3. Средняя Азия от монгольского периода до настоящего времени

То, что достигнуто было культурой и религиями для укрощения грубого населения Средней Азии, явилось результатом работы целого ряда столетий. В оазах воздвигались буддийские храмы, места культа Заратустры, христианские церкви и магометанские мечети: промышленность процветала, торговля привлекала в страну иностранных купцов, и кто стремился к утончению нравов и к облагорождению своего существования, у того не было недостатка в блестящих образцах. Правда, в гораздо меньшей степени это может быть отнесено к кочевникам, но и у многих из них высшие религиозные формы пустили корни; между ними встречались люди, знакомые с искусством письма, а прелести цивилизованной жизни не могли не производить соответствующего впечатления. Дорога, которая должна была вывести эти народы из их прежней дикости, уже многократно была протоптана: силы культуры, по-видимому, везде победоносно шли вперед. Тогда номадизм еще раз собрался с силами, чтобы дать отпор, который был страшнее всех предыдущих и который снова проложил надолго широкий путь необузданной страсти к войне и разрушениям, самыми типичными и самыми дикими представителями которой были пастушеские племена Средней Азии. Мир воспылал в эпоху монголов кровавым светом. Дважды, сначала при Чингиз-хане и его первых преемниках, а потом еще раз при Тимуре, орды диких всадников ворвались в культурные страны Азии и Европы: дважды они бушевали так, как будто бы они хотели растоптать все страны и обратить их в пастбища для своих стад; они с таким ожесточением производили свои опустошения и истребления, что разоренные ими страны сохраняют и поныне следы их разрушительной ярости. Это были последние крупные извержения среднеазиатского кратера; теперь культура победила, и орды этой широкой степи не представляют более опасности, пред которой ей приходилось бы дрожать.

И на этот раз против культурного мира выступила вся накопившаяся сила среднеазиатского кочевничества, временно объединенная одной властной натурой. Новый народ, который появляется как будто внезапно и сразу выступает огромными военными ордами, народ, который до́ того едва был известен и почти не обращал на себя внимания, в действительности дает только первый толчок и является сначала лишь авангардом лавинообразно наростающей массы; от него она получает свое имя, от него же она воспламеняется снова диким воинственным духом, который частью ослаб было от соприкосновения с культурой. Но решающее значение имеет всегда личность. Кто чувствует себя рожденным быть властелином и неблагосклонностью судьбы не вырван слишком рано из своего геройского пути, тот, в конце концов, всегда сделается предводителем большого народа, хотя бы он принадлежал к самой маленькой, самой презренной орде: народы Средней Азии с их различными названиями, но со столь сходными склонностями и правами, под давлением одного железного кулака властелина соединяются в одну исполинскую народную силу. Конечно, степным государствам не суждено продолжительное существование: лишь только принудительная сила ослабевает, огромное здание ее распадается снова. В отдельных местах снова образуются тогда особые народы и государства из глубоко потрясенных и перетасованных племен Средней Азии. Не избегло этой участи и мировое государство монголов.

В древнейшей истории Средней Азии монголы так мало фигурируют, что позволительно сомневаться, имеем ли мы здесь вообще дело с народом, корни которого уходят далеко в прошлое. Первоначальные поселения монголов, насколько это поддается исследованию, лежат на северной окраине среднеазиатской степи, в области Байкальского озера. Но именно эта северная окраина является ареной, где образовались самые важные государства номадов, настоящим ядром пастушеских народов – завоевателей; здесь гунны продержались до самого конца, здесь было средоточие тюркского владычества. Кочевые народы, населявшие эту область, образовались в новейшее время, главным образом, из обломков более древних этнических элементов и заключали в себе остатки всех прежних обитателей страны. В частности монголы образовались из остатков тюркского племени, которое, в свою очередь, представляло опять-таки смесь гуннских и других племен. То, что именно они воскресили вновь старую страсть номадов к войне и разрушению, не было простой случайностью: благодаря отдаленности своих поселений, они были наименее изнежены культурой и менее всего подвергались смягчающему влиянию религии, и потому наиболее верными остались древним военным традициям. Жажда добычи, стремление к власти и господству над бесчисленными народами были унаследованы этими суровыми номадами от долгого ряда энергичных предков. И сказания о происхождении монгольской династии от духа света или от волка, также являются лишь отзвуками более древних преданий.

В начале двенадцатого века монгольская орда стала приобретать известность в Средней Азии; обстоятельства того времени благоприятствовали возвышению монголов, так как в Средней Азии не было тогда ни одного сильного государства. В восточной части этой области господствовали цзинь, или ню-чжи (стр. 85), победившие и вытеснившие в 1125 году киданей; оба эти народа были тунгусского происхождения, и им была подвластна также часть северного Китая. Монголы, по-видимому, платили дань ню-чжи. На западе могущество хакасов сильно ослабло; уйгуры и отдельные татарские орды, каковы кераиты (т. IV, стр. 207), принявшие частью христианство, вели независимое существование. Прежде всего отец Чингиз-хана, Есугай, подчинил себе несколько кочевых племен, что́ возбудило подозрительность ню-чжи, сделавших в 1135 и в 1147 г. тщетные попытки задушить в зародыше возникавшую мировую державу.

О других подвигах Есугая мало известно. Его государство, казалось, готово было так же легко распасться, как легко оно возникло. Ко времени смерти Есугая (1175 г.), его сыну Темучину было 20, а по другим источникам 12 лет – достаточное основание для покоренных орд к отпадению. Действительно, во время опекунства его матери у этого властителя осталась лишь первоначальная родовая орда. Но в этом юноше жила железная сила воли. Он собрал своих приверженцев и дал своему противнику Онг (Ван)-хану, избранному другими ордами, сражение, которое прежде всего положило предел дальнейшим отпадениям; год спустя он одержал блестящую победу над вновь восставшими мятежниками. Варварским наказанием мятежных предводителей он вполне доказал, что призван быть властителем. Вскоре нашлись племена, которые искали его дружбы, другие строили козни или открыто выступали против него; в постоянных войнах все более и более крепла сила Темучина. После целого ряда походов он покорил себе найманов, бывших с ним прежде в союзе кераитов и другие племена, а в 1206 г. на р. Ононе (притоке Амура) он произвел большой смотр войскам и созвал совет, собрав вокруг себя большую часть боевых сил номадов Средней Азии. Здесь, по желанию своих приверженцев, он принял имя Ченгис (Чингис, Чингиз) хана (настоящий герой). Теперь наступило время двинуться дальше и перенести победоносное оружие и в соседние культурные страны.

Поводом к дальнейшим войнам послужили интриги найманского князька Кучлука, окончательно разорившего в 1201 г. государство Кара-Китай и вынужденного спастись бегством к ню-чжи. Между тем киргизы, а за ними уйгуры (1209 г.) покорились добровольно. Война с ню-чжи вспыхнула после незначительных схваток в 1211 г., причем кидани, покоренные ню-чжами в 1125 г., оказали драгоценные услуги монголам. Главной целью Чингиз-хана было подчинить своей власти северный Китай, эту лучшую часть государства ню-чжей; наконец, император ню-чжей, Сюйан-Цзун, бежал на юг и тем совершенно отрезал себя от северных вспомогательных источников (1214 г). Главный город Ен-Кин, соответствующий приблизительно нынешнему Пекину, попал в руки монголов; но война эта кончилась лишь в 1234 г., с падением Цзиньской династии, спустя семь лет после смерти Чингиз-хана (стр. 86). Для ню-чжей было очень кстати, что они могли выставить против монголов силы половины Китая и могли опереться на сильно укрепленные китайские города. Лишь постепенно монголы, наученные горьким опытом, изучили осадное искусство, в котором они оказали впоследствии к несчастию теснимых ими культурных народов, большие успехи; применение пороха, (ср. стр. 102) при осаде крепостей, было уже тогда в обыкновении у китайцев, да и вообще в этой отрасли военного дела, где требуется больше ума, чем храбрости, было чему поучиться тогда у этого культурного народа.

Во время войн монголов с ню-чжами, хан Кучлук отправился в Туркестан, вступил там в союз с султаном хорезмийским Кутб-ад-дин Мухаммедом и намеревался при его помощи основать государство в западной части Средней Азии. Вмешательство хорезмийцев в пользу Кучлука должно быть объяснено отчасти торговым соревнованием; Чингиз-хан делал, конечно, попытку направить торговлю по северным путям, но наткнулся здесь на решительное сопротивление туркестанских властителей, из которых самым могущественным был султан хорезмийский. Мухаммед, владевший Кашгаром, а, следовательно, и южными дорогами, без дальних рассуждений велел убить послов Чингиз-хана, желавших заключить нечто вроде торгового договора. Самоуверенность туркестанского властелина должна была быть тогда довольно-таки велика: казалось, что хорезмийцы станут преемниками падающих сельджуков в господстве над Западной Азией и в верховном протекторате над багдадскими калифами (т. III, стр. 343). Как всегда в таких случаях, значительная доля могущества хорезмийцев опиралась на обладание среднеазиатскими и индийскими торговыми путями и притекавшими благодаря этому богатствами.

Теперь эта сила, вместе со связанными с нею честолюбивыми мечтами, благодаря натиску монголов, получила решительный удар. Прежде всех окончательно был разбит и умерщвлен во время бегства Кучлук, выставивший значительное войско (1218 г.); потом монгольские военные силы направились на Хорезм, обнимавший тогда, кроме Хивы, значительную часть Туркестана и Персии. Бухара, которая оказала лишь ничтожное сопротивление при осаде, была разграблена и сожжена; лучше держался Отрар на среднем течении Сыр-Дарьи, эта настоящая пограничная крепость против Средней Азии, но и он попал, наконец, в руки Чингиз-хана, как и Ходжент, Узгент и другие укрепленные пункты (см. прилагаемую карту). Главная армия была направлена на Самарканд, который, хотя и сдался сейчас, должен был поплатиться за грехи своего властелина страшной кровавой баней. Отныне сопротивление султана Мухаммеда было сломлено; не осмелившись дать ни единого сражения, он бежал в Персию, из города в город беспрестанно преследуемый монгольскими войсками, пока не погиб в лишениях на одном из островов Каспийского моря. Большая часть Персии покорилась монголам (1220 г.). Отпор, данный сыном Мухаммеда, Джелаль-ад-дин Манкбурни, временно отбросил назад войска Чингиз-хана, но личное появление монгольского полководца вынудило хорезмийцев бежать в Индию, причем различные отпавшие города, в том числе Герат, были сожжены, а жители перебиты. Монголы пробрались к Инду и опустошили Пешавар, Лагор и Маликиур.

Вступив в Индию по исконной дороге всех завоевателей, Чингиз-хан точно также сделал первые шаги по давно проложенной дороге, которая вела из степей Западной Сибири в Европу. Поводы к военному походу, который был направлен прежде всего против кочевых племен северного Кавказа, были вскоре найдены; а когда после этого русские из Киева выступили на поле брани в качестве союзников этих народов, произошло первое столкновение между монгольскими и европейскими войсками (1223 г.). Русские, одерживавшие вначале победы, к концу были разбиты; сам великий князь киевский попал в плен. Однако, монголы, против которых даже Константинополь усилил свои укрепления, не использовали тогда своей победы.

В 1224 г. Чингиз-хан задумал лично предпринять поход в Индию, но вследствие какого-то предзнаменования, а скорее, быть может, вследствие усталости своего войска, дал себя уговорить вернуться в Каракорум, прежнюю столицу христианских кераитов, ставшую теперь центром монгольского государства (см. прилагаемую карту). За год перед тем он устроил в южно-сибирской степи со всем своим войском огромную облаву, вид охоты, доведенной до исполинских размеров и служившей среднеазиатским номадам как развлечением, так и источником пропитания.

Тем временем война в Китае продолжалась. И западно-китайское государство Ся (стр. 83 и 153) с его, частью, тибетским (тангутским) населением было вовлечено в военные смуты и опустошено уже в 1209 и 1217 гг.; а теперь, после потери северной провинции Ордос, оно претерпело еще большее опустошение от монголов (1223–26 гг.), пока в 1227 г. не был взят в плен последний представитель династии, и страна окончательно не была покорена полководцами Чингиз-хана. Цзини или ню-чжи на севере Китая, напротив, все еще (до 1234 г.) оказывали противодействие монголам, лучший полководец которых Могли умер в 1225 г.

Чингиз-хан пережил своего полководца лишь двумя годами. Он умер в 1227 г. в одном из городов в верховьях Гоанго, неизвестно, естественной ли смертью или он был отравлен одной из своих жен. С ним умер типичнейший представитель диких необузданных кочевников Средней Азии, воздвигнувший себе, по старому гуннскому обычаю, исполинский трон из трупов и развалин. Жажда власти и жестокое наслаждение разрушением были мотивами его действий; потребность, хотя бы для внешности, в каком-нибудь высшем мотиве для своих опустошительных войн была ему совершенно чужда. Но вместе с тем у него не было недостатка и в тех чертах грубой честности и величия характера, которые всегда примиряют с героями номадизма; нельзя отрицать у него вполне и некоторой восприимчивости к культуре. Все, что узнали в конце концов все дикие полководцы Средней Азии, должно было отразиться и на нем, а, в особенности, на его потомках: культура, растоптанная, истекающая кровью из тысячи ран, оказалась в духовной борьбе сильнее и сломила, наконец, упрямое высокомерие степных властелинов, покорно преклонившихся в конце концов в часовнях и храмах пред идеалами культурного мира и с трудом приучивших свой железный кулак к орудиям письма.

Этим влияниям подчинились лишь преемники Чингиз-хана. Но уже рядом с мрачной, запятнанной кровью фигурой этого первого монгольского властелина выступает человек, которого могущественный степной государь избрал, как казалось, представителем и посредником культуры: это Елю чжу цзай (Jeliu Chutsai), член владетельного дома Цзинов, следовательно тунгус с китайской культурой. Причиной, побудившей Чингиз-хана привлечь к своему двору члена враждебной ему фамилии и доверить ему вскоре все внутреннее управление государством, было, наверно, не столько желание поднять цивилизацию монголов, сколько стремление организовать свое государство и особенно доходы его по китайскому образцу. Это до такой степени удалось, что Елю чжу цзай до самой своей смерти сохранил свое положение и при потомках Чингиз-хана. Но бесконечно больше чести делает ему то, что в то же время он смотрел на себя, как на защитника высшей культуры, смело выступал против жестоких решений своего властелина, брал под свое покровительство преследуемых и, где только мог, защищал памятники искусства от разрушения. Свое собственное состояние он принес в жертву этим стремлениям или тратил его на собирание документов и надписей; множество этих материалов и несколько музыкальных инструментов составляли все его состояние, найденное у него, когда клеветники заподозрили его в недобросовестном исполнении своих обязанностей. В Чингиз-хане и его министре мы видим воплощение великой вечной борьбы дикого самоволия и нравственного самообуздания: вся история Средней Азии как бы сконцентрировалась тут в этой человеческой паре.

Трудно определить протяжение монгольского государства при смерти Чингиз-хана: это было еще совершенно незаконченное здание (см. прилагаемую карту). Степные страны Монголии и юго-западной Сибири были в непосредственном владении нового господствующего племени или, подобно стране уйгуров, находились под властью туземных, по вполне преданных победителям властелинов. Туркестан можно было считать покоренным, между тем как в Персии монгольское владычество имело еще очень слабую почву под ногами, а северо-западная Индия была скорее разграблена, чем действительно покорена. В Китае государство западных ся было вполне завоевано; ню-чжи, напротив, все еще оказывали упорное сопротивление в провинциях нижнего Гоанго. Наименее ясно распространение монгольского влияния на юг. Более значительные походы в бассейн Тарима или в Тибет не предпринимались; по всей вероятности, по крайней мере, часть государств в оазах Восточного Туркестана подчинилась добровольно. Кроме того, некоторые из этих мелких государств, вероятно, были под властью уйгуров, кераитов и т. д. и разделяли участь этих народов; другие, как Кашгар, были уже покорены во время войн с хорезмийцами.

Система управления монгольским государством была скроена по образцу военных организаций и в этом смысле представляла лишь возрождение среднеазиатских организаций, практиковавшихся у гуннов и тюрок. Все мужчины различных племен, способные носить opyжие, были разделены на десятки, сотни, тысячи и т. д.; войско пополняло свои потери из молодых людей покоренных стран, которых распределяли между наличным составом войска, или же, если страна покорялась добровольно, из них образовывали отдельные военные корпуса. Знамена из хвостов яков и лошадей, между которыми самыми важными были девятихвостое монгольское знамя и знамя хана, состоявшее из четырех черных конских хвостов, также свидетельствуют о среднеазиатском происхождении. Девятихвостое знамя означало девять больших делений или военных корпусов, на которые распадалось монгольское ополчение.

Внутреннюю жизнь своего народа Чингиз-хан регулировал целым рядом законов, опиравшихся большей частью на традиции и прежние образцы и вполне еще соответствовали особенностям кочевого быта. Замечательно отношение к религиям: с одной стороны выступает стремление облагородить старинную шаманскую веру, выдвигая на первый план веру в Бога; с другой стороны рекомендовалось относиться с уважением ко всем другим религиям и к их священнослужителям. Однако, общественные должности не доверялись духовенству. Вообще же распоряжения Чингиз-хана касаются главным образом военных вопросов; наряду с этим, они регулируют также весьма несложными нормами семейную жизнь, устанавливают запретные сезоны для охоты и возводят некоторые монгольские обычаи в обязательные нормы, каковы: убой скота распарыванием живота, запрещение купанья и тому подобное. В последние годы своей жизни Чингиз-хан обнаруживал некоторую склонность к буддизму, но вместе с тем проявлял ту равнодушную терпимость к различным религиям, которая вообще характерна для монголов: религиозное рвение, которое у других народов служило оправданием для стольких жестокостей, не было причиной кровопролитий монголов.

В 1227 г. вельможи монгольского государства собрались у реки Керулен (Кирылун), в северной степи, для торжественного совещания. По духовному завещанию Чингиз-хан назначил преемником своего третьего сына Угэдэя (Огодай; китайск. Тай Цзун, стр. 86); на великом сейме в Каракоруме он принял вскоре после того присягу от своих подданных. Так как Угэдэй дал первому министру своего отца, Елю-чжу-цзаю, еще бо̀льшие полномочия, то он мог продолжать заниматься внутренним устроением государства, радикально упорядочить взимание податей, составлять списки военнообязанных: здравое основание, позволявшее монгольским властелинам эксплуатировать подчиненные им культурные страны, не уничтожая их. Превосходное устройство монгольского государства, которому так удивлялся впоследствии Марко Поло, главным образом дело рук этого министра.

Внешние завоевания соединенных степных народов сделали при Угэдэе огромные успехи. Персия, от которой хорезмиец Джелаль-ад-дин снова оторвал часть своего наследства (ср. стр. 162), опять была покорена, а несчастный государь вынужден был в августе 1231 г. спастись бегством в западные горы, где он был убит разбойничьими курдами; сам Угэдэй направился против Китая, где дряхлевшее государство цзиней (ню-чжей) боролось за свое существование. Провинции Печили, Шаньдун, Шаньси и Ляодун были уже тогда во владении монголов; цзини держались еще лишь к югу от Гоанго, в Шэньси и Хэнане. Тули, младший брат Угэдэя, в последних сражениях по большей части предводительствовал монголами. Осада столицы Кайфынфу, во время которой китайцы с большим успехом пользовались для своей защиты порохом, была снята в 1232 г. Но союз, заключенный монголами с китайской империей южных сунов, быстро сломил стойкость цзиней; в 1234 г. пал последний император ню-чжей пред соединенным монгольско-китайским войском. Шеньси достался монголам, Хэнань – большею частью сунам, не без пререканий между союзниками, явившимися предвестниками позднейших событий. Для монголов завоевание северного Китая имело огромное значение: китайская культура была первая, с которой они пришли в продолжительное соприкосновение, и государственные учреждения Китая во многих отношениях послужили образцом для дикого степного народа; зато влияние уйгурской культуры, первоначально служившей образцом, стало сильно ослабевать. Мало-по-малу древняя сила Китая в деле преобразования и ассимилирования степных народов стала проявляться все резче и резче: чем глубже проникали монголы в Срединную империю, тем больше они китаизировались, пока, наконец, распадение их огромного мирового государства, с одной стороны, на среднеазиатские области, с другой, на Китай, не стало неизбежным.

Силы, освободившиеся после падения государства цзиней, были предназначены для того, чтобы расширить пределы монгольского государства на запад. В 1235 г. монгольские орды двинулись под предводительством Батыя через западно-сибирские степи в Европу, пограничный оплот которой был в руках русских князей. 21 декабря 1237 г. была взята Рязань, 14 февраля 1238 г. пал Владимир-на-Клязьме. Русские князья должны были признать над собою верховенство монголов. 6 декабря 1240 г. был разрушен Киев. Далее была опустошена Польша, герцог сандомирский Болеслав V Стыдливый (или Целомудренный) вынужден был бежать в Венгрию, а 9 апреля 1241 г. близ Лигница было уничтожено польско-немецкое войско под предводительством Генриха II. Но здесь, на границе великой степи, кончился западный поход Пайдара и его монголов; они направились в Венгрию, куда уже ворвался сам Батый (в марте 1241 г.). Была близка опасность, что эти монголы утвердятся в венгерской степи и что степь эта опять станет, как это уж было много раз, гнездом кочевых разбойничьих орд, державших Европу в постоянной панике. Мадьяры испытали то же, что их предки заставили испытать столько цветущих стран: летом и осенью 1241 г. монголы, казалось, имели намерение радикально истребить здесь население и освободить для себя место. Но по получении известия о смерти великого хана Угэдэя, последовавшей в Каракоруме 11 декабря 1241 г., они решили весною 1242 г. вернуться через Куманию в Россию.

Сила расширения монгольского государства была еще чрезвычайно велика (см. прилагаемую карту «Средняя Азия во времена Чингиз-хана и Тимура»). В то время, как велись войны с Европой, войска Угэдэя угрожали Ираку и Малой Азии. Подобно тому, как раньше, и впоследствии делали тюркские орды, и монголы воспользовались дорогой через Армению и многократно пытались напасть на Багдад. В то же время в Китае началось нападение на государство южных сунов, властители которого в безрассудном ослеплении помогли разрушению государства цзиней, этого передового оплота их могущества. Войска сунов, путем кровавых сражений, долгое время отстаивали линии среднего Гоанго и Вэйхо: одновременно велась яростная борьба в Сы-чуане, по верхнему Ян-тсе-киану, причем, во время осады Лучеу, было почти окончательно истреблено сильное монгольское войско. И здесь смерть Угэдэя положила на время конец дальнейшим предприятиям.

