, не говоря уже об аналогии в характере материальных культурных приобретений и об общем в той и другой области отсутствии железа. В виду такой аналогии народоведение стоит пред трудной задачей. Предполагать прямое переселение из Америки, на это не решается уже большинство этнологов. Хотя полинезийцы и смелые мореплаватели и часто по собственной воле или по нужде проходили большие расстояния при своих передвижениях, но проплыть 40–60 градусов долготы, не имея даже возможности пристать куда-нибудь, было бы и им не под силу, а тем более их предкам.

При данном положении вещей нас дальше всего приведет предположение о существовании большой монголоидной первичной расы, разветвления которой заняли весь «восток» земного шара: восточную Азию, Океанию и Америку. Такое предположение устраняет тотчас же все затруднения, возникающие при выяснении вышеуказанной аналогии; но оно далеко еще не решает вопроса о различиях в монголоидных родственных культурах. Объяснить их влияниями различных полушарий является рискованным, хотя и небезнадежным.

Первыми действительно историческими шагами океанийцев были их переселения. Еще и по настоящее время они являются самым подвижным из первобытных народов и переезды в более чем тысячу морских миль далеко нередки. В поводах к таким морским странствованиям нет недостатка. Склонность или необходимость в торговых сношениях с соседями, голод, не редкий на более бедных островах, политические неурядицы и выраженное стремление к странствованию. Последнее является основной чертой в характере малайо-полинезийца, которой прежде всего обязано распространение этой народной группы на область, простирающуюся на 210 градусов долготы, от Мадагаскара до острова Пасхи, и 80 градусов широты. Пред этою чертою отступают на задний план другие причины, вызывающие переселения, хотя относительно отдельных местностей они часто играют главную роль и влекут за собою различные исторические последствия.

Число известных нам путешествий невелико; время, прошедшее от открытия океанийского островного мира еще слишком коротко, и сама Океания слишком далека от нас. Тем не менее не одна уже черта из прошлого этих народов выступила с достаточной ясностью пред нашими глазами. Прежде всего мы убеждаемся из того факта, что течением переселявшихся относило часто туда, куда не лежал их путь, из непроизвольных, так сказать, путешествий, что прославленного исстари постоянства в воздушных и морских течениях из восточных квадрантов на самом деле не существует, что, следовательно, природа не ставила препятствий распространению полинезийцев с запада на восток; даже к далекому острову Пасхи путь с запада при таких обсгоятельствах не был закрыт.

Далее частые передвижения рисуют нам истинный характер Тихого океана. Это не водная пустыня, где острова и архипелаги, подобно оазисам, прозябают в тишине своей замкнутости; это полное жизни море, на котором оживленные сношения не допускают нигде строгого обособления какой-нибудь островной группы от остального мира.

Такой характер океан носит не только со времени последних двух-трех веков, этот характер свойствен ему с той минуты, когда первый корабль коснулся утесов Гавайи, Новой Зеландии и острова Пасхи. Об этом свидетельствуют сами туземцы. Богатый цикл их сказаний как вокруг своей оси вертится вокруг этих старых странствований; наполненный больше всего первыми переселениями, он дает нам полную возможность заглянуть в прежние отношения островитян как друг к другу, так и ко внешнему миру; даже вопрос о первоначальной родине полинезийцев думали разрешить этим путем. Не в одном только кругу этнологов известна роль, которую играет понятие Гавайки и его синонимы (Савайи, Гавайи, Гапай, Гевава, Авайки и т. д.) у большинства полинезийцев в сказаниях об их происхождении. Мы его встречаем снова у маори Новой Зеландии, на Таити, Райатеа, Раротонга, Маркизских островах, на Гавайи и в других местах. Видеть в этом понятии определенную ограниченную местность, откуда течение переселения распространялось в разные времена в самых различных направлениях океана не приходится уже в виду того факта, что географическое положение Гавайки не во всех преданиях точно определено, а значительно колеблется; иногда даже это просто страна духов, страна Запада, где души вместе с солнцем погружаются в преисподнюю.

Тем не менее проследить предание о Гавайи является более чем в одном отношении полезным для изучения раннего периода истории полинезийцев, если только дополнить это предание антропологическими, этнографическими, а также и географическими взглядами. Относительно маори можно тогда с большой вероятностью принять за исходный пункт их переселения на Новую Зеландию принадлежавший к группе Самоа остров Савайи. Он же под именем Гавайи образует исходный пункт для жителей Райатеа и Таити. На то же указывают предания Маркизских и Гавайских островов, отчасти также и острова Раротонга, который, с своей стороны, – по преданию «ближайший Гавайки», – послужил для маори промежуточной станцией на пути их к Новой Зеландии, являясь в то же время и действительным исходным пунктом для жителей островов Тубуан и Гамбир. Последний исходный пункт представляет группа Тонга: жители о. Нука-Гива в Маркизской группе приводят своих предков вместе с хлебным деревом и сахарным тростником из Вавау. В сравнении с величиною занятой полинезийцами области не только поразительно ничтожно число исходных пунктов, но и первоначальные отношения между отдельными группами являются по преданиям изумительно простым. При современном состоянии науки народоведения и исторических знаний простота эта не выдерживает критики. Относительно маори установлено, что переселение их не произошло в виде одной народной волны, а совершалось последовательными притоками с севера; указывается и на очень позднее переселение. Жителей Гавайских островов связывают по языку, обычаям и преданиям о переселениях с Таити; с другой стороны, местные названия носят следы живых воспоминаний о Самоа. Раротонга является исходным пунктом для всего крайнего юга, тогда как сам остров почти одновременно заселился притоком населения с Самоа и Таити. Наконец, острова Таити послали, по-видимому, переселенцев на Раротонга и Гавайи, и сверх того на южные Маркизские острова, на что указывает сходство в языке и обычаях (см. схему переселений, помещенную на стр. 299).

Установить время этих переселений уже потому трудно, что явление этого движения представляет нечто продолжительное. Нельзя, само собою, придавать значения числу генераций на отдельных островных группах, колеблющихся между 20–88 родами (см. стр. 224–225). С помощью истории мы здесь, вообще, недалеко уйдем; только народоведение дает нам указания на то, что распространение полинезийцев на Тихом океане не должно быть отнесено к далеким временам: они не успели еще достигнуть сильно выраженных особенностей в своей культуре; относительно Новой Зеландии и многих других областей вопрос может быть только в нескольких веках; первое заселение Таити и, пожалуй, Гавайи могло иметь место и раньше. Но выходить за период полутора тысяч не приходится нигде.

Переселения захватывают и Меланезию. На востоке ее, что само собою вытекает уже из больших расстояний, оно происходило более сплошными массами, чем на западе; в то время, как Фиджи не только в этнографическом и политическом отношении примыкают к Полинезии настолько же, как и обе соседние группы Тонга и Самоа, но и в антропологическом отношении указывают на сильную примесь полинезийской крови, – мы хотя и находим на Новой Гвинее очень заметные следы этой примеси, но ничто уже не указывает на полинезийские обычаи и государственное устройство. В каком отношении друг к другу стояли в этих вкраплениях полинезийского элемента в западную область Тихого океана сознательные и недобровольные переселения, едва ли можно установить в настоящее время; но несомненно, что на ряду с частыми недобровольными заселениями, как на востоке, так и на западе, не отсутствовала также и сознательная колонизация. Здесь мы знакомимся с полинезийцами с такой стороны, какую у примитивных народов видим нечасто. В Африке можно указать только на ваньямвези в средней области германской восточной Африки (т. III, стр. 424). колонизация которых, начиная с середины XIX столетия захватила весь экваториальный восток материка и продвинула свои колонии далеко на юг бассейна Конго; сюда же можно причислить и Киоко на западе государства Конго (там же, стр. 453), о способности которых внедряться в коренное население рассказывают Попе, Л. Вольф и Виссман. Из американских народов сюда можно причислить разве только карибов (т I, стр. 193), покоривших и колонизировавших значительные пространства внутренней части материка и весь островной мир американского Средиземного моря. Колонизаторская деятельность полинезийцев не должна нас удивлять. Как в области мореплавания они выказали себя достойным отпрыском малайской народной группы, так и в политическом и экономическом отношениях они едва ли уступают западным малайцам. Если эти последние опираются на то, что распространение их достигает Мадагаскара на западе и Филиппинских островов на северо-востоке, то и полинезийцы могут указать на занятие ими области, простирающейся от Каролинских островов и Новой Гвинеи на западе до острова Пасхи на востоке.

История океанийцев до открытия тихоокеанического островного мира нам почти неизвестна; предания Полинезии, проникающие гораздо далее в глубь прошлого, нигде не отделяются действительностью от мифов. Тем не менее, некоторая возможность бросить взгляд на прошлое есть и для Океании. Как и в Австралии (стр. 237), и здесь имеются остатки древних построек и сооружений, из которых, само собою, вытекают известные выводы относительно прежнего политического и социального быта: кроме того, и то состояние, в котором они были найдены, дает также не мало точек опоры для исследователя.

Нет сомнения, что теперешнее культурное состояние полинезийцев и микронезийцев, как и у австралийцев, не соответствует той высоте развития, которой они раньше достигли; напротив того, регресс, по-видимому, имел место во всех областях народной жизни. У меланезийцев же, культура которых не доросла даже до нынешней культуры их восточных соседей, мы не находили никаких указаний на ее прежнее высокое состояние. Их культура представляет как бы ложбину между возвышенностью на западе – малайской культурой и меньшей возвышенностью на востоке – полинезийской культурой. Этим еще далеко не сказано, что культурное достояние Меланезии само по себе менее ценно или лишено самобытности. Напротив того, как указывает нам иллюстрация при стр. 297, они владеют им в полной мере: не только некоторая часть материального достояния, но и некоторые отрасли духовного, даже превосходят достояние хотя бы микронезийцев. Меланезиец отстал только в политическом отношении. Причину этого нужно искать прежде всего, вероятно, в характере самой негроидной расы, а затем и в недостатке побудительных обстоятельств извне: там, где и то и другое отступает на задний план, как на Фиджи, и меланезиец выказал себя способным к политическому развитию.

О культурном регрессе полинезийцев и микронезийцев можно судить по двум обстоятельствам: во-первых, по их постройкам и сооружениям, которые по своей массе, размерам и протяжению совершенно исключают возможность того, чтобы их могло создать население такое, каким оно представилось первым европейцам: во-вторых – по их государственным и социальным учреждениям, носящим все следы упадка. В остатках первого рода нет недостатка в Южном море. На давно оставленном всеми первобытными жителями Питкерне еще по настоящее время сохранились каменные фундаменты древних храмов; на Рапа старинные укрепления венчают холмы, а на Гуагейне рядом с циклопической, проложенной в скалах дорогой возвышается долмен; по залежам гуано на острове Рождества простираются, свидетельствуя о времени более сильного духа предприимчивости, более высокой техники и выраженного чувства общности, дороги из искусно сложенных кусков кораллового известняка: на Тиниане, одном из Марианских островов, жилища древних сильных хаморро украшены увенчанными канителями каменными колоннами. Но что все это значит в сравнении с развалинами Наиматаля на Понане и каменными изваяниями Рапануи, острова Пасхи!

Упадок в области политической и социальной, в общем, не так еще ярко выступает, как технический; но и его нигде нельзя отрицать, как нельзя отрицать и того, что он несомненно играл в дальнейшем государственном развитии островитян более роковую роль, чем последний. Он проявляет себя единственно в исчезновении патриархальной формы государства, когда король был для народа в одно и то же время и богом, когда он был естественным собственником всей земли, и когда господствовало убеждение, что все исходит от него и все существует для него. Когда Джемс Кук и его современники появились в Южном море, во многих местах едва еще сохранились следы такого государства: в других же местах оно быстро распадалось. Старинные роды властителей были местами совершенно уже устранены, а государства исчезли: там же, где эти последние еще продолжали существовать, древние властители пользовались лишь тенью прежнего блеска. Исчезло также и разделение народа с его строго определенными ступенями; на место прежней ленной системы явилось стремление знатных лиц к собственности и могуществу. Оно повсюду увенчалось успехом и способствовало прежде всего разрушению строгой, но удобной для всех организации. Наконец, и сама религия утеряла совершенно свой прежний характер. Древниe боги, хотя и были еще в силе, но их первоначально ограниченное число возросло с течением времени до чрезмерности благодаря тому, что к древним богам постепенно приравнивались и божества, вышедшие из класса высшей аристократии. Таким образом, государственная и народная религия превратилась в суеверное почитание. По мнению Карла Мейнике, одна и та же причина разрушила как государство, так и религию полинезийцев: это низвержение древних государственных и религиозных авторитетов или же возвышение более низких пред тем степеней, но во всяком случае, отступление от прежней государственной идеи.

Признаки упадка Океании в своей совокупности довольно красноречивы. Прежде всего они указывают на то, что в прошлой истории островитян Южного моря должен был быть период, когда насаждение колоний становилось необходимостью в виду чрезмерного увеличения населения на заселенных уже островах; а затем, что время колонизации было, по всей вероятности, также и временем наивысшего культурного развития. Колонизация была возможна лишь при господстве строгой политической организации, один разве отблеск которой мы можем еще уловить в позднейшей жизни народов Южного моря. Невозможно, с другой стороны, предположить, что на заселенных островах продолжала развиваться техника, какая была необходима для сооружения громадных построек, так что и в области материальной культуры нам остается только думать, что общий ее уровень был некогда выше. Мы имеем здесь пред собою явление, одинаково интересное как в историческом, так и в геологическом отношении: момент наибольшего распространения народа является в то же время и началом его упадка.

Это явление не должно поражать нас, если примем во внимание природу местожительств народа. Для населения небольших островов легче достигнуть высшей ступени культуры и более строгой политической организации, чем удержаться на унаследованной или же занесенной извне высоте; ограниченность пространства дает возможность легко овладеть данными условиями к развитию, но в ней же и опасность столкновений противоположностей, а вместе с этим и разрушения уже созданного. Этой судьбы не мог избегнуть ни один из полинезийских островов, тем более, что в характере народа мало консервативных черт; с тех пор, как мы знаем полинезийцев, ссоры и распри были всегда главным и любимым их занятием. Наибольший регресс имел место там, где островные государства меньше, разрушительное влияние следовательно сильнее, – в центре островного мира: здесь никакие следы прежней высоты культуры не удержались до нашего времени. Только по его краям, на Гавайи и Новой Зеландии, да еще на отдаленном острове Пасхи европейцы нашли при своем появлении более заметные следы той прежней высоты культуры: на первых – более интенсивную народную жизнь, на последнем – грандиозные памятники.

Как быстро может идти оскудение культурных достояний, мы видим на примере маори. По природе склонные к насилию и распадению, они превратили большие государства своего двойного острова в многочисленные малые государства, лишенные какого бы то ни было сознания национальной связи и культурного могущества. В то же время прежний сильно выраженный характер народа терял все больше свою выдержанность и становился диким и жестоким. Рука об руку с этим шел, наконец, и распад религии. Древние боги теряли свой индивидуальный характер, превращаясь во множество лесных и морских демонов, которые по своей искаженности и карикатурности не имеют себе равных. Рисунки 1 и 2, 4 и 5, 7 и 8 на таблице при стр. 326 дают об этом отличное понятие. Не были пощажены также и искусство и техника: уже во времена Кука древняя резьба (фиг. 1, 4 и 5 на той же таблице) не находила себе больше мастеров.

Если исключить Фиджи, то Меланезия не имеет собственно никакой истории, – можно говорить лишь о судьбах ее населения под натиском внешних обстоятельств. Главной причиной этого явления, напоминающего пассивность Австралии является, вероятно, ничтожная склонность негроидной расы к политической жизни; другой – замкнутость ее от внешнего мира, которой не мало способствовала дикость меланезийца; страх пред нею удерживал как подвижных меланезийцев от колонизирования в бо́льших размерах средней и западной Меланезии, так и белых, не приложивших к открытию ее островов того усердия, которое они выказали со времен Кука для всей остальной Океании. Исследования и миссионерство начинаются здесь поздно и робко, и гораздо позже еще следует по их стопам европейская колонизация.