Великий хан оставил свое государство одному из своих несовершеннолетних внуков; но в 1241 г. первая супруга Угэдэя – Найма чжань (Юракина) захватила регентство. Престарелый канцлер двух первых великих ханов Елю-чжу-цзай, который хотел обеспечить за обиженным наследником его права, внезапно скончался. Теперь императрице удалось провести на большом курултае (сейме) признание своего сына Куйюк-хана (Гаюк, кит. Гуай-ю или Дин-Цзун) государем (1246 г.) и тем устранить междуцарствие, которое нанесло большой удар наступательной силе монголов. В некоторых местах, где монголы стояли лицом к лицу с государствами Западной Европы, несмотря на всевозможные угрожающие приготовления, завоевательная политика вообще не была возобновлена. Впрочем, на сейм явились послы от папы (стр. 89) с просьбой, чтоб монголы воздержались от дальнейших походов против христиан, но они лишь раздразнили надменных властителей мира. Несмотря на то, общая вражда христиан и монголов против магометан послужила, кажется, основанием для соглашения, в особенности в Сирии, где крестоносцы и монголы должны были стать в известные взаимные отношения; наконец, была, казалось, надежда обратить самое монгольскую династию в христианство и тем добиться великого торжества церкви.

Куйюк обратил свое внимание преимущественно на Восток и начал войну с Кореей, которая могла послужить мостом в Японию (стр. 105). Но он умер уже в 1248 г., и на престол вступил, правда, после долгих совещаний вельмож (1251 г.), Маньгу-хан (Мынгэ или Синь Цзун), сын Тулуя и внук Чингиз-хана. Огромное протяжение тогдашнего монгольского государства явствует из той медленности, с которой могли созываться и приходить к соглашению большие сеймы; и распадение беспомощного государственного организма было лишь вопросом времени. Первые шаги к этому были сделаны самим Маньгу, назначившим своего брата Кублая генеральным наместником в Китае (Мо нань, над «странами к югу от пустыни»), культура которого оказала, по обыкновению, сильное влияние на Кублая, который в недалеком будущем должен был сделаться преемником Маньгу: и монгольская династия должна была вскоре обратиться в китайскую.

На первых порах, однако, в царствование Маньгу, границы монгольского государства все еще продолжали расширяться. Тибет, который до сих пор был пощажен благодаря своему положению, подвергся нападению и, согласно позднейшим сведениям Марко Поло, был сильно опустошен (стр. 154). Богаче последствиями был вторичный поход в Ирак и Сирию под предводительством Хулагу; война была направлена прежде всего против ассасинов, восточная, или персидская ветвь которых была почти совершенно уничтожена (Рукн-ад-дин-Коршах был убит 19 ноября 1256 г.; ср. т. III, стр. 347). Потом монгольское войско направилось в Багдад, которого не могло спасти слабое сопротивление тогдашнего калифа: страшная кровавая баня уничтожила в 1256 г. (ср. там же, стр. 348) почти все население этой духовной столицы магометанского мира. Враждебные отношения, в которые стала, благодаря этому, монгольская династия по отношению к магометанской вере, воскресили надежду на то, что монголов удастся склонить к христианству. И действительно, христиане заняли при дворе весьма выгодное положение; но Маньгу смотрел на крещение и т. п., как на своего рода полезное колдовство: поведение испорченного несторианского и армянского духовенства могло лишь еще сильнее укрепить его в этом убеждении (ср. стр. 90). О сущности же различных религиозных учений, церемонии которых они при случае исполняли, монгольские князья должны были иметь очень смутное понятие.

После того, как значительная часть Сирии и Малой Азии была опустошена, внимание монгольского властелина было опять направлено на государство южных сунов, которое подвергалось несколько лет сряду жестоким нападениям. Кублай, счастливо избавившийся от угрожавшей ему немилости, овладел западными окраинами Китайской империи, Сы-чуаном и Юннаном, и, подвинув свои войска до Тонкина и Кохинхины, окружил южный Китай со всех сторон. Смерть великого хана снова вызвала временную остановку в военных предприятиях: Маньгу умер в 1259 г., и все монгольские полководцы отправились на сейм в татарскую степь.

Отныне должно было начаться распадение этого исполинского государства. Тут влияли не только огромные размеры монгольского государства, невозможность, при громадных расстояниях, сохранять его целость и единство; более разрушительно действовало влияние различных культур, которые повсюду одинаково пробивались сквозь песчаный покров, нанасенный ураганом пустыни, видоизменяя его каждая в своем духе. Если Кублай склонялся к тому, чтобы обратиться в настоящего китайца, то западные наместники испытывали на себе влияние культур Западной Азии и Европы, в то время как только в среднеазиатской степи настоящий древний монгольский дух сохранился во всей его дикой первобытности. Та самая сила географического положения, которая впервые призвала к жизни более ранние государства и культуры, снова обнаружила свою непреодолимую устойчивость; из провинций мирового монгольского государства возникли национальные государства во главе с династиями монгольского происхождения. Путь, по которому должно было пойти распадение, зависел от того, где был центр тяжести государства; если он приходился на Восток, то раньше всего должен был отпасть Запад, а если он, наоборот, приходился на западные культурные страны, то должно было ожидать, что Китай достигнет самостоятельности под властью какого-нибудь монгольского властелина.

Выбор пал в 1260 г. на хана Кублая (кит. Хуби-ле, Ши-цзу или Вен-ву- Хуан-ди); этим центр тяжести был перенесен на Восток. Правда, Кублай все еще считался верховным главой всех монголов, но в действительности он господствовал только над восточной частью среднеазиатской степи и над покоренными до того частями Китая. Иран и владения в Сирии и Малой Азии достались его брату, Гулагу; в Кипчаке, в западно-сибирских степях и в пограничных областях Европы господствовали потомки Батыя; другие монгольские династии образовались в Туркестане.

В восточном, главном государстве отныне восторжествовала китайская культура; остаток завоевательной силы, сохранившейся еще в монгольском народе, после устранения смут в Монголии, которые возникли из-за перемены правителя, был употреблен на низложение империи «южной сунской династии» и на тщетные нападения на Японию (см. Отд. I, Е.). Серьезные шаги против сунов были предприняты лишь в 1267 г., и прошло еще двенадцать лет, пока кончилось последнее сопротивление южных китайцев. Но в то время, как Кублай достиг, таким образом, господства над всем Китаем, ему угрожала потеря среднеазиатских владений по проискам мятежных монгольских принцев (провозгласивший себя императором: Алипуко или Арикбуга в Каракоруме, в 1260–64 гг.; восстание Кайду, внука Угэдэя, умершего в 1301 г.); но Байян, которому, главным образом, обязаны были победой над сунами, снова подчинил Монголию с ее древней столицей Каракорумом власти своего повелителя. Сам Кублай жил с самого начала в Пекине (Хамбалык, стр. 90) и тем возвестил, что китаец одержал в нем победу над монголом. История Китая признала этот факт, считая с 1280 г. монгольский царствующий дом Кублая настоящей китайской династией; дальнейшие судьбы этой последней принадлежат поэтому, только в весьма ограниченном смысле, истории Средней Азии, особенно со смерти Кублая (1294 г.), имя которого все еще служило в некотором роде идеальной связью между различными обломками монгольской империи.

Кто хочет составить себе верное суждение об этой распадавшейся мировой империи и ставит себе вопрос, чем она была для культуры человечества, того, при перелистывании документов тех кровавых времен, охватывает прежде всего чувство отвращения, полного отчаяния в силе прогресса, в успехах высшей культуры. Не вечная ли это участь народов, упорным трудом подвигающихся по пути прогресса, падать под натиском грубых варваров, которых безумная страсть к войне и добыче опьяняет до отвратительной, неразборчивой, бесцельной жажды убийств? Неужели для того только возвышаются трудами целых поколений цветущие города, богатые произведениями искусства и науки, чтобы дикие орды топтали их в крови, подобно капризному ребенку, который растаптывает игрушку в бессмысленном порыве к разрушеннию. Поистине, ни с одной страницы истории исконная жестокость природы и рока не смотрит на нас с такой насмешкой, как здесь, где тысячи жизней гибнут ради сохранения немногих счастливцев; когда под мечами кочевников истекают кровью бесчисленные массы живых людей, она смотрит на это так же равнодушно, как будто бы рой играющих комаров был уничтожен степным пожаром.

Но мы уже говорили, что этому злу противостоят влияния, которые в состоянии смягчить это ужасное впечатление. Буря не только производит опустошения, но она очищает также воздух. Монголы первые положили конец ассассинам, этой секте убийц; это особенно блестящий, хотя и не единственный пример этой очищающей силы. Гораздо важнее тот факт, что все культурные народы Старого Света, хотя и на короткое время и под верховным управлением варварского народа, вступили в свободные сношения: все дороги были на время открыты, и при дворе в Каракоруме появились представители всех народов. Там поселились китайские ремесленники; персидские и армянские купцы встречали послов папы и западных держав; золотых дел мастер из Парижа (стр. 90) изготовил для Маньгу главное украшение его двора, серебряное дерево; многочисленные арабы состояли на службе у хана, а буддийские жрецы служили посредниками индийской культуры. Эти представители различных культур должны были оказывать влияние друг на друга. В особенности для замкнутого Китая монгольский период ознаменовал приток новых влияний (см. таблицу при стр. 158). Многие арабские сочинения переводились на китайский язык, персидские астрономы и математики приезжали в Китай; и даже европейские искатели приключений не раз находили случай делиться своими знаниями. Свежая любознательность лучшей части монголов была, казалось, перенесена на китайцев и победила на время упрямство этого старого, исполненного самомнения культурного народа.

Если история восточного монгольского государства постепенно обратилась в часть китайской истории, то на Западе образовалось иранское государство с монгольской династией, которую отныне называли династией Ильханов. Хулагу, который во времена Маньгу укрепил за собою земли, завоеванные в Персии, и присоединил другие части западной Азии, со вступлением на престол Кублая мог уже считаться самостоятельным правителем, хотя внешняя зависимость была еще сохранена. После завоевания Багдада (стр. 166) Хулагу подчинил себе часть мелких магометанских князьков, в чем ему помогли хорошие отношения с христианами Армении и Палестины. Но когда египетское войско нанесло недалеко от Тивериады тяжкое поражение его полководцу Кетбуга, то и здесь монгольская волна остановилась (1260 г.) Попытки Хулагу снова подчинить себе Сирию повлекли за собою ужасающие кровопролития, но не дали надлежащих успехов после его смерти (1265 г.).

Его преемник Абака (Абага), таким образом, должен был ограничиться Персией и Ираком, и иранское государство под властью монгольской династии стало действительностью (т. III, стр. 351). По иронии судьбы, Абака, как это издавна водилось в Иране, должен был сейчас же выступить на защиту своего государства против своих же соотечественников, против капчакских монголов, угрожавших ворваться через кавказские врата Дербента и вошедших уже в соглашение с египтянами, главными врагами Абаки. Ничто не может служить лучшим указанием того, как глубоко было уже тогда распадение монгольского государства. И на другой, издавна угрожаемой границе Ирана с Туркестаном началась борьба: монголы из Джагатая ворвались в Хорасан и могли быть изгнаны снова из Персии лишь благодаря победе, одержанной Абакой у Герата. Последняя попытка снова овладеть Сирией кончилась, наоборот, поражением Абаки при Эмезе (1281 г.). В том же году умер Абака, а при его преемнике произошло, кажется, окончательное прекращение династии: этот государь, брат покойного, принявший первоначально христианство, потом открыто перешел в ислам под именем Ахмета и тем порвал последнюю связь со своими необузданными среднеазиатскими собратьями. Но это было сделано, несомненно, слишком рано: христиане Армении и Грузии, эта лучшая опора династии, пришли в угрожающее возбуждение, а монголы не могли так скоро отказаться от своей ненависти к исламу и его последователям. Вспыхнули восстания, предводители которых обращались к помощи далекого великого хана, Кублая; Ахмет был низвергнут, и престолом овладел его племянник Аргун. Теперь наступил период смут и новых войн в Сирии, которые при ильхане Газане (1295–1304 гг.) сходили благополучно для монголов, но потом кончились многократными поражениями. При Газане, который отныне, действительно, содействовал победе ислама, государство ильханов приобрело на время новую силу; но примирение с магометанским миром не удалось, и рвение христиан в пользу монгольской династии быстро остыло.

При преемниках Газана в государстве наступили смуты. До смерти ильхана (А)бу Саид Багадура (1335 г.) сохранялось, по крайней мере, хоть подобие единства. После началось распадение, явившееся повторением в малых размерах судьбы монгольской мировой империи: провинции стали самостоятельными, и ильхан сохранил только тень прежнего значения без фактической власти. Уже в 1336 г. около Багдада образовалось, под властью Шайх Газан Бузурга (ум. в 1356 г.), эмира джелаирского, государство ильханов, могущество которого постепенно возрастало, но которое, в конце концов, пало в борьбе с музаффаридами и Тимуром (1393–1405 гг.); в 1410 г. предпоследний ильхан Ахмед ибн Овайс кончил пленником туркменского князя Кара Юсуфа (т. III, стр. 357).

Владетельные дома, основавшиеся в степях Западной Сибири и Туркестана, сумели утвердить свою власть лучше монгольских князей Китая и Ирана; из этих областей и вышел при Тимуре второй великий поток монголов. В Туркестане возникло государство Джагатай (Ца-гатай, Mâwarâ’l-nahr, Трансоксания), получившее свое название по имени одного из сыновей Чингиз-хана и включавшее в лучшие дни свои все земли, лежавшие по Оксусу и Яксартесу, равно как и большую часть бассейна Тарима. В этих странах ислам был господствующей религией: магометанские сектанты оказали здесь в 1232 г. более упорное сопротивление, чем раньше туземные князья; один из монгольских властителей давно уже перешел в магометанство, хотя масса народная не последовала, разумеется, его примеру. Отсутствие внешних врагов, естественно, должно было привести к тому, что монголы стали враждовать между собою; споры из-за престолонаследия и восстания не прекращались, настоящая царствующая династия из рода Чингиз-хана с 1358 г. совершенно отступила на задний план, и властью овладели майордомы, но власть эта не могла без борьбы удержаться в руках одной фамилии. Отдельные провинции стали совершенно самостоятельны, как, например, Кашгар, который в 1369 г., когда Тимур выступил впервые на сцену, был самым могущественным государством этой страны. Монгольская династия шейбанидов, на время низвергнутая, не погибла, но, после падения тимуридов (1494 г.), снова захватила престол самаркандский и бухарский, который она и удержала за собой по мужской линии до 1599 г., по женской – до 1868 г.

Кипчакское государство (Капчак), обнимавшее, главным образом, западно-сибирскую и восточно-европейскую низменность, выказало себя более устойчивым, чем Джагатай. Здесь столь же возможна была, как и необходима, более твердая внешняя политика, оказавшая свое объединяющее влияние на монголов. Удержание в подчинении вечно беспокойной России, борьба с Польшей и Византией, хищнические набеги через Кавказ в западную Азию поддерживали древний воинственный дух этого народа-завоевателя. Страны, образовавшие впоследствии Кипчакское государство, были сначала частью покорены старшим сыном Чингиз-хана, Джюджи (Туши), а потом, при Батые (см. примечание на стр. 169), окончательно подпали под власть монголов. С походом Батыя в Западную Европу (стр. 165) окончился период великих завоеваний на Западе; в Венгрии и Польше, которые в 1254 г. снова подверглись их нападению, монголы не могли утвердиться; лишь Россия осталась вся в их руках. Батый, умерший в 1256 г., был уже почти самостоятелен в своей власти; ему наследовал, без возражения со стороны великого хана Кублая, его младший брат Беркай (Береке, Барака, Бурка), который вскоре был втянут в войны с могольским властелином в Иране Абакой (стр. 169). Культурным центром Кипчакского государства служил тогда Крым с его издревле цветущими и размножившимися, благодаря монголам, городами, которые имели сношения с Византией и странами южной Европы. Влияние высшей цивилизации не могло не отразиться на монгольских князьях. Многие из них, при всей их воинственной жестокости, обнаруживали любовь к научным интересам, старались привлекать к своему двору ученых и выказывали по отношению к последователям различных религий ту терпимость, которая является, быть может, самой привлекательной чертой монгольского характера. Но и здесь надежды обратить монгольских князей в определенную религию долго оставались тщетными.

Внешняя история Кипчакского государства вся переполнена беспрестанными войнами с западными и южными соседями, спорами из-за престолонаследия и внутренними восстаниями; часть ее находится в связи с историей Poccии (т. V). Для Poccии монгольский период не был кратковременным кровавым эпизодом, как для большинства западных государств; здесь, наоборот, дух степных номадов одно время, по-видимому, так сроднился с духом туземного населения, что у русского человека до сих пор еще остались неизгладимые следы этих отношений. Более тесному слиянию воспрепятствовало то обстоятельство, что, в конце концов, кипчакская династия перешла во время Узбека (Уцбека; 1312–40 гг.) в ислам и тем так же оттолкнула русских христиан, как персидские монголы оттолкнули армян и грузин (стр. 169). С 1360 г. в государстве наступили смуты; лишь объединение Белой и Синей орды Тохтамышом (1378 г.) и вторжение Тимура (1391 и 1395 гг.) опять восстановили на время порядок, но со смертью Тохтамыша (1406 г.) наступили еще бо́льшие смуты, и силы государства непрерывно стали все более и более падать. В XV веке Крым с пограничными частями южной России составлял последнее ядро некогда столь обширного Кипчакского государства; в 1502 г. пала «Золотая Орда», и государство окончательно распалось.

Ногайцы, ветвь монголов из рода Джюджи, образовали в 1466 г. Астраханское царство, павшее под натиском великих князей московских. Дальше на севере возникло в 1438 г. ханство Казанское. Маленькое монгольское государство, основанное в Крыму в 1420 г., удержалось благодаря помощи Турции, по отношению к которой оно стало в вассальную зависимость, пока, наконец, не было присоединено в 1783 г. к России.

С распадением монгольского государства при Кублае период великих завоеваний почти кончился, хотя разбойничьи набеги и пограничные войны продолжались еще долго. С покорением южного Китая восточные монголы вполне подпали влиянию китайской культуры; другие государства даже и в тяготении к культурным странам выказывали полную неподвижность. Самым важным доказательством этого застоя служит то, что никто не делал попытки покорить Индию, хотя доступ к этой стране, столь заманчивой для всех великих завоевателей Азии, был в руках монголов и хотя уже во времена Чингиз-хана монголы прошли через Пенджаб. Нужен был новый могущественный толчок, который снова соединил бы в одних руках часть старой монгольской державы для того, чтобы достигнуть этой последней великой цели.

С первого взгляда кажется странным, что новая буря завоеваний началась именно с Туркестана, с государства Джагатая, то есть с того монгольского государства, которое было наиболее раздираемо внутренними раздорами и меньше всего проявляло свою силу во-вне. Но эти раздоры как раз служат доказательством того, что старинная воинственная страсть монголов была еще здесь особенно сильна, что силы и склонности кочевников сохранились самым решительным образом. Слегка омонголившиеся кочевые народы Туркестана, которые уже задолго до Чингиз-хана победоносно проникали не раз в Иран и Индию, представляли превосходный материал для полководца, который сумел-бы формировать из них преданные армии. В то время, как собственно Монголия, которая распространила свои орды по целой половине земного шара, сама была теперь бедна населением и не представляла почвы для крупных предприятий, Туркестан имел все права на то, чтобы стать авангардом кочевников; для этого нужна была только решительная воля.

Культура могла испытать свои чары на предках Тимура, этого истинного сына степей, потомка одного монгольского полководца, родившегося 8-го апреля 1336 г.: в течение столетия они, в качестве ленных владетелей мелкого государства Кеш (Каш, Шаар, Шехрисебс), жили в самом сердце туркестанского культурного мира, к югу от цветущего города Самарканда; но душа Тимура едва обнаруживает следы этих влияний. Даже в его отношениях к своей родине в нем сказалась черта кочевника: хотя маленькая страна Кеш и была исходным пунктом первых его предприятий, он вскоре тем не менее порвал с ней, превратившись в бродячего воина, истинную родину которого составляют легкие палатки его лагеря, воина, который сегодня предводительствует сильной разношерстной армией из примкнувших добровольно, либо набранных насильно элементов, быть может, для того, чтобы завтра же, с немногими преданными людьми, искать жалкого убежища где-нибудь в степи или в ущельях гор. Резкие противоположности между жестокостью и великодушием, жестокое презрение к чужой жизни и полный отчаяния траур по родственникам и друзьям мы находим и у Тимура. Как истый монгол, он к вопросам религии равнодушен, но – эту дурную черту он перенял у культурных народов – он умел разыгрывать фанатика-магометанина, если это нужно было для его целей: он умел при случае облекать свои военные предприятия в идеальный покров.

В 1358 г. государство Джагатай находилось в крайнем замешательстве. Хан Буян Кули стал игрушкой в руках своих майордомов; но и властвовавшая, вместо него, фамилия, вследствие всеобщего в том году восстания ленных князей, оказалась лишенной какого-бы то ни было влияния, и государство распалось на свои отдельные провинции. Различные мелкие государства, естественно, вели постоянную борьбу, в которой Кютб ад-дин-Амир-Тимур, в качестве племянника тогдашнего князя Кеша, принимал славное участие. Первые попытки преобразовать государство под другим управлением были сделаны со стороны Кашгара, князь которого Туклук Тимур (родственник Джагатая в шестом поколении) простер, по-видимому, свою власть вплоть до Алтая. В 1359 и 1360 гг. кашгарские войска проникли победоносно в Западный Туркестан; Тимур нашел для себя выгодным присоединиться к ним и, после падения своего дяди, он добился того, что княжество Кеш досталось ему. Однако, Тимур сознавал, что этим путем он немногого достигнет. Вскоре он опять очутился на поле битвы, но на этот раз в качестве союзника эмира Хуссейна, считавшего себя потомком фамилии майордомов в Кабуле и выступившего теперь снова со своими притязаниями на верховную власть. Еще в 1360 г. оба союзника подвергались самой переменчивой участи, то как победители, то как беглецы и даже пленники. Но после многолетних битв счастье склонилось на их сторону: перемена правителя в Кашгаре развязала им руки, и в 1363 г. им удалось возвести на самаркандский престол номинального хана из фамилии Джагатая, султана Кабула. Само собою разумеется, что Тимур постарался теперь устранить своего верховного главу Гуссейна, но в 1366 г. он был совершенно разбит на голову, сумев, однако, получить в 1367 г. прощение Хуссейна и опять добиться прежнего влияния. Но в 1369 г. предприятие его, лучше подготовленное, удалось. Хуссейн был взят в плен и убит, и сейм признал Тимура верховным великим ханом (Ckakan). Номинальное господство потомков Чингиз-хана не было, впрочем, устранено и впоследствии: Суйюргатмышу наследовал (1388 г.) его сын Махмуд, как хан Трансоксании.

Новый «властелин мира» владел пока, правда, лишь Западным Туркестаном, да и тот частью предстояло еще только покорить. Юзуф Бег из Хорезма, который включал тогда Хиву и Бухару, много раз оказывал Тимуру сопротивление и лишь в 1379 г. был окончательно покорен; Камар ад-дин кашгарский, не смотря на многочисленные походы против него (1375–1376 гг.), оставался все-таки непокоренным. Лишь после окончательного подчинения Западного Туркестана, крупные, полные роковых последствий для культуры военные и разбойничьи походы Тимура начались с нападения на Персию, которая, как раньше Джагатай, распалась на многочисленные самостоятельные государства. Эти разрозненные государства не сопротивлялись объединенным силам Туркестана. Первым пал под натиском Тимура в 1381 г. древний оплот Ирана против номадов Хорасан (с последним из сербедаридов Али Муайя-дом) и Герат (с последним из куртидов Гияс-ад-дин Пир-Али). В 1386–1387 гг. монгольское войско покорило Армению, туркменов и ильханов (джелайров) багдадских. 1388 год был свидетелем ужасного падения иранских национальных государств музаффаридов, образовавшихся в Фарсистане (древней Персиде), Кирмане и Курдистане, и полного разрушения столицы Испагани. Вторжение неблагодарного хана Тохтамыша кипчакского в Туркестан вынудило Тимура оставить в 1388–1391 гг. Персию; он был тогда занят покорением бассейна Тарима. Лишь в 1392 г. он снова обрушился на Персию, так как большинство изгнанных государей, в том числе и муззаффариды, снова овладели частью своего наследства. На этот раз род муззаффаридов был совершенно истреблен; в 1393 г. Армения и Курдистан были снова заняты.