Несмотря на это позднее начало серьезных вторжений извне меланезийцы уже довольно рано пришли в столкновение – не дружелюбное – с белыми. Из длинного ряда исследователей едва ли найдется один, на котором не лежала бы вина в самых больших жестокостях по отношению к туземцам, начиная с И. Ле Мэра и В. Шоутена (1616), В. Дампьера (1700) и И. Роггевеена (1722) и кончая Л. А. Бугенвилем и де Сюрвилем (1768); даже Кук велел в 1774 году расстрелять пушками туземцев Эрроманго за ничтожный проступок. Но еще больше вины но отношению к Меланезии лежит на XIX столетии. Богатство ее сандальным деревом привлекло очень скоро многочисленных промышленников, особенно англичан и американцев, а также и полинезийцев. Гоняясь только за личной выгодой, все эти люди хозяйничали, как истые варвары, они похищали обыкновенно туземцев и отвозили их рабами на другие острова, рубили полезные деревья, вызывая этим распри с владельцами, оканчивавшиеся большею частью не в пользу последних. Обстреливание деревень без всякого повода, вымогательства всякого рода были в порядке вещей. Промышленники захватывали в плен какого-нибудь вождя и отпускали его на свободу не иначе, как получив за него целое судно сандального дерева; а когда однажды жители новогебридского острова Фате с женами и детьми укрылись в пещере от преследования экипажа одного английского корабля и кучки присоединившихся к ним тонганцев, враги разложили перед входом в пещеру огонь и дали задохнуться всем беглецам.

Последствия такого обращения с туземцами не заставили себя долго ждать. Воинственный и способный к сопротивлению меланезиец не спускал ни одного удара и мстил за злодеяния белого и поругания над своими братьями где и как только мог: он убивал всякого, кто имел неосторожность высадиться на его берегах. История исследования Меланезии вплоть до наших дней писана буквально кровью; а миссионерству пришлось (ср. ниже; стр. 333) одолеть здесь более трудное начало и более тяжелую работу, чем где бы то ни было в Южном море.

Длительная расовая борьба не могла не нарушить прежней неприкосновенности меланезийской народности. Новая Гвинея, исследованная едва еще только по краям своим, мало, положим, пострадала в этом отношении, а жители архипелага Бисмарка и Соломоновых островов выходили до сих пор всегда еще победителями при всех серьезных вторжениях в их духовное и материальное достояние. Менее, однако, благоприятно обстоит дело на восточных архипелагах, Санта-Крус, Новых Гебридах, Новой Каледонии и Фиджи. Здесь более значительная некогда примесь полинезийской крови ослабила несомненно стойкость населения: кроме того, эти группы дольше и сильнее других подвергались натиску белого врага. Результатом был, как и повсюду, где дикарь приходит в соприкосновение с культурой, регресс туземного населения в численности, наружном облике и обычаях. Это заметнее всего на Новой Каледонии, где туземцы, под влиянием французской системы ссылки, из воинственной, честолюбивой, высоко-одаренной духовно нации опустились на уровень низкого сброда. Относительно упадка численности населения трудно составить себе понятие, так как прежние указания основываются лишь на приблизительном его подсчете. Тем не менее и для Новых Гебрид и для Санта Крус сильное уменьшение численности находится вне всякого сомнения, а для Фиджи оно может быть доказано даже цифрами.

Большая, по отношению к меланезийским условиям вообще, способность к политической жизни островитян Фиджи (Фидши, Вити) сводится, с одной стороны, к сильной примеси к ним полинезийцев, с другой, – к положению архипелага. Его история начинается для нас теми распрями, которые разыгрывались целыми веками на всех полинезийских островах. В такую в сущности ничтожную борьбу вмешались в начале XIX столетия европейцы, без всяких сначала политических намерений. В 1804 году 27 беглых преступников из Норфолька стали принимать сторону то одного, то другого вождя; еще решительнее повлиял на ход дел вооруженный мушкетами экипаж потерпевшего в 1808 году у берегов Наираи крушение рабовладельческого судна «Элиза». Выбор экипажа пал на вождя Науливау из Мбау, что дало этому последнему возможность свергнуть владычество «государства» Верата на восточном Вити Леву; его преемники удерживали за собою владычество до 1874 года. Науливау умер в 1829 году; его правление было богато военными успехами, которым он обязан именем «Вуни Валу», т. е. «корень войны». Ему наследовал брат его Таноа, один из самых свирепых каннибалов, каких только знавали Фиджи.

В правление сына его Серу, более известного под именем Какобау или Такомбау (1852–74), владычество, которому положил начало впервые Вуни Валу, достигло своего высшего расцвета и распространилось почти на весь архипелаг. Серу принял правление в такое время, когда архипелаг Фиджи болee чем в одном отношении привлекал к себе взоры белых. С 1835 года там основалась веслеянская миссия, с 1844 – католическая. Благодаря, главным образом, деятельности первой миссии старые распри прекратились, по крайней мере, в береговых областях Вити Леву; английский, американский и другой торговый люд мог селиться теперь там с полной безопасностью. В 1847 г. Соединенные Штаты Северной Америки, вполне оценивая вновь открывшуюся им область, учредили там свое консульство; в то же время, чтобы ослабить английское влияние, они начали систематически навлекать на миссию подозрение. В 1849 г., во время пожара в доме консула Вильямса, туземцы расхитили кое-что из его имущества. Вильямс потребовал от Такомбау возмещения убытков в размере «3006 долларов 12 1/2 центов»; эта сумма была, как показывает беспристрастный свидетель, неправильна. Сумма не была уплачена. Уже в следующем году она вследствие других покраж достигла 5001 доллара 38 центов. Вильямс передал свое требование на рассмотрение командиров двух американских военных судов, с просьбою поддержать его, но получил отказ. Однако в 1855 г. капитан судна Боутуэл, посланный на Фиджи для нового расследования дела, приказал Такомбау тотчас же уплатить капитал и проценты; при втором требовании сумма, подлежащая к уплате, была определена в 30000 долларов, а в случае ее неуплаты угрожалось порохом и свинцом. В конце концов Боутуэл призвал вождя на свое судно и потребовал с него под угрозою петли 45000 долларов, – тогда Такомбау подписал.

Кроме того, грозили еще столкновения с Францией. Четырнадцать лет спустя после неудачной колонизаторской попытки 1844 года, французские католические миссионеры снова попытались утвердиться на Вити Леву. Так как Такомбау, перешедших в 1854 году, частью из убеждения, главным же образом из политических побуждений, в христианство, чувствовал невозможность держаться долее, тем более, что и его отношение к Тонга было в то время очень натянутым, он решил для избежания разных случайностей уступить свою страну Англии. 12 октября 1858 года он заключил с английским консулом Притчардом договор, к которому потом присоединились все вожди острова. Такомбау, который хотел сделаться английским подданным, но удержать при этом свой титул и верховную власть, обещал 200000 акров земли; взамен этого Англия должна была принять на себя долг Америки. Из опасения конфликтов с Америкой английское правительство отклонило предложение Такомбау. Этим воспользовались не только американцы, тотчас же выступившие снова со своими притязаниями, но и Тонга, с своей стороны потребовавшая большую сумму денег за оказанную будто бы прежде услугу. В своем затруднении владетельный вождь согласился на предложение Мельбурнской «Полинезийской Компании», которая обещала ему удовлетворить требования американцев под условием передачи земель, обещанных английскому правительству; процветание действовавших в стране с 1860 года немецких фирм заставило компанию обратить внимание на Фиджи. По заключении договора общество уплатило американцам 9000 фунтов стерлингов, за что ей было тотчас же предоставлено 45000 гектаров.

Тем временем распри между туземцами не прекращались; наряду с этим начались столкновения между ними и прибывавшими в большом числе белыми. Чтобы положить конец такому порядку вещей, Такомбау ввел в 1871 году конституционный образ правления, с министерством, состоявшим из двенадцати вождей, с Legislative Council по выбору белых и с верховным судом. Покуда интересы правительства и колонистов не сталкивались, эта игра, к которой не раз прибегали в Южном море, протекала довольно невинно; но когда белым пришлось платить налоги, они попросту не захотели признавать законов. К тому же государственный долг быстро дорос до 80000 фунтов стерлингов. Такомбау не видел другого исхода для своего спасения, как предложить снова свою страну Великобритании, но на этот раз в полное владение. Сначала Англия снова отклонила предложение. Только опасение, что другие государства, Америка или Германия, заинтересованная как раз в то время предприятиями Годеффруа (стр. 320), воспользуются подобным же предложением, заставило Англию посмотреть на дело иначе. 30 сентября 1874 г. Англия приняла предложение Такомбау, после того, как Германия, которой оно тем временем было действительно сделано, отклонила его. Фиджи сделались британской коронной колонией. Англия взяла на себя все долги и выплачивала Такомбау до самой его смерти (1883) ежегодно известную сумму на его содержание. Продажа земель, совершившаяся до передачи Фиджи Германии, сначала не была признана, но дело было затем рассмотрено; через десять слишком лет, в 1885 г., причастные к этому делу немцы получили ничтожное удовлетворение (10620 фунтов). Весною 1902 года Фиджи носились с мыслью заключить с Новой Зеландией (Мр. Седдон) отдельный союз, на подобие австралийского Commonwealth.

Несмотря на небольшую величину всех микронезийских островов, население их достигло своеобразной и во многих отношениях более высокой культуры, чем родственные ему народы на востоке и юге (см. приложенную хромолитографию «микронезийская резьба»). Само собою, слишком ограниченное пространство некоторых островов делало невозможным развитие политико-историческое; события нигде не выходят за пределы обычных распрей между отдельными государствами – деревнями, хотя, если делать заключения по древним постройкам на островах Палауских, Понапе и Марианских (стр. 301), условия для организованной политически деятельности должны были быть в прежние времена благоприятнее, чем в наши дни. Имеет ли упадок культуры на Палауских и Каролинских островах еще какие-либо другие причины, кроме обусловленных узкостью пространства столкновений интересов, остается для нас покуда еще не разрешенным.

Процесс разложения на Марианских островах, напротив того, можно точно проследить. Все отзывы относительно периода, предшествовавшего началу испанского завоевания и обращения, рисуют с самой лучшей стороны положение островов, высоту их культуры и численность населения. Гуам походил на сплошной огромный сад и насчитывал в 1668 году, при начале миссии иезуитов, 180 прекрасных деревень. Общее число хаморро, как испанцы называли коренное население, определяется различно: большею частью указывают на 200000, а иногда даже на 600000; ниже 40000 не идет даже самое низкое определение. Наряду с земледелием, ушедшим значительно вперед, несмотря на примитивность орудий, и культивирующим даже рис, мы сталкиваемся здесь с прекрасно развитым мореплаванием, гончарным производством, установленным календарем и мн. др.

Все это в самый короткий срок было уничтожено испанцами. По точному вычислению, в 1710 году – 42 года спустя после прибытия иезуитского патера Санвитореса – оставалось еще 3539 хаморро; в 1741 – всего 1816! Такое быстрое вымирание было вызвано жестокою борьбою между обеими партиями, начавшеюся, как только свободолюбивое население убедилось, что обращение имеет своею конечною целью также и порабощение его под испанское иго; борьба прекратилась лишь в 1699 г. Однако результат переписи 1741 г. заставил, наконец, испанцев убедиться в обширности вызванного ими разрушения. Чтобы сгладить результаты ужасающей смертности, они ввезли тагалов с Филиппинских островов. С этих пор число жителей стало повышаться: в 1783 г. оно равнялось 3231 души, в 1803 – 4303, в 1815 – 5406, а в 1850 оно переходило за 9000 душ. В 1856 году, однако, оспенная эпидемия снова сильно уменьшила число населения. Лишь в 1864 г. оно опять поднялось до 5610 душ; в настоящее время оно насчитывает приблизительно вдвое больше. Беспощадное истребление населения является, пожалуй, еще не самым большим злом, причиняемым хаморро испанцами; гораздо худшим нужно считать уничтожение народности. От прежней культуры с ее постройками, с ее мореплаванием, земледелием, ее техникой, в настоящее время осталось столь же мало следов, как и от прежнего сильного и гордого облика самого населения. Любовь к свободе уступила место в нынешнем жалком смешанном народе тупому равнодушию, прилежание сменилось леностью, а полное свежести язычество – неосмысленным исполнением христианских обрядностей. После тасманийцев ни один народ Южного моря не испытал на себе в такой мере проклятие от прикосновения с европейцами, как хаморро.

Резьба микронезийцев. (Частью по Кубари: „Beiträge zur Keuntuis des Karolines-Archipels», частью по рисункам Л. Сотерлина с оригиналов Берлинского музея народоведения)

Фиг. 1. Балка дома, с о-в Пелау; на ней изображение арековой пальмы, по которой человек хотел взобраться на небо, но свалился.

(По Кубари)

Фиг. 2. Балка дома, с о-в Пелау; на ней изображение человека между двумя рыбами (Belone; название вида не установлено). Ср. фиг. 10 на хромолитографии «Резьба меланезийцев».

(По Кубари)

Фиг. 3. Часть балки дома, с о-в Пелау; изображает, по мнению Кубари, мимическую птицу Adalrok; с монетами, вырытыми им в Кеклау.

Фиг. 4. Боковая балка с фронтона, с о-в Пелау; на ней изображение петуха с непомерно длинной шеей. Ср. фиг. 8 на этой таблице.

(По Кубари)

Фиг. 5. Часть балки дома, с о-ва Ян; на ней изображение ряда кашалотов (Physeter macrocephalus).

(С оригинала Берлинского Музея Народоведения)

Фиг. 6 и 9. Части орнаментированной балки дома, с о-ва Ян.

(С оригинала Берлинского Музея Народоведения)

Фиг. 7. Балка дома, с о-в Пелау; на ней изображение крокодила, которого перехитрила обезьяна.

(По Кубари)

Фиг. 8. Фронтон дома, называемого Auloná, на о-вах Пелау, служащего для изолирования рожениц и других подобных целей; на обеих балках фронтона по одному человеку с удлиненною верхнею частью туловища.

(По Кубари)

Фиг. 10. Резьба с фронтона дома на о-ве Ян.

(С оригинала Берлинского Музея Народоведения)

Фиг. 11. Резная внутренняя сторона планки дома на о-ве Ян; на ней изображение солнца (?), рыб, собак и т. д. Рисунок нужно, само собою, представить себе в вертикальном положении.

(С оригинала Берлинского Музея Народоведения)

Фиг. 12 и 13. Резьба с фронтона домов на о-ве Ян, Фиг. 12 изображает женщину в сидячем положении с протянутыми руками и ногами, фиг. 13 – трех танцующих.

(С оригинала Берлинского Музея Народоведения)

Представить историю полинезийцев затруднительно в том отношении, что каждая отдельная группа имеет свою собственную историю; связь с соседними архипелагами является только как исключение. Это обстоятельство обусловливает собою необходимость рассмотреть отдельно, по крайней мере, самые большие и важные группы, хотя некоторые главные черты повторяются здесь с известной правильностью. Так как это явление проявляется еще резче на меньших архипелагах, отступающих и по своему значению и по густоте населения на задний план, то мы должны отказаться от подробного их описания, а относительно некоторых интересных черт, которые они могли бы тем не менее представить, мы отсылаем читателя к главе о христианской миссии (стр. 333).

Среди групп полинезийского островного мира острова Гервей, Тубуаи, Товарищества, Паумоту и Маркизские выделяются в особую отдельно стоящую группу (см. карту при стр. 223). Эта чисто внешняя связь хотя и не имеет геологической подкладки, но оправдывает соединение этих архипелагов под одним общим определением Восточной Полинезии, хотя сношения между этими группами относятся, главным образом, к периоду, предшествовавшему их истории, или же к ее раннему периоду.

Главная часть истории восточной Полинезии, как собственной, так и колониальной, падает на двойной остров Таити (Отаити); он представляет единственный очаг самобытного развития и является в то же время естественным исходным пунктом и центром восточно-полинезийского колониального французского государства. Когда Самуил Уоллис окончательно открыл 19 июня 1767 г. остров, он застал на нем три государства, которые яростно боролись за свое преобладание. 1 января 1775 г. испанцы завладели островом, но, по смерти капитана своего фрегата Domingo de Bonechea (26 января), оставили его снова. В 1789 г. на Таити высадились мятежники с Боунти (стр. 251); некоторые из них предпочли остаться на острове, стали на сторону властителя Оту или Помаре, как он любил себя называть, и дали ему этим возможность распространить свое господство также и на другие острова архипелага. 7 марта 1797 г. здесь высадились первые английские миссионеры, которым пришлось вскоре играть большую роль также и в политической жизни Таити. В 1802 г. Помаре похитил священное изображение Оро (Ороххо) из Мараэ (Мораи) в Атахуру, из-за обладания которым происходила жестокая борьба. Но в конце концов ему пришлось возвратить идола; сам он внезапно умер 3 сентября 1803 г., а сын его Помаре II, родившийся в 1780 г., должен был бежать. Он поселился на Муреа (Эймео), главном местопребывании христианской миссии. С некоторым числом христиан он переправился в июле 1807 г. на Таити, напал на своих врагов и учинил над ними такую отвратительную кровавую расправу, что весь остров поднялся против него и миссионеров и выгнал их обратно на Гуагине и Муреа. Но в битве при Нарии (12 ноября 1815 г.) Помаре II, перешедший 12 июля 1812 г. в христианство, окончательно разбил своих врагов; этим было положено начало христианству и на остальных островах архипелага. Помаре сломил власть аристократии и издал для островов в конце 1818 г. новый, писаный закон. Он умер 30 ноября 1821 г.