Для покоренных стран особенное несчастье составляло то, что жажда завоеваний заставляла Тимура постоянно переходить из покоренных земель в другие части своих владений; туземные князья успевали тем временем снова занимать свои земли, вследствие чего Тимур, с своей стороны, имел повод предпринимать карательные походы. Фантазия Тимура истощалась в придумывании гнусных жестокостей, чтобы далеко вокруг сеять ужас: он с особенной любовью приказывал сооружать башни из черепов или воздвигать исполинские памятники из трупов и живых пленников. На этот раз Тимура отвлек от Персии важный по своим последствиям поход в Индию.

Влияние монголов простиралось на севере местами до Инда. Независимые пограничные племена затрудняли, как и теперь еще, сношения между Афганистаном и долиной Инда; по ту сторону Инда лежали магометанские государства. В 1398 г. часть пограничных племен была побеждена после трудного похода под личным предводительством Тимура. Тем временем внук Тимура Пир Мухаммед овладел, после шестимесячной осады, Мултаном, после чего соединенная армия направилась к Дели; после кровавого сражения оно досталось в руки Тимура. Победитель продолжал свой путь, остановившись только по ту сторону Ганга, после чего, нагруженный бесконечной добычей, он вернулся в 1399 г. в Самарканд.

Отныне тотчас возобновились нашествия на Запад. Уже в 1399 г. Тимур очутился в Грузии, которую он страшно опустошил; но взоры его уже направились на Малую Азию, где османы основали свое государство, и на Сирию, которая находилась под властью Египта. В 1400 г. началась османская война осадой города Сиваса, который держался так долго, что Тимур после взятия его на этот раз отказался от дальнейшего движения вперед. За то он набросился на слабо защищенную Сирию, северная часть которой, включая Дамаск, досталась ему; был взят также Багдад, где держался еще Ахмед ибн Овайс (стр. 170). После этого гроза разразилась и над османами: в средине 1402 г. турецкое войско было совершенно разбито при Ангоре отрядами Тимура. Сам султан Баязет I попал в плен, и Малая Азия была совершенно опустошена. Фарадж египетский, опасавшийся такой же участи, признал верховную власть Тимура.

Таким образом «хромой» Тимур (Тимур-и-ллын, Тимур-ленк = Тамерлан) снова соединил в одно три главных составных части западной половины монгольского государства,–Джагатай, Кипчак и Пepcию, и еще более расширил их границы (см. карту «Средняя Азия при Чингиз-хане и Тимуре»). Когда он в 1404 г. созвал в Самарканде большой сейм, он объявил своим вельможам, что ему осталось еще только одно крупное предприятие: завоевание Китая. Но на этот раз благоприятный случай пощадил цветущую китайскую империю. Было уже наготове двухсоттысячное войско, сам Тимур в начале 1405 г. проник уже по р. Сыр-Дарье до Отрара, когда 18-го февраля смерть положила конец его планам; он умер от лихорадки, 69 лет от роду (см. прилагаемую таблицу «Мечеть Гур-Эмир в Самарканде, с гробницей Тимура»)⁸. В нем снова олицетворился дух необузданного властолюбия и страсти к завоеваниям; с ним же этот дух погас, и растоптанные семена культуры, поскольку в них еще шевелилась жизнь, получили возможность снова взойти. Со смертью Тимура кончается, наконец, период великих кочевых государств, но лишь после того, разумеется, как он причинил бесконечные бедствия и уничтожил, почти окончательно, древнейшую культуру западной Азии.

Мечеть Гур-Эмир в Самарканде с гробницей Тимура. (По ташкентским фотографиям.)

Объяснения к рисункам на обороте

Bepxний рисунок: Мечеть Гур-Эмир в Самарканде с гробницей Тимура. Огромное куполообразное здание из обожженных кирпичей, превосходная глазурь которых хорошо сохранилась до настоящего времени, с высокими фасадами и обширными сводчатыми воротами, относится еще ко временам монгольского завоевателя, устроившего в 1400 г. свою резиденцию в Самарканде.

Нижний рисунок: Гробница Тимура и его родственников, под куполом мечети Гур-Эмир в Самарканде. Темный, в средине поврежденный камень – надгробный камень завоевателя; он состоит из цельной глыбы темнозеленого нефрита, неоцененной стоимости. Неизвестной рукой камень расколот по средине: у этой трещины суеверные магометане, считающие осколки надежным средством против всех болезней, а также русские коллекционеры отбивали куски камня. Согласно сообщению из Петербурга в «Daily Chronicle», гробница эта подверглась разграблению в октябре 1901 года разбойниками: разрушен был не только драгоценный надгробный камень Тимура, но и украдены все ценные вещи из мечети, которая не имела никакой охраны, несмотря на ее интересные надписи.

(Большею частью по Franz v. Schwarz: Turkestan; Freiburg im Breisgau, Herder, 1900).

***

Государство Тимура держалось только личностью его властелина, но даже у него оно крошилось под руками, лишь только внимание его бывало слишком приковано в одном каком-нибудь направлении. «Государство» – слишком претенциозное название для этой политической организации, которая скорее заслуживает названия военноправства (Militärherrschaft). Национальная основа была тут почти всецело заменена чисто-солдатской: на войну выступало не ополчение определенных областей, но наемная или насильно набранная дружина отдельных полководцев; всякий военный поход был предприятием на общий счет, причем предводительство принадлежало Тимуру. Войска получали плату не от Тимура, но от полководцев, старавшихся возместить свои издержки налагаемой данью. Но если у них накоплялось слишком много богатств, то Тимур отдавал простой приказ – усилить все отряды: тогда всякий предводитель должен был на свои средства вербовать еще солдат. Понятно, что такое войско можно было удержать лишь до тех пор, пока оно воевало; в мирное время оно бы весьма скоро само себя истребило. Таким образом, за неукротимой воинственной страстью Тимура, вполне соответствовавшей, конечно, его характеру, стояла еще и принудительная сила, от которой он не мог освободиться без опасности для самого себя: лишь до тех пор, пока он вел войну и получал добычу, у него было войско, готовое сражаться, и лишь до тех пор, пока войско это оставалось ему верным, он был властелином огромного государства. Ему противостояли национальные государи, существование которых имело более глубокие корни, но которые редко могли устоять против натиска бурной волны его исполинских армий.

Со смертью Тимура эти сопротивлявшиеся силы должны были вскоре одержать верх; потомкам мирового завоевателя ничего больше не оставалось, как либо сойти со сцены, либо самим принять национальную окраску, образцом чего им могли служить более древние монгольские династии. На первых порах, пока существовала еще армия, это непобедимое оружие Тимура, ее предводители готовы были продолжать дело своего вождя, хотя для этого им недоставало уже прежнего руководящего духа; прежде всего предполагалось предпринять многообещающий поход в Китай, под предводительством своего рода коллегии полководцев, и на время оставить вопрос о преемнике Тимура. Но вспыхнувший тотчас же спор из-за наследства вскоре положил конец этим планам.

Целых четыре года продолжалась борьба из-за престолонаследия. Сначала казалось, что наследство достанется внуку Тимура Халилу; но Шахрух (Рох), сын завоевателя, родившийся в 1378 г., утвердился в Персии. В 1409 г. благожелательный и мирный Халил был низвергнут, и государство Тимура, которое, казалось, готово было уже распасться на два государства, Туркестан и Персию, снова было объединено под властью Шахруха. Но это уж не было прежнее государство. Более значительные государства, которые с виду покорились мечу властителя мира, – Кипчак, Египет, османское государство, туркменские владения и Армения, бо́льшая часть индийских владений, – со смертью Тимура могли почти окончательно считаться потерянными; лишь Западный Туркестан, Иранское плоскогорие и часть Пенджаба остались за тимуридами. О продолжении же прежней воинственной и завоевательной политики Шахрух, по самому характеру своему, не мог думать. Ему оставался только один исход, – призвать на помощь национальные силы своих государств, иначе говоря: признать и иранскую народность с ее культурой и споспешествовать им. И если он мог утвердить за собою на долгие годы вплоть до самой смерти своей (в апреле 1447 г.) остатки государства, он обязан был этим, главным образом, той здравой политике, с помощью которой он преследовал свою цель.

Главными его врагами были туркмены (т. III, стр. 357) в Армении и Азербайджане, дикие орды среднеазиатских кочевников, которые утвердились здесь на старой военной дороге тюркских и монгольских нашествий и образовали разбойничье государство в старо-гуннском стиле. Это были обломки всевозможных кочевых племен, которые то вступали между собою в яростную борьбу, то, в виду предстоявшей добычи, соединялись в страшную военную силу. Начальство над ордами принадлежaлo сначала туркменскому племени «черных баранов» (Кара Коюилу) под предводительством Кара Юсуфа, подчинившего своей власти Месопотамию и Багдад и серьезно угрожавшего Пepcии. Внезапная смерть Кара Юсуфа (1420 г.) освободила Шахруха от его опаснейшего противника; теперь удалось оторвать у туркменов Азербайджан.

Но смуты, возникшие после смерти Шахруха, положили конец надежде на то, что иранизировавшимся тимуридам достанутся по крайней мере Персия и Туркестан. Дикие времена, когда брато- и отце-убийства не были редкостью, обрушились на несчастную империю, и в то время, как тимуриды стремились взаимно уничтожить друг друга, новые толпы туркменов, во главе которых была орда «белых баранов» (Ак Коюнлу), ворвались через персидские границы. Внук Шахруха Абул-Касим-Бабар-Бахадур утвердился вплоть до 1457 г. в Хорасане; потом двоюродный внук Шахруха султан Абу Сеид присвоил себе власть (1459 г.) в то время, как западная Персия досталась уже туркменам. Но в 1467 г. он вынужден был вступить в войну с Узун Хасаном, предводителем Ак Коюнлу («белых баранов»). Тимурид был разбит и умерщвлен (1468 г.), и бо̀льшая часть его персидских владений досталась туркменам. В Туркестане царила тогда полная смута, пока страной не овладели в 1500 г. Мухаммед Шейбани (из фамилии Чингиз-хана, ср. стр. 169) и его узбеки, то есть представители туземных кочевников, бывших под иранским влиянием. Узбекские династии шейбанидов, джанидов и маньгитов владели до 1868 г. теми отдельными государствами, на которые страна опять распалась приблизительно так же, как в до-монгольский период.

Одна тимуридская династия удержалась в Фергане. Царствовавший тогда Цехир-ад-дин Бабур внук Абу-Сеида, родившийся в 1483 г., был прогнан предводителем узбеков Шайбек-ханом и кинулся в горы Афганистана, где он овладел входом в Индию. В Бабуре проснулся старый воинственный дух его предков: блестящий поход Тимура в Индию мог вызвать в нем желание последовать его примеру. Прежде всего он утвердился в Кабуле (1505 г.), где он собрал вокруг себя маленькую армию (приблизительно в 2000 человек). Пять раз он выступал в поход, пока ему не удалось, наконец, в 1526 г., разбить Ибрагима Делийского (из династии Балул Лоди) и тем подчинить своей власти самое могущественное из пяти магометанских государств, существовавших тогда в Индии. Этот последний и самый выдающийся по уму завоеватель из монгольского племени оставил после своей смерти, последовавшей в 1530 г., прочное государство, – государство «великих моголов», павшее лишь в 1857 г. под натиском англичан (ср. об этом отдел IV).

Мир еще содрогался от алчущих войны среднеазиатских полчищ, когда уже стали действовать те силы, которым удалось со временем покорить и сделать безвредными дикие степные государства. Силы эти представляла китайская колонизация, о которой будет речь впереди (стр. 180), и восточный буддизм, влияние которого становится понятным лишь по изучении новейшей истории Тибета, этой восточно-азиатской теократии. На индийской родине учение Будды давно уже потеряло свое влияние к тому времени, когда, исходя из Тибета, оно охватило восточную часть Средней Азии. Монгольский буддизм коренится не в индийской культуре, но в своеобразно развившейся монашеской и церковной жизни уединенного тибетского плоскогория, которое после того, как буддийское учение угасло в индийской низменности, твердо замкнуло себя от какого бы то ни было общения с этой последней.

Поэтому-то новейший, восточный буддизм Средней Азии резко отличается от более древнего, западного, который имел когда-то большое влияние на цивилизацию обширных стран. Эта более древняя форма стояла в тесной связи с низменностями Инда и Ганга; во времена Асоки, когда индийский буддизм был в полном расцвете, миссионеры проникали по южным горным валам Средней Азии через Кашемир и распространяли свои священные книги, письмена и культуру непосредственно по бассейну Тарима, а оттуда дальше насаждали их среди уйгуров и на востоке, в Китае. Среди монголов и других восточных номадов новое учение едва нашло тогда какой-нибудь отклик; в Тибете оно стало утверждаться лишь постепенно. Но с течением времени вся западная область миссионерской деятельности снова была потеряна. Христианские и заратустровские миссионеры противодействовали буддийским священникам, пока, наконец, великое своей простотой учение Ислама, удивительно привлекавшее полукультурные народы, не вытеснило все другие религии; сверх того, вследствие победы браминского учения в Индии, среднеазиатский буддизм потерял поддержку и был предоставлен своим собственным силам. Термин «простой» может прилагаться лишь с оговоркой к исламу, проникшему в Среднюю Азию из Персии: под влиянием иранской духовной жизни развилась магометанская мистика, едва ли уступавшая буддийской по своей глубине и причудливости, но потому именно бывшая в состоянии вытеснить и заменить ее. В более глубоком смысле слова, победа магометанского учения означала в то же время победу западно-азиатской культуры над индийской. И победа эта была естественна, так как Западная Азия на большом протяжении прилегает к среднеазиатским степям и тесно с ними связана старинными торговыми путями, между тем как Индия всегда была связана с внутренней Азией тонкими нитями.

Позднейшее распространение буддийской веры на восток через Среднюю Азию было бы немыслимо, если бы буддизм не насчитывал многочисленных приверженцев и в Китае (стр. 74 и след.) и если б китайцы намеренно не покровительствовали мягкому, смягчающему воинственную жестокость учению. Что касается того, что именно Тибет стал священной страной буддизма, то этому еще содействовал Чингиз-хан, который, как истый монгол, старался использовать для своих целей «волшебные силы» всех религий, не отдаваясь исключительно ни одной. В сущности вполне естественно, что для среднеазиатов Тибет в религиозном отношении заступил место Индии: они привыкли искать родину буддизма на юге, а раз Индия отделилась, то ее вполне заменил и без того таинственный Тибет.

На первых порах, разумеется, нарождавшаяся репутация святости не спасла страны от тяжких испытаний: при первых монгольских властелинах она подверглась полному разграблению и опустошению. Но, быть может, именно эти печальные события, приведшие к падению светского государства, Тибета, способствовали, в числе других причин, тому, что отныне на первый план выступила сила духовная, которая с большей надеждой на успех, взяла на себя защиту страны (ср. стр. 154).

Хан Кублай (стр. 76 и 167), сообразуясь с изменившимися обстоятельствами, назначил ламу Пазепу, происходившего из знатной тибетской фамилии, главой всех лам своего государства и тем перенес центр тяжести буддийской иерархии в Тибет. В действительности он этим самым перенес на него и светскую власть над этой страной. Во время полного распадения монгольского государства Тибет, который не был покорен монгольской династией в Китае, остался независимым церковным государством, которое в течение более столетия при преемниках Пазепы имело достаточно времени, чтобы усилить свою самостоятельность. В то время, как в Китае буддийский папизм тибетского верховного ламы не признавался более или оставался без влияния, в Монголии, напротив, деятельность тибетских миссионеров продолжалась с успехом. Для этих новых приобретений Тибет должен был стать религиозным центром.

Учение Будды о перерождении привело к тому, что верховных лам стали вскоре рассматривать, как перевоплощение великих святых, а, наконец, даже самого Будды. В конце концов стали даже допускать, что великий лама всегда один и тот же и что сейчас после смерти он опять воплощается в каком-нибудь ребенке, которого, без дальних рассуждений, следует считать и почитать, как верховного ламу; первое перерождение этого рода произошло будто бы в 1399 г. В начале XV столетия о строго организованной религиозной иерархии и речи не было. Каждый вновь воплощенный великий лама ни в коем случае не встречал общего признания, и лишь спустя много лет приобретал более высокое значение; большинство монастырей, служивших центрами религиозной жизни и наук, вели, по-видимому, довольно самостоятельное существование. Когда новой минской династии стала угрожать изгнанная из Монголии в 1368 г. династия монгольская, Китай снова обратил свое внимание на Тибет, с религиозным влиянием которого на среднеазиатских номадов трудно было не считаться. Один из знатнейших тибетских лам Халима был приглашен к китайскому двору, осыпан пышными титулами и облачен высшей духовной властью в Тибете, но под условием уплаты ежегодно небольшой дани. Таким образом, Тибет вступил в более тесную связь с Китаем и отныне прогресс обращения среднеазиатских номадов в буддизм и приобщения их к культуре, исходивший из этой священной страны, быстро подвинулся вперед в духе политики Китая.

Буддийская реформация, происшедшая в средине XV столетия, представляет замечательную аналогию с реформацией Лютера, начавшейся лишь немного позднее. И в Тибете ближайшим поводом к движению была распущенность духовенства, смешение чистого учения с первоначальной народной, шаманистской религией (стр. 155), между тем как национальные вопросы, которые в Европе играли тогда такую решающую роль, здесь почти не имели никакого значения. Цзонкава (Дзунгкаба; 1419–78 гг.) основал новую секту «желтых лам», противниками которой были приверженцы старины, или «красные ламы». Желтая секта осталась победительницей в собственном Тибете, между тем как красная утвердилась в Ладаке. Цзонкава остался отныне настоящим основателем тибетской иерархии в той форме, в какой она сохранилась до настоящего времени: одного из своих учеников он назвал Далай-Ламой, другого – Баньчжань-Ламой; они оба должны были в будущем постоянно обновляться путем перерождения и постоянно владеть верховной духовной властью. Тибет был разделен между ними обоими; но Далай-Лама получил бо́льшую половину и постепенно оттеснил Баньчжань-Ламу на задний план. В Китае слишком поздно заметили новый порядок в Тибете, который, при известных обстоятельствах, мог иметь опасные последствия. Китайское посольство, за которым следовало небольшое войско, появилось в 1522 г. при дворе Далай-Ламы, чтобы пригласить его ко двору императора; когда же этот духовный князь отказался и был укрыт своими подданными, то его попытались увести силой, но китайцы жестоко поплатились за эту попытку. Как раз в то время умер китайский император By Цзун, а его преемник Ши Цзун, покровительствовавший даосизму, не продолжал этой политики против Тибета.

Третий перерожденный Далай-Лама Со-нам выдавал себя уже за «живого Будду» и, как таковой, добился широкого признания. Он предпринял путешествие в Монголию, где был принят с величайшим почетом, как посредник мира между одним монгольским князем и китайцами. Тогда же была решена победа желтой секты и на севере; бесчисленные толпы монгольских пилигримов стали с тех пор ежегодно ездить в Лхассу, и было основано множество монастырей. Китай скоро увидел в возрастающем миролюбии степных номадов благодетельное влияние тибетского верховного священника. Ши Цзу, первый император из маньчжурской династии, вытеснившей в 1644 г. династию минскую, также сумел это оценить, и на подарки тибетских послов ответил лестным приглашением Далай-Ламы приехать в Пекин. На этот раз приглашение было принято: Великий Лама явился к маньчжурскому двору в 1653 г., где сделался объектом всеобщего почитания, был награжден блестящими титулами и, наконец, вернулся на родину в сопровождении гвардии, предводительствуемой императорским принцем.

Но вскоре после этого триумфа «живого Будды» последовало его унижение. Так как со смертью каждого Далай-Ламы сан его переходил на ребенка, считавшегося его воплощением, то каждый раз власть в течение многих лет находилась в руках регентов, для которых, естественно, являлось искушение сохранить свою власть и при совершеннолетнем Далай-Ламе или, что еще проще, не давать вообще мальчику перейти за известный возраст. Регентами были светские князья, в которых мы узнаем преемников тех древних тибетских властителей, которые одно время создали из Тибета могущественное государство (стр. 153), но потом все более и более были оттеснены иерархией; как светские защитники духовенства, опираясь к тому на крупные поземельные владения, они сумели сохранить за собою известное положение.

Теперь, когда из рук дряхлого пятого Далай-Ламы ускользнули бразды правления, тогдашний типа (король) Сан-гю нашел, что наступил, наконец, настоящий момент фактически поставить светскую власть на место власти духовной, оставляя за этой последней лишь ее номинальное значение. Когда в 1682 г. умер верховный Лама, «типа» скрыл его смерть и стал фактически властелином Тибета. Окружающие страны скоро заметили эту перемену. «Типа» поставил во главе калмыцкого народа калмыцкого принца Калдана, воспитывавшегося в Тибете в качестве ламы, и зато калмыки (элеты, джунгары) оказали ему помощь против вторжения непалов, которые, как сильное горное племя, были опасными соседями священной страны. С тайного согласия типы элетский князь расширил свою власть и отважился на поход в Китай, где с возроставшим неудовольствием стали замечать, что мирное влияние Тибета на степных номадов обратилось в свою противоположность; один китайский лама, посланный к Далай-Ламе, не был даже допущен к нему. Когда же, после одного поражения, князь элетский объявил своему войску, что он затеял войну с Китаем исключительно по желанию Далай-Ламы, тогда, после резкого письма императора Шен-Цзу (Кан-си), испуганный типа сознался, что пятое воплощение Далай-Ламы давно умерло и что покойный опять воплотился в одного мальчика, но смерть покойного скрыли и не объявили публично о шестом воплощении, чтобы избегнуть смут. Весть об этих событиях быстро распространилась и значительно ослабила власть типы, хотя Китай и не вмешивался более. Когда в 1705 г. типа снова затеял войну против одного мелкого тибетского князя, он был разбит и умерщвлен.

Победоносный князь Ла-цзан поставил уже раньше нового Далай-Ламу. Но Китай его не признал, и он был замещен другим, которого Ла-цзан взял под свою защиту; другой Далай-Лама, который появился в Монголии и должен был считаться шестым истинным воплощением, также не получил признания китайского правительства и был признан лишь святым низшего порядка. Но дурной пример типы Сан-гю оказал свое действие: князь джунгарский Цаган Араптан, преемник Калдана (см. стр. 182), понявший, какую политико-религиозную власть мог бы проявить защитник Далай-Ламы, ворвался с войском в Тибет, чтобы овладеть буддийским папой (1717 г.). Потала, близ Лхассы, где находился Далай-Лама с ханом Ла-цзаном, была взята штурмом, хан был убит, а верховный Лама отдан под строгий надзор.

Теперь уже Китай решил немедленно силой воспротивиться этому опасному обороту, который должен был привести к новому натиску номадов на Срединную империю. Китайское войско и монгольская дружина проникли в Тибет; но джунгары обошли по реке Коле соединенные силы и уничтожили их. Вследствие упадка духа, овладевшего после этого китайцами и монголами, было сделано предложение предоставить Тибет самому себе и поставить в другой какой-нибудь местности нового папу. Но император Кан-си настоял на том, чтобы возобновить поход с бо́льшими силами. На этот раз предприятие удалось: джунгары очистили в 1720 г. страну, и Кан-си мог, наконец, установить необходимую, более тесную связь Тибета с Китаем. Отныне защита Далай-Ламы была вручена, вместо туземных светских князей, двум китайским резидентам, необходимое уважение к которым было обеспечено значительной военной силой. Благоговение пред живым Буддой, впрочем, значительно ослабло в Китае, когда в 1780 г. Далай-Лама, гостивший тогда в Пекине, умер от оспы, как обыкновенный смертный. Вначале мелкие вассальные князья Тибета сохранили еще некоторую власть; но после многократных волнений они в 1780 г. были окончательно подчинены Далай-Ламе, иначе говоря, китайским губернаторам. Внутреннее управление страной, в которое Китай, впрочем, мало вмешивался, тоже было организовано вполне в духе иерархии, причем ко всякому местному правителю приставлялся лама, заведывавший с ним сообща делами управления.

Хотя Далай-Лама снова стал верховным главой, но о действительном господстве «живого Будды» на более или менее продолжительное время нельзя было и думать, так как новый Далай-Лама всегда возводился в свое звание в самом нежном возрасте и настоятельно нуждался в опекуне. Для всех внешних дел роль эту принимали на себя китайские регенты; для внутренних дел образовалось нечто в роде нового светского королевства, причем «раджа» лхасский должен был управлять государством до совершеннолетия Далай-Ламы. Но странному случаю угодно было, чтобы Далай-Ламы почти никогда не достигали требуемого двадцатилетнего возраста, а по большей части умирали незадолго до этого возраста и потом опять воплощались в каком-нибудь ребенке. Таким образом ослаблялось и китайское влияние; Тибет все более и более замыкался со всех сторон и до настоящего времени остался одной из наиболее таинственных и наименее соприкасающихся с остальным миром стран⁹. В 1792 г., после того как новое нападение непалов было отражено при помощи китайцев, то и границу с Индией почти совершенно заперли. Оплот против культурных влияний образует также гималайское государство Бутан, лежащее к югу от Лхассы, этот маленький Тибет с двойным духовно-светским правлением и с таким же решительным отвращением ко всякому влиянию внешнего мира.

Тибет выполнил крупную историческую задачу тем, что сохранил гибнувший в Индии буддизм и сделался исходным пунктом успешной пропаганды среди среднеазиатских народов. Если Китай и Западный мир были пощажены от новых натисков номадов или без особых усилий отражали их, то главная заслуга в этом отношении принадлежит распространению буддийского учения с его кроткой моралью и его расслабляющему монашеству.

Когда период прилива монгольских завоеваний кончился, родина новых мировых завоевателей быстро упала со своей блестящей высоты. Эта редко населенная страна истратила все свои лучшие силы, и нужно было много времени, пока она могла снова оправиться. Для древнейшей ветви монгольской династии, китайской, было делом чести сохранить за собою старую родину с древней столицей Каракорумом; это стремление согласовалось вместе с тем и с традиционной китайской политикой, всегда мечтавшей об известном влиянии на беспокойные степные народы и воспринятой монгольскими властелинами, после того как они все более и более превращались в настоящих китайцев. Хан Кублай много раз подавлял восстания в Монголии и утвердил за собой страну; его преемник Тимур (Чжэн-Цзун, стр. 87) временно подчинил своему влиянию всю восточную часть Средней Азии. В эпоху монгольского владычества над Китаем буддийская пропаганда, покровительствуемая китайскими императорами, большинство которых было обращено в буддизм, стала, по-видимому, сильно распространяться из Тибета; обратное движение монголов, переселившихся в Китай и снова вытесненных Минами на их старую родину, могло только ускорить это превращение.

В то время, как монгольская династия вела свою отчаянную борьбу с Минами, монголы Средней Азии оказали лишь слабую и притом двусмысленную поддержку. Потерпев полное поражение (1368 г.), монгольский император Шун-Ди (Дохуан, или Туган Тимур) бежал на север в Шань-дун и вскоре после того умер; его сын и преемник Биликту (1370֪–78 гг.) перенес опять свою столицу в Каракорум. Так как все внешние монгольские земли давно уже отпали, то ему досталась лишь, в виде остатка, пастбищная страна к северу от Гоби, некогда исходный пункт могущества его дома. Все еще была вероятность, что здесь постепенно соберется новая гроза, которая могла стать роковой для культурных стран. Но потеря Китая, которую в значительной степени следует приписать раздорам между полководцами и государями, не сделала монголов умнее; чем меньше становился остаток их владений, тем ожесточеннее сражались они за отдельные клочки, пока не дошли до полного раздробления. Императоры минской династии воспользовались этим, чтобы покорить восточную Монголию. В северо-западной части Гоби, как последний остаток монгольского могущества, осталось государство Алтын-хана.

Новейшие попытки основать великую державу в Средней Азии и потом выступить в истинно-гуннском духе против культурных стран не исходили более от монголов, характер которых изменился под влиянием племенного раздробления и возростающего рвения к буддийской религии, а из областей, лежащих на юге и юго-западе Гоби, часть которых обозначается в настоящее время под именем Джунгарии. Здесь созерцательный буддизм не делал таких быстрых успехов, так как значительная часть номадов была привержена исламу, который менее опасен для воинственного духа. От смеси народов Средней Азии на юге Гоби отделилась новая ветвь монгольской расы, элеты или калмыки (стр. 179), которые с 1630 г. свергли с себя владычество монголов и простерли свое влияние на восток вплоть до Китая.

При хане своем Калдане этот народ овладел Кашгаром, где религиозные распри могущественного исламского духовенства способствовали его вмешательству, разрушил монгольское государство Алтын-хана и около конца XVII-гo столетия стал угрожать Китаю. При этом Калдан старался использовать в своих интересах и религиозную власть Тибета, утверждая, что он возведен в свой сан Далай-Ламой; тайно же его поддерживал светский князь Тибета, Сан-гю (стр. 179). Монголы сильно страдали от нашествий элетов, а влияние Китая в Средней Азии значительно ослабло, пока маньчжурский император Кан-си не решился в 1696 г. предпринять большой поход против Калдана. Последний должен был отступать все дальше и дальше. Так как поддержка Далай-Ламой его притязаний казалась ему бесполезной, то он теперь обратился к исламу, насчитывавшему в западной части его владений многочисленных приверженцев; но последовавшая вскоре после того смерть его положила конец этим планам.

Воинственный дух номадов, сконцентрировавшийся еще раз в Джунгарии, как в фокусе, не погас еще после этого. Преемник Калдана Цаган-Араптан подчинил себе большинство городов бассейна Тарима и расширил свои владения и по другим направлениям; потом у него возник план послать войско в Тибет, вынудить силой покровительство Далай-Ламы и тем использовать в своих интересах религиозное влияние этой священной куклы. Попытка эта, сверх ожидания, удалась, но она принудила китайцев к более решительным шагам, результатом чего было изгнание элетов из Тибета (1720 г.). Джунгарское государство, несмотря на то, долго еще оставалось опасным соседом для остальных среднеазиатских народов и китайцев. Наконец, Китай все-таки воспользовался спорами из-за престолонаследия и внутренними войнами, чтобы разрушить последнее государство кочевников Средней Азии и тем, как кажется, окончательно завершить период великой борьбы между пастушескими племенами Средней Азии и культурными народами. Восточный Туркестан, бывший в руках калмыков, достался теперь китайцам (1757 г.).

Китайцы не впервые владели бассейном Тарима, господствуя над среднеазиатскими торговыми путями и разъединяя кочующие народы севера и юга (стр. 140); но на этот раз влияние их было продолжительнее и совсем в другом роде. Вечно беспокойные кочевые народы лишь тогда могли бы действительно быть усмирены, если б их сдавили с обеих сторон и, если б неизмеримо далекий степной горизонт закрывался кругом укрепленными аванпостами культуры. На этот путь вступила тем временем Россия в своем наступательном движении: граница с Сибирью была уже твердо установлена, и движение монголов на север и северо-запад стало невозможным. На юго-западе же России удалось лишь постепенно овладеть Туркестаном. Здесь и положение китайцев было так слабо, что бассейн Тарима был на время потерян; когда же, тем временем, pyccкие заняли туркестанские ханства, то и Китай вскоре вернул свои потерянные владения.

Распространение русского владычества, не безопасное в будущем и для самого Китая, явилось превосходной поддержкой китайской политике, издавна направленной к укрощению номадов Средней Азии. Но эта политика, кроме старых средств, колонизации и натравливания кочевых князей друг против друга, пользуется еще и новейшим средством – покровительством буддизму. Маньчжурская династия в этом отношении следует вполне примеру минской династии, и полученные результаты действительно поразительны. «Буддийское учение», говорит Николай Пржевальский, «пустило здесь (т. е. в Монголии) такие глубокие корни, как едва ли в какой-либо другой части света... Буддизм, высшим идеалом которого является ленивое созерцание, вполне подходит к характеру монголов и породил страшный аскетизм, удерживающий номада вдали от всякого прогресса и побуждающий его искать цели человеческого существования в туманных, абстрактных идеях божества и загробной жизни». Обычная добродушная лень номадов сохранилась; но, вместо взрывов воинственной дикости, которая, как противоположность ей, властно овладевала как отдельными лицами, так и целыми народами, наступило медленное разряжение энергии в виде религиозных упражнений, молитв и пиллигримства. В этом смысле пиллигримство в Тибет или к знаменитым монгольским святыням является заменой прежних разбойничьих и воинственных походов. Но тем ничтожнее оказывается для духовной жизни среднеазиатов значение буддийского учения, которое в первоначальной форме было столь вдохновенно и глубокомысленно: это учение было уже искажено в самом Тибете и в таком виде, чисто внешним образом, было перенесено в Монголию, где даже священники, по бо̀льшей части, не понимали священных писаний и формул, но слепо пользовались ими, как темными волшебными силами. Эта ветвь буддизма обнаруживает некоторую самостоятельность лишь в том отношении, что и в Монголии оказались религиозные центры, в особенности город Урга, верховные священники которых, кутукту, уступают в духовной иерархии лишь двум высшим тибетским ламам и, подобно этим последним, постоянно вновь воплощаются; впрочем, почти каждый буддийский монастырь имеет своего «гегена», воплотившегося святого. Священники, по своему влиянию, заступили место прежних начальников племен: с ними обращаются с безграничным почтением, и в их святилища стекаются богатства страны. В областях, граничивших с магометанскими землями, укрепленные буддийские монастыри служили убежищами, в которых народ укрывался от разбойничьих или мятежных магометан.

В то время как буддийская религия, как средство укрощения диких среднеазиатов, оказывала удивительное действие, в то время как китайские колонии все более и более суживали область кочевников, другое старинное средство, способствовавшее прогрессу культуры, постепенно потеряло бо́льшую часть своего значения: именно торговые и международные сношения по восточно-западным дорогам внутренней Азии. Еще во времена монголов возгорелись войны за обладание этими дорогами: нападение Чингиз-хана на хорезмийцев (стр. 162) отчасти было совершено по торгово-политическим соображениям. Но открытие морского пути в Ост-Индию, приведшее вскоре к тому, что в китайских гаванях появились и европейские корабли, должно было довести до ничтожных размеров и без того упавшую сухопутную торговлю: теперь уже не стоило предпринимать огромные путешествия с ценными товарами по опасным местам. Крупная караванная торговля прекратилась, и, вместо нее, осталась только передаточная торговля от стоянки к стоянке, не имевшая значения для культуры. Лишь в одном месте, которое прежде не играло никакой роли, стала теперь процветать сухопутная торговля, в особенности вывоз чая: именно на севере Монголии, где соприкасались границы двух культурных государств, России и Китая. Это не могло не оказать благотворного влияния на мирное настроение монголов, которые находили хороший заработок при перевозке чая через степи и потому были заинтересованы в процветании торговли.

Китайская политика встречала не мало затруднений в Средней Азии, несмотря на указанные выше благоприятные условия; главными виновниками этого были приверженцы ислама в Джунгарии, бассейне Тарима и западных провинциях Китая. Где ислам однажды утвердился, его уж нельзя было вытеснить более удобным буддизмом; нельзя было не считаться с тем влиянием, которое оказывало учение Магомета на воинственный дух, прилежание и энергию своих последователей, и от китайских чиновников требовалось много осторожности и сдержанности, чтобы избегать опасных восстаний народной массы, тесно сплоченной своей верой. И все-таки не раз дело доходило до продолжительных кровавых, порой успешных восстаний дунганов, служивших до известной степени проявлением последних вспышек среднеазиатской жажды войны. В бассейне Тарима магометанский мятеж бушевал уже в 1825–28 гг. (стр. 97). В средине XIX-го столетия потомки той династии, которая в 1757 г., к концу элетской воины, была изгнана китайцами из западной части бассейна Тарима, начали делать попытки к завоеванию ее вновь, после того как они уже раньше охотно предпринимали мелкие набеги на китайскую границу. Первый поход потерпел неудачу вследствие сопротивления городов Кашгара и Ярканда. Восстание магометан под предводительством Раш ад-дин Ходжа подготовило, однако, в 1862 г. почву для дальнейших предприятий. В другом нападении, которым руководил тогданий претендент Бузург (Бузурук)-хан, принимало участие вспомогательное войско из Кокана под начальством Мухаммеда Якуб Бея. На этот раз восстали также дунганские солдаты китайцев, осадившие Ярканд и Хотан, между тем как подоспевшие в то же время киргизские разбойничьи шайки осадили Кашгар (1864 г.); но когда они взяли город, Бузург-хан отобрал у них добычу. Во время дальнейших войн с китайцами и дунганскими мятежниками, которые ни за что не хотели покориться пришедшим из Кокана магометанам, Якуб-бей выступал все более и более блестящим полководцем, пока не устранил окончательно неспособного Бузург-хана и не отослал его обратно в Фергану. В 1868 г. бо́льшая часть бассейна Тарима была в руках этого нового властелина, который называл себя с 1878 г. «Аталык Гази».

Успехи эти были бы невозможны, если бы в то же время китайское правительство не было приведено в крайнее замешательство вследствие одновременного восстания магометан в западном Китае и в Джунгарии. К счастью для Китая, который, в довершение всего, был еще ослаблен восстанием тайпингов, мятежники не преследовали крупных целей и не соединились для общего нападения на расшатанную Небесную империю; еще меньше, естественно, думали они о том, чтобы действовать заодно с Якуб-беем, с которым они, напротив того, боролись, или даже соединиться с тайпингами и недовольными буддийскими монголами. Таким образом, великое дунганское восстание было в сущности лишь рядом местных восстаний, которые вели за собою страшные кровопролития и обширные опустошения. Китайцы спасались в городах, которые частью сдавались под напором живших вокруг дунганов, частью же устояли и представляли тогда важные опорные пункты при вторичном покорении страны, в особенности в Ганьсу, образующем мост к бассейну Тарима, где вспыхнуло восстание в 1862 г. В 1869 г. дунганское войско совершило еще опустошительный поход до Ордоса; в 1873 г. города южной Монголии подверглись нападению и разрушению. Война с обеих сторон велась далеко не блестяще.

С 1872 г. китайцы возобновили опять свое наступательное движение и стали отвоевывать себе вновь Ганьсу. Когда им это удалось после многолетней борьбы, судьба Якуб-бея также могла считаться решенной; а между тем возвращение к своим единоплеменникам и единоверцам в Западном Туркестане было ему отрезано вследствие наступательного движения русских. После того как внезапная смерть Якуб-бея (31-го мая 1877 г.) положила конец всякому серьезному сопротивлению, бассейн Тарима снова попал в 1878 г. в руки китайцев и был преобразован, вместе с владениями на Тянь-Шане, в особую провинцию. И здесь Китай граничит почти всюду с владениями культурных государств, России и Англии, с тех пор как и последняя опасная пограничная область, плоскогорье Памир, была поделена между этими тремя державами. Торговля в бассейне Тарима снова поднялась благодаря тому, что Англия, задавшись целью связать Памир с Индией, завела значительную караванную торговлю. С другой стороны, и Россия старается воскресить старые пути, ведущие в Западный Туркестан. Исповедание магометанской веры населением бассейна Тарима и некоторых частей западного Китая является, конечно, для китайцев постоянной опасностью (в 1894 г. восстание дунганов), которая может быть устранена с течением времени разве только широкой колонизацией китайцев.

После нашествия монголов население постепенно распалось на три группы. Первая состояла из сартов, оседлого земледельческого населения городов, оазов и жителей берегов рек; в них мы видим остатки древнейших культурных элементов, которые с течением времени иранизировались и, благодаря сильной персидской иммиграции стали и по внешности очень похожи на персов. Эти черты еще усиливались вследствие ввоза персидских рабов и с другой стороны уравновешивали продолжавшуюся примесь короткоголовых номадов. Древний культ света давно уже исчез у сартов, и везде принят ислам. Способности создавать государства сарты не проявили. Под узбеками же, второй группой, нужно разуметь полуоседлых тюрко-татар, которым, правда, не чужда примесь иранской крови и высшая культура, но в которых преобладают, однако, воинственные черты номадов. Этот многочисленный класс населения, возникший в завоевательный период кочевников, должен был первый заявить притязание на господство и, наконец, вырвал власть из рук монгольских династий. Настоящий удар был нанесен со стороны бассейна Тарима, где кашгарцы, которых никогда не удавалось подчинить вполне, уже во времена Тимура делали многократные попытки покорить Западный Туркестан (стр. 173). Третью группу Туркестанского населения составляют собственно номады, главные пастбища которых лежат частью на севере, частью к западу от Аму-Дарьи, по направлению к Каспийскому морю и Хорасану (см. карту к стр. 173). На севере издревле были поселения киргизов (казаков), из которых они лишь временно были вытеснены движением других номадов; на западе из обломков кочевых народов возникли туркмены, разбойничьи орды, державшие в своих руках сношения между Персией и туркестанскими государствами.

Господство тимуридов в Туркестане кончилось в 1494 г. Толчком к этому перевороту послужило нападение нескольких тимуридских владетельных князей на хана Мухаммеда Шайбека (Шейбани), предводителя узбеков, которые, по-видимому, жили тогда по верхнему течению Сыр-Дарьи и в землях, граничивших с Восточным Туркестаном. Это нападение повлекло за собою полное свержение тимуридов, потерявших тогда свои владения и в Мазендеране, и Хорасане. Казалось, что вся Персия будет завоевана Шайбеком, но именно тогда иранский народ проснулся к новой жизни под предводительством Исмаил-эль-Сафи: Шайбек вместе со своим войском был побежден этой новой силой (1510 г.). При его преемниках, шейбанидах, Туркестан оставался еще некоторое время единым государством, но потом, как в позднейшую эпоху тимуридов и еще раньше, при правителях юе-чжи, он распался на несколько самостоятельных государств, положение и размеры которых были уже предопределены естественными условиями страны. Чисто-кочевые области, по большей части, добились при этом самостоятельности.

Киргизы, жившие в степях к северу от Аральского моря и озера Балхаш, вообще лишь отчасти покорились тимуридам и узбекам. Падение Кипчакского государства постепенно принесло этим номадам большую свободу, пока в XVI-м столетии в степях западной Сибири не образовалось двух государств, государства улус-монгулов и собственных киргизов, или казаков под начальством хана Арслана, покорившего своей власти многочисленные кочевые народы Средней Азии. Киргизское государство мешало узбекам двигаться дальше на север, но потом оно распалось, т. е. киргизский народ распался на множество орд. В XVIII столетии мы находим южных киргизов, которые, по большей части, относительно, культивировались и отчасти сделались оседлыми, в Ташкентской области политически организованными; они господствовали, таким образом, над средним течением р. Сыр-Дарьи. Чисто-кочевые элементы этого народа образовали Большую, Среднюю и Малую орду. И в киргизах продолжали еще жить остатки прежних воинственных и разбойничьих наклонностей среднеазиатов, от чего часто терпели соседние народы. В начале XVIII столетия составился поэтому союз из джунгаров, башкиров, волжских калмыков и уже оседлых казаков Сибири, этого форпоста Poccии; союз этот поставил киргизов в такое затруднительное положение, что в 1719 г. они обратились к посредничеству Poccии, но безуспешно. Столица Средней орды, Туркестан, на правом берегу среднего течения Сыр-Дарьи, была завоевана джунгарами; часть киргизов покорилась, другие бежали на юг. Вскоре они опять ворвались и снова овладели своей страной, но разумеется, лишь для того, чтобы потом окончательно подпасть русскому влиянию.

Положение северных городов культурной части Западного Туркестана, носившего в средние века по большей части общее название Мавераннехр (Mâ warâʼ l-nahr; стр. 170), т. е. Ташкент и Туркестан, по отношению к номадам подвергалось постоянным переменам: когда власть киргизов ослабевала, то они или их узбекские князья становились почти самостоятельными, когда же власть киргизов снова усиливалась, они подпадали более или менее под господство этих номадов; иногда их присоединяли и к государствам узбеков. В 1723 г. джунгары осадили Туркестан, но с 1741 г. киргизы снова владели городом. В 1780 г. Юнус Ходжа из Ташкента нанес такое тяжкое поражение киргизам Большой Орды и так их запугал тем, что перебил много тысяч пленных, что они признали над собою его власть.

Мавераннехр по устройству поверхности распадался на различные области, из которых в течение исторической жизни, в свою очередь, образовались соответственные государства: бассейн нижнего течения Аму- Дарьи (Хива), бассейн среднего течения той же реки с долиной Зерафшана (Бухара) и верхняя долина Сыр-Дарьи (Фергана, Кокан). Сюда же присоединялась часто страна по верхнему течению Аму-Дарьи (Балх), которая легко подпадала влиянию Афганистана, когда на юге образовывалось более сильное государство. Среднее и нижнее течение Сыр-Дарьи были под слишком сильным давлением чисто-кочевых племен, чтобы здесь могли возникнуть более сильные государства. От Бухары, опять-таки, нередко выделялось в особое государство верхняя долина Зерафшана со столицей Самаркандом (Мавераннехр в более тесном смысле слова).