11 января 1827 г. смерть постигла и несовершеннолетнего сына Помаре II. На престол вступила под именем Помаре IV (или Помаре Вахине I) шестнадцатилетняя сестра его Аимата, тогда как тетка ее Ариипая, согласно обычаю, назначена была «регентшей».

Правление Аиматы было преисполнено несчастий, посыпавшихся вскоре на Таити и закончившихся потерею самостоятельности. Начало этому было положено предпринятой в ноябре 1836 г. с о. Гамбир попыткой католической церкви стать твердою ногою на острове. На основании изданного британскими провозвестниками веры закона, французским миссионерам было запрещено высаживаться на острове; эти последние обратились за поддержкой к Франции. 27 августа 1838 г. капитан Abel Dupetit-Тhouars появился с своим фрегатом «Венера» у Пепите, требуя удовлетворения, состоявшего в том, что королева должна была написать бумагу, в которой приносила свое извинение, и уплатить 2000 испанских пиастров; королева принуждена была согласиться. В апреле 1839 г. капитан С. Р. Th. Laplace потребовал полного уравнения прав католической церкви с протестантской и места для построения церкви. А в сентябре 1842 г. возвратившийся Dupetit Thouars предъявил правлению снова свои чрезмерные «желания»; когда же они не могли быть удовлетворены, он, несмотря на протест королевы и английских миссионеров, объявил страну под французским протекторатом. В 1843 г., когда народное собрание таитян, полагаясь на поддержку английского капитана Nicholas, объявило себя на стороне Англии и Помаре IV, Dupetit-Thouars 6 ноября свергнул королеву с престола; английского же консула Pritchard’a, в дом которого королева бежала, он заключил в тюрьму. Буря негодования (Пиль), которую все это вызвало в Англии, принудила Францию в 1844 г. возвратить престол королеве Помаре IV; однако, протекторат над островом был ею удержан за собою. Но только после трехлетней войны, которая велась с обеих сторон с большим ожесточением, таитяне 6 февраля 1847 г. окончательно подчинились, и королева возвратилась из Эймео на Пепите.

17 сентября 1877 г., после пятидесятилетнего царствования, Помаре IV умерла. Сын ее Помаре V уступил 19 июня 1880 г. Франции за пожизненную пенсию в 25000 франков все свое призрачное величие и умер в 1891 г.

Для сохранения народности туземцев политическое их развитие ни в каком отношении не было благоприятно. Во времена Кука число их определялось в 120000, и если оно даже слишком преувеличено, то во всяком случае оно указывает на необыкновенную густоту населения; еще в 1892 г. оно насчитывало свыше 10000 душ. Занесенные болезни, разврат и пьянство заставили таитян горько почувствовать «блага» цивилизации.

Не лишена человеческого, политического и религиозного интереса также история и других группирующихся вокруг Таити архипелагов, – островов Товарищества, Паумоту (Туамоту), Маркизских и Тубуаи (Австралийские). Картина, развертывавшаяся перед исследователями, была повсюду одна и та же: борьба и распри господствовали, ограничиваясь большею частью отдельными островами или группами. Воинственные жители одного из островов Паумоту, Анаа, еще в начале XIX века предпринимали даже смелые набеги на другие острова, опустошали их и увозили туземцев, как своих пленников, пока Таити не положило этому конец.

Начало сношениям между туземцами и европейцами положили здесь повсюду миссионеры. Если бы дело ограничилось только введением одного вероисповедания! Но за протестантскими миссионерами на всех группах появились вскоре католические под защитой Франции и как неизбежное последствие этого – стремление с протестантской стороны отразить это вторжение, с католическо-французской – стать твердой ногою не только в религиозном, но и в политическом отношении. Страдающей стороной, как всегда, явился при этом туземец; чего из заразительных болезней не успел занести торговый люд, то дополнялось экипажем военных судов. Теперь над всем этим громадным скопищем островов развевается французский трехцветный флаг. Точно также и римской пропаганде удалось, хотя далеко не в той мере, в какой ей это было желательно, сломить единовластие протестантизма. Сама же европейская цивилизация в конце концов привела к вымиранию туземцев, и на место, хотя и богатой неприглядными сторонами, но все же свежей и самобытной народности, создала карикатуру.

Те Пито те Генуа, как называют самый отдаленный остров обширного островного мира туземцы, или Paпануи, как называют его остальные полинезийцы, является со своими 118 км. одним из самых малых из высоких островов Тихого океана. Тем не менее он привлекает к себе взоры, благодаря одному из самых важных вопросов народоведения и, следовательно, истории человечества. Если вообще существует связь между полинезийцами и американцами, то в Рапануи нужно видеть самое восточное ее звено (см. карту при стр. 223). Между тем, в этнографии острова Пасхи, достаточно известного европейцам, мы не находим никаких указаний в пользу такой связи. Таитянин Салмон, свидетель немецкой экспедиции «Гиена» в 1882 г., под начальством капитан-лейтенанта Гейзелера, и американской экспедиции «Могикан» в 1886 г. передает, положим, один рассказ туземцев Рапануи, где говорится, что они, принесенные пассатом, явились с одного из Галапагосских островов и высадились близ Апакена на севере острова: он, однако, не скрывает, что это предание противоречит мнению других туземцев, считающих, что они переселились с запада. Характер построек Рапануи также будто бы напоминал средне- и южно- американские постройки; однако, простые хижины островитян Пасхи едва ли можно сравнивать с грандиозными американскими постройками (см. приложение при стр. 266 и 315 в I томе). Сооружение же знаменитой статуи из лавы («Ханга»), почти в 5 метров высоты, относится к сравнительно недавним временам, когда ни о какой связи с Америкой не могло быть и речи; кроме того, работы таких же размеров, если и не совсем того же характера, не составляют и у других океанийцев чего-нибудь необыкновенного, по крайней мере, по отношению к прежним временам.

Тем богаче зато современные сношения между Рапануи и Америкой. Соприкосновение с белыми приносило, положим, до сих пор островитянам только несчастье и гибель. Культурная миссия начинается появлением голландца Якова Roggeveen'a 6 апреля 1722 г., начавшего стрелять в туземцев без всякой видимой причины. Он застал в то время остров в цветущем состоянии и богато населенным, – качества, которые теперь давно уже обратились в нечто совершенно противоположное: может быть, туземцы были первоначально слишком дружелюбны и услужливы по отношению к белым. В 1805 г. на Рапануи прибыло судно «Нанси» из Нью-Лондона, занимавшееся ловлею тюленей на Мас-а-фуера (к юго-востоку от Жуан-Фернандеса) и похитило после жестокой стычки с туземцами двенадцать мужчин и десять женщин. Когда через три дня в открытом море с пленников сняли оковы, мужчины тотчас же бросились за борт, чтобы вплавь достигнуть родины; женщины же были привезены на Мас-а-фуера. И впоследствии «Нанси», как говорят, неоднократно делало свои разбойничьи набеги. Еще позже американское судно «Пиндос» похитило столько девушек, сколько на нем было мужчин, а на следующее утро для одного только препровождения времени стреляло в собравшихся на берегу туземцев. Но период настоящих страданий начался только с 1863 г. К этому времени перуанские торговцы людьми устроили на Рапануи свой склад, чтобы набрать с окружающих архипелагов рабочих для разработки перуанского гуано; при этом они захватили и большую часть населения Рапануи. Большинство его было, положим, по настоянию французского правительства, снова возвращено; но к несчастью, вместе с возвращенными была занесена оспа, которая произвела большие опустошения. В 1866 г. начали свою деятельность католические миссионеры, но уже по прошествии нескольких лет они оставили остров в сопровождении нескольких обращенных и отправились на Мангареву. Последнее опустошение среди населения произведено было, наконец, одной таитянской фирмой увозом 400 островитян с о. Пасхи на Таити и Эймео, где их заставили работать на плантациях.

Такому многократному и обильному кровопусканию население не могло противостоять. Насчитывавшее по определению Кука 700 душ, по определению более поздних путешественников – 1500, и достигавшее в 1860 г. даже цифры 3000, оно сократилось в настоящее время до 150 душ; полное их исчезновение в массе наводивших остров таитян, чилийцев и т. д. является только вопросом времени. С 1888 года Рапануи служит для Чили исправительной колонией для преступников.

История одиноко лежащего далеко на юго-востоке Паумоту Питкерна в пределах времени, доступного нашему обозрению, выходит из рамок истории туземцев: носителями ее являются в главных ее чертах европейские переселенцы. Питкерн один из тех немногих островов, которые были найдены открывшими их впервые путешественниками совершенно безлюдными, хотя многочисленные памятники в виде каменных изображений, развалин мараэ, каменных топоров и могил с костяками свидетельствуют о том, что остров был некогда заселен.

Новейшая история острова начинается мятежем экипажа «Боунти» против капитана Блига (Bligh) в 1789 г. (стр. 251). В то время, как этот последний со своими 18 спутниками в небольшой лодке направлялся к Батавии, 24 мятежника отправились сначала на Таити; здесь часть из них осталась (стр. 308), восемь же человек под предводительством младшего рулевого Христиана в сопровождении 6 таитян и 12 таитянских женщин, в январе 1790 г. отправились дальше к незаселенному острову Питкерну. Чтобы воспрепятствовать своим спутникам бросить остров, Христиан сжег «Боунти», который со своими высокими мачтами мог бы выдать местопребывание беглецов. Началом истории этой маленькой общины было недовольство и распри; мужчины погибли в борьбе, и в 1801 году единственным мужчиной на острове наряду с несколькими женщинами и двадцатью детьми был Джон Адамс (прежде Алекс. Смис; умер в марте 1829 г.).

Все пережитое открыло глаза Адамсу на те опасности, которые угрожали его маленькому государству, и он решил пойти другим путем. Благодаря его заботе о воспитании подрастающего поколения образовалось племя, которое, говоря языком Мейнике, соединив в себе наряду с преимуществами полинезийцев и многое хорошее от европейцев, своею приветливостью и чистотою нравов сумело снискать себе в высокой степени любовь Англии; тем более, что эти колонисты считают себя англичанами и говорят на английском языке так же хорошо, как и на таитянском. Англия отплачивала этому народцу заботою о его благополучии. Когда из-за недостатка воды на острове размножившиеся островитяне стали терпеть нужду, она перевела в 1831 г. население, состоявшее к тому времени из 87 душ, на Таити; но большинство через некоторое время возвратилось на Питкерн. В 1856 г., когда вследствие ураганов население, снова быстро разросшееся, с трудом находило пропитание, 187 человек из 194 поселенцев было перевезено на безлюдный в то время остров Норфольк (стр. 246). Большинство пустило там корни и отлично преуспевало: в 1871 г. число населения возросло до 340 душ; в 1891 г. оно насчитывало 738 душ, а по последним сведениям оно достигало уже 900. Некоторые из переселенцев, впрочем и на этот раз не могли ужиться на чужбне, – они возвратились в Питкерн, где число их в 1879 г. снова возросло до 79 душ¹⁶. Вопреки тревожным известиям, проникнувшим в 1896 г. в немецкую прессу о том, что Питкерн не может больше прокармливать свое население, жители его и поныне благоденствуют.

История Гавайских островов начинается для нас открытием их Джемсом Куком; все, что совершалось на них раньше, носит характер преданий. Она насчитывает 67 предков Камеамеа I, т. е. относит начало заселений Гавайских островов ко времени, которое соответствовало бы приблизительно шестому веку по Р. X. Действительно, человеческие кости найдены были среди древних слоев кораллов и лавы; само собою, что при подобных определениях времени приходится считаться с большими ошибками. Гораздо важнее вопрос о происхождении гавайцев, который, в виде исключения, поддается на этот раз решению. Значительная часть преданий указывает на Савайи, самоанский остров, как на главную область эмиграции (ср. стр. 299), чем не исключается возможность переселения также из других островных групп Полинезии. Одинаковые географические названия на Гавайи и Самоа говорят в пользу этой последней.

Судя по частному упоминанию Таити и Маркизских островов, главный путь гавайцев должен был лежать через эти острова.

А. Форнандер приходит к заключению, что 20 поколений спустя после первого переселения, следовательно около XI века, к гавайским островам прихлынула новая народная волна, вызванная общим движением народов островных государств Южного моря, которое с своей стороны сводится к изгнанию полинезийских пришельцев с островов Фиджи. К этому времени относятся по преданию путешествия знаменитых вождей и жрецов к отдаленным островам, выполнение которых было возможно благодаря большему духу предприимчивости прежних поколений и более высокому развитию искусства мореплавания. Этот первый и единственный морской поход уступает вновь место периоду замкнутости, продолжающемуся по меньшей мере вплоть до XVI столетия, но по всей вероятности далее до появления Джемса Кука. За этот долгий период выработалась гавайская народность со всеми ее особенностями; тогда же образовались и все многочисленные государства и поселения, постоянно враждовавшие между собою. Особенного разгара достигла борьба в XIV веке, когда король Калаунуйогуа вздумал в первый раз соединить под своим скипетром все острова. Первые соприкосновения с европейцами относятся, по Джемсу II Ярвесу (Iarves) и Реми, к XVI столетию: в 1527 г. один из трех кораблей дона Альварадо де Сааведра потерпел крушение у скалистых берегов Южной Коны, а в 1555 г. испанский мореплаватель Жуан Гаетано открыл Гавайские острова. Ни на внешнюю, ни на внутреннюю историю архипелага оба эти обстоятельства, если они в действительности имели место (см. фиг. За и 3b на таблице при стр. 326), никакого влияния не оказали.

Джемс Кук при своей высадке (1778) застал три государства: Гавайи и Мауи, имевшие оба одного властителя (Тарайопу, Терриобу), т. к. властитель Гавайи женился на овдовевшей королеве Мауи, – и третье государство Оагу, к которому принадлежали Кауаи и Ниигау. Не только Оагу и Гавайи враждовали между собою, но все эти государства страдали также и от внутренних распрей. Внести порядок в эту неурядицу было суждено лишь Камеамеа I (Тамеа-меа; 1789–1819), человеку не только богатому внешними успехами более, чем кто-либо другой из полинезийских властителей, но и по духовным своим качествам далеко выдающемуся над уровнем своей расы. Уже молодым человеком, он выказал военные дарования, и пророческие певцы его народа уже тогда воспевали его как будущего властителя, который соединит всех под своим владычеством. Несколько лет спустя после насильственной смерти Кука (14 февраля 1779 г.) он начал приводить в исполнение свои смелые замыслы, сначала на Гавайи, а после покорения этого острова также на Мауи (1781) и других островах. Отчасти благодаря своей личной храбрости, отчасти благодаря войску, обученному приглашенными для этой цели европейцами (в 1804 г. к войску присоединился даже флот из 21 судна), Камеамеа I достиг своей цели еще до 1795 г.: по взятии укрепления «Пали» на Оагу, куда Камеамеа, как говорят, переправился с 16000 человек, он заставил объявить себя единым властителем Гавайских островов. Два самые северо-западные острова, Кауаи и Ниигay, подчинились после этого добровольно.

Подобно зулусскому властителю Чака и предводителю ваньямвези Мирамбо (т. III, стр. 424), и Камеамеа сравнивали с великими властителями культурной области Средиземного моря: Терибуль ставит его наряду с Филиппом Македонским, а Ярвес называет его Наполеоном Южного моря; другие же сравнивали его с Петром Великим. Это была, по-видимому, мощная личность. Такой человек, как Адальберт Шамиссо, гордился, что, кроме генерала Маркиза Лафайета и сэра Иосифа Банкса, пришлось пожать руку также и великому гавайцу. Камеамеа I был велик, как говорит Теодор Вайтц, не только силою своего ума, но еще более силою и чистотою своей воли. Если присоединить к этому еще его внушающую уважение наружность, то безграничное влияние, которым пользовался Камеамеа, станет совершенно понятным.

Правление Камеамеа, после объединения государства, протекло мирно. Для гавайцев оно явилось временем переворотов во всех областях государственной жизни; наименее других – в социальной. В отношениях отдельных классов населения друг к другу и к государю Камеамеа ничего не изменил; низший класс по-прежнему оставался в строгой зависимости и подчиненности, а ничтожное уже до него могущество аристократии он подавил еще более. Новым явился внешний блеск, достигнутый политическим объединением, благодаря которому Гавайи достигли могущества, совершенно необычайного в Тихом океане. Это обстоятельство привлекло уже в довольно ранний для океании период внимание европейских держав и северной Америки к ее северу, что доказывают многочисленные британские, русские, американские и французские экспедиции.