Из этих государств Хива (Хорезм), после низложения и смерти Шайбек-хана, была сначала занята персами. Но так как покровительство персов шиитской пропаганде вызвало скоро нелюбовь к ним со стороны строго-суннитских жителей страны, то в 1515 г. вспыхнуло восстание, во главе которого стал узбекский принц Ильбарс; при содействии своих братьев он постепенно изгнал персов из всех городов страны и даже делал успешные набеги на Хорасан. Дальнейшее движение в этом направлении встретило препятствие со стороны туркменских племен, которые тогда уже смотрели на пограничную степь между Персией и Хивой, как на свою исключительную собственность. Так как братья Ильбарса утвердились в разных городах в качестве феодальных владетелей, то после смерти первого властителя о каком-либо строгом единстве и речи не было. Только после того, как утихли до некоторой степени раздоры между отдельными ленными князьями, и туркмены были умиротворены, узбеки хивинские вместе с узбеками бухарскими могли возобновить свои нападения на персидские земли. Сефевид Тахмасп I персидский в конце концов не мог найти другого исхода, как породниться с хивинским царствующим домом и за крупную сумму денег купить союз, который обеспечивал спокойствие его пограничным землям. Новые смуты в Хиве привели к тому, что потомки Ильбарса были почти совершенно истреблены Дин-Мухаммед-султаном, который разделил страну между членами своей семьи и был провозглашен ханом (1549 г.). Он отнял от хана бухарского город Мерв, этот старинный аванпост персидской культуры, и установил здесь свою резиденцию. Но после его смерти (1553 г.) Мерв опять перешел к персам. В наступившие после этого междоусобия многократно вмешивался хан бухарский Абдуллах, пока ему не удалось в 1578 г. овладеть всем государством. Лишь в 1598 г. один из изгнанных князей сумел опять отобрать большую часть страны.

И впоследствии Хиву раздирали гражданские войны: принцы царствующего дома получали в удел города и управляли ими почти самостоятельно, опираясь то на узбеков, то на туркменов, то на найманов, киргизов и уйгуров, остатки которых также жили в пределах Хивы. Около средины XVII-гo столетия, когда Абулгаз I Бехадур (1605–64 гг.) объявил себя государем (1644–63 гг.) и историографом Чингизидов, калмыки (стр. 182) простерли свое господство на киргизскую степь вплоть до Хивы; следующие десятилетия наполнены битвами с этими новыми противниками и новыми войнами с Бухарой. Потом наступило более спокойное время; хан, резиденция которого была в Ургенче или Хиве, был в сущности лишь самым могущественным из многочисленных ленных князей, живших в разных городах и при случае решавших между собою свои мелкие распри. Эта черта мелочности является характерной для истории Туркестана новейших времен. В XVIII-м столетии киргизы Малой Орды присвоили себе власть над Хивой, пока в 1792 г. один узбекский князь не основал новой династии, удержавшейся до 1873 г. (см. ниже, стр. 211).

Ядро Западного Туркестана – Бухара (Бохара) также уже более не играло крупной исторической роли. Сначала здесь удержались потомки Шайбек-хана, из которых Обаид-Аллах (1533–39 гг.) вел войну с Персией, если только можно так называть его разбойничьи походы. Самый выдающийся из Шейбанидов, Абдуллах II (1556–98), с большим успехом стремился к поднятию культуры. В 1599 г. на престол вступила династия Аштарханидов (Джанидов)¹⁰, переселившаяся в 1554 г. из Астраханского ханства назад в Трансоксанию; ханства Балх и Самарканд теперь совсем отделились от Бухары. И политический упадок стал еще сильнее, когда в 1737 г. шах персидский Надир удачным походом отомстил за постоянные набеги на его владения. Новая узбекская династия мангитов¹¹, также гордившаяся своим монгольским происхождением, свергла в 1785 г. аштарханидов и (ср. ниже, стр. 211) удержала за собою бухарский престол вплоть до 1868 г.

Фергана, или ханство Коканское была страной, где Тимуриды дольше всего удержались. Потом страна досталась Шейбанидам и Аштарханидам, но в 1700 г. она достигла полной самостоятельности, которую и сохранила до 1876 г. Вследствие географического положения Ферганы персидское могущество, с которым Хиве и Бухаре всегда приходилось считаться, не имело для нее никакого значения, зато положение дел в Восточном Туркестане и в киргизской степи требовало постоянного внимания: из Ферганы, напр., начался поход Якуб-хана, изгнавшего одно время китайцев из бассейна Тарима (стр. 184). В 1814 г. усилившийся тогда Кокан покорил южную киргизскую степь с Ташкентом и Туркестаном, что возбудило зависть Бухары. Уже с воцарения династии мангитов между Бухарой и Коканом возникли раздоры; в конце концов Кокан был завоеван в 1841 г. бухарским ханом Наср Улла (1827–60), который, не смотря на повторные восстания, удержал его за собой. Дальнейшие судьбы ее лучше рассматривать в связи с теми событиями, благодаря которым Россия вступила во владение Средней Азией (стр. 211 и след.)

В общем узбекский период был для Туркестана периодом мелкой борьбы, которой слабо противостояла настоящая культурная работа. В населении преобладал дух кочевничества, проявлявшийся в особенности в постоянных разбойничьих походах против Персии. Международное общение, обусловливавшее некогда блеск Туркестана, было направлено по другим путям, и от прежних богатых городов осталась лишь тень их былого величия.

Подобно полуокоченевшему от мороза организму-великану, покоится Сибирь между монгольскими степями и холодными волнами Северного Ледовитого океана. Сколько силы, сколько богатств могли бы дать своим обитателям эти огромные пространства с их величественными реками, если бы жестокий климат не наполнял устьев рек льдом, не обращал обширных равнин в болотистые бесплодные тундры и не сохранял в оледенелом состоянии более глубокие слои земли даже летом. Страна, которую мы называем Сибирью, представляет, конечно, разнообpaзие в климатическом отношении. К северной полосе, которая едва в состоянии пропитать свое разбросанное редкое население, примыкает с юга полоса лесов, весьма распространенных в гористой восточной части, между тем как в равнинной западной части простираются степи, продолжающиеся далеко в Туркестан и в Восточную Европу. В зависимости от этого Сибирь разделяется на несколько хозяйственных поясов: северно-сибирский, обнимающий область тундр и более широкий на западе, чем на востоке, далее, западно-сибирский – степной и восточно-сибирский – лесной. Сюда следует еще прибавить восточное прибрежье, представляющее своеобразную хозяйственную полосу: в то время как для обитателей тундр северные моря почти не имеют никакого значения как источник пропитания, восточное прибрежье с нижним течением Амура и Камчаткой можно определить как полосу, где рыболовство составляет основу существования.

Различные хозяйственные формы Сибири не ограничиваются, конечно, исключительно только этой страной. Как ни усложняются простые климатические условия различием в высоте местности и влиянием температуры моря, климатические зоны в общем охватывают землю в виде поясов; в пределах этих последних мы везде встречаем народы, которые находятся почти в одинаковых естественных условиях и приспособили свой быт к этим условиям. Даже народы совершенно различного происхождения обнаруживают благодаря этому культурное родство, которое часто сильнее и заметнее, чем родство крови: степной номад-араб обнаруживает сходство с номадом-монголом; бродячий бушмен южной Африки стоит ближе к австралийскому негру, чем к суданскому земледельцу. Но не одно климатическое положение обуславливает хозяйственную жизнь народа: сюда еще следует прибавить условия общения. Если бы напр., изолированным австралийцам была знакома хозяйственная форма кочевого быта, для чего весьма пригодны значительные пространства их страны, то европейцы, при своем появлении, нашли бы совершенно другой, вероятно, более способный к сопротивлению народ. С другой стороны, иногда и хороший пример проходит бесследно: бушмены ничему не научились у своих соседей-скотоводов; здесь решительное влияние оказывают и черты характера, выработавшиеся путем долгой наследственной передачи и подбора, но не легко поддающиеся точному определению. Но, несмотря на эти ограничения, климатическо- хозяйственные пояса тем важнее, чем скуднее другие источники исторического познания. С этой точки зрения мы не должны рассматривать северных сибиряков просто как особую группу человечества, но должны исследовать тот хозяйственный пояс, к которому они относятся наравне с американскими и европейскими народами, именно, северный полярный пояс, жителей которого мы называем общим именем гиперборейцев (см. карту «Северные полярные страны» при стр. 191).

Основы этой общей гиперборейской культуры определяются прямыми и косвенными влияниями климата, но особенности отдельных ветвей, на которые распадается эта культура, определяются особенностями страны, ее положением по отношению к остальному миру и характером ее жителей. Непосредственное влияние климата сказывается очень резко в одежде и постройке жилищ, так как, в виду суровости климата, тело гиперборейца безусловно нуждается в защите. Косвенные влияния выражаются в том, что количество съедобных растений на севере весьма незначительно, между тем как представители животного мира, водящиеся в огромных массах, составляют основу пропитания и доставляют большую часть сырых продуктов для материальной культуры. Обширное и почти исключительное применение материалов животного и минерального царства вместо растительного является главной характерной чертой гиперборейской культуры.

Самую чистую форму этой культуры мы находим у американских эскимосов, так как здесь влияние юга едва заметно; утварь и оружие из кости, рога и камня, одежда из шкур, дома и шалаши из камней, снежных глыб или шкур являются наиболее характерными чертами, к которым нужно прибавить такие особенности, также обусловленные климатом, как лыжи, очки против снега и сани, запряженные собаками (ср. т. I). Вместе с тем эскимосы доказывают, что полярные народы, как и все другие первобытные расы земного шара, ведут чисто «захватную» форму хозяйства: охота на млекопитающих и птиц, рыбная ловля в малых размерах доставляют главную массу питательных продуктов. Там, где можно достать немного растительной пищи, произрастающей в диком виде, ею не брезгуют: у южных остяков корни и луковицы составляют даже значительную часть пропитания; но о возделывании их нигде и речи нет. Так же мало думают они о том, чтобы разводить полезных для себя животных, за единственным исключением собаки, которая является на всем земном шаре спутником человека даже у народов бродячих, а у гиперборейцев приобрела совсем особенное значение: как животное, служащее для перевозки тяжестей, она усиливает здесь подвижность человека и тем увеличивает область его пропитания. С другой стороны зимой, когда оскудевают средства пропитания, она издавна служила своему господину пищей; по большей части оставляют в живых лишь несколько собак для приплода.

И европейские обитатели южного предела льдов, как свидетельствуют доисторические находки, в эпоху дилювиальную вели простейший образ жизни гиперборейцев. Подобно эскимосам, они культивировали искусство, сводившееся, главным образом, к верному природе воспроизведению изображений животных и человека (см. фиг. 20–22 на таблице к стр. 120 I тома) и вполне соответствовавшее, вероятно, характеру и склонностям этих чисто охотничьих племен. Для объяснения этого сходства нет надобности допускать существование материковой связи, соединявшей некогда Гренландию с Западной Европой и делавшей, быть может, возможными переселения полярных народов (см. морские глубины на прилагаемой карте «Северные полярные страны»). Удивительно, что азиатские и современные европейские гиперборейцы не обнаруживают этой склонности к натуралистическому искусству, но предпочитают ему стилизированный орнамент. Эта маленькая черта указывает на важное различие, выработавшееся между американскими и азиатскими полярными народами: первые остались охотниками и «собирателями», вторые же, наоборот, обратились, по большей части, в арктических номадов и тем сильно изменили основы своего хозяйственного строя, свои интересы и наклонности. Это факт исторический, который до известной степени можно еще проследить.

По окончании ледникового периода, как мы видели (стр. 120), север Азии и Европы заселился длинноголовой расой, которая была приспособлена к относительно суровому климату и потому, с отступлением большого ледникового покрова, могла заселить те области, которые стали доступными. Таким образом, по всей Сибири появились длинноголовые полярные охотничьи народы, которые постепенно все резче и резче стали отличаться от своих живших южнее сородичей. В то время как эти последние подверглись впоследствии влиянию высшей земледельческой и металлической культуры короткоголовых народов Западной и Восточной Азии, в то время как на Алтае образовался северный отпрыск культуры меди и бронзы, носителями которой были, главным образом, длинноголовые, влияния эти почти не коснулись северных сибиряков. Земледелие было невозможно, а добыча металлов требует наличности огромного количества горючего материала, почти совершенно отсутствующего на тундрах. Отдельные новые отрасли искусства и навыки могли случайно проникать и на север: так, в прежние времена среди остяков были распространены гончарное и кузнечное искусство, но в общем азиатские гиперборейцы остались жалкими, малочисленными племенами, не манившими ни к дружеским, ни к враждебным отношениям. Охота, рыбная ловля да собирание ягод и кедровых орехов доставляли главные средства к пропитанию.

Появление кочевых пастушеских племен сначала арийского, а потом и монгольского происхождения вначале не могло внести много перемен; непосредственное перенесение скотоводства (рогатого скота, лошадей и овец), было, конечно, невозможно, хотя впоследствии якуты и доказали, что разведение скота возможно и под очень северными широтами. Таким образом, среднеазиатский номадизм мог действовать лишь косвенно своим примером; без сомнения, и некоторые пастушеские племена были оттеснены в северные тундры, где их скот не мог размножаться, так что они были вынуждены заменить его чем-нибудь другим. Но прошло, кажется, долгое время, пока сделали открытие, что северного оленя можно приручить, как и наш рогатый скот, и употреблять его мясо и молоко и пользоваться его вьючной силой. Некоторые племена лишь очень поздно перешли к новым хозяйственным формам, таковы, по мнению Якобсена, ороки о. Сахалина. К эскимосам знакомство с северным оленем и вовсе не проникло еще, хотя всегда существовало некоторое сообщение через Берингов пролив; даже камчадалы, ко времени их открытия, разводили только собак.

Северный олень во многих отношениях заступил место собаки и расширил пределы обитания человека благодаря тому, что увеличил еще более, чем собака, способность к передвижению; он употребляется не только под упряжь в санях, но и для верховой езды, и как вьючное животное, и к тому еще сам отыскивает себе пищу. Он, конечно, дает гораздо меньше молока, чем рогатый скот, но зато дает возможность обращать горькие мхи и лишаи тундры в человеческую пищу, не прибегая к убою животного. До какой степени существование большинства aзиатских гиперборейцев находится в зависимости от оленеводства, свидетельствуют замечания Отто Финша об опасностях, связанных с падежами оленей в Западной Сибири: «При недостатке в северных оленях туземное население должно все более и более впадать в бедность и опуститься до уровня рыбаков, живущих изо дня в день. Без северных оленей тундра и водящиеся на ней пушные звери и т. п. делаются недоступными и теряют свою ценность; без северных оленей туземные жители теряют бо́льшую часть источников для обмена, пропитания, одежды и жилищ». Без сомнения, благосостояние населения не везде так тесно связано с обладанием северными оленями, так как часто главную массу пищи доставляет охота, а по уменьшении дичи – рыбная ловля; кроме того, не везде еще умеют или лишь недавно только научились пользоваться молоком. Это указывает на то, что разведение северного оленя, не упоминаемого ни греками, ни римлянами, относительно новейшего происхождения; незначительное число разновидностей и весьма незначительное разнообразие в окраске северных оленей наводит на то же заключение. Если же, наконец, наблюдение показывает, что у западных гиперборейцев Старого Света, у лапландцев, больше всего пользуются северным оленем, между тем как восточные гиперборейцы, живущие, напр., у Берингова пролива, еще не знают его, то это служит до некоторой степени указанием на то, откуда и в каком направлении распространилось разведение этого животного. Вообще же оленеводство принадлежит исключительно гиперборейцам; никакой другой народ не послужил для них в этом отношении непосредственно образцом, и ни один культурный народ, проникший в северные пределы, не перенял оленеводства в таких размерах, чтоб о нем стоило упоминать.

Вопрос о быте гиперборейцев принимает совсем другой оборот, когда мы исследуем кровное родство отдельных племен. Оказывается, что и азиатские гиперборейцы не являются чистыми потомками того длинноголового первобытного населения, которое к концу дилювиального периода наполняло северную Азию и Европу, но у большинства из них есть значительная примесь короткоголовых. Это вполне подтверждается исследованием языков: «енисейские» языки, принадлежавшие первоначально гиперборейским длинноголовым, были, по бо́льшей части, вытеснены монгольскими или финно-угорскими языками, обладателями которых должны были быть короткоголовые. Народом, который твердо держался старины и в лингвистическом отношении, являются енисейские остяки, которых ошибочно смешивали с западными финно-угорскими или обскими остяками. В Западной Сибири к гиперборейцам могли примешаться отколовшиеся от арийской расы длинноголовые блондины, как это указывают часто встречающиеся белокурые индивиды среди остяков; но возможно также, что среди самих гиперборейцев выработалась даже местная белокурая разновидность. Во всяком случае эти блондины еще более усиливают господствующую здесь этническую путаницу. В общем же можно сказать, что финно-угорская группа народов, к которой теперь причисляют большинство гиперборейцев, представляет результат смешения длинноголовых гиперборейцев, с одной стороны, и короткоголовых монголов, с языком, чуждым монгольским идиомам – с другой стороны, но что внутри отдельных племен степень смешения может быть весьма различна. Общая культура, естественно, привела к тому, что различия сгладились.

Но и эта культура заслуживает более внимательного исследования, так как, несмотря на свой чисто гиперборейский характер, она сложилась из двоякого рода элементов, из которых одни были присущи древним длинноголовым, или енисейцам, между тем как другие должны быть приписаны монгольским переселенцам. Остатки первых элементов, уясняющие нам древнейший образ жизни и мировоззрение севера, и должны быть особенно внимательно исследованы.

Одним из наиболее явных следов является поклонение медведю, связанное первоначально с воззрением, что духи умерших воплощаются в медведей; в дальнейшем развитии медведь является уже божеством, хозяином лесов, которому оказывают чрезвычайные почести даже тогда, когда его побеждают или приносятъ в жертву. Этот культ медведя вполне сохранился у айнов и гиляков, но на западе он значительно упал, хотя и не исчез окончательно. В финнских преданиях старинное значение медведя выступает еще очень сильно. Остяки и вогулы также устраивают праздники по случаю убиения медведя и клянутся медвежьей лапой и шкурой; по В. В. Радлову, енисейские остяки, эти самые чистые остатки древнего населения, также придерживаются этих обрядов.

Вторую особенность древних гиперборейцев составляет то громадное значение, которое они придают определенным мистическим объектам, первоначальный смысл которых трудно уяснить. Сюда в особенности относятся шесты, обвешанные лоскутками и т. п. Еще Георг Вильгельм Штеллер (1709–46 гг.) рассказывает о камчадалах, что они поклонялись «мухогонкам», т. е. палочкам, обвешанным травами, которым они поклонялись, как божествам под именем «инауль», причем травы должны были изображать курчавые волосы божества. Айны также изготовляют подобные святыни, причем они заструживают с одного конца палочку так, что образуется нечто в роде «мухогонки»; эти объекты можно встретить вплоть до южной Японии: даже древняя религия Шинто (ср. стр. 6) насчитывает в числе своих священных объектов палочки, обвешанные полосками бумаги (Gohei). По обыкновению, следы этого древнего волшебного средства встречаются все реже и реже по мере удаления на запад; но, при внимательном изучении, их все же находят и тут в достаточном количестве. У минусинских татар, у которых, без сомнения, значительная примесь гиперборейской крови, очень в большом ходу палочки, обвешанные лоскутками, а буряты поклоняются, как святыне, привескам из кожаных ремешков и лоскутков материи. Даже у мадьяр, еще во времена исторические, было в обычае изготовлять «деревья с лоскутками».

Чисто гиперборейской чертой является также вера в подземный мир, совершенно сходный с миром надземным: суровость климата не поощряет человека искать загробной жизни в холодном облачном небе, она направляет его взоры на теплую защищающую землю. Эту черту труднее проследить, так как веру в существование подземного царства можно найти и в других местах; но у народов, живущих южнее, подземный мир принимает мрачный характер и представляет противоположность светлым небесным жилищам. Наконец, орнаментика во всей северной Сибири обнаруживает поразительное сходство; и на этот раз мы находим на востоке именно самые явственные остатки этого древнего искусства, хотя мотивы орнаментики можно также хорошо проследить еще далеко на западе, среди самоедов и остяков.

Во всем этом отражается долгое историческое существование, выразившееся не столько в странствованиях и передвижениях, сколько в медленных изменениях, которые можно проследить лишь по их результатам. Большие наступательные войны, следствием которых бывали внезапные перемены этнической картины, едва ли имели место в гиперборейской области древнейших времен. Правда, воинственные номады юга, для которых были открыты богатые культурные страны, при случае совершали разбойничьи набеги и в «страну мрака», но сама природа не допускала обширных завоеваний в стране, которая не могла дать пропитания большому войску и была доступна лишь туземцам, имевшим в своем распоряжении сани и северных оленей или собак.

Если, несмотря на это, монгольские племена постепенно смешивались отчасти с гиперборейцами, то это были лишь отщепенцы, оттесненные в негостеприимные северные страны. Ближайшим примером служат якуты, живущие в области р. Лены вплоть до Ледовитого океана. Якуты – настоящие тюрки, сохранившие еще воспоминание о своем южном происхождении. Как полагают, они были вытеснены бурятами, проникшими в XIII столетии с Амура в область Байкальского озера, и были вынуждены отступить на север, оттесняя на своем пути тунгусские племена (ср. ниже стр. 198). Они отлично приспособились к своему новому местообитанию, не отказавшись, однако, от своей первоначальной хозяйственной формы, разведения рогатого скота; якутский скот также приспособился к новой родине и доставляет подвижным якутам лучшую основу существования, чем северный олень тунгусам и остякам. По своей энергии и деятельности якуты, сохранившие остаток предприимчивого духа номадов, несомненно стоят выше своих соседей.

Особо от настоящих гиперборейцев, уже в силу различия в хозяйственных формах, стоят, образуя отдельные группы, с одной стороны, кочевые народы Западной Сибири, с другой – охотничьи племена Восточной Сибири, хотя и те, и другие находятся в бо́льшем или меньшем этническом родстве с древними длинноголовыми полярной области.

В то время, как гиперборейские племена жили в общем спокойно в своих негостеприимных местах и, с своей стороны, почти не обнаруживали никакого стремления искать новых местообитаний в более южных странах, жители западно-сибирских степей (см. прилагаемую карту) были вовлечены во многие великие передвижения народов Средней Азии, а территории их часто входили в состав мировых государств номадов. Жители Западной Сибири в более тесном смысле слова, от которых необходимо, разумеется, отличать обитателей северных полярных стран, занимают степные пространства, которые лучше всего могли быть использованы при сочетании кочевничества и охоты, сочетании, которое у гуннов и у монголов составляло важнейшую основу существования. Из этого следует, что жителям Западной Сибири присуща значительная подвижность. И действительно, в эпоху гуннов здесь выступил народ, который имел продолжительное влияние на культурное развитие Европы: это были мадьяры.

В противоположность османам, область распространения которых соприкасалась с областью распространения мадьяр, эти последние сумели гораздо лучше первых приноровиться к европейским условиям и постепенно все теснее и теснее сроднились со своей новой родиной, между тем как турки понемногу снова вытесняются с материка Европы. Причина, почему именно им удалось это приспособление, кроется отчасти в их этнических особенностях. На самой заре истории юго-западная Сибирь была наполнена скифскими племенами, большинство которых было иранского происхождения, следовательно, принадлежало светлокожей длинноголовой группе европейских народов (ср. т. IV, стр. 73). Вероятно, благодаря этим скифам охотничьи племена, жившие далее к северу и находившиеся в родстве с длинноголовыми гиперборейцами, познакомились с кочевой формой хозяйства, что́ вряд ли произошло без соответственного смешения рас. Лишь позднее, когда скифы были вытеснены или поглощены монгольскими номадами, эти последние, путем сильного смешения с племенами Западной Сибири, могли наложить свою печать на их физический тип и язык, не будучи, однако, в состоянии преобразовать ядро народа; приволжские финны остались даже типичными длинноголовыми. Этим можно объяснить то поразительное явление, что современные мадьяры своей внешностью очень мало уже напоминают степных жителей Средней Азии; позднейшие смешения с европейскими народами, естественно, также влияли в этом смысле.