Большое значение для будущности гавайского народа имели изменения в области культурной и экономической.

Хотя «европеизация» по внешности коснулась только высших слоев народа, тогда как большая масса продолжала пребывать в прежней полинезийской полукультуре, тем не менее она с течением времени не могла не оказать общего влияния и на всю массу населения. Что она выразится в полном разложении прежней народности, Камеамеа и не подозревал и не желал этого. Этому разложению способствовало преимущественно привлечение европейской культуры, которая проникла во все главнейшие явления государственной жизни и вызвала торговыми предприятиями по ту сторону океана и таможенной политикой временный экономический расцвет, но которая в то же время, придя в близкое соприкосновение с туземцами, не могла не пошатнуть основ народности – религию.

До тех пор, покуда Камеамеа держал в своей твердой руке бразды правления, религия оставалась неприкосновенной. Сам Камеамеа был всю свою жизнь решительным сторонником язычества: только строгая приверженность к учению предков могла в те времена общего брожения поддержать уважение народа к личности и власти уподоблявшегося богу короля.

С его смертью, последовавшею 8 мая 1819 года, дело изменилось. Его сын Лиолио (Рио-Рио), вступивший на престол под именем Камеамеа II, тотчас же сделался игрушкою в руках своих придворных, особенно же своей соправительницы Каауману (Каумиина), любимой жены умершего короля, и бывшего долгие годы его советником Калеймоку (Каремаку), – «Питта Южного моря». По их совету король отменил древнее священное табу, заставив женщин принять участие в большом публичном пиршестве и есть запрещенное им свиное мясо. Большая часть народа радостно приветствовала этот шаг. Верное язычеству меньшинство, во главе которого стал Кекуаокалани, двоюродный брат короля, было побеждено в кровавой битве при Куамоо; рядом с Кекуаокалани пала его мужественная жена Манона.

После этого события с новым рвением принялись за уже раньше начатое разрушение древних храмов и изображений; но язычество продолжало иметь еще тайных почитателей. Гораздо хуже было то, что реформы были проведены только наполовину; у гавайцев было отнято язычество, но взамен не было дано ничего существенного.

Посещение европейских и американских флотилий навело короля на мысль искать союза с Англией, тем более, что и Россия и Соединенные Штаты Северной Америки сделали уже попытку утвердиться на архипелаге; еще Камеамеа I, думая союзом с великой державой усилить свое значение в государстве, уступил его в 1794 г. Англии, у которой не встретил тогда, однако, большого сочувствия. В 1823 г. Лиолио и его супруга Камамоло отправились в Лондон, чтобы предупредить поползновения других держав. Оба они умерли в 1824 г. в Англии, но были погребены на родине.

Преемнику Лиолио, брату его Кеаукеауоули (Кауикеоули, Киукиули) было только девять лет, когда его возвели на трон под именем Камеамеа III. До его совершеннолетия регентство было в руках Каауману и старого испытанного Калеймоку. Обоим им предстояло в ближайшие года немало работы. Хотя с 1820 года в стране большим успехом пользовались протестантские миссионеры; но все, чего они успевали добиться, парализовалось нараставшим с каждым годом слоем нравственно и физически испорченных белых переселенцев. Пьянство и проституция настолько развились, что только путем законодательства можно было надеяться улучшить положение вещей. В конце двадцатых годов и на Гавайи началось соперничество христианских миссионеров. Протестантские миссионеры находились под покровительством американцев; католические же стали твердою ногою только после многократных угроз со стороны французских военных судов под начальством Dupetit-Thouars (стр. 308). В 1837 году французы заставили Гавайи объявить общую свободу вероисповедания, чем положен конец часто жестокому преследованию католических христиан.

Осмотрительный Калеймоку умер уже в 1827 г.; в 1832 г. за ним последовала деятельная регентша Каауману. Год спустя, в 1833 г., Камеамеа III объявил себя совершеннолетним, избрав одновременно с этим другую женщину, Кинау, своею соправительницею, а сына ее Александра наследником престола. В 1834 г. явились первые газеты на гавайском языке; всевозможные церкви и школы учреждались в большом числе. Одновременно с этим англичане развели первые сахарные плантации и ввели шелководство; позже сюда присоединилось еще, как новая отрасль промышленности, возделывание хлопчатника. В октябре 1840 года Гавайи получили свою первую конституцию. Она была выработана американцем Ричардсом (Richards) и представляла, по выражению Карла Эмиля Юнга, странную смесь древнего феодализма и англо-американских форм. Министерство почти целиком состояло из чужестранцев. Ричардс был назначен министром народного просвещения; Вили (Wylie), шотландский врач, – министром иностранных дел. Финансами с 1842 г. управлял Dr. med. Юдд (Judd); при нем государственные доходы с 41000 долларов в 1842 г. повысились до 284000 долларов в 1852 году.

Несмотря на свободу вероисповеданий распри между протестантским и католическим духовенством и после 1837 г. не прекращались. Французский консул пользовался часто этим обстоятельством, чтобы оказывать на гавайское правительство давление в пользу католической миссии. В то же время и поступки английского консула указывали, по-видимому, на желание Великобритании присоединить острова. Это заставило правительство потребовать гарантии независимости королевства от Соединенных Штатов Северной Америки (в декабре 1842 г.), Франции (в начале 1843 г.) и Англии (26 июля 1843 г.); самовольное присоединение королевства Лордом Паулетом, командиром фрегата «Earys», 25 февраля 1843 г., не было признано в Лондоне.

Конституция 1840 года подверглась изменению в 1852, 1864 и 6 июля 1887 г., каждый пересмотр приближал ее к принятым в Европе конституционным формам, особенно после того, как в 1864 г. было отменено уложение, введенное Куина нуи, второй регентшей. Наряду с властителем был учрежден Тайный Совет, состоявший из министров и известного числа назначенных королем членов. Кабинет состоял сначала из пяти, впоследствии из четырех членов, парламент – из верхней палаты и палаты депутатов. Все важные должности замещались по-прежнему чужестранцами.

Камеамеа III умер в декабре 1854 г. Его 20-ти летний преемник Александр Лиолио (Камеамеа IV, женатый на королеве Эмме) поспешил стать в лучшие отношения к Франции, которая, несмотря на гарантированную независимость королевства, продолжала теснить и не раз глубоко унижала его. В 1858 году между обоими государствами был заключен окончательный мир. По смерти Камеамеа IV в 1863 г., ему наследовал его старший брат, напоминавший немного Камеамеа I. Первым делом Камеамеа V было изменение конституции в 1864 г. В следующем году, для борьбы с постоянным уменьшением народонаселения, было учреждено переселенческое бюро; сначала в страну было привлечено 500 китайцев; за ними в 1868 году последовали первые японцы. Наконец, были также приняты меры для борьбы с проказою, занесенною в 1853 г. из Китая и принявшею устрашающие размеры. В 1872 г. умер внезапно Камеамеа V, – последний в роде.

В течение нескольких месяцев жезл правления был в руках Лупалило, родственника Камеамеев. По смерти его, последовавшей уже 3 февраля 1874 г., королем был избран родившийся в Гонолулу 16 ноября 1836 г. полковник Давид Калакауа, – дальновидный правитель, несмотря на свой веселый нрав. Уже в 1875 г. он заключил с Соединенными Штатами Северной Америки торговый договор, которым его государству предоставлялись самые обширные льготы и который значительно поднял благосостояние архипелага. Производство сахару и рису, двух главных предметов вывоза, значительно увеличилось, как и вообще весь ввоз и вывоз. Этот экономический подъем коснулся, однако, одних только белых. Недостаток в рабочих руках принуждал все снова прибегать к доставке чужих элементов: в 1877 г. в стране появились первые португальцы, прибывшие с Азорских островов (в 1884 г. их было уже около 10000): наряду с ними страну все больше заполняли китайцы и японцы (в 1890 г. насчитывали первых – 15301, вторых – 17360). Численное отношение этих монголов к местному населению значительно ухудшилось к началу XX столетия. Завоевание Тихого океана желтой расой нашло в Гавайи свою лучшую точку опоры.

Параллельно с этнографической монголизацией Гавайи в царствование Калакауа (1874–91) идет экономическая и политическая американизация. Еще зимою 1873–74 г. Лупалило предложил американцам в отплату за торговые льготы гавань Тирль близ Гонолулу. Когда в 1875 г. договор нужно было возобновить, Соединенные Штаты Северной Америки потребовали, чтобы это место было навсегда оставлено за ними; кроме того, Гавайи должны были обязаться без их разрешения не заключать договоров ни с какой другой державой; для себя же они выговаривали право высаживать во всякое время на Гавайи свои войска. Благодаря влиянию английских поселенцев, Калакауа не дал своего согласия на эти унизительные условия. Но в экономическом отношении отклоение американских предложений было равносильно началу финансоваго кризиса, явившегося, по мнению Адольфа Маркузе, причиною гибели гавайского королевского дома.

Калакауа умер 20 января 1891 г. в Сан-Франциско. Его семнадцатилетнее правление было с внешней стороны богато «культурными успехами». Он располагал небольшим постоянным войском; Гавайи получили железные дороги и правильное пароходство; появились дворцы и маяки, а в Гонолулу было введено электрическое освещение. Были устроены водопроводы, проведены телеграфы, а системою искусственного орошения целые пространства прежде бесплодной земли были сделаны пригодными для земледелия. Правда, эра европейской культуры началась громадными долгами, обязанными отчасти легкомыслию и расточительности женатого с 1863 г. на Капиолани, но бездетного короля, которого народ очень любил.

Ему наследовала 52-летняя сестра его Лидия Камакаеа Лилиуокалани, объявленная 29 января 1891 г. королевой. Ее кратковременное правление закончилось падением гавайского королевства и присоединением его к Соединенным Штатам. При господстве новых американских тарифных законов, предоставлявших своему сахарному производству значительные льготы по вывозу, Гавайи не могли уже больше конкурировать на всемирном рынке; вывоз страшно быстро упал, а вместе с ним и общее благосостояние. Для той части населения, которая состояла из иностранцев, и в экономическом отношении зависела главным образом от Америки, это было основательным поводом не скрывать своего желания примкнуть к Соединенным Штатам; дело дошло до несогласий в самих правительственных кругах, до поспешного изменения конституции, которым думали ослабить влияние чужестранцев, и даже до угрозы государственным переворотом самой королевой. Результатом этого было низвержение королевы и объявление Гавайи республикой 17 января 1893 г.

Стремление одержавших победу гонолулских американистов примкнуть к Соединенным Штатам вначале не имело успеха. Президент Бенжамен Гаррисон незадолго до конца своей служебной деятельности (4 марта 1893 г.), в своем послании к сенату высказался в пользу присоединения; но преемник его Гровер Кливлэнд относился к этому вопросу отрицательно. 4 июля 1894 г. государство было объявлено Republic of Hawaii с конституцией, признававшей законодательное собрание, сенат и парламент. Республика эта едва успела осуществиться, когда по вступлении в должность Мак Кинлея весною 1897 г. присоединение страны к Соединенным Штатам совершилось без всяких затруднений. Правовое положение архипелага было объявлено 14 июня 1900 г., Гавайи признаны территорией Соединенных Штатов с народным представительством, состоящим из сената (15 членов) и парламента (30 членов). Первый выбор депутата в конгресс состоялся 6 ноября 1900 г. Губернатор, секретарь и трое судей высшей судебной инстанции назначаются президентом Соединенных Штатов, остальные чиновники губернатором.

Водружение американского флага на севере Тихого океана не является первым шагом на пути американского империализма с 1898 г. (ср. т. I, стр. 561), но несомненно одним из самых важных. Тутуила в Самоанской группе и Гуам в Марианской являются как бы щупальцами, протягивающимися далеко на юго-запад по направлению к Меланезии и Австралии; обширные Филиппины стоят на пути главного направления народов и торговли из Европы к восточному краю Азии. К Гавайи приходится применить более широкий масштаб.

То, что делает Гавайи, не говоря уже об их производительности, необходимыми для Соединенных Штатов с того момента, когда они с прорытием средне-американского перешейка сделаются поистине тихоокеанской державой, это положение архипелага, господствующее над всей северной половиной Тихого океана и обусловливающее значение его, как единственной промежуточной станции на далеком пути от средне-американского канала и Сан-Франциско к восточной и южной Азии. Присоединение Гавайи к Америке было тяжелым ударом особенно для Японии, потерпевшей однажды полную неудачу с подобной же попыткой: но оно не на руку также и Англии, Германии, России и Франции.

От туземной расы имеются еще только остатки, от гавайской народности лишь следы. Движение народонаселения шло со времени открытия архипелага беспрерывно вниз. Для 1778 г. указывают – и наверное еще слишком высоко – 3 – 400000 душ; первая настоящая перепись населения в 1832 г. показала 130313 туземцев. Четыре года спустя их оставалось еще только 108579; в 1850 – лишь 82203; 1860:71019; 1872:49044; 1884:40014; 1896:31019. В настоящее время чрезвычайно трудно установить число чистых туземцев, благодаря многочисленным помесям, число которых определялось в 1890 г. в 6186 душ, в 1896 – 8485: в течение шести лет – прирост в 33 процента.

В тот же пeриод число чистокровных гавайцев уменьшилось на 10 процентов. Они составляют едва еще пятую часть всего населения (1900:154000) и таким образом уступают по численности китайцам и японцам в отдельности и скоро сравняются с португальцами. В этом ужасающе быстром вымирании гавайцев нельзя винить одних европейцев. Наряду с внесенными ими болезнями главными причинами вымирания были скорее прежняя легкость нравов, пьянство, отдельные эпидемии, и на первом плане освященное обычаем детоубийство. На месте туземцев на Гавайи скоро будут одни только китайцы, японцы, европейцы и американцы.

На исследование истории Самоа в последнее время обращено больше труда, чем, быть может, на все остальные островные группы Полинезии вместе взятые. Полученный результат едва соответствует этому. Длинный ряд гордых генераций с бесчисленным множеством имен говорит, положим, о деятельной жизни небольших государств на отдельных островах и на отдельных их частях; предания передают и о нескольких набегах со стороны Фиджи и Тонга. Но к какому периоду относятся эти отдельные события, мы не знаем решительно ничего. Из всех исследований Георга Турнера, В. ф. Бюлова, О. Штюбеля, Августина Кремера и других мы можем вынести только заключение, что общее положение вещей Самоа до их открытия европейцами едва отличалось от других архипелагов: только политическая организация Самоа и до некоторой степени социальные ступени были выражены несколько резче. Дошедшие до нас и не имеющие для человечества почти никакого значения распри и вражды между отдельными влиятельными семьями и классами населения, раздуты, конечно, полинезийцами в события громадной важности.

Предания Самоа не очень стары: нам не следует принимать болеe чем пол-тысячелетия для существования населения этого архипелага как исторической нации; на сколько заселение островов произошло раньше этого, не поддается никакому определению. Главным событием из прошлого самоанцев является порабощение их тонганцами и последовавшая за этим борьба самоанцев за свою свободу (по Ф. Бюлову около 1600 г., по Кремеру около 1200 г. по Р. X.). Это главный героический период их истории: «Маlie tau, malie toa» (отлично боролись храбрые воины) – воскликнул, – как говорит предание, – тонганский король, выражая свое удивление двум молодым вождям, когда, принужденный отступить, он отчаливал от берега. Это восклицание стало прозвищем старшего брата обоих вождей, Савеа, и удержалось, передаваясь в его семье по наследству, до настоящего времени.

Самоа – страна титулов. Над простым народом стоит аристократия, из среды которой высшее положение занимает вождь селения – алии и начальник округа – туи; главный же вождь (король) носит титул тупу. Немного только уступают ему по значению тулуфале или ораторы, политический ранг которых всецело зависит от личных их способностей. Наряду с этими титулами существуют почетные прозвища, которые раздаются известными местностями или селениями в память известных личностей или событий; обладание такими почетными именами было необходимым условием для достижения руководящей политической роли. Самым известным из этих прозвищ является вышеупомянутое «Малие тоа», правом раздачи которого владеет местечко Малие, лежащее в 12 км. к западу от Апиа; другое, не менее известное прозвище, «Матаʼафа», раздаваемое селением Фалеата. Притязание на титул короля стояло в зависимости от обладания заслуженными четырьмя прозвищами Туиатуа и Туиаана, Гатоантеле и Тамасоалии, из которых два последних сводятся к именам двух дочерей вождя.

Незадолго до высадки здесь графа Жана Франсуа Лаперуза в 1787 г., вождь из семейства Тупуа, Галумалемана, после тяжелой междоусобной борьбы захватил в свои руки власть над всем архипелагом. Смерть его (около 1790 г.) вызвала жестокую борьбу между его братьями, имевшими право наследовать ему, из которых победителем вышел Нофоасаефа (предок Тамасесе). Он, однако, не сумел удержаться и удалился в свое родовое селение Асау на Савайи. Ему обязан новым расцветом каннибализм, почти было исчезнувший на Самоа. Трон перешел затем к родившемуся позже сыну Галумалемана Иʼамафана, которому еще до его рождения умирающий отец пророчески предсказал роль объединителя государства. Ему последовал (после 1800 г.) Матаафа Филисоунуу, вступивший тотчас же снова в тяжелую борьбу с Малиетоами. Победителем вышел Малиетоа Ваиинупо, находившийся в союзе с властителем Манопо. Он разрушил страну Аана и захватил в свои руки власть в тот самый день августа 1830 г., когда первый миссионер, Джон Вильямс (т. VII) ступил на землю Савайи. Малиетоа принял впоследствии титул «тупу», который с тех пор утвердился на Самоа. Он перешел в христианство, принял имя Тавита (Давид) и умер 11 марта 1841 года.

Оба следующие за его смертью десятилетия наполнены для Самоа всеобщею борьбою. Из множества претендентов на престол взяли, наконец верх Малиетоа Лаупепа и дядя его Пе’а или Талавоу, державшие сообща в течение нескольких лет власть в своих руках. Под влиянием, однако, явившихся в страну чужестранцев, самоанцы решили в 1868 году, поставить во главе только одного властителя и перенести свои сословные собрания из Маноио в Мулинуу близ Аниа. Макоко, гордый своей древней привилегией, объявил Пе’а королем и победил Малиетоа Лаупепа и его приверженцев. Только в 1873 г., благодаря вмешательству введенных тем временем иностранных консулов, выработано было соглашение, по которому правительственная власть отдана была в руки Та’имуа, состоявшему из семи членов и представлявшему как бы верхнюю палату, тогда как собрания начальников округов, Фаи Иуле, оставленные в прежней силе, составили нижнюю палату. Но уже в 1875 г. смуты начались снова, и на этот раз благодаря внешним причинам.

В 1872 г. предприимчивая Новая Зеландия стала хлопотать о присоединении Самоа к Великобритании и предложила снарядить для этого судно. Одновременно с этим Соединенные Штаты заставили уступить себе (17 февраля 1872 г.) гавань Панго-Панго на Тутуиле, самую лучшую на всем архипелаге; самовольно объявленное одним морским капитаном присоединение всего о. Тутуила не было одобрено в Вашингтоне. В середине 1873 г. на Самоа в качестве комиссара появился американский «полковник» Штейнбергер, немецко-еврейского происхождения, с целью изучения богатств архипелага. В короткое время этот хитрый и честолюбивый человек достиг влиятельного положения и побудил туземцев искать протектората Соединенных Штатов. Просьбу об этом Штейнбергер вручил в Вашингтоне сам; 1 апреля 1875 г. он вторично появился на Самоа, хотя только с подарками и рекомендательным письмом от президента Улисса С. Гранта.

Штейнбергер дал стране несложную конституцию, посадил на трон только для виду королем Малиетоа Лауиепа, тогда как себя он скромно назвал «министром-президентом»; он урегулировал престолонаследие, упорядочил судопроизводство и внес в государство мир и покой. Но в декабре 1875 г., благодаря проискам английского населения и миссионеров, ревность которых он возбудил, Штейнбергер после кровавой борьбы был схвачен английским военным судном и отвезен на Новую Зеландию; он умер в Нью-Йорке в конце девятидесятых годов.

Намерения Соединенных Штатов относительно Самоа проявлялись все с большею очевидностью; в 1877 г. американский консул поднял на Самоа флаг Штатов, и только энергичный протест Германии и Англии помешал американцам окончательно утвердиться в стране. Еще в июне месяце германское правительство заключило с самоанцами договор, которым они обязывались не предоставлять никакой другой иностранной державе преимуществ пред Германией на Самоа. 17 января 1878 г. американцы с своей стороны заключили дружеский и торговый договор с Малиетоа Лаупепа; в то же время им окончательно передавалась гавань Панго-Панго. 24 января 1879 и Германия получила гавань Салуафата на Уполу для стоянки своих судов, Англия также обеспечила себе договором от 28 августа 1879 г. пользование всеми водами и правом выбора для себя угольной станции. 2 сентября того же года договором между Германией, Англией, Соединенными Штатами и Малиетоа округ Апиа был объявлен нейтральной областью и подчинен муниципальному совету, избираемому по очереди тремя заинтересованными державами. 23 декабря, наконец, Малиетоа Талавау (Пе’а) собранием многочисленных вождей был провозглашен на немецком судне «Бисмарк» пожизненным королем, Лаупепа же назначен регентом.

С середины пятидесятых годов гамбургская торговая фирма Иоганн Цезарь Годеффруа и Сын сделала Южное море главным центром своих предприятий, и пятнадцать лет спустя монополизировала торговлю с центральными и восточными островными группами; кроме того, она приобрела значительные пространства земли на Каролинской группе и на трех больших самоанских островах Савайи, Уполу и Тутуила. Неудачи на бирже поколебали в конце семидесятых годов фирму настолько, что князь Бисмарк, в виду англо-австралийских поползновений присвоить все незанятые острова Южного моря, отступил от своей сдержанной колониальной политики и внес в начале 1880 г. свое «самоанское предложение», имевшее целью вызвать вмешательство империи и гарантию для фирмы известной небольшой выгоды. Однако, германский парламент отклонил это предложение 27 апреля 1880 г.: «там, где высокие задачи могут решаться только при помощи государства, наша история указывает лишь на ряд упущенных случаев» (Оскар Пешель).

8 ноября 1880 г. умер король Малиетоа Талавоу. Племянник его Малиетоа Лаупепа оказался не в силах бороться с распрями, возгоревшимися вскоре снова между туземцами; в начале 1886 г. одна из партий выбрала, по указанию Эйжена Брандейса, вождя Тамасесе королем. Этот последний нашел поддержку со стороны Германии, т. к. Лаупепа в ноябре 1885 г. тайно предложил верховную власть Англии. Непрерывный ущерб, наносившийся германским интересам, оскорбление и ограбление немецких подданных приверженцами Лаупепа привели к тому, что в августе 1887 года Лаупепа был взят в плен немецкими моряками и отвезен сначала в Камерун, а затем на Маршальские острова.

Но и благоденствие Тамасеса не продолжалось долго; уже 9 сентября 1888 г. приверженцы Малиетоа Лаупепа провозгласили королем знатного Матаафа и разбили Тамасеса. Когда его люди позволили себе выходки против немцев, германский консул Кнаппе побудил два военных судна, стоявших в виду Апиа, высадить на берег свои отряды; но благодаря измене, они попали 18 декабря в засаду и были почти уничтожены. Лишь усиленные немецкие военные отряды рассеяли мятежников. Кроме того, ураган, свирепствовавший 16 марта 1889 г. в бухте Апиа уничтожил обе немецкие канонерки «Eber» и «Adler», причем погибло 95 храбрых моряков. Американцы понесли такие же потери.

Конференция, созванная в Берлине летом 1889 г. Германией, Англией и Соединенными Штатами, урегулировала дела Самоа. В заключительном протоколе от 14 июля архипелаг был объявлен независимым и нейтральным под общей охраной всех трех держав. Тамасесе и Матаафа лишались власти и королем снова объявлен Малиетоа Лаупепа, возвращенный поздней осенью на Самоа. Но вскоре партия Матаафа выбрала снова королем этого последнего: в 1893 г., однако, он был побежден на Маноно и сослан тремя союзными державами на Маршальские острова. Его место заступил Тамасесе младший и междоусобная война продолжалась. Вскоре умер Малиетоа Лаупепа (22 августа 1898 г.). Серьезных кандидатов на престол было только два: изгнанный, но любимый народом Матаафа и Тану Мафили, 16-летний сын Лаупепа, которому покровительствовала английская миссия, а следовательно и английское и американское правительства. Младшего Тамасесе англичане держали только в запасе на случай замещения Тапу.

В драме, которая разыгралась зимою 1898–1899 гг. на далеком архипелаге Южного моря, дело было не столько в благоденствии нескольких самоанцев или в приобретении этих небольших островов, сколько в гораздо более важном столкновении интересов. О причинах поползновений англо-австралийских нечего, конечно, распространяться. Соединенные Штаты Северной Америки, завладевшие незадолго перед тем Гавайскими и Филиппинскими островами, хотя и имели в них превосходные как стратегические, так и географические, в смысле сообщений, базы, но это имело значение для северной части океана, а не для его южных частей. Интересы Германии имели, главным образом, экономическую подкладку: она значительно превосходила обе другие стороны как в промышленном, так и торговом отношении; кроме того, это было делом национальной чести не допустить перейти ни в чьи руки детище, которое она однажды сама потеряла.

Самоанцы громадным большинством избрали Матаафа. Тем не менее американский верховный судья Чемберс объявил 21 декабря молодого Таку избранным с его согласия; о Матаафе же не могло быть и речи, так как он был исключен по берлинскому трактату, хотя внесенная в этом смысле князем Бисмарком статья не была принята в его окончательной редакции. Протест германского консула Розе и немецкого муниципального советника д-ра Раффеля остался безрезультатным. Матаафа, однако, справился сам, вытеснив из Апиа отряд Тапу к морю и на корабли союзных держав. После многократных бомбардировок побережных поселений британскими и американскими военными отрядами, во второй половине марта была созвана весною 1899 г., по предложению Германии, следственная комиссия, которая в июле перенесла права отмененного королевства временно на консулов трех держав. На основании лондонского договора от 14 ноября состоялось соглашение между Германией и Англией; в силу Вашингтонского протокола от 2 декабря к нему присоединились также и Соединенные Штаты. Великобритания отказалась от каких-либо видов на острова Самоа; с уничтожением самоанских актов, Уполу и Савайи вместе с прилегающими небольшими островами перешли во владение Германии, тогда как Тутуила и остальные острова Самоа, лежащие к востоку от 171 градуса западной долготы, выпали на долю Соединенных Штатов. Взамен этого Германия отказывалась от своих притязаний на острова Тонго и Сэведж (Ниуе) в пользу Англии и уступила Великобритании также два острова Соломонова архипелага Шуазель и Изабель. 13 февраля 1900 года немецкий рейхстаг подписал этот договор и 1 марта вновь назначенный немецкий губернатор Сольф принял остров официально в германское владение. 14 августа снова вошло в силу разумно предоставленное островам самоуправление туземцев. Только королевское достоинство осталось отмененным; Матаафа вместо прежнего титула тупу носит теперь титул алии-сили (верховный вождь).

В средней части океанического островного мира наряду с Фиджи и Самоа только архипелаг Тонга имеет за собою сколько-нибудь заметное историческое прошлое. Период, предшествовавший появлению Джемса Кука, нам мало известен за исключением его социальной стороны. Во главе государства, пользуясь неограниченной властью над личностью и достоянием своих подданных, стоял туитонга – властитель и божество в одно и то же время. Почти равный ему по значению и святости был туи ардео, – по мнению Мейнике, потомок прежнего рода властителей, удержавший еще за собою особое положение: туитонга в различных случаях должен был оказывать туи ардео известные почести. Король и его семья составляли первый класс («гау») дворянства. Второй («энки» или «эги», носившие также титул туи=господин) состоял из высших сановников и начальников округов и хотя избирался королем, но достоинство это переходило по наследству. Первый из энки в доевропейском периоде был туи гатакалава, министр внутренних дел; во времена Маринера (1810), он по своему положению стоял позади туи канакаболо, военного министра. Так как в XIX столетии туитонга был устранен от всякого участия в войнах, то военный министр легко достигал бо́льшего влияния, чем сам король: путешественники часто принимали туи канакаболо за туитонга. Значением пользовались еще ата – главнокомандующий на войне, и лавака – министр народного просвещения. Последний класс дворян (матабуле) давал советников и подчиненных энков и туитонга, начальников округов, народных учителей и представителей наиболее важных отраслей техники, как кораблестроение и оружейное ремесло. Эти три класса дворян держали в своих руках всю землю, а также и силу табу. Простой народ был лишен и того, и другого. За ним оставалась только его личная свобода, а средства к пропитанию он добывал обработкою земли, принадлежавшей дворянам, ремеслами и рыболовством. При этом ремесла были привилегией высшего слоя этого класса, муа, тогда как его низшему слою, туа, были предоставлены обработка земли и поварское искусство.

Уже Кук в 1773 и 1777 гг. застал старинный род властителей фатафеи (фатафаи) в сильном упадке блеска в сравнении с могуществом благородных тупо, захвативших в свои руки все важные государственные должности; по мнению Мейнике, туитонга могли выбирать себе жен, по-видимому, только из семьи тупо. К концу XVIII столетия могущество тупо почти вытесняет туитонга. Этому примеру следуют другие энки: сначала отпадают правители Гапаи и Вавау, затем и Тонгатабу. После долгих распрей победителем вышел Финау (Финов), Гапайский энки, хотя и ему не удалось уже больше собрать весь архипелаг под своим скипетром. В начале XIX столетия Финау перенесли политический центр на Вавау. В 1830 г. Тауфаагау, властитель Гапаи, и Тубо, энки с Тонгатабу, приняли христианство. Когда в 1833 году род Финау прекратился, Вавау перешло к Тауфаагау, который таким образом соединил под своею властью то же государство, которым тридцать лет пред тем владел Финау I. В 1845 г. умер также и Тубо, или Иосиа из Тонгатабу, как он назывался после своего крещения. Тауфаагау сделался королем и под именем Георга Тубо (Тубоу) I соединил под своею властью весь архипелаг.

Это государство с самого начала носит печать европейского влияния. Веслеянская миссия очень скоро распространила свое влияние на его политическую и социальную стороны. В 1839 г. Георг издал для Гапаи и Вавау постановление, предначертавшее судебную палату из четырех членов, и писанный закон, устранявший древние обычаи, по которым каждый вождь мог судить по своему благоусмотрению. Наконец, законодательство 1862 г. возвысило прежних крепостных до свободных арендаторов земель, с которых они не могли быть вытесняемы, покуда ими вносилась арендная плата. Налоги (6 долларов в год) распределялись равномерно на все мужское население, достигшее 16 летнего возраста.

С 1838 г. и на Тонга католическая миссия стала теснить протестантскую. В декабре 1841 г. угрозы одного французского военного корабля заставили властителя Тонгатабу добиваться английского протектората, который вскоре затем осуществился; тем не менее католические миссионеры по прежнему имели доступ в страну. На религиозном поприще их успехи никогда не были значительны; на политическом же влияние их уже в 1847 г. было столь велико, что вызвало восстание тамошних вождей против владычества Георга I, подавленное лишь в 1852 г. после того, как были взяты защищавшиеся французскими миссионерами крепости Гуна и Беа. Хотя вождям была снова возвращена власть, а миссионерам оставлены были жизнь и достояние, Франция почувствовала себя тем не менее оскорбленной и, добившись в 1858 г. официального допущения католического учения, вытеснила в нескольких случаях протестантских вождей, заменив их католическими.

Несмотря на такое положение вещей король Георг нашел время и для великих походов. Уже издавна тонганцы, благодаря своим значительным мореплавательным способностям предпринимали походы, доходя до Самоа и Нука-Гива, и особенно беспокоя соседние архипелаги. Этим путем население Фиджи получило сильную полинезийскую окраску; несколько лет спустя после второго путешествия Кука (в 1777 г.) один тонганский вождь сыграл большую роль в фиджийских смутах. В 1854 г. король Георг появился с большим флотом под предлогом оказать Такомбау поддержку в его затруднительном положении (стр. 305). Впоследствии этот поход дал тонганцам повод потребовать большого вознаграждения, что заставило Такомбау отдаться в конце концов в руки Англии.

Внутреннее устройство своего островного государства Георг Тубоу I завершил конституцией 4 ноября 1875 г. В своих главных частях она обязана самому королю, в остальном – его многолетнему верному советнику, миссионеру Шерлей Бейкеру. По своему содержанию конституция эта тесно примыкает к английским формам; в своей окончательной, санкционированной камерами и напечатанной в 1877 году на английском языке форме, она вводит законодательное собрание, созывающееся каждые два года. Половина его членов состоит из родового дворянства и назначается королем, другая избирается народом. Исполнительная власть находится в руках министерства из четырех членов, образующего с губернаторами четырех провинций и высшими должностными судебными лицами совет кабинета. Судопроизводство является самостоятельным учреждением и состоит из высшей судебной палаты, суда присяжных и полицейского суда. Народное образование находится в руках миссионеров, основавших на всех островах школы, которые хорошо посещаются. Основаны еще коммерческое училище и семинария, названная в честь короля Tubow College. Большое значение с экономической точки зрения имеет для будущности тонганцев проведенное по настоянию Бейкера в конституции запрещение продажи земель чужестранцам («тонганцев не должно гнать в море»); даже отдача земли в аренду дозволялась только с разрешения правительства.