Урал не составлял предельной грани для финно-угорских племен, или, вернее, смешение, от которого они произошли, совершалось также и в степях Восточной Европы; «урало-алтайцы» были распространены на юге до Волги, на севере – до Финляндии и Норвегии. Сходный с ними смешанный народ, аланы, в котором, впрочем, примесь иранской и монгольской крови была сильнее гиперборейской, долгое время отделял финнские племена Западной Сибири и Восточной Европы от сношений с культурным миром; и лишь после того, как он был увлечен великим нашествием гуннов (стр. 143), он освободил путь народам, жившим далее на север.

Древнейшая история финно-угорских кочевников, привлекших к себе тогда впервые внимание культурного мира, очень мало известна. По-видимому, прежде северную границу между собственно-кочевыми народами и гиперборейскими охотничьими племенами составляла линия Тобольск – Томск – Красноярск, так как громадные курганы, столь характерные для Западной Сибири, лежат лишь к югу от этой линии. Содержимое этих курганов вместе с тем показывает, что культура номадов была тесно связана с культурой Алтая, культурой меди и бронзы, являющейся отраслью древней цивилизации юга. Постепенно граница с гиперборейцами отодвигалась все дальше на север; возможно, что введение оленеводства ослабило контраст между кочевниками и северными охотниками.

Более точных данных о первоначальных местообитаниях мадьяр мы не имеем, но множество тюркских слов, встречающихся в их языке, указывает на то, что они жили сравнительно далеко на юге Западной Сибири и там имели возможность смешиваться с тюркскими племенами. Здесь они были вовлечены в великое движение среднеазиатских народов на Запад, движение, которое после нашествия гуннов в Европу продолжалось еще несколько веков. Предшественниками их во многих отношениях были авары, составлявшие, по-видимому, часть кочевых жуан-жуанов (стр. 145), которые, после уничтожения их государства в Средней Азии, двинулись на Запад, увлекая за собой и уйгурские племена. В 565 г. они ворвались в нынешнюю Венгрию и продержались здесь до 796 г., когда были покорены Пынином. Тем временем мадьяры, достигшие уже в 550 г. Волги, подвинулись еще дальше, пока не появились в 886 г. на Дунае, где основали в прежней территории аваров новое прочное государство. В противоположность родственным им в отдаленной степени болгарам, жившим к югу от Дуная и переменившим свой язык на славянский диалект, мадьяры сохранили свой родной язык, и это составило залог их самостоятельного существования.

После падения могущества гуннов и аланов и после отступления мадьяров, в юго-западной Сибири выдвинулся кочевой народ, киргизы, или казаки (стр. 186). Народы северо-западной Сибири, наоборот, носят общее название угров, а страна их называется Угрией. Несмотря на свою отдаленность, страна эта стала обращать на себя некоторое внимание с тех пор, как она сделалась средоточием значительной меховой торговли и завязала сношения с Европой далеко за Уралом. В политическом отношении Угрия в общем разделяла судьбы более южных стран, которые, с своей стороны, присоединялись обыкновенно к крупным кочевым государствам Средней Азии и прежде всего к государству тюркскому и уйгурскому; впоследствии киргизы, этот главный народ юго-западной Сибири, образовали сами довольно могущественное государство. Новая волна завоеваний, хлынувшая в монгольский период из Средней Азии, пронеслась, конечно, также и над Западной Сибирью. Ко времени распадения монгольской империи она входила в состав Кипчакского государства, включавшего сверх того степи Аральского и Каспийского морей и Восточно-европейскую низменность (стр. 170). Попытка монгольского предводителя Ногая, внука Теваля (стр. 169, примеч.), основать на севере государство, в конце концов, не удалась (1291 г.); но его «ногайцы» удержались в Западной Сибири и южной России. С тех пор об Угрии, как о части монгольского государства, едва ли может быть речь, ни даже при Тимуре, который присоединил на время Кипчак к своему недолговечному мировому государству; Тимур достиг лишь один раз, после трудного перехода через юго-западные степи Сибири, до Иртыша и Тобола, но потом повернул на запад к низовьям Волги.

Но, хотя в политическом отношении значение Угрии было ничтожно, зато она издавна привлекала к себе много внимания в экономическом отношении. Уже в XI столетии новгородские купцы открыли здесь торговлю мехами. С течением времени эти торговые сношения стали оживленнее: здесь возникли укрепленные фактории новгородцев, и, наконец, на туземных жителей стали смотреть, как на подданных могущественного торгового города Новгорода, которому они должны были платить дань мехами; по-видимому, страна доставляла тогда и благородные металлы. В 1187 г. угорские племена, находившиеся под властью различных князей, подняли восстание. Предпринятый в 1193 г. поход новгородцев в северо-западную Сибирь окончился несчастливо, и прежде, чем они решились предпринять новый поход, наступила эпоха монгольских завоеваний. Новгородцы сумели настолько хорошо поставить себя по отношению к новым господам, что успели, по крайней мере, снова возобновить свои торговые сношения, так что и тогда сношения западной России с Угрией не совсем прекратились.

При распадении Кипчакского государства предводители ногайских орд в Угрии стали основывать маленькие княжества. Когда умер Тимур, самым могущественным князем в стране, названной тогда впервые Сибирью, был князь Он; но и новгородцы имели тогда снова владения в Угрии. Вовлеченный в споры из-за престолонаследия в Кипчаке (стр. 171), Он был разбит и умерщвлен, после чего сын его, Тайбуга, направился к низовьям Тобола, вытеснил оттуда новгородцев и основал маленькое государство, столица котоpого соответствовала приблизительно нынешней Тюмени (см. прилагаемую карту). Не было недостатка в войнах с остяками и вогулами, киргизами и монгольскими ханами Казанского царства; в связи с этим произошло то, что с 1465 г. Угрия стала платить дань русским, выступившим теперь на сцену, как новая великая сила. Разрушение Новгорода Иваном Грозным заставило перенести на Россию все притязания на господство и этого старинного торгового города. В 1499 г. были присоединены земли по нижнему течению Оби; татарский князь из Тюмени перенес свою столицу в окрестности нынешнего Тобольска, где он заложил укрепленный город Искер, или Сибирь. Здесь сибирские князьки спокойно удерживали долгое время свои владения, благодаря тому, что они благоразумно согласились платить ежегодную дань России.

Кроме «Сибирского царства», в Западной Сибири должны были существовать еще другие татарские княжества. Но и у остяков, этого самого южного из гиперборейских народов, эти примеры государственной организации не прошли незамеченными. Вероятно, нападения татар побуждали их к соединению в более тесные союзы. Вскоре после того в каждой мелкой остяцкой орде появился городок (вош), где начальники проявляли свою власть по образцу татарских князей. Каждое укрепленное местечко становилось, таким образом, центром маленького княжества; впоследствии несколько таких мелких государств соединялось местами в одно бо́льшее. Крепости были расположены на возвышенностях, по берегам рек и, по татарскому образцу, были защищены валами, рвами и частоколами; по преданиям, встречались даже такие крошечные крепости, стены которых были покрыты медной обшивкой. И теперь еще можно встретить в Западной Сибири многочисленные остатки этих крепостей; южные крепости, сооруженные татарами, выгодно отличаются от северных, которые следует приписать остякам. Остяцкие княжества имели очень редкое население: самое большое из них, Тяпарвош, в нынешнем Тобольском округе, едва могло выставить 300 человек воинов, из чего можно заключить, что жителей в нем было, самое бо́льшее, 1200 человек, а меньшие княжества насчитывали всего несколько сот душ и даже того меньше. При такой раздробленности новгородские купцы легко могли сойти временами за королей. Княжества татарские были несколько больше: Сибирь, самое могущественное из них, имело население душ в 30000.

В этом государстве Сибири во второй половине XVI-гo столетия произошел переворот. Тогдашний князь Ядгар (Едигер) был низвергнут в 1563 г. узбеком Кучумом (Кецюмом), Сибирь была им завоевана и начала воинственную политику против окружающих местностей; новый властелин принял гордый титул царя сибирского. Вместе с тем он, по вполне разумным соображениям, стал насильно распространять ислам среди своих по большей части языческих подданных, для чего он испросил у князя Абд-Аллаха бухарского необходимых для этого миссионеров. Если б эта мера не была проведена слишком поспешно и если б вторжение новой силы не изменило радикально положения дел, она оказалась бы необычайно полезной для поднятия значения сибирского царства: при обширных размерах и редком населении страны более тесное объединение возможно было бы лишь тогда, если б духовная связь, какой являлся ислам, теснее связала между собой отдельные группы народов. Вместе с тем магометанский фанатизм был бы превосходным оружием против христиан-русских. Но так как проповедь магометанства сразу натолкнулась на сильное сопротивление остяков, то она скорее способствовала еще большему ослаблению государства и притом в такой момент, когда крупные купцы из восточной России, сильно терпевшие от набегов сибиряков, отправили в Угрию казацкого атамана, Ермака. Известия об этом походе (ср. ниже, стр. 207) свидетельствуют, что в Угрии существовало множество мелких татарских княжеств, находившихся, смотря по обстоятельствам, в большей или меньшей зависимости от сибирского «царства». Государственная власть и большинство поселений сосредоточивались по берегам рек; по рекам же шло наступление русских, постепенно овладевавших неизмеримыми пространствами Сибири. Юго-западные степи, эта арена ногайских и киргизских номадов, гораздо дольше сохраняли свою независимость, чем угрский север.

Восточная Сибирь – страна по преимуществу гористая и лишь на дальнем севере она переходит в тундру (см. прилагаемую карту «Сибирь»). В хозяйственном отношении эта гористая страна весьма разнообразна: местами она так богата лесом и дичью, что одна охота и связанная с нею торговля пушниной могут содержать довольно значительное население, а многочисленные реки являются богатым источником другой отрасли чисто «захватного» хозяйства, рыболовства; в более южных областях нет недостатка в холмах и равнинах, на которых возможно земледелие, ни в пастбищах, которые могут быть использованы для скотоводства. Таким образом, возрастание населения не поставлено здесь в слишком тесные рамки, но зато гористость страны препятствует тем великим переселениям народов, которые столь характерны для Средней Азии, и в которые была вовлечена лишь южная окраина Восточной Сибири; вернее, она была колыбелью народов, которые наводняли отсюда Среднюю Азию, или Китай. Страна, прилегающая к Байкальскому озеру, была колыбелью монгольских и тюркских племен, а из Маньчжурии вышли многочисленные толпы народов-завоевателей, имевших, однако, по своим успехам меньшее значение.

Из южной окраины Восточной Сибири предпринимались переселения и на север, которые постепенно изменили этническую картину более полярных стран; но, само собою разумеется, это произошло путем медленного процесса вторжения и оттеснения. Весьма вероятно, что цепь гиперборейских народов, которая протянулась от прибрежья Ледовитого океана в Европе вплоть до Америки и Гренландии, в прежние времена шла непрерывно и через северо-восточную Сибирь; за это говорят уже старые культурные связи между западными гиперборейцами и племенами прибрежья Берингова моря (стр. 202). Но цепь эта была прервана переселением на север тунгусского народа, который образовался в юго-восточном нагорье Восточной Сибири, главным образом, из монголоидов, но с сильной примесью гиперборейской крови; ближайшими их родственниками нужно считать народ ню-чжи (стр. 201) и маньчжуров (стр. 201).

Тунгусы представляют замечательный пример первобытного народа, у которого язык и национальные особенности не находятся в тесной зависимости от хозяйственных форм; это объясняется физическими условиями страны, представляющими большое разнообразие в добывании средств существования, и одновременным соседством ее как с территориями кочевых народов Средней Азии, так и с земледельческими странами Китая и полярными территориями охотничьих народов. Этим объясняется, что, быть может, никакой другой народ не менял так легко свои хозяйственные формы и не приспособлялся так легко к самым разнообразным жизненным условиям, как тунгусы. Когда тунгусское племя было известно еще лишь поверхностно, различные группы его различали по хозяйственным формам быта, именно, тунгусов-оленеводов, коневодов, степных, лесных и собаководов; в этом смысле можно было бы говорить и о тунгусах-земледельцах на юге. Таким образом, среди этого многостороннего народа существуют чистые охотники, степные номады, полярные номады и оседлые земледельцы и скотоводы, а отдельные племена, в случае необходимости, еще в новейшее время меняли основы своего существования: тунгусы-оленеводы, потерявшие свои стада от падежа, обратились к разведению собак; земледельцы, проникшие в более северные страны, превратились в чистых охотников и рыболовов. В древние времена, как и теперь еще в значительной степени, охота составляла главное занятие тунгусов, в характере которых ясно выражены черты горного и охотничьего народа. Все исследователи согласно изображают настоящих тунгусов людьми храбрыми и в то же время добродушными, честными и честолюбивыми, умственно одаренными и деятельными. Этими своими качествами в связи с большой приспособляемостью к хозяйственным условиям тунгусы обязаны тем, что они могли распространиться далеко на север и могли вытеснить в значительной степени гиперборейцев. Остатки древних полярных народов составляют еще самоеды на полуострове Таймыре, юкагиры у прибрежья Ледовитого океана, к востоку от устьев Лены, и чукчи на большом северо-восточном полуострове, оканчивающемся мысом Восточным.

Но тунгусов не переставали тревожить и на новых местах. Если в их лице колыбель народов в Маньчжурии направила отпрыск на север, то в монгольский период из другой колыбели, у Байкальского озера, направились к полярным странам якуты, проложившие себе через земли тунгусов широкий путь до самых устьев Лены. Судя по самоедским преданиям, в прежние времена гиперборейцы отступили более или менее добровольно при нашествии тунгусов; но воинственные тунгусы уступили свои земли лишь после кровавых сражений, из которых самое жестокое произошло недалеко от впадения Патомы в Лену. Победоносные якуты ввели в полярных странах разведение рогатого скота (ср. выше, стр. 194). И на северо-востоке тунгусы опять были несколько оттеснены и именно чукчами, подвижность и сила которых значительно возросли благодаря введению оленеводства.

Хотя, благодаря движению на север, тунгусы заняли огромные пространства, но вследствие того, что полярные страны могли давать пропитание лишь очень немногочисленному населению, из всех путей, какими шло движение тунгусов из Маньчжурии (а оно шло во все стороны, за исключением, быть может, чисто западной), переселение на север имело относительно наименьшее значение. Большую роль играло движение тунгусов в Корею и Японию, которое, подобно позднейшим движениям на юг, явилось, как кажется, результатом рано обнаружившегося косвенного влияния китайской культуры. Уже в 1100 г. до Р. X. жившее в Маньчжурии тунгусское племя, сучен, платило дань Китаю каменными наконечниками стрел. Государственный строй Китая, с одной стороны, государство кочевников сюн-ну (Hiung-nu), с другой – послужили вскоре образцом для тунгусских племен, с тем только различием, что тунгусы, по своему национальному характеру, обнаруживали склонность к республиканским или, по крайней мере, к федеративным формам правления.

Первым политическим образованием этого рода был, как кажется, союз племен ву-хуань (стр. 130) в западной Маньчжурии, который достиг расцвета незадолго до второго века до Р. X., но потом подпал власти гуннов и сохранил остатки своей былой самостоятельности лишь благодаря тому, что отдался под покровительство Китая. В восточной Маньчжурии организовались сянь-би, хотя часть их двинулась в Корею и Японию, где оказала сильное влияние на этнический состав населения. Вероятно, что это их «наступательное движение» было скорее отступлением пред гуннами, которые прогнали в 209 г. до Р. X. западных тунгусов, а теперь стеснили также тунгусов восточных. Действительно ли это переселение было руководимо китайцами, как свидетельствуют историки Срединной империи, еще не выяснено; но не подлежит сомнению, что тунгусы принесли с собой в Корею и Японию культуру, которая была под сильным влиянием Китая: начало японского государства (см. Япония, В) указывает на китайские образцы.

Ядро сянь-би осталось в Маньчжурии и здесь стало мало-по-малу усиливаться, между тем как ву-хуани были вторично разбиты гуннами в 77 г. до Р. X. и потом окончательно покорены китайцами. Когда в 84 г. по Р. X. пало северное государство гуннов (стр. 132), сянь-би овладели большей частью Монголии и, несмотря на различные превратности судьбы, долгое время были главной силой восточной части Средней Азии. Наибольших размеров государство их достигло около средины второго века, когда Дунь-ши-хуай раздвинул его границы за Тянь-Шань и Алтай (стр. 145); по гуннскому обычаю оно было разделено на часть срединную, на правое и левое крыло. Распространение сянь-би по среднеазиатским степям служит указанием на то, что они вели, главным образом, кочевой образ жизни. Малокультурные тунгусские обитатели побережья Тихого океана, настоящие рыболовные племена, не заботились об организации государства, между тем как южные оседлые тунгусы Ляодуна, которые уже тогда сильно смешались с тунгусами, основали государство по образцу Китая, которое должно было только признавать верховную власть сянь-би.

Со смертью Дунь-ши-хуая государство сянь-би время от времени приходило в упадок, но народ еще в течение столетий удерживал за собою наследие гуннов, монополизировал западную торговлю и старался оказывать влияние на Китай. Вскоре в Срединной империи, раздираемой гражданскими войнами (стр. 79), возникли государства с тунгусскими династиями, основатели которых проникли в Китай, либо в качестве вождей отдельных племен сянь-би, либо как предводители наемных войск. В Ляодуне йюмыны основали в 317 г. по Р. X. государство, в состав которого вошли впоследствии большая часть Китая и Корея; другими господствующими племенами были дуань, му сун, в особенности же тоба (стр. 146). В течение целых веков бо́льшая часть Китая была под властью тунгусских князей.

Но эти тунгусские властелины скоро обратились в китайцев и ни в коем случае не служили поддержкой для государства сянь-би, а лучше китайцев сумели защищать свою новую родину от нападений своих единоплеменников. Несмотря на временное возрастание могущества сянь-би, власть их стала ослабевать; их западные владения достались жуан-жуанам, потом уйгурам и тюркам, так что у них осталась только восточная окраина среднеазиатской степи и Маньчжурия. Они вообще представляли еще тогда лишь слабый союз отдельных племен, случайно теснее сплоченных энергичным предводителем. Отдельные части народа проникли на юг до Куку-нора: здесь возникло в IV веке довольно значительное государство сянь-би. Когда в Средней Азии образовывались большие государства, как государство тюрок (стр. 147), то и различные тунгусские племена подчинялись их власти; когда усиливался Китай, то он простирал свое влияние на них.

Постепенно племя сянь-би совершенно стушевалось, и гегемония перешла к другим племенам. В VII веке в Маньчжурии возникло государство Бу хай (Бо хай), достигшее вскоре высокого процветания.

Важное значение для внешнего мира тунгусские народы Маньчжурии получили опять лишь в начале Х-го столетия, когда племя ки-дань (катай: см. карту к стр. 165 и Китай) стало распространять свое владычество. Кидани, живя в стране, граничившей с Ляодуном, естественно, смешивались и с китайцами и сильно прониклись китайской культурой; они представляли счастливое смешение влияния цивилизации и первобытной грубой силы. Предводимые Елюй А-бао-чжи (Yélü А рао chi), который сознательно способствовал этому смешению путем поселения китайских пленных в Маньчжурии, они напали в 907 г. на Да-дун-фу в Шань-си, где, благодаря падению танской династии вспыхнула гражданская война. В 947 г. могущество киданей, которые подчинили себе в 924 г. государство Бу-хай, а впоследствии – значительную часть Монголии, и предводитель которых (ум. в 926 г.) с 916 г. именовал себя Дай Цзу, т. е. «император», достигло кульминационного пункта, чтобы потом быстро склониться к упадку. Однако их государство, принявшее в 937 г. официальное название (Да) Ляо – (великая) династия Ляо – продержалось до 1125 г., когда другое тунгусское племя, цзинь или ню-чжи овладело северным Китаем (стр. 85 и 160). Но и оно было покорено в 1234 г. (стр. 85 и 165) монголами, после чего и Маньчжурия стала данницей нового народа-завоевателя. Впрочем и тогда, когда монгольская династия вынуждена была удалиться из Китая (1368 г.), южные культивировавшиеся области остались в большей или меньшей зависимости от Китая, тогда как северные племена, поскольку они не были обеспокоены натиском якутов (стр. 194 и 200), при своей раздробленности, вели незаметное существование. Долгое время китайцы, систематически сея раздор, удачно предупреждали образование нового тунгусского государства, так как они знали по опыту, что оно вскоре распространилось бы и на юг; Маньчжурия была тогда разделена на четыре аймака, которые почти беспрестанно воевали между собою. Лишь в начале XVII столетия накопившаяся сила прорвалась неудержимым потоком. Восстание, вспыхнувшее в 1608 г. по поводу притеснения податями, должно было послужить предостережением; но уже и до этого маленькая искра, на которую долгое время не обращали внимания, продолжала тлеть, пока, наконец, не разгорелась в грозный пожар и не сделалась роковой для всего Китая.

Один мелкий князек маньчжурского происхождения был побежден и убит своими противниками при помощи китайцев. В лице его сына, Нурхаци, (Тай Цзу, Гао Хуан ди или Айсинь-Гиоро; стр. 92) восстал мститель, выступивший в поход в 1583 г. с тринадцатью латниками и, после долгих победоносных годов, соединивший под своею властью (1616 г.) маньчжуров. Тогда только китайцы обратили внимание на опасность, но не могли предпринять решительных мер. Угрозы китайцев дали Нурхаци удобный повод ворваться в 1623 г. в пограничную провинцию Ляодун и тем открыть ряд сражений, которые все более и более ослабляли Китай и поколебали власть минской династии. В 1625 г. повелитель маньчжуров перенес свою столицу из Син-чжэна в Мукдень. Преемник Нурхаци, Дай Цзун Вень Хуан ди (1627–43) уже принял в 1636 г. титул императора; но в сущности не маньчжуры уничтожили минскую династию, но китайские банды, против которых с отчаяния были призваны маньчжурские войска (стр. 92). С тех пор, как маньчжуры заняли в 1644 г. Пекин, они уж не покидали страны и после сорокалетней борьбы овладели и южным Китаем (стр. 95).

Новая маньчжурская династия утвердила за собою и обладание старой родиной вплоть до Амура. Далее на севере стала тем временем распространяться власть русских, с которыми китайскому правительству приходилось отныне считаться. Судьбы северо-восточной Сибири были отныне во власти русских (ср. стр. 209).

Гиперборейцы, окаймляющие своими далеко разбросанными убогими поселениями северный предел обитания земного шара, представляют настоящий окраинный народ, имеющий лишь с одной стороны сообщение с остальным миром. Племена северо-восточной окраины Азии не в такой степени заслуживают этого названия, так как берега омываются здесь доступным для судоходства и богатым островами морем, а материк Америки здесь близко подходит к мысу Восточному (см. карты, приложен. к стр. 194 настоящего тома и к I тому). Подобно всем окраинным странам и эта часть Азии хранит обломки народов, отколовшиеся или оттесненные остатки древнейших и низших культур, представители которых либо спаслись от великих нашествий народов с материка бегством на полуострова и острова, либо на узких береговых полосах оказали последнее успешное сопротивление.