При том высоком интересе, какой возбуждали острова Южного моря в семидесятых годах в европейских державах, благоприятное положение архипелага Тонга не могло не обратить на себя скоро внимания. Король Георг и его канцлер Бейкер не скрывали своего расположения к Германии: когда началась франко-прусская война, они заверили короля Вильгельма в своем полнейшем нейтралитете. 1 ноября 1876 г. это «расположение» привело к торговому и дружескому договору с Германской Империей, причем гавань Таулаига на о. Вавау была уступлена ей в качестве угольной станции. Последовавшая одновременно с этим со стороны Георга Тубоу просьба о протекторате была тогда, само собою, отклонена. 29 ноября 1879 г. Тонга заключила подобный же дружеский договор с Англией. По соглашению, состоявшемуся 6 апреля 1886 г. между Германией и Англией, Тонга должна была оставаться нейтральною областью. 1 августа 1888 года был заключен дружеский договор также и с Соединенными Штатами.

Король Георг Тубоу I умер 18 февраля 1893 г. в своей столице Нукуалофа на 95 году своей жизни. Ему наследовал родившийся в 1874 г. робкий правнук его Георг Тубоу II Тауфаагау. До вступления его на престол Германия в отношении торговли и влияния пользовалась в стране бо́льшим значением, чем Англия. После того, однако, как министр-президент Бейкер сделался жертвою английских происков и как прекратились в 1893 г. субсидируемые государством рейсы северно-американского Ллойда на Тонга и Самоа, преобладание оказалось на стороне англичан. Когда в марте 1899 г. у берегов Тонгатабу появилось германское военное судно «Фальке», имея якобы поручение не оставлять гавани Тауланга до тех пор, пока тонганские должники не выплатят подлежащих к уплате 100000 долларов (по Морицу Шанцу поручение состояло в том, чтобы принудить короля открыть тонганские судебные учреждения для долговых требований чужеземцев), в свою очередь появилось 10 апреля английское военное судно австралийской станции и выплатило Георгу II 125000 долларов под условием, чтобы король не уступал никакой чужой державе каких бы то ни было прав на страну; с своей стороны и Англия снова гарантировала Тонга ее независимость. Для Германии эта островная группа имела с этих пор значение лишь как объект обмена; договором от 8 ноября 1899 г. она за половину Самоанского архипелага отказалась от всяких дальнейших притязаний на нее. Таким образом Тонга и соседний о. Ниуе 19 мая 1900 г. были, несмотря на протест короля Георга II, объявлены состоящими под протекторатом Англии.

С тонганским государством исчезла и последняя из туземных государственных форм Тихого океана. В отдельных своих частях скроенная на европейский лад конституция плохо укладывалась в рамки полинезийской жизни, и архипелаг Тонга продолжал сохранять многое, что напоминало прежнюю народность. Но и эти остатки самобытного развития скоро исчезнут навсегда.

Конечное и окрайное положение Австралии выступает еще более резко в Новой Зеландии, которую на основании веских причин лучше рассматривать здесь, чем в рамках колониальной истории Австралии (стр. 244 и д.). Юг и восток почти свободны от сколько-нибудь значительных островов; только к северу и западу можно установить связь с обитаемой землею: здесь – с Австралией и Тасманией, там – с Новой Каледонией, Фиджи, Тонга и с островами Гервей. Относительно всех этих областей Новая Зеландия лежит так, что линии, соединяющие их с нею, образуют почти радиусы круга, – обстоятельство, имеющее в географическом и историческом отношениях огромное значение. Тот факт, что первоначальное заселение Новой Зеландии не исходило также и со стороны Австралии, Новой Каледонии и Фиджи, нужно считать только следствием неспособности жителей этих последних к мореплаванию.

Расстояние между Новой Зеландией и только что названными странами составляет 2000 километров, – такое расстояние представляется даже для судоходства полинезийцев, несмотря на высокое развитие у них мореплавания, слишком большим, чтобы привести маори к продолжительным и планомерным походам: их морские предприятия не идут дальше двух-трех походов на Гавайки, как говорит предание (стр. 299), и захвата в 1834 г. соседних островов Хатам (Варекаури), совершенного, впрочем, при помощи европейского капитана. Иначе обстоит дело с Новой Зеландией для европейца. Для него за два или три поколения тому назад Новая Зеландия лежала достаточно близко от Австралии и Тасмании для того, чтобы колонизировать ее оттуда систематически и быстро; теперь же, когда Новая Зеландия благодаря числу жителей и своему могуществу почувствовала свою силу, расстояние, отделяющее ее от материка, является опять-таки достаточным для того, чтобы она могла тешить себя мыслью создать наряду с австралийским союзным государством свое собственное. Ее стремления к самостоятельности проявились уже в шестидесятых и семидесятых годах XIX столетия, через одно лишь поколение после начала настоящей колонизации. За вмешательством Новой Зеландии в самоанские дела в 1872 г. (стр. 319) последовало в 1887 г. присоединение к ней Кермадских островов, а в 1900 г. – островов Гервей или Кука и Манигики; теперь, по-видимому, наступила очередь Фиджи (стр. 306). В руководящих кругах Новой Зеландии господствует вообще взгляд, что все полинезийские островные группы также, естественно должны принадлежать ей, как, по мнению австралийцев, должна входить в круг Австралии и западная часть Тихого океана. Каждая из этих двух стран чувствует себя первенствующей державой в южном полушарии; вот почему в 1900 г. Ритчард Джон Сэддон, министр-президент Новой Зеландии, произнес великое слово о «подобающем его стране месте» в концерте держав.

Хотя население Новой Зеландии по переписи 1900 г. немногим лишь превышало по числу жителей ганзейский город Гамбург (800000 душ), тем не менее было бы неблагоразумно совершенно игнорировать подобные притязания. Помимо своего счастливого, господствующего над южной частью Тихого океана положения, этот двойной остров отличается еще столь богатым расчленением, что в этом отношении оставляет за собою даже богатую бухтами Италию. Сверх того он уже теперь является немаловажным производителем золота и угля; медь, серебро, железная руда, сера, платина и антимоний также встречаются во множестве.

Дальнейшее преимущество Новой Зеландии, лежащей целиком в пределах умеренного пояса, заключается в ее климате, которого, принимая во внимание физические и духовные качества маори, нельзя не считать фактором, влияющим на изменение расы (ср. выше стр. 295), хотя в европейце он, по-видимому, вызывает физическое вырождение. В Новой Зеландии, как и в Австралии, земледелие отступает на задний план; при равномерности температуры лето приносит с собою холодные ночи, подвергающие результаты жатвы сильным колебаниям. Тем не менее в настоящее время под культурой находятся более 700000 акров земли; из них, по общему определению, 26 миллионов являются годными для земледелия, т. е. слишком 100000 кв. км., следовательно около двух пятых всей поверхности, из которой, положим, в настоящее время еще более двух третей покрыты лесом. Как и находящаяся во многих отношениях в одинаковых климатических условиях Тасмания, Новая Зеландия видит покуда свою экономическую опору в скотоводстве, развитие которого еще не достигло своих пределов. Скот может оставаться на пастбищах в течение целого года и находит корм в достаточном количестве. Благодаря этому, Новая Зеландия давно уже опередила в вывозе замороженного мяса Австралию, хотя последняя и лежит на несколько дней пароходного сообщения ближе к Старому свету. Из всего вывоза 1899 года, достигшего приблизительно 12 миллионов фунтов стерлингов, на животные продукты пало не менее 8 миллионов фунтов стерлингов; минеральные богатства дали 1,6 миллиона, земледелие только 0,9 миллиона.

Преимущества Новой Зеландии были для ее коренного населения, маори, полезны лишь в одном отношении: они послужили к улучшению ее расы; в экономическом же отношении население не сумело воспользоваться ни зелеными равнинами, ни лесами великолепной сосны каури. Только из местной фауны оно извлекало пользу, пока встречались животные, привлекавшие охотника; еще и по настоящее время героические песни маори повествуют о борьбе с гигантской птицей моа, павшей первой жертвой человека, проникшего в этот животный мир, покой которого не нарушался целыми тысячелетиями.

Первые маори переселились на пустынный в то время остров слишком полтысячелетия тому назад: с течением времени за ними последовали новые волны переселенцев, из которых последняя падает, по всей вероятности, на XVIII-oe столетие. Исходным пунктом переселения был окутанный сагами остров Гавайки, Савайи самоанской группы; промежуточной станцией, отчасти также и исходным пунктом для некоторых маори был о. Раротонга (ср. выше, стр. 300). Сказание повествует, что вождь Нгауэ с 800 подданными явился на двенадцати кораблях, названия которых чтутся еще и поныне, и высадился в бухте Пленти на северном острове; когда англичане начинали колонизацию, население определялось в 100000–200000 душ. Такой прирост в сравнительно короткий период мог совершиться, по мнению Роберта фон-Ленденфельда, только во времена ничем неомраченного мира. Это, конечно, не относится к животным, и прежде всего к многочисленным гигантским, достигавшим до 4 метров высоты видам моа; все они до последнего пали под кольями и палицами вторгшегося в их царство человека. Лишившееся этого источника пропитания и привычное к мясу население, сильно размножившееся тем временем, стало искать исхода, и нужда толкнула его скоро на путь каннибализма. Этот роковой шаг был началом поворота в истории маори, положившим раз навсегда конец периоду их мирного развития; то, что следует за этим моментом, представляет картину сплошного убийства и резни, – борьбы племени против племени, человека против человека.

Все свидетельствует о существовании в первые века, последовавшие за переселением, более или менее значительных государств, временами несомненно объединявшихся под властью общего правителя. По-видимому, и почитание богов имело свой центр. Это был период национального процветания маори, период, в котором и техника их достигла своего наивысшего развития (см. приложенную таблицу «полинезийские древности и резьба»). Европейцам удалось лишь бегло ознакомиться с маори на этой высокой ступени; один только Абель Тасман видел еще у них в 1640 году громадные великолепные двойные лодки, строить которые уж не умели маори XVIII столетия. Регресс коснулся всех областей жизни. Древние государства распались на небольшие шайки смелых поджигателей и разбойников, не признававших никакого политического центра. Вера в древних богов уступила место суеверию, духам-покровителям, колдовству и заговорам. Характер народа, склонный к гордости и властолюбию, становился все более кровожадным, мстительным и диким.

Соприкосновение с европейцами в конце XVIII и начале XIX века познакомило маори с огнестрельным оружием и сделало беспрерывные междоусобные их войны только тем более жестокими. В 1820 г. вождь маори Хонги (Hongi или Shongi) посетил в сопровождении миссионера Кендаля Англию, был там представлен королю Георгу IV, отлично им принят и осыпан подарками. Посвященный скоро в тайны европейской политики, ослепленный блестящим поприщем завоевателя Наполеона I, он, по прибытии в Сидней, обменял полученные им подарки на оружие и амуницию, вооружил этим свое племя, и вплоть до 1828 года опустошал войною весь северный остров. Маори были тысячами расстреляны или взяты в рабство, целые сотни сделались жертвами каннибализма. Сам Хонги, во время одного сражения в 1827 году, когда он забыл надеть на себя подаренную ему британским королем кирасу, был ранен выстрелом в легкое и через 15 месяцев умер от последствий этой раны.

Полинезийские древности и резьба.

Объяснение к изображенным на обороте полинезийским древностям и резьбе

Фиг. 1. Гроб маори, нижняя доска. Приблизительно на три поколения древнее эпохи Кука, след., из второй половины XVII века. С двумя богато татуированными фигурами женщины и мужчины. Отверстие по середине служило для укрепления гроба на деревянном столбе на высоте больше, чем в рост человека.

(С оригинала, находящегося в Берлинском музее Народоведения)

Фиг. 2. Поу-поу, внутренняя сторона резного стенного столба большого общественного дома в Охинемуту. Богато татуированная фигура изображает, по-видимому, Tama-te-Kapua, великого предка плем. арава, идущего, как думают, на ходулях.

(С оригинала, находящегося в Охииемуту на Новой Зеландии)

Фиг. 3 a и b. Большое изображение из базальтовидной лавы, найденное на одном из Гавайских островов, Оаху. Фигура представляет старого европейца в парике, с косою и в в брыжах, – по всей вероятности, одного из прежних неизвестных испанских путешественников, «открывших» Гаваи задолго до Кука.

(С оригинала, находящегося в Берлинском музее Народоведения)

Фиг. 4. Корупе, косяк от дверей одного старого дома на Новой Зеландии. Из коллекций Кука. Относится, по всей вероятности, к XVII столетию или еще более раннему периоду, так как уже ко времени Кука имел старый вид. Одно из самых драгоценных и красивых произведений древнего искусства маори; мифологическое значение трех богато татуированных фигур осталось невыясненным.

(С оригинала, находящегося в Берлинском музее Народоведения)

Фиг. 5 а и b. Резной ящик с Новой Зеландии для хранения украшений из перьев, справа (5 а) одна из стенок этого ящика, слева (5 b) вставляемая в нее крышка. Из коллекций Кука. Относится, вероятно, к XVII столетию.

(С оригинала, находящегося в Берлинском музее Народоведения)

Фиг. 6. Резное изображение с Новой Зеландии, представляет двух татуированных мужчин, добывающих, при посредстве трения («пахания») огонь.

(С оригинала, находящегося в Венском Королевском музее)

Фиг. 7. Средняя часть большой богато украшенной поперечной планки, с фасада pataka (дом, в котором хранятся запасы). Резное изображение, носящее почти геральдический характер, – до сих пор нашло себе объяснение; полагают, что оно относится к истории сотворения мира. Злые духи, с головами птиц и ящериц, играют важную роль в древнем искусстве Новой Зеландии. Небольшие трехугольные зарубки, характерные для некоторых частей этой резьбы, носят название tara-tara о kai. Pataka, с которого снята эта планка, был построен в 1820 году вождем Haere Huka и находился между Роторуа и озером Ротоити. В настоящее время он находится в Ауклендском музее.

(С копии Гамильтона)

Фиг. 8. Планка из внутренности большого общественного дома маори, с изображением мелюзинообразного злого духа, taniwha или mara-kihau, с языком в виде трубки, которым эти демоны могут присасывать челноки, чтобы затем топить их. Подобные же экземпляры еще в настоящее время встречаются в Руатагуна и в Те́-Куити на Новой Зеландии.

(С оригинала в музее Гонолулу)

***

Сильное ослабление туземного населения многолетними войнами послужило на пользу белым, успевшим пустить корни в стране. Уже с 1800 года появилось не мало «пионеров культуры»: дезертиров-матросов, беглых каторжников из Нового Южного Уэльса и других искателей приключений. Их отношения к маори ограничивались в первое время вялой торговлей, предметами которой были новозеландская пенька и дерево, с одной стороны, ром, железо и другие европейские продукты – с другой; впоследствии сюда присоединилась еще торговля татуированными головами маори, о чем до сих пор свидетельствуют европейские и американские коллекции. В 1814 году англиканская миссия с Самуэлем Марсденом во главе начала свои действия у Эйлендбея и скоро достигла такого влияния среди туземцев, что уже к 1820 году можно было думать, что северная Новая Зеландия преобразится в христианское государство маори. Ужасы, вызванные Хонги, лишь временно могли задержать это развитие; после его смерти не только пошло быстро вперед дело обращения, но и сама идея государства маори под англиканским руководством стала приближаться к своему осуществлению.

В Англии в то время не замечалось склонности сделать колонизирование Новой Зеландии делом государственным: Австралия лежала ближе, и население ее было менее опасным. Когда, однако, в 1831 г. в Эйлендбее бросило якорь одно французское военное судно, миссионеры побудили 13 местных вождей просить у короля Вильгельма IV покровительства для Новой Зеландии. Правительство вняло просьбе, назначив в 1833 г. резидента в лице Джемса Бесби, колониста из Нового Южного Уэльса, и предоставив ему в делах британских поселенцев судопроизводство, впрочем, без каких бы то ни было полномочий.

Первым деянием Бесби было дарование Новой Зеландии национального флага, который был в 1834 г. официально признан Англией. Таким образом миссионеры получили то, чего добивались с таким упорством – самостоятельное на вид, но зависимое от них в действительности государство маори. По инициативе Бесби это государство, представленное 35 вождями севера, стало называться с осени 1835 г. United Tribes of New Zealand. Одновременно с этим вожди объявили, что будут собираться ежегодно для издания необходимых законов. Сам Бесби хотел руководить правлением при помощи состоявшего из туземцев совета (council), в который через известные промежутки времени должны были избираться депутаты. Первые издержки по основанию этого государства должна была взять на себя Англия, у которой хотели просить не только ссуды, но и дальнейшего покровительства.