Два обстоятельства благоприятствовали этому сопротивлению. При рассмотрении карты, приложенной к стр. 198, можно увидеть на северо-востоке Становой хребет, окаймляющий бо́льшую часть морского побережья, и отделяющий его от остального материка; узкое пространство между этими горами и морем не давало завоевателям никакого простора для распространения. Еще меньше опасностей от их нашествий представляли, естественно, такие места, как полуостров Камчатка, который лишь далеко на севере соединяется с материком узким перешейком, или острова Сахалин и Иесо. Но если бы даже степные номады Средней Азии или охотничьи племена Маньчжурии и сделали попытку утвердить за собой побережье, то они были бы вынуждены перейти к совершенно необычной для них хозяйственной форме, именно к рыболовству. Отдельные тунгусские племена, рано достигшие морского побережья, действительно обратились в типичные рыболовные племена с поразительно низкой культурой, следовательно, они приспособились к древнейшим обитателям этих мест: для степных пастушеских народов такой переход едва был возможен, тем более, что они во всяком случае явились сюда, как случайные завоеватели, а не как побежденные.

Бедность культуры и полная политическая раздробленность типичны для народов северо-восточного побережья Азии и ее островов. Написать связную «историю» этих племен никогда не будет возможности – самое бо́льшее, если можно указать на несколько общих черт; впрочем, можно довольствоваться попыткой – привести кой-какие исторические данные об отдельных областях и племенах. Важнейшими областями являются Чукотский полуостров на севере, Камчатка, острова Сахалин и Иесо, побережье Охотского моря и бассейн низовьев Амура, единственное место, где побережье теснее связано с материком и существование рыболовных народов возможно и дальше, внутри страны; здесь жители северо-восточной Азии чаще всего приходили в соприкосновение с высшими культурами.

В общих чертах история племен северо-восточной Азии должна была идти следующим путем. В эпоху, непосредственно следовавшую за дилювиальным периодом, длинноголовое население арктических рыболовов и охотников распространилось и по значительной части северо-восточного материка и перешло уже через Берингов пролив, на что указывает, по-видимому, некоторое культурное родство с полярной и северо-западной Америкой. Движение монголоидных народов на север вынудило часть жителей переселиться на полуострова и острова, где они долгое время никем не были тревожимы. Впоследствии движение на север тунгусских племен (стр. 198/9) послужило толчком к новым передвижениям и прорвало местами цепь прибрежных народов, в то время как переход других тунгусов в Японию способствовал тому, что древние северо-восточные азиаты подверглись оттеснению и на островах. Китайцы, с своей стороны, неоднократно простирали свое господство вплоть до Амура и оказали влияние на туземные племена путем смешения с ними и насаждения своей культуры.

Самым крайним северо-восточным племенем палеазиатских народов, как предлагает называть всю группу Леопольд фон-Шренк, служат чукчи. Часть этого племени перешла от чисто «захватного» хозяйства к оленеводству лишь очень недавно еще; употребление оленьего молока, согласно Стефану Крашенинникову («Камчатка»; 1754 г.), не было еще известно в средине XVIII столетия. Подобным же образом живущие южнее коряки распались на оседлых рыболовов и кочующих оленеводов. Номады презирают рыболовов. И, действительно, благодаря перемене формы хозяйства, они много выиграли в силе и воинственном духе: тунгусы недавно были оттеснены назад чукчами (ср. стр. 190). Знакомство с оленеводством не перешло в Америку через Берингов пролив (стр. 191). Но что здесь тем не менее существовали сношения между племенами, доказывается присутствием на азиатском берегу Берингова моря настоящих эскимосов, намолло или ю-ите.

Если не по языку¹², то по телостроению в родстве с чукчами находятся жители Камчатки, камчадалы или ительмены. Разнообразие языков, встречающихся среди палеазиатов, наряду с различиями в физическом строении (напр., различие между чукчами и айнами), указывают на то, что эта группа народов, рассеянная некогда на громадном пространстве, значительно дифференцировалась. Камчадалы считали себя первобытными обитателями; по всей вероятности, появление их на полуострове в качестве беглецов произошло относительно давно. Что их переселение относится ко временам далеким, подтверждается и чрезвычайной приспособленностью их к природе своей родины. Политически камчадалы жили разрозненно, по когда русские впервые познакомились с ними ближе, то пример государственности прошел не совсем бесследно для них. Кроме внутренних раздоров, к этому побуждали и внешние вторжения: с севера вторгались в Камчатку коряки, вероятно, как более подвижные оленеводы, а знакомые с мореходством жители Курильских островов грабили южные части полуострова и увозили многих камчадалов в рабство. При этом происходило, вероятно, некоторое общение с культурными народами: так, русские нашли у камчадалов японские надписи и монеты и даже пленных японских моряков, потерпевших крушение у берегов полуострова. Начатки государственного строя под властью сильного начальника привели к образованию на полуострове двух федераций, сумевших утвердить свою независимость, пока не появились впоследствии русские, которые положили конец этим медленным внутренним преобразованиям.

Своеобразное место среди палеазиатов по своему телостроению, языку и даже культуре занимают айны (айну; ср. том I). Они являются представителями того типа древней северной расы, который, своей внешностью, именно богатой растительностью на голове и лице, поразительно напоминает северных европейцев, между тем как другие черты, как цвет кожи, выдающиеся скуловые кости и т. п., сближают его опять-таки с расой монгольской. И этот народ должен был уже издавна жить на своей родине, на северных японских островах и на Сахалине, на что указывает уже его изолированный язык. Когда на юге Японии начали складываться государства взаимодействием малайцев и тунгусов, то вскоре завязалась борьба с первобытными обитателями, «земляными пауками», под которыми мы, конечно, должны разуметь карликовую расу, жившую в пещерах (ср. стр. 4), а также айнов. Первые, «коко пок гуру», были истреблены, а айны были вытеснены или поглощены. Изучение названий местностей указывает на то, что айны жили некогда к югу до Киу-сиу; в историческое время они еще жили в большом числе и в северном Нипоне (Гонсиу). В настоящее время они ограничены островами Иесо, Сахалином и некоторыми из Курильских. Это отступление айнов совершилось не без того, чтобы палеазиатская культура не наложила глубоких следов на нравы, религию и искусство японцев. Некоторые загадочные явления в японской культуре находят себе объяснения лишь тогда, когда мы находим отголоски ее среди айнов.

В настоящее время айны производят впечатление народа, который во всех отношениях регрессирует. Некоторые из присущих им прежде культурных приобретений (знакомство с гончарным искусством, ср. стр. 4), по-видимому, пропали, отчасти под влиянием более сильной японской культуры. Даже и то обстоятельство, что на месте прежней силы и дикости айны проявляют теперь, главным образом, кротость и добродушие, служит скорее признаком истощения сил в борьбе за существование, чем доказательством роста цивилизации. В политическом отношении регресс не подлежит сомнению. Пока шла борьба с японцами, существовало известное объединение; и теперь еще айны о. Иезо рассказывают, что в Пиратори жил прежде могущественный начальник, собиравший дань со всего острова. В настоящее время каждая деревня имеет своего мелкого начальника, под управлением которого она ведет самостоятельное существование.

На Сахалине произошли, по-видимому, некоторые перемещения. Еще до прибытия русских гиляки, племя, стоящее по своей культуре близко к айнам, переселились отсюда на устья Амура, быть может, вследствие войн с айнами, область обитания которых все теснее ограничивалась вследствие движения с юга японцев. Вероятно, что короткоголовое, сильно смешавшееся с тунгусами племя гиляков было этим только возвращено на свою прежнюю родину. Зато впоследствии на северный Сахалин переселились по-видимому мирным путем кочующие тунгусские оленеводы и ороки.

Подобно гилякам, в которых нельзя не признать примеси палеазиатской крови, и народы, живущие по нижнему течению Амура и по соседнему побережью, вероятно, смешанного происхождения, с несомненным преобладанием тунгусской крови. Сюда относятся ламуты на берегу Охотского моря, гольды на Амуре и некоторые более мелкие племена. Сами тунгусы представяют смесь монгольских народностей с древнейшими длинноголовыми обитателями (стр. 199).

***

Как ни ничтожны исторические сведения, которые дает нам беглый обзор стран северо-восточной Азии, все же интересно видеть, как под разрушительным напором европейцев волны культуры постепенно проникают в самые отдаленные окраины. Внутри страны, по мере движения вперед якутов, новейшая волна культуры, которая теперь, наконец, приносит на север скотоводство, известное в более южных областях уже с древнейших времен, наполняет впервые бассейн Лены; более старая волна, распространившая кочевое оленеводство, достигла местами берегов Берингова моря и постепенно начинает проникать в северную Камчатку, а благодаря кочеваньям ороков, и на остров Сахалин. Но на более отдаленных полуостровах и островах живут еще настоящие рыболовы и охотники, которые знают только одно домашнее животное – собаку и, при «захватном» хозяйстве, ведут такое же жалкое существование, как и тысячи лет тому назад.

Появление русских в Сибири в пределах Средней Азии знаменует собою новую важную эру в истории Старого Света. Более двух тысяч лет продолжалась борьба необузданного кочевничества с культурными странами, окаймлявшими степную область Азии. Под тяжестью беспрерывных ударов Западная Азия пала или обратилась в страну кочевников, Индия много раз оказывалась безоружной против натиска сынов степей, Восточную Европу постигла та же участь, и со времен Чингиз-хана она находилась под игом варваров; только старый Китай, хотя также постоянно подвергался все новым и новым нашествиям и с виду покорялся, с несокрушимым упорством шаг за шагом отстоял себя против разрушительных сил и простер пределы своего влияния до западной окраины Средней Азии. Если бы теперь выступила на сцену новая культурная сила с Запада и если бы она, с своей стороны, двинулась со своим оружием для прочного водворения вплоть до границ Китайской империи, то злой дух разрушения был бы скован, и со временем, быть может, окончательно задушен под давлением культуры. Ведь китайцы уже доказали своим покровительством буддизму и земледельческой колонизацией, что можно укротить даже диких среднеазиатов!

Что Европа должна будет, в конце концов, нанести уничтожающий удар этому очагу столь невыразимых бедствий и подчинить часть внутренней Азии власти западных культурных народов, можно было с очевидностью предсказать после того, как в ней развилась современная высшая сила культуры и цивилизации. Пред этой силой, для которой даже земной шар оказался вскоре слишком малым, должен был смириться воинственный дух степных номадов, раз она вступила на путь к достижению этой цели. Скорее можно удивляться тому, что этот отпор был дан так поздно. Но на это были свои причины, которые кроются, в значительной степени, в условиях географического положения.

Но раз европейская культура должна была выступить против внутренней Азии, то это могло произойти не иначе, как через посредство Восточной Европы. Восточная же Европа представляет не что иное, как продолжение обширных равнин северо-западной Азии, часть Азии, которую необходимо было покорить и колонизовать прежде, чем думать о дальнейшем движении на Восток. В особенности юг России представлял собою с давних времен постоянную арену номадов: здесь толпы скифских наездников заставили отступить персидское войско Дария; здесь аланы были застигнуты завоевательным потоком гуннов; здесь останавливались на более или менее продолжительное время толпы болгар, хазаров, аваров и венгров; здесь, наконец, властвовали в течение многих столетий монгольские орды. Далее на севере, где леса препятствовали продолжительному пребыванию степных кочевников, жили финнские и гиперборейские охотничьи племена, которые, по низкому уровню своей культуры и по своему убогому существованию, стояли близко к охотничьим племенам Сибири. Против всех этих враждебных культуре сил Европа даже не могла выдвинуть наиболее сильных и прогрессивных народов: русские, которые, в качестве восточного оплота арийской расы должны были принять на себя борьбу, едва уступали по своей некультурности самим необузданным среднеазиатам, но в то же время как мирный земледельческий народ стояли гораздо ниже их в отношении военном. Этим только и объясняется, что русские так скоро поддались натиску монголов и потом, в течение долгих столетий, переносили позорное иго степных народов, и даже по свержении его еще долго не могли справиться с татарскими царствами в Крыму и на Волге. А долгое рабство, эпилогом которого был кровожадный деспотизм Ивана Грозного, естественно, мало могло способствовать нравственному подъему народа, которому еще в XVII веке вряд ли можно было предсказать великую будущность. Но постепенное приобщение к европейской культуре сделало свое дело. Благодаря переселенцам из Западной Европы, влиявшим сначала на князей, а через них и на народ, в Россию стали проникать начала европейской культуры, пока, наконец, Петр Великий не порвал открыто с азиатским варварством и не употребил всех средств европейской культуры для укрепления и расширения своего государства (ср. т. V). Лишь с этого времени Россия была в состоянии взять на себя борьбу с разрушительными силами кочевничества и выйти из нее победительницей.

Если в русских сохранились из тех времен, когда они были скорее азиатами, чем европейцами, черты, делавшие их родственными степным народам, то это, пожалуй, не было в ущерб их новой задаче: для того, чтобы преследовать номадов до самых отдаленных уголков, нужно было самим иметь кое-что сродное с ними; кому приходилось управлять азиатами, тот понимал своих подданных лучше, когда он в своем собственном характере и склонностях чувствовал отголосок азиатского духа. Кроме того, русский народ, вопреки желаниям своих властителей, до известной степени сам создал себе орган, удивительно приспособленный к покорению степей и выступивший вскоре с большим успехом против номадизма: это были казаки. В беспокойных пограничных областях между русскими владениями и татарскими степями образовалась мало-помалу новая народность: все те, кому тягостно становилось жить в России, преступники, как и невинно преследуемые, беглые крепостные, раскольники, недоимщики, разбойники и бродяги, – все бежали в эти свободные края, где они организовались и в ежедневной борьбе с русскими и татарами отстаивали свою свободу и жизнь. Всякий переворот в России привлекал новые толпы недовольных в казацкие поселения; нет сомнения, что к ним присоединялись беглецы и из татарских земель. Так образовалось полукочевое население всадников, и раньше всего украинские казаки, по преимуществу малорусского происхождения, по Днепру, и великорусские донские казаки по нижнему Дону. Лишь постепенно они были присоединены к русскому государству. Тогда же поняли, что эти разбойничьи пограничные элементы были превосходно приспособлены для борьбы со степными жителями Азии. Большое количество организованных по-военному казаков с течением времени было переселено под различными названиями в Сибирь вплоть до Амура, а потом и в Туркестан.

Дорогу в Сибирь впервые открыли купцы новгородского народоправства, которые даже учредили там нечто вроде политического господства над тамошними племенами (стр. 195). Такое поступательное движение, которого не могли вполне задержать даже неурядицы монгольского периода и которое, после покорения Новгорода (1477–79; ср. том VII), было вскоре возобновлено русскими царями, возможно было благодаря тому, что на севере путь пролегал через редко заселенные территории финнских и арктических охотничьих племен, а не через местообитания степных кочевников. Перевороты, происходившие на юге, не оказывали никакого влияния на северный путь, которым шла торговля пушниной; путь этот не находился даже под контролем русских, власть которых, сосредоточенная вокруг Москвы, как центра, не простиралась далеко на север. И после падения Новгорода (1570 г.) купцы северо-восточной России жили почти совершенно независимо, и только благодаря им русские князья простерли свое господство над некоторыми частями северо-западной Сибири. Из этих отношений возник почти случайно поход против независимых еще сибирских князей, который должен был радикально изменить положение дел.

Во второй половине XVI-го столетия пермские купцы Строгановы захватили в свои руки сибирскую торговлю, но их доходам и влиянию угрожали с двух сторон: великий хан сибирский затеял тогда наступательную политику и посылал толпы своих татар даже через Урал вплоть до Пермской области; а с юго-запада приволжские казаки, родственники донских орд, грабили и разоряли территорию деятельности этих крупных купцов. Строгановы старались применять испытанную торговую политику, именно выдвигать одних притеснителей против других и с этой целью обратились к казакам, которые и без того совершали разбойничьи набеги на север, так как они были вытеснены русскими из своих старых поселений и искали себе новой родины. Строгановым не стоило особенного труда нанять 7000 человек казаков и, под предводительством Ермака Тимофеевича, снарядить их в 1579 году в поход, но уже в первую зиму, которую ему пришлось еще провести по эту сторону Урала, он потерял большую часть своего войска. С остатками своей армии, которая все более и более таяла, он двинулся дальше и в 1581 г. достиг Тобола, на берегах которого разбил несколько раз войско сибирского хана Кучума (стр. 197). Хотя 23-го октября 1582 г. была взята столица хана, Искер, но после этого о дальнейшем движении этой слабой кучки, против которой выступили со всех сторон татарские князьки, нечего было и думать, так как нельзя было ожидать помощи ни со стороны Строгановых, ни со стороны отставших групп казаков.

В эту трудную минуту Ермак обратился к русскому царю, Иоанну IV, Грозному, который и без того изъявил притязание на обладание землями по р. Оби.

Первые известия о походе против Сибирского ханства были приняты в Москве недружелюбно, так как достаточно было возни с крымскими татарами, и не было никакого желания вооружать против России татарское государство Сибири, могущество которого явно преувеличивалось. Тем с большей радостью было встречено теперь новое завоевание. Правда, поддержка, оказанная на первых порах Ермаку, была незначительна: Искер был опять потерян; и когда в 1584 г. пал Ермак, то в руках русских было не больше той области, на которую они давно изъявляли притязание, но которой они никогда не обладали в действительности. Но путь был проложен, страх пред татарами исчез и сознана была пригодность казаков для подобных предприятий; уже одна возможность дать этим беспокойным людям новое поле деятельности поощряло к дальнейшим шагам. В 1588 г., после того как был основан Тобольск, как центр русского владычества, Искер был снова осажден. В 1598 г. Кучум-хан, утвердившийся на юге, потерпел решительное поражение и бежал в Среднюю Азию, где он пропал без вести. Его сыновья и внуки¹³ долго еще совершали набеги на русские земли, но не достигли никаких прочных результатов.

Отныне в азиатских владениях России приходилось отражать нападения и в то же время наступать на два фронта: южный фронт – со стороны южно-сибирских и туркестантских степей, где жили беспокойные и опасные соседи, воинственные кочевые народы, и восточный фронт – со стороны тундр и холмистых стран Восточной Сибири, где малокультурные охотники и оленеводы оказывали слабое сопротивление. Прежде всего, естественно, выступили против восточного фронта, где сравнительно быстро достигли до берегов Тихого океана. Но и на юг русских настойчиво толкала вперед необходимость приобресть безопасную границу, хотя это стоило им со временем больших жертв и большого напряжения сил. Фланговая позиция, приобретенная ими после завладения Каспийским морем, лишь долго спустя после несчастной попытки Петра Великого (1717 г.) была с успехом использована в борьбе с Хивой и туркменами. На севере же началось скоро судоходное сообщение по Ледовитому океану: уже в 1614 г. появились английские суда из Архангельска в устьях Оби.

Восточная Сибирь была занята, главным образом, казаками, которые двигались вперед вдоль по рекам, защищая вновь завоеванные земли укрепленными поселениями, и проникли, таким образом, в продолжение какого-нибудь полустолетия вплоть до отдаленнейшей Камчатки. Русское правительство заботилось только о том, чтобы прикрывать это поступательное движение путем завязывания дружественных отношений с монгольским князем Алтын-ханом (стр. 181). Тогда уже завязалась торговля с Китаем: первый чай попал в Россию в 1638 г. благодаря посредничеству Алтын-хана. Тем временем быстро шло движение и на север. В 1632 г. был основан на Лене Якутск; в 1643 г. первые казаки проникли в верховья Амура, а по этой реке – вниз, вплоть до Охотского моря. Немного лет спустя была открыта Камчатка, но в действительности ее заняли лишь в 1696 г. Все это произошло, конечно, не без борьбы; особенно частые восстания вызывало обложение ясаком, т. е. данью мехами, но, благодаря незначительной численности туземцев и благодаря европейскому вооружению казаков, восстания эти постоянно кончались в пользу новых властителей. Важным исходным пунктом для покорения Северо-восточной Сибири служил долгое время основанный в 1644 г. казаком Михаилом Стадухиным острог Нижне-колымск, недалеко от впадения Колымы в Ледовитый океан. Вскоре после этого возник Анадырск, жители которого утвердились здесь после многолетней борьбы с чукчами. После того, как казаки укрепились на Амуре, земли вокруг Байкальского озера тоже были присоединены к русским владениям, и в 1652 г. был основан Иркутск. Лишь постепенно русскому правительству удалось упрочить свое влияние в новых владениях, так как казаки держали себя часто независимо (в 1711–13 гг. они открыто сопротивлялись на Камчатке распоряжениям правительства) или грабили и убивали друг друга.

В приамурских землях натолкнулись на сопротивление маньчжуров, которые сначала отступили, но потом отвоевали назад свои прежние владения (1656 г.), опираясь на силу покоренной ими китайской империи. Еще один раз русские сделали попытку из укрепленного Албазина в верховьях Амура распространить свое владычество дальше, но, после двукратного взятия и разрушения этого городка (1659 и 1685 г.) китайцами, они вынуждены были в 1689 г. очистить весь приамурский край. Несмотря на то, однако, Россия не стала во враждебные отношения к Китаю, в которые она много раз посылала послов, а торговля по самому северному пути, который отныне весь был в руках русских, стала, напротив того, развиваться все сильнее. Оба народа мало-по-малу сознали, что лучше и безопаснее всего будет, если их владения будут иметь непосредственные, строго определенные взаимные границы. Подобными границами представлялись горные хребты, окаймлявшие с севера Гоби и бассейн Тарима. Первое установление границ посланными обеих великих держав произошло в 1728–29 гг. А в Маньчжурии, вследствие войн с русскими, весьма усилилось китайское влияние, и проведено было правильное разделение земли, так что отныне китайская цивилизация торжествовала даже на родине маньчжуров. Китайские военные колонии охраняли Амур, который долгое время составлял прочную границу. Центром военного управления был основанный в 1684 г. Айгун, потом Мерген и, наконец, Цицикар. Волнения на границе почти совсем прекратились.