Этот план Бесби, осмеянный всеми, знакомыми с условиями, в которых находилась Новая Зеландия, стоял в связи с другим фантастическим предприятием, виновником которого был барон фон Тьерри. Этот англичанин поручил в 1820 г. миссионеру Кендалю приобрести для него на Новой Зеландии обширные земли, и Кендаль купил в 1822 г. на Гокианге у трех вождей 40000 акров за 36 топоров. Тьерри, однако, не вступая во владение этой землею, продолжал бродить по Южной Америке, надеясь сделаться «сувереном» какого-нибудь народа, хотя бы самого захудалого племени индейцев. Затем он преследовал те же цели на островах Южного моря, пока, наконец, не был избран одним из Маркизских островов, Нука-Гивой, своим властителем. В качестве «верховного вождя на Новой Зеландии и короля Нука-Гивы» он с острова Таити известил в 1835 г. английского резидента о своем предстоящем приезде; короли Великобритании и Франции, равно как и президент Соединенных Штатов дали, по его словам, свое согласие на основание у Гокианга самостоятельного государства, и он только ждет прибытия высланного из Панамы и снабженного нужным экипажем военного судна, чтобы отправиться к Эйлендбей.

Мерой, к которой прибегнул для противодействия этому шагу Бесби, было основание United Tribes of New Zealand. Странным образом в Англии (но не в Австралии) отнеслись серьезно к этому шагу, и вождям была обещана всякого рода защита. Между Тьери и Бесби состоялся по всем правилам обмен нот, а в конце 1837 г. Тьерри в сопровождении 93 искателей приключений, европейцев, явился лично на северный остров. Принятый сначала дружелюбно некоторыми из вождей, он скоро убедился, что и миссионеры и английские поселенцы действуют против него. Когда же затем выяснилось, что все его оповещения о сотнях его подданных, которые должны прибыть вслед за ним, были пустым вымыслом, Тьерри сделался посмешищем как белых, так и маори, был оставлен всеми и с тех пор влачил в бедности свое жалкое существование.

Французское имя Тьерри, основание французской «Compagnie Nanto-Bordelaise» для колонизирования восточной части южного острова, наконец, водворение в 1837 г. на Новой Зеландии французского миссионера Pompallier (Pomparlier), – все это усилило постепенно в частных кругах Англии интерес к этому двойному острову. Еще в XVIII веке Джемс Кук ратовал за заселение исследованной им в 1769–70, 1773–74 и 1777 годах страны; затем и Вениамин Франклин предложил основать общество для колонизирования Новой Зеландии; и то и другое осталось безуспешным. В 1825 г., положим, составилась «New Zealand Company», снарядившая на Новую Зеландию некоторое число эмигрантов; но поведение туземцев так испугало переселенцев, что все они, за исключением четырех самых смелых, вернулись обратно в Англию или отправились в Австралию. Таким образом эта попытка, поглотившая 20000 фунтов стерлингов, не привела ни к чему. В 1837 году идея колонизирования Новой Зеландии снова ожила, благодаря Эдварду Гиббону Векфильду, основателю колонии Южной Австралии (стр. 275), графу I. G. Lambton Durhamy, руководителю попытки 1825 года, и другим депутатам британского парламента; однако, образовавшаяся «Association for the Colonization of New Zealand» не сумела победить противодействия со стороны правительства и парламентов, поддерживаемого миссионерскими обществами, и должна была вскоре прекратить свое существование.

В конце 1838 года место ее заступила New Zealand Land Company, также основанная Векфильдом и Durhamʼом. Общество это намеревалось приобретать у маори земли с тем, чтобы продавать их затем английским эмигрантам. Цены должны были быть так рассчитаны, чтоб оставался излишек на постройку дорог, школ и церквей, а затем и известная выгода для акционеров. Когда 1-го июня 1839 года общество пустило в продажу с публичного торга 110000 акров новозеландских земель, то спрос на них так возрос, что в короткое время касса общества пополнилась 100000 фунтов стерлингов.

В виду того факта, что деятельная колонизация Новой Зеландии теперь не могла быть уж ничем задержана, министр колоний маркиз Е. Н. Phipps Normanby решил предупредить New Zealand Land Company и обеспечить правительству всю выгоду такого предприятия. Под влиянием агитации Векфильда, уже в конце 1838 г. предшественник Норманби, Чарльз Грант, лорд Гленелг задумал учредить британское консульство на Новой Зеландии и приобщить занятые уже там белыми земли к управлению Нового Южного Уэльса. 15 июня 1839 г. Норманби назначил моряка, капитана Гобсона консулом Новой Зеландии и поручил ему уговорить туземцев признать верховную власть королевы Англии; он же, замещая губернатора, должен был управлять островами как принадлежащими к Новому Уэльсу. Чтобы погубить планы компании еще в зародыше, Гобсону надлежало обязать вождей маори продавать свои земли исключительно казне и подавить сильно свирепствовавшую также и на Новой Зеландии спекуляцию на земли (сравни стр. 258) тем, что все земляные приобретения британских подданных должны были подвергаться рассмотрению особого комитета.

Правительство, однако, запоздало со всеми этими мероприятиями. Уже 16 августа 1839 г. экспедиция, снаряженная New Zealand Land Company, под начальством брата Векфильда, прибыла в залив королевы Шарлотты, и, несмотря на все происки миссионеров, приобрела у туземцев за небольшое количество товару громадную область и тотчас же основала у Порт-Никольсона город Веллингтон. Этим был создан центр для «Британии Южного моря». Впрочем одиннадцатый акр приобретенной земли должен был оставаться за туземцами, как неприкосновенное имущество.

Так как и компания Nanto-Bordelaise была уже близка к тому, чтобы стать твердою ногою на Новой Зеландии, то Гобсон, прибывший 29 января 1840 г. на северный остров, найдя поддержку в миссионерах, видевших в правительственной колонии меньшее зло, заключил 6 февраля с вождями Ваитанги договор, которым они всецело и навсегда признавали за Англией верховную власть над своею страною. За это Англия в свою очередь гарантировала маори свое королевское покровительство, все права британских подданных и все их права на земли и собственность, но оставляла за собою право первенства при покупке всякой области, которую туземцы вздумали бы продавать. К немногим десяткам вождей, которые подписались первыми, вскоре присоединились еще другие, так что число подписей к середине 1840 года достигало уже 512. Таким образом уже в июне британская верховная власть была признана также и для южного острова и Стеварт Эйленда, «на основании права, приобретенного открытием Кука»; 19 сентября Гобсон поднял британский флаг в Ауклэнде. 16 ноября 1840 г. Новая Зеландия была объявлена коронной колонией. Губернатором был назначен Гобсон; правительственным же центром сделался покуда Ауклэнд.

Вантангский договор является во многих отношениях событием исторической важности. В нем впервые европейская нация признала и за туземцами некультурной страны полное право собственности на родовые их земли; сравним с этим хотя бы поведение правительства и поселенцев по отношению к соседней Австралии и Тасмании! Впервые, как указывает Теодор Вайтц, с «дикарями» официально обращались как с переселенцами, т. е. как с людьми.

Другая сторона договора – это его политическое значение. Став твердою ногою как раз у широкого входа в Тихий океан, Англия обеспечила себе этим первенствующее положение во всей средней и южной части океанического мира. Для Франции это было ударом тем более чувствительным, что после неудачи, которую она потерпела со своими колонизационными планами в Австралии и Тасмании, она уже вообще не рассчитывала больше ни на какую сколько-нибудь значительную область, которая могла бы служить ей твердой опорой среди ее далеко разбросанных в южной части Тихого океана колониальных владений; суда ее, прибывшие на Новую Зеландию в июле 1840 г., должны были вернуться обратно, не добившись никакого результата.

Кто останется в конце концов победителем в борьбе за преобладание на Тихом океане? Вопрос, на который трудно ответить. В настоящий момент Тихий океан является еще ареной, на которой подвизаются многочисленные игроки; в недалеком уже может быть будущем на этой арене останутся только Соединенные Штаты, Россия и Англия, которая больше других сроднилась с Тихим океаном (ср. т. I, стр. 587). Как бы то ни было, Новая Зеландия всегда сохранит свое значение, благодаря своему географическому положению. В стратегическом отношении она представляет прекрасное фланговое прикрытие для беззащитной с севера и востока Австралии; в экономическом же – она по меньшей мере одарена не хуже этой последней: если она уступает ей в смысле пространства, то, с другой стороны, она обладает более благоприятными климатическими условиями.

Для самой колонии Ваитангский договор повлек за собою тяжкие события. Английское правительство, не признававшее с самого начала New Zealand Land Company, сбавило ее требования (из 46 миллионов акров земли «купленных» только европейцами – 20 миллионов) сперва на 997000, а по ближайшему расследованию (в 1843 г.) на 282000 акров. Англичанам, предъявившим претензию на остальные 26 миллионов акров, было присуждено лишь 100000, Лондонской миссии вместо 216000 акров – только 66000. Остаток во всех этих случаях не был возвращен туземцам, а был объявлен казенной землею и распродавался самим правительством. С этих пор туземцы получили совершенно другое понятие о ценности своей земли, которую они до того отдавали в своем неведении за ружья, ром, табак, одеяла и побрякушки. Теперь они все чаще стали оспаривать старые контракты, прибегая сначала к тяжбам и жалобам, затем к насилиям и в конце концов к открытой борьбе и убийствам. После того, как в 1843 году маори убили несколькик европейцев и неоднократно срывали английский флаг, Англия увидела себя вынужденной стать с островитянами на военную ногу. Преемник Гобсона (ум. 1842 г.) Роберт Фицрой, получивший известность, как командир корабля «Бигль», на котором в 1831–36 гг. Чарльз Дарвин совершил свое кругосветное путешествие, оказался не на высоте своего положения; всевозможными уступками (уничтожение ввозных пошлин, предоставление маори права свободной продажи земель переселенцам) он поощрял туземцев все к новым и новым требованиям. К тому же мероприятия его очень быстро истощили колониальную мошну. New Zealand Land Company вследствие постоянных беспорядков также попала в затруднительное положение и приостановила на время свои действия. Кроме того, и английские войска, не имея артиллерии, плохо справлялись с храбро отстаивавшими себя маори.

В ноябре 1845 г. прибыл на Новую Зеландию Георг Грей, заслуживший себе шпоры в качестве первого губернатора Южной Австралии (стр. 277). Когда попытка умиротворить восставших не имела успеха, губернатор запретил всякий ввоз оружия и амуниции и быстрым натиском сразил вождей Хеки и Кавири. В конце января 1846 года мир был заключен. Отдельные, возникавшие еще восстания, также были быстро подавлены. Ближайшей заботой Грея было путем реформ предупредить возможность дальнейших междоусобных войн. Помимо уже упомянутого ограничения миссионерских земель, он заместил должность заведующего делами туземцев, занимавшуюся до тех пор миссионером, офицером и упорядочил наиболее благоприятным для туземцев образом земельный вопрос. Выработанную в 1846 г. Лондонским правительством новую конституцию, предоставлявшую колонии полное самоуправление, он счел преждевременною и не дал ей вступить в силу; он ограничился тем, что разделил колонию на две провинции. Чтобы оживить почти заглохшую иммиграцию, New Zealand Land Company дана была беспроцентная ссуда в 236000 фунтов стерлингов и предоставлены были в пользование до июля 1850 г. казенные земли в округе Нью Мэнстер: ей было предписано не понижать цены за акр более чем до 1 фунта стерлингов. При ее содействии Free Church of Scotland основала в 1847 году на южном острове колонию Отаго, a Church of England основала в 1849 г. местечко Кентербери. Это были последние заслуги общества, дирекция которого вынуждена была в 1850 году окончательно приостановить свои дела за недостатком средств, что для Новой Зеландии было в сущности большим счастьем, так как она только страдала от соперничества между «Компанией» (Company) и правительством (Government). Правительство подарило обществу данную ему ссуду, а акционеры получили за земли, которых лишились, 268000 фунтов стерлингов.

Служба Георга Грея закончилась 31 декабря 1853 г.; после кратковременного отпуска на родину, он получил назначение в Капскую колонию (ср. т. III стр. 490). Но перед уходом ему удалось добиться для своего двойного острова тех же благ самоуправления, какие метрополия даровала австралийским колониям – так называемого ответственного правительства, «Responsible Government» (в 1852 г.). Конституция, составленная в своих главных частях самим Греем, начертала шесть провинций с отдельным для каждой управлением, своим советом и свободноизбранным руководителем. Провинции образовали союзное государство с парламентом, состоящим из нижней палаты, составляющейся путем выборов, и верхней – по назначению. Впервые парламент собрался в 1854 г. в Окленде, местопребывании губернатора и центрального правительства. Вместе с окончательным урегулированием австралийских конституций вообще было проведено в 1855 и Responsible Government во всех его частях. Только дела, касавшиеся туземцев, оставались еще до 1862 года в руках правительства.

После ухода сэра Георга Грея наступил ряд годов, отличавшихся внешним спокойствием и полезных для развития колонии. Однако, они несли уже в себе зародыши нового бедствия. Туземцы, из опасения, чтобы палаты, в которых они не имели представительства, не ослабили встреченное с доверием центральное правительство, соединились в так назыв. «Земскую Лигу» («Land League»), с целью совершенно воспретить дальнейшую продажу земель правительству. В 1857 году образовался даже национальный союз, имевший целью поставить преграду росту чужеземного влияния. Старый вождь Потатау те Вгеровгеро был провозглашен королем; душою всего движения, поддерживаемый более молодыми вождями, был энергичный Вильям Томисон из племени Нгатигауа, по прозвищу – Kingmaker («Создатель королей»). Покуда жил «король мира» Потатау I, маори держали себя спокойно.

При его преемнике Потатау II в 1860 г. начались распри с белыми; они приняли вскоре такие размеры, что Лондонское правительство увидело себя вынужденным вторично прислать на Новую Зеландию сэра Георга Грея. Несмотря на все почитание, которым Грей пользовался среди туземцев, и несмотря на данную им маори конституцию, ему не удалось подавить войну: вопрос шел теперь о том, какая раса вообще должна остаться в стране. Великая война маори длилась с несколькими перерывами, вызванными истощением обоих противников, полных десять лет. Маори выказывают за эту войну столько мужества и выносливости, что им принадлежит первое место среди первобытных народов. Одно поражение англичан следовало за другим; из Англии и из Австралии доставлялись все новые и новые войска. В 1867 г. согласились, наконец, дать маори четыре места в нижней палате, но партизанская война продолжала свирепствовать. Только в 1870 г. наступил мир. Колонии и метрополии эта война стоила громадных денег, значительной части поселенцев и к тому же она обременила страну тяжелыми налогами на целые полтора десятка лет.

Униженные в своей гордости, лишенные всякой надежды сохранить свою народность и даже расу, туземцы стянулись в «страну короля», местность в 4050 кв. км. к северо-западу от озера Таупо, где их пока оставили в покое. Совершенно без столкновений между ними и белыми не обошлось и за последнее тридцатилетие; но в общем маори примирились с положением вещей. В значительной части занятой ими земли они завели разумное хозяйство: они владеют тремя слишком миллионами овец, 50000 рогатого скота и 100000 свиней. Почти все они умеют читать и писать по-английски, и все они крещены, они ревностно проводят выборы в парламент, где имеют за собою четыре места в нижней палате и два в верхней. Но прежняя народность и здесь бесповоротно исчезла; 40000 маори, остатки племени, насчитывавшего во времена своего процветания 150000 душ, едва ли в каком-нибудь отношении напоминают еще своих предков. Они уж два поколения, как не предаются больше каннибализму, но место его заступило пьянство; чахотка, астма и золотуха служат спутниками этого порока.

«Новой Зеландии в ее колониальном развитии не посчастливилось с самого начала и до наших дней», так писал в 1862 г. Фердинанд фон Гохштеттер. Почти столетие прошло с тех пор, как Джемс Кук водрузил флаг Великобритании на ее берегах, а число европейских колонистов не перешло даже за первую сотню тысяч. Никто не станет искать причины этого весьма медленного в сравнении с Новым Южным Уэльсом и Викторией хода развития Новой Зеландии в физических условиях страны: южный остров, которого междоусобия почти совершенно не коснулись, развивался в эти первые десятилетия значительно быстрее, чем обуреваемый борьбою северный остров. Эмигрировавшие из Нового Южного Уэльса и Тасмании скваттеры (стр. 256) и овцеводы скоро убедились, что южный остров очень пригоден для овцеводства, и немного лет спустя после основания церковных колоний Отаго и Кентербери (стр. 331), вся почти средняя и восточная части острова были разделены на пастбищные участки. В 1861 году остров уже вывозил круглым счетом 8 миллионов фунтов шерсти стоимостью в пол-миллиона фунтов стерлингов; в 1899 г. шерсть являлась самым главным предметом вывоза для Новой Зеландии (=4,3 миллиона фунтов стерлингов).