Спокойствие, наступившее мало-по-малу в Сибири, дало теперь возможность русскому правительству приступить к научному исследованию этой огромной, по большей части еще совершенно неизвестной, страны. На первом плане предстояло разрешить вопросы географические, в особенности вопрос о том, существует ли связь между Азией и Америкой. Сообщение казака Дежнева о переезде через пролив, названный впоследствии Беринговым (1648), спокойно лежало, никем нечитанное, в иркутском архиве. В 1733 г. была снаряжена ученая экспедиция, которая, благодаря своей превосходной организации, впервые ознакомила культурный мир с природой Сибири. Экспедиция эта почти вся состояла не из русских: во главе экспедиции стоял датский капитан Витус Беринг, исследовавший уже в 1725–30 гг. моря, омывающие Камчатку; и на этот раз его сопровождали лейтенант Мартын Шпангенберг и Алексей Чириков; к ним присоединились члены русской академии наук: тюбингенский ботаник Иоанн Георг Гмелин («Flora sibirica», С.-Петербург, 1748–49 гг. и «Путешествие через Сибирь», Гетинген, 1751–52 гг.), астроном Луи Делиль де-ля-Круайер (Delisle de la Croyère; ум. 22-го октября 1741 г.) и историки Герард Фридрих Мюллер («Sammlung russischer Geschichten», С.-Петербург, 1758 г.) и Иоанн Эбергард Фишер из Эслингена («История Сибири», С.-Петербург, 1768 г.). Впоследствии отправились еще Георг Вильгельм Штеллер (ср. стр. 193; «Путешествие из Камчатки в Америку», С.-Петербург, 1793 г.) и Стефан Крашенинников, посвятившие себя преимущественно исследованию Камчатки (ср. выше, стр. 203). В то же время было снаряжено несколько меньших экспедиций для исследования отдельных областей, в особенности восточного побережья. После многолетних трудов была изучена значительная часть Сибири, между тем как сам Беринг, подвергаясь опасностям и различным приключениям, колесил по ледяным берегам моря, названного его именем. Он доказал существование пролива, но 19-го декабря 1741 г. умер от скорбута. Мюллер и Гмелин вернулись в С.-Петербург в 1743 г., а остальные члены экспедиции – в 1749 г.; Штеллер умер на обратном пути из Камчатки в 1746 г. Со времени этого столь грандиозно задуманного предприятия научное исследование Сибири продолжалось непрерывно, хотя и с переменным рвением. Особенно успешны были геологические изыскания, вновь оживившие горное дело на Алтае и открывшие месторождения золота. Знакомству с восточным берегом содействовали также путешествия русских кругосветных мореплавателей, старавшихся вместе с тем завязать сношения с Японией; таково путешествие Адама Иоанна фон-Крузенштерна (1803–1806 гг.) и Отто фон-Коцебу (1815–18 гг. и 1823–26 гг.).

Иначе, чем в Северной и Восточной Сибири, обстояли дела на юго-западе, где безграничный степной горизонт, казалось, насмехался над всякой прочной и сдерживающей культурной работой. Здесь же разыгралась настоящая борьба России с кочевничеством, восточные представители которого как раз в это время были окончательно усмирены Китаем. В то время, как покорение и заселение востока совершалось добровольно казаками, в юго-западных степях Сибири, куда поселенцы направлялись весьма неохотно, русское правительство должно было взять борьбу с кочевничеством в свои руки. После смерти Петра Великого (1725 г.), поднявшего Россию до уровня европейской державы, граница шла от Кургана на Омск, потом по Иртышу вплоть до предгорий Алтая. Фельдмаршал Буркгард Христоф фон-Миних ввел систему кордонных линий, и такая линия, соответствовавшая приблизительно указанной границе, шла также через Западную Сибирь. За пределы этой линии русские долгое время почти не переходили, хотя влияние русского могущества привело скоро к тому, что им подчинилась значительная часть живших дальше к югу киргизов. Разбойничьи набеги этих «подданных» в область русских поселений и соответственные карательные экспедиции наполняли почти в течение столетия скудную историю западно-сибирских владений.

Лишь по окончании наполеоновских войн внимание снова было обращено на азиатские дела. Ближайшей целью представлялось, само собою, прочное занятие киргизских земель путем продолжения русских пограничных линий, для чего снова успешно воспользовались казаками. Но этим только вступили на путь завоеваний, который мог быть закончен лишь покорением беспокойной степи и прочным утверждением на ее южной окраине, где находились укрепленные поселения. Шаг за шагом подвигались вперед. Каждое дальнейшее передвижение пограничной линии, в чем номады видели стеснение своей свободы передвижения и загораживание своих пастбищ приводило их в отчаяние и вызывало восстания, во избежание которых в будущем русские старались переносить свои укрепленные пункты еще дальше вперед. Но долгое время это не проводилось особенно систематично уже по тому одному, что огромные степные пространства вообще не были пригодны для укрепленных поселений. Поэтому русские оборонительные линии должны были держаться берегов рек; в 1847 г. южная пограничная линия шла уже от нижней Сыр-Дарьи к реке Чу, а оттуда к р. Или. Но и здесь нельзя было остановиться: если до сих пор боролись с киргизами и другими кочевническими ордами, то теперь проникли в пределы Туркестана. Если бы ханства представляли прочно установленные государства, с которыми возможно было бы установить твердые границы, то, быть может, дальнейшее движение вперед прервалось бы здесь надолго, как это действительно имело место на китайской границе, за исключением приамурских земель. Но это были только центры с неопределенным поясом влияния, который то стягивался, то расширялся в зависимости от энергии властителей и случайных обстоятельств.

Первое столкновение произошло с Хивой, так как проведение пограничной линии на западе, между Аральским и Каспийским морями, против разбойничьих номадов, которые охотно выдавали себя здесь за подданных Хивы, возможно было лишь путем покорения самого ханства. В 1839 г. генерал Перовский выступил в поход из Оренбурга, но вынужден был вернуться назад, потеряв в степи от снежных буранов четвертую часть своего войска и 10400 верблюдов и не видав даже войск хана Аллах-кули. С другой стороны возникли первые столкновения с Коканом, в 1850 г., причем коканцы и находившиеся в зависимости от них киргизы старались вытеснить русских из низовьев Сыр-Дарьи, но добились лишь того, что количество русских укрепленных пунктов увеличилось; форт Перовский был основан в 1853 г., как самый передовой пост. После продолжительного спокойствия, вызванного крымской войной, на зло Кокану, была занята Чуйская долина, начиная с бассейна Или; 24-го июня 1864 г. пал Туркестан, а 4-го октября – Чимкент.

Тем временем вспыхнула война между Бухарой и Коканом, и когда русские, под начальством Михаила Черняева, овладели 29-го июня 1865 г. Ташкентом, который бухарцы считали уже своей верной добычей, то они этим были вовлечены в войну с бухарцами. После одного бесплодного похода русские разбили на голову при Иджаре, 20-го мая 1866 г., бухарское войско; а потом генерал Романовский выступил против Коканского ханства, находившегося в зависимости от Бухары, и взял здесь город Ходжент. Владения на Сыр-Дарье, которыми до тех пор управляли из Оренбурга, были соединены в 1867 г. с владениями на Или (Семиречье) в одно Туркестанское генерал-губернаторство (до 1878 г.). Моцаффар-ад-дин бухарский, который должен был отказаться от Кокана, теперь напрасно старался заключить с ним союз против русских. И Хива отказала ему в своей помощи, когда, под религиозным давлением своего народа, он снова начал готовиться к вторжению из Самарканда в новые русские владения. Но меч выпал у него из рук прежде, чем он успел его поднять: генерал Константин фон Кауфман неожиданно выступил к Самарканду, победил превосходивших его численностью бухарцев и 14-го мая 1868 г. вступил в древнюю столицу Тимура. Потерпевшая поражение Бухара должна была уступить долину Зерафшана с Самаркандом и тем потеряла одну из лучших своих провинций. В сущности для Бухары было счастьем, что Россия получила таким образом прочную пограничную линию в культурной стране; только этим можно объяснить, что она не настаивала на полном подчинении и сохранила за царствующим бухарским домом его власть, хотя и очень ограниченную. Россия поддержала даже впоследствии эмира бухарского (ум. 12-го ноября 1885 г.) и сына его Сеид Абдул-Ахада во время восстаний его подданных.

С проникновением в Туркестан русские вступили в страну, которая издревле владела среднеазиатской торговлей и путями, идущими через бассейн Тарима; как ни пала тогда торговля, все же она являлась еще важным источником богатства и политического могущества. Россия уже давно старалась вступить в сношения с Яркандом. В шестидесятых годах восстание дунганов и успехи Якуб Бега в бассейне Тарима (стр. 184) сделали невозможными непосредственные сношения с Китаем, которые должны были быть конечной целью русских: они должны были довольствоваться тем, что заняли Кульджу (1871 г.), исходный пункт более северного пути, и заставили Якуб Бега заключить торговый договор (1872 г.). Уже тогда в оставшихся еще независимыми государствах Туркестана разгоралось дипломатическое соперничество с англичанами, с беспокойством смотревшими на расширение русского владычества в Средней Азии; в то время, как русские стремились направить торговлю бассейна Тарима в свои владения, англичане завязывали здесь торговые связи с Индией. Везде, в Кокане, Бухаре и Хиве, английское золото выступало против русских штыков. Мало-по-малу и Китай, подавив восстания путем огромного напряжения сил и овладев вновь бассейном Тарима, выступил на сцену, как великая держава, с которой можно было установить твердые границы; китайцы добились даже возвращения Кульджи.

Тем временем и на западе вновь началась борьба с Хивой, так как Сеид Мухаммед Рахим-хан не желал и не мог остановить вторжений киргизов и туркменов в русские владения. Весною 1873 г. ханство это подверглось одновременному нападению с нескольких сторон, между прочим со стороны Каспийского моря. Хан не был свергнут с престола, но 12-го августа он принужден был отказаться от правого берега и дельты Аму-Дарьи и стать в вассальную зависимость от России. Вскоре после того и дни Коканского ханства были сочтены: восстание, заставившее князя Кудаяра спастись бегством в 1875 г., дало русским удобный повод для вторжения в страну. Наконец, 3-го марта 1876 г. весь остаток от Коканского ханства, Фергана, был просто присоединен к русской империи. Этим в северных и восточных частях Туркестана достигнуто было такое положение дел, которое обещало сохраниться надолго: к русским владениям, степные обитатели которых могли уже считаться покоренными, прилегали подчиненные русскому влиянию ханства Хива и Бухара, которые представляли безопасную границу и в полном присоединении которых русская империя совсем не была заинтересована.

Иначе обстояли дела на западе, в степях между Каспийским морем и Аму-Дарьей. Здесь жили еще необузданные разбойничьи племена туркменов, которых покоренная Хива столь же мало, как и прежде, могла сдерживать и замирение которых возможно было лишь под условием, если бы граница была продолжена до южных пределов степей и до персидских владений. Многократные попытки запугать их с севера мелкими походами не увенчались успехом. Более прочные результаты получались лишь тогда, когда наступали на неприятельские владения с фланга, со стороны Каспийского моря, причем старались проникнуть со стороны устья Атрека в цепь оазов или со стороны Красноводска, у подошвы пограничных гор Персии, в главный опорный пункт туркменского могущества. Первая попытка этого рода, в 1879 г., не удалась. Но уже через год начался новый поход под начальством генерала Михаила Скобелева; на этот раз одновременно с движением вперед армии стали прокладывать железную дорогу, первый участок позднейшей Закаспийской железной дороги, которая доходит уже теперь до Самарканда и открыла новый путь для всемирной торговли. Судьба туркменов была отныне очень быстро решена: 24-го января 1881 года была взята геройски защищавшаяся главная крепость Геок-Тепе и вслед за тем были окончательно покорены северные туркмены, текинцы (текке). В том же году еще в пограничном договоре с Персией вполне выяснился тот факт, что и с этой стороны Россия приобрела соседство с довольно культурным государством. На юго-востоке же движение русских могло остановиться лишь на границе с Афганистаном. С номадами больше не приходилось воевать: туркмены из Мерва сами изъявили в 1884 г. свою покорность. Зато афганцы, подстрекаемые англичанами, старались силою помешать дальнейшему укреплению русских в южной части степной области; лишь после поражения, нанесенного русскими войсками, они согласились в 1887 г. на пограничный договор, который доставил России желаемую ею позицию. Проведение Закаспийской железной дороги сразу втянуло эти так долго пребывавшие в запустении страны в сферу мировых сношений и окончательно обеспечило здесь господство русских.

Если бросить общий взгляд на движение русских в Туркестане, то оказывается, что о грандиозном плане завоеваний, конечной целью которого является Индия, и речи быть не может. Мнимая «алчность» русских к завоеваниям объясняется теми же мотивами, которые привели и мирный Китай к границам среднеазиатских степей: именно, стремлением включить в свои окраины территорию беспокойных номадов и тем достигнуть прочного замирения их. Разумеется, при этом может развиться стремление к еще большему обладанию, которое в конце концов становится целью само-по-себе. В этом могла заключаться опасность, которую в Англии предвидели гораздо раньше, чем она была подтверждена действительными фактами; но сознательные стремления к тому, чтобы подготовить поход в Индию и тем возобновить традиции среднеазиатских завоевателей, Россия пока не проявила: ее наступательное движение останавливается везде, где более сильные государства являются до некоторой степени порукой за сохранение твердых границ. К дальнейшему движению на юг (не говоря уже об осложнениях в других частях империи, на которые она могла бы ответить угрозой по отношению к Индии) Россию могло бы побудить лишь желание обладать гаванью в Индийском океане, которая служила бы отдушиной для исполинской материковой страны. Но и в этом случае целью будет скорее Персия или устье Евфрата, чем Индия.

События в восточной Азии показали, что необходимость найти свободный выход к морю может на деле изменить столь ясно начертанную давнишнюю политику России: в то время, как во внутренней Азии границы между Россией и Китаем, за исключением Кульджи, почти остались без изменения, Россия неудержимо подвигается вперед на восток, против Китая и Кореи, и вследствие этого стоит пред решением труднейших задач своей политики. Причины этого явления те же, что и мотивы войны русских со шведами, владевшими прибрежьем Балтийского моря: именно стремление к широкой позиции у открытого моря.

Когда русские казаки утвердились на берегах Охотского моря, то для русского государства, центр которого был отделен от Восточной Сибири беспредельными пространствами с редким населением, открылось вдруг совершенно новое положение: как ни громадно было расстояние морем до гаваней Балтийского или Черного моря, его все же легче было преодолеть, чем более короткое расстояние через всю Сибирь. Но, помимо этого, открывшаяся возможность сношений с культурными странами восточной Азии и с их мировой торговлей представляла значительную выгоду для края, прилегавшего к Тихому океану; а с введением пароходства выгода от этого положения значительно возросла. С другой стороны, нельзя было отрицать, что морское положение России на Востоке было крайне неблагоприятное: берега Охотского моря с прилегавшим к ним слабо заселенным материком, с замерзающими в течение нескольких месяцев гаванями с горными цепями, возвышающимися непосредственно у самого побережья, ни в коем случае не благоприятствовали тому, чтобы здесь могла развиться оживленная торговля. Улучшение этого положения возможно было лишь путем приобретения области р. Амура: здесь были более удобные гавани, здесь долина этой могучей реки открывала путь в сравнительно богатую внутренность страны и давала возможность более легкого сношения с остальной Сибирью. Китайцы, заселявшие только правый берег верхнего Амура и не имевшие ни крепостей, ни колоний по нижнему течению Амура и по морскому побережью, внушали мало страха. Таким образом, в XIX-м веке снова началось движение на юг, которым русские уже однажды владели отчасти, но который пришлось очистить вследствие угроз маньчжуров. В 1849 г. на устьях Амура был поднят без сопротивления русский флаг, в 1851 г. была занята бухта близ границ Кореи, где впоследствии возник Владивосток в 1854 г., с верховьев Амура, где русские имели еще с давних времен владения, к устьям этой реки был снаряжен флот, под начальством Николая Муравьева («Амурского»), и был сильнее укреплен Николаевск, основанный здесь в 1850 г. Протесты пекинского правительства, которое не было в состоянии решиться на войну, были напрасны; по Айгунскому договору (28-го мая 1858 г.) весь левый берег Амура был признан за Россией, а 14-го ноября 1860 г. был присоединен бассейн Уссури вместе со всем морским побережьем вплоть до Кореи.

Так как с основанием Владивостока Россия приобрела почти незамерзающую гавань, то дальнейшее движение ее прекратилось надолго; происходило только дипломатическое соперничество между Россией и другими державами, в особенности с усиливающейся Японией, из-за влияния в Корее. Китайское правительство по возможности содействовало колонизации Маньчжурии, причем много беспокойства причиняла ему борьба с разбойничьими бандами, которые образовались в пустынных пограничных областях. Лишь успехи Японии в войне с Китаем в 1894–1895 гг. заставили Россию вмешаться в дела восточной Азии, так как она увидела, что все ее планы на будущее подвергаются серьезной опасности и что из восточно-азиатского островного государства развивается великая держава, против которой ее собственная позиция при море не могла уже считаться удовлетворительной. Попытка Японии овладеть южной Маньчжурией потерпела неудачу. Вместо Японии Россия заняла Порт-Артур и Талиенван при Печилийском заливе (договор 27-го марта 1898 г.), вынудив предварительно согласие Китая на постройку железной дороги через Маньчжурию (6-го сентября 1896 г.), которая должна была примкнуть к начатой тем временем великой сибирской дороге (ср. ниже, стр. 217).

Вспыхнувшее в Китае движение против иностранцев, направленное с особенной силой против русских, сразу изменило положение дел и дало повод России занять Маньчжурию (1900 г.). Главной причиной, заставляющей русских округлить Маньчжурией свои владения в Восточной Сибири, служит, по-видимому, сознание, что приамурский край, непригодный для колонизации в широких размерах, не может служить для русского владычества твердой опорой при Тихом океане, между тем как Маньчжурия могла бы в совершенстве выполнить эту задачу. Сверх того, незамерзающая гавань Порт-Артура мало пользы приносит России до тех пор, пока она не достигнет полного обладания внутренностью страны и сухопутным сообщением с Сибирью. Вместе с тем задуман, кажется, план продолжить везде русские границы за пределы степей, вплоть до собственного Китая; даже с Далай-Ламой Россия вступала недавно несколько раз в сношения (стр. 180). Этим она перенесла бы на Восток и в сердце нагорной Азии ту же политику, которая привела ее на западе к границам Афганистана и к вратам Индии; политическое и экономическое господство над Китаем было бы естественным следствием этого.¹⁴

В то время, как путем долгой борьбы завоевывались выгодные границы, экономическое положение Сибири претерпело много превращений. Первыми колонизаторами Сибири были казаки, которые поставили себя по отношению к гиперборейцам на правах господ, собирали ясак и хотя, правда, были нисколько не хуже испанских или английских конкистадоров, все же во многих отношениях явились виновниками необыкновенного уменьшения населения; восстания туземцев, в которых не было недостатка (таково восстание на Камчатке в 1731 г.), ускорили этот процесс. Но и тогда, когда положение дел было более упорядочено, уменьшение туземного населения продолжалось с той же силой. С. Патканов, подробно исследовавший положение иртышских остяков, указывает на ничтожный и без того рост туземного населения, который неминуемо должен останавливаться или регрессировать, коль скоро увеличивается число смертных случаев; поэтому-то занесенные европейцами заразительные болезни, в особенности оспа и тиф, производят страшные и продолжительные опустошения. Еще более роковое действие оказывает водка и не столько вырождением и распущенностью, к которой она ведет, а гораздо больше тем, что пьяные матери не заботятся о своих детях, которые гибнут поэтому в раннем детстве. К этому присоединяются перемены экономические, уменьшение дичи и появление русских крестьян в остяцких общинах; лишь только русские оказываются в большинстве, они распоряжаются общинными землями исключительно в своих интересах и тем чувствительно уменьшают источники существования туземцев. Следствием этого являются обнищание, недоимки и закабаление за долги, что опять-таки неблагоприятно влияет на рост населения. Но, во всяком случае, уменьшение роста идет не настолько быстро, чтобы нельзя было ожидать благоприятных перемен от улучшения их положения, так как в общем остяки ни в коем случае не выказали себя неспособными приспособляться к требованиям высшей культуры. То же, что у остяков, должно наблюдаться и у большинства племен Северной Сибири.

Все, что стекалось в Сибирь из России, кроме казаков, еще менее, чем эти последние, было способно к правильной колонизации и к заселению земель, пригодных для земледелия. Отчасти для того, чтобы помочь этой беде, отчасти по другим основаниям, уже в половине XVII столетия стали ссылать в Сибирь преступников, а также насильно поселять там военнопленных, в особенности поляков. Господствовавший в сибирской жизни дух авантюризма, непостоянства, казацкого молодечества еще более усиливался благодаря этому и долгое время служил препятствием к здоровому развитию. Другим препятствием служила привычка чиновников смотреть на страну, как на источник своих доходов, для увеличения которых они не останавливались ни перед какими средствами. Лишь к концу XVIII века стали применять и к заброшенной Сибири усовершенствованные системы управления запада. Колонизация свободными крестьянами, попытки которой были сделаны и раньше, стала теперь проводиться более планомерно, хотя и не всегда успешно: так как через культурную полосу Сибири проходил торговый путь из Китая в Россию, то большая часть поселенцев находила более выгодным посвятить себя торговле или извозному промыслу, нежели расчищению лесов и обработке полей, тем более, что торговля или извоз давали возможность легче ускользнуть от притеснений чиновников. Благодетельное влияние на улучшение такого положения дел оказал короткий период реформ Михаила Сперанского (1819–1821 гг.; ср. т. VIII). Много способствовало росту Сибири начавшееся в 1723 г. на Алтае горное дело, которому пришлось только воскресить здесь старые традиции этого прежнего центра культуры. До какой степени бо́льшая часть Сибири оставалась тем не менее в пренебрежении и в общем совершенно неизвестной, видно из того, что даже в земледельческой полосе Сибири новые поселения часто по многу лет оставались неизвестными чиновникам, пока только случайно не открывали их и не привлекали к податному обложению; лишь благодаря самоотверженным исследованиям многочисленных ученых страна эта была лучше изучена. Духовная жизнь Сибири развивалась очень медленно, хотя значительное количество образованных ссыльных оказывало свое влияние. Благоприятное влияние оказало основание томского университета в 1888 году, за которым последовало 31-го декабря 1900 года освящение первого сибирского политехникума. В ноябре 1899 года во Владивостоке открыто первое высшее учебное заведение для Восточной Сибири (Восточный Институт).

Наибольшее же значение для всего будущего развития Сибири должно будет иметь проведение сибирской железной дороги, которая связывает Восток с Западом и вместе с тем особенно упрочивает положение России на Тихом океане, которое уже давно укрепляется целесообразной колонизацией Амурского края.

Постройка железной дороги начата по указу Императора Александра III от 29-го марта 1891 г. Дорога начинается у Челябинска, на южном Урале, и пересекает Западную Сибирь приблизительно под 55⁰ широты, проходит через Омск, Томск и Красноярск, потом направляется на юго-восток, в Иркутск, обходит Байкальское озеро, пересекает Забайкальскую область, потом спускается по левому берегу Амура до Хабаровска и, наконец, направляется на юг к Владивостоку. До окончательной постройки линии местами, на Байкальском озере и на Амуре, ее дополняет пароходное сообщение. Тем временем приступлено к постройке «восточно-китайской дороги», представляющей продолжение сибирской и ведущей из верховьев Амура в Маньчжурию; в настоящее время ее продолжают до Порт-Артура и Талиенвана. Постройка дороги начата одновременно в разных пунктах, в том числе и со стороны Тихого океана, у Владивостока, где тогдашний Наследник и ныне царствующий Государь Николай II-й сделал 19-го мая 1891 г. первый удар заступом. В 1901 г. была закончена постройка трудной линии по южному берегу Байкальского озера, и к началу 1902 г. все грандиозное сооружение было вчерне готово.¹⁵

К концу XIX столетия упомянутая выше колонизация Сибири свободными русскими переселенцами также сделала крупные шаги, поводом к чему косвенным образом послужил необычайный прирост