Затем южный остров своим развитием во многом еще обязан нахождению там золота. За отдельными Коромандельскими и Нельсоновскими находками на северном острове, начиная с 1852 года, последовало в 1861 году открытие богатых аллювиальных залежей в Отаго, повлекшее за собою настоящую золотую горячку. Когда они были использованы, началась разработка богатых россыпей на западном берегу. Отаго вывезло в 1863 г. свыше 2 миллионов фунтов стерлингов, а западный берег еще больше в 1866 г. К концу шестидесятых годов разработка и вывоз золота на северном острове также увеличились. Все это необыкновенно усилило доверие метрополии к будущности Новой Зеландии: в течение последних 30 лет последовал на Лондонском денежном рынке целый ряд займов для поднятия производительности страны. В настоящее время Новая Зеландия является в отношении государственного долга первою страною в мире (31 марта 1900 г.: 47,87 млн. фунтов стерлингов, т. е. 61 фунт 13 шиллингов на душу).

В управлении страною произошло за последнее полустолетие мало перемен. Уже в начале шестидесятых годов было ясно, что соединение почти независимых друг от друга провинций, число которых постепенно увеличилось еще на три (стр. 331), является лишь вопросом времени. В 1876 г., после того как в октябре 1864 г. лежащий в центре (у пролива Кука; см. карту при стр. 227) Веллингтон объявлен был главным городом для обоих островов, были уничтожены также и особые права провинций. С тех пор Новая Зеландия состоит из 81 графства, которые посылают своих представителей в Веллингтонский парламент. Относительно главного вопроса внешней политики – pешения за или против присоединения к австралийскому союзному государству – смотри выше стр. 235, 291 и 325. Вопросы внутренней политики еще мало выяснены и по сие время. В Новой Зеландии занимаются «демократической экспериментальной политикой» (Мориц Шанц), затем все еще стараются разрешить поземельный вопрос, по возможности в пользу бедных классов, равно как и поднять высокой ввозной пошлиной промышленность страны, но в общем со времени упадка добычи золота держатся больше социалистического фарватера.

Как на большинство примитивных народов, так и на судьбы австралийцев и океанийцев, белая раса влияла двояким путем: политическим и экономическим захватом их областей и внесением христианства в их исконное язычество. Для Океании является характерным тот факт, что оказанное миссией влияние значительно превосходит другие как по своей устойчивости, так отчасти и по достигнутым результатам. Этого нельзя сказать относительно австралийского материка: здесь попытки миссионеров оставались в сравнении с колоссальным пространством материка всегда лишь единичными, прививались робко и не достигли никаких заметных результатов. Хотя и много рассказывается о преуспеянии темнокожих воспитанников в чтении, письме и арифметике, но это свидетельствует больше о духовной одаренности расы, чем об общем успехе миссии. Любовь австралийца к беспокойной бродячей жизни охотника слишком вкоренилась в него.

Гораздо больших результатов мог ожидать миссионер на островах Океании (см. «Карту религий и миссионерских станций» при стр. 380 т. VII). Ограниченность пространства делала возможным соединение всех имевшихся в его распоряжении факторов, а национальная разрозненность океанийцев значительно подготовляла почву для миссионеров. Доказательством тому служит переход в христианство Такомбау, Помаре, Камеамеа II. Надежда на политическое содействие белых глашатаев веры была слишком заманчива, чтобы не воспользоваться удобным средством во многих случаях только формального перехода в другую религию. Но несмотря на это успехи обращения на первых порах в общем были незначительны. За многообещавшими первыми шагами на Таити (стр. 308) дело обращения, после вмешательства миссионеров в распри из-за трона, сильно пошло назад. На Новой Зеландии смуты при Хонги (стр. 326) задержали на целые годы распространение христианства. То же было на Гавайских островах вследствие борьбы династии Камеамеев за политическое преобладание на архипелаге. Только на Тонга дружное обращение в христианство всего севера совершилось в течение одного лишь десятилетия миссионерской деятельности (1830–1840): властители Тауфаагау и Тубо служили отличной опорой миссии; кроме того, арена была в то время исключительно предоставлена протестантскому вероисповеданию. С того момента, как французский епископ Помпалье ступил на землю Тангатабу (в 1841 г.); мы и здесь видим перед собою картину борьбы вероисповеданий и крайней зависти среди последователей различных религиозных направлений, что в свою очередь вливало отраву и в другие области народной жизни.

Это недоброжелательство между вероисповеданиями является самым большим из зол, от которых приходилось страдать миссии в Океании, и не оставляет места чувству чистой радости при привлечении целой народной группы в лоно христианства. Не так легко ответить на вопрос, кто в данном случае является главным виновником такого положения дел, так как изображение отдельных эпизодов, как и всей деятельности в совокупности, варьируется в зависимости от того, к какому вероисповеданью оно относится. Однако, в большинстве местностей виновной следует признать запоздавшую католическую миссию. Пользуясь повсюду покровительством Франции, она старалась наверстать потерянное время крайне бесцеремонным образом действий, о чем свидетельствуют события на Таити, Маркизских островах и Паумоту, на Гавайи и особенно на островах Лойальти. Здесь английскому миссионеру Муррею с 1841 г. удалось обратить в протестантизм значительную часть населения трех островов. В 1864 году, благодаря стараниям католических миссионеров, последовало занятие Францией этой островной группы, и в то же время протестантское богослужение было вытеснено католическим. Французское войско проявило при этом по отношению к туземцам столько беспощадности, что другие державы увидели себя вынужденными сделать представленья правительству Наполеона III. Особенно роковым это вторжение сделалось в 1872, 1873 и 1880 гг., когда дело дошло до настоящих религиозных войн между последователями обоих вероисповеданий, во время которых не щадились даже женщины и дети.

Но и на протестантской миссии лежит большая ответственность за то, что она часто в одном лице совмещала и миссионера и торговца. Даже апостол Южного моря, Джон Уилльямс, не брезгал торговлей и, несмотря на многократные запрещения со стороны Англии, такого совмещения невозможно было искоренить. Единение всех белых вообще, столь необходимое для истинной культурной миссии условие, не мало страдало от этого: купцы не видели никакого для себя повода оказывать поддержку стремлениям церкви, являвшейся для них нежелательным конкурентом. К этому присоединилось еще второе обстоятельство. В то время как католический миссионер строго изолировал от внешнего влияния свою общину, всецело посвящая себя ей (отсюда успехи иезуитов в созидании больших общин, прирост католиков на Гавайских островах и т. д.), торговая деятельность протестантского священника отвлекала его значительно от его главного назначения.

Но одинаково заслужили упрек оба вероисповедания в том, что вмешивались в политические дела океанийцев до тех пор, пока не все области были еще захвачены. Часто, конечно, стоявшие одиночно среди возбужденных народностей миссионеры принуждены были присоединяться к той или другой партии, если не хотели вообще рисковать жизнью и успехом обращения, но также часто мы не находим к тому никакого видимого повода. На Новой Зеландии (стр. 326) намеревались даже основать особое царство Маори с духовным главенством – подобие иезуитского государства в Парагвае (т. I стр. 400).

Что дала миссия океанийцам? В поднятых в печати спорах о значении миссии в Южном море, продолжавшихся в течение почти всего XIX столетия, некоторые голоса, по примеру Отто фон Котцебу, безапелляционно осудили ее образ действий. В противоположность этому Чарльз Р. Дарвин указывал на то, что, помимо других успехов, нельзя отрицать смягчения нравов, вызванного деятельностью миссии, которая – и это нужно особенно выдвинуть – покрыла обширное пространство Южного моря целою сетью станций прежде, чем западным державам стало очевидным все значение такой меры: стоит только сравнить почти нетронутых еще островитян Соломонова архипелага с некогда совершенно дикими, теперь же вполне мирными фиджийцами. Впрочем, эта заслуга нигде всецело не падает на миссию: напротив того, покуда она одна олицетворяла собою белую расу, в Океании не мало было пролито крови (войны Хонги, борьба династий на Таити, Гавайи, Тонга и Самоа). Лишь с того времени, как колониальные правительства, которым в сущности не столько было важно благоденствие жителей, сколько мирное пользование земельною собственностью, взяли дело в свои сильные руки, успехи сделались очевидными.

И в области науки деятельность миссионеров имеет и хорошие, и дурные стороны. Никогда не изгладится память о том усердии, с которым более дальновидные из них уже давно интересовались душевною жизнью океанийцев и собрали многое, что для нас, более поздних исследователей, является необходимым материалом для понимания этого народа. Так же точно не следует забывать, что никто не принимал с большим отсутствием здравого смысла участия в уничтожении (правда неизбежном) океанийской народной самобытности, как именно проповедники христианства. Они беспощадно вторгались во все отрасли народной жизни, чтобы перекраивать ее согласно своим собственным воззрениям. Даже на место унаследованной красивой и практичной одежды они во многих местах ввели безвкусную бумажную ткань, придавая ей формы, которые не могли не оскорблять чувства прекрасного, столь развитого в туземцах, и кроме того мало соответствовали требованиям гигиены, способствуя лишь распространению хронических заболеваний.

Теперь, когда островной мир Океании разобран по частям, миссия со своею важною последствиями деятельностью уже сыграла свою историческую роль. История человечества приняла больший размах, и широкие пути ее охватывают также и крошечные острова Тихого океана.

Океания является в настоящее время на всем своем протяжении колониальною областью: немногие клочки земли, на которых не развевается еще флаг какой-либо державы, или не заселены или представляют неплодородные скалы и рифы. Одни только Новые Гебриды ждут еще своего назначения.

Океанию оценили лишь в позднейшее время, и это выразилось в политических захватах ее территории. Если не считать Марианских островов, на которых начало испанской колонизации относится еще к XVI ст., ни одна из островных групп не заслужила благосклонного внимания европейских правительств до конца XVIII ст. Причиной этому было отсутствие в Океании благородных металлов, ценных пряностей и богатых тканей. Для Испании и Португалии, главных колонизаторов прежних времен, этот недостаток делал область ничего нестоющей; Голландия же, Франция и Англия уже имели достаточно дела с устроением своих индийских, африканских и американских колониальных владений.

Толчек к открытию Океании для колониальных приобретений дали в XIX ст. французы. Так как завоевание Алжира (т. IV, стр. 246) не было достаточным, чтоб поддержать свой расшатанный трон, Людовик Филипп еще в середине тридцатых годов выдвинул проект создания полинезийского колониального государства. Этот план осуществился только в восточной Полинезии, где французам удалось подчинить себе округленную область; в общем же Франции пришлось бороться с противниками своих стремлений, которые нашлись не только в рядах протестантских миссионеров, но и в кабинетах Лондона, Вашингтона и С.-Петербурга. Таким образом в западной Меланезии ей удалось присвоить себе лишь юго-восточную область – Новую Каледонию с соседними островами.

Англия присоединила большую часть своих теперешних океанийских владений, включая и Новую Зеландию, лишь по принуждению. Стимулом к тому служила в прежние века всплывавшая по временам боязнь французской мировой конкуренции. Затем, с расширением германских торговых сношений в Южном море, явилось опасение захватов со стороны Германии, причем, однако, выразителями идеи британской колонизации явились, главным образом, сознавшие свое историческое призвание австралийские колонии и Новая Зеландия. С выступлением на колониальную мировую арену Германской Империи, прекратилось наполовину вынужденное присоединение новых областей к британским колониальным владениям. С этого момента Альбион старается забирать все, что еще возможно взять. В настоящее время он смотрит на среднюю Меланезию, среднюю Полинезию и юго-восточную Микронезию, как на сферу своих интересов; «свободные» Новые Гебриды, французская Новая Каледония и германские о-ва Самоа ничуть не изменяют дела.

Германия сделалась океанической колониальной державой в погоне за торговыми рынками. Отчасти ей удалось при этом стать твердою ногою на не принадлежавших еще никому областях; отчасти же, подобно американцам, она захватила наследие самых древних колонизаторов в Тихом океане – испанцев. В настоящее время Германия располагает округленною, обширною и богатою областью, обнимающею значительные пространства Меланезии и почти всю Микронезию; она, однако как и французские владения, страдает от слишком большой отдаленности от метрополии; кроме того, она имеет под боком, не говоря уже о молодых американских колониях Гавайи и Филиппинах, такую опасную в экономическом и политическом отношениях соседку, как Австралия. Выдвинувшиеся вперед о-ва Самоа принесут Империи больше забот, чем радости.

Самой молодой державой на тихоокеанской арене являются Соединенные Штаты Северной Америки, вторжение которых было куплено ценою вынужденного отступления Испании. Занятие Соединенными Штатами Филиппин, Гавайи, Гуама (Марианские о-ва) и Тутуилы (Самоа) – следовательно четырех, разбросанных по всему островному миру пунктов – влечет за собою важные последствия, уже благодаря тому, что этим меняется все мировое положение: Америка, которая до сих пор поворачивала фронт исключительно на восток, теперь оборачивается лицом к Тихому океану. В это же время она готовится прорыть средне-американский перешеек – единственное препятствие к развитию ее мощи на Западе. В своей совокупности это американское движение имело последствием то, что океанийские владения поднялись в оценке, a Тихий океан в общем стал центром интересов человечества (т. I, отд. VI); события на восточном побережье Азии служат этому лучшим доказательством.

В океании одни только великие державы могли проявить колонизационную деятельность. Испания должна была устраниться, как только имя ее было вычеркнуто из ряда жизнеспособных мировых держав. Португалия, следуя повелению папы, никогда и не пыталась ступить туда ногой. Голландия вдается в Тихий океан только самым восточным уголком своих колониальных владений – Нидерландской Новой Гвинеей; активной же деятельности она, однако, там еще не проявляла. Чили владеет островом Пасхи только для виду. Остается, наконец, Япония, перед которой захлопнулись двери Гавайских о-в.

Область, прилегающая к южному полюсу, по всей вероятности, не заселена; мы даже не знаем, сплошная ли масса суши или же острова являются носителями могучего полярного ледяного покрова. История такой области может выразиться лишь в том влиянии, которое предпринимавшиеся исследования ее оказали на ход культурного развития человечества. В смысле неизведанного Южного материка, понятие о нем существовало уже в очень ранний период (ср. стр. 245). Затем поиски этого материка заполняют значительную часть XVI-го, все XVII-oe столетие и целых две трети XVIII-го. Среди географических исследований тех времен, предпринимавшихся из материальных видов, это единственное исследование, имевшее идеальную подкладку и уже по одному этому оно должно иметь значение для истории человечества; изучение отношения между водою и сушею на земной поверхности является одним из наиболее важных вопросов физической географии, которым серьезно занимались два столетия. Лишь грандиозное кругосветное путешествие Джемса Кука в 1772–75 гг. рассеяло чувство неуверенности: с тех пор люди успокоились в сознании, что и без того массивного противовеса северным материкам, которого требовала физическая география, земля спокойно совершает свой путь. В этом отношении Антарктида, которая уступает северным полярным странам в их значении для истории человечества, стоит несомненно на первом плане.

С началом века научных исследований значение обеих полярных областей для культурного развития человечества несколько видоизменилось. С оживлением исследования Северного и Южного полюсов в 1818 г. (И. Росс и В. Э. Парри) обе крайние области ойкумены стали играть роль нейтрального поля для исследований всех культурных наций. Попытки XIX столетия проникнуть в самые отдаленные уголки обитаемой области представляют один из самых привлекательных отделов всемирной истории. Самые роковые ошибки не могли остановить культурный мир в его стремлении достигнуть той высокой цели, над которою он работал с большим успехом в течение целого столетия. Но в то время, когда при всем идеализме, которым проникнуты современные исследования, тотчас проявляется человеческое корыстолюбие, как только подымается вопрос о судьбах вновь открытых далеких земель, Арктида (ср. выше, стр. 190) и Антарктида (стр. 238) составляли в этом отношении исключение: экономических выгод здесь ожидать нельзя было, но зато какое богатство научных завоеваний! Поэтому современное культурное человечество и смотрит на обе эти области, особенно на южные полярные страны, как на священную землю, на которой каждый, кто серьезно желает потрудиться над поднятием завесы с погруженных в ледяную ночь крайних областей обиталища человека, является желанным гостем. С того момента, как эта завеса будет поднята, человечество, потеряв это общее достояние, почувствует себя беднее.

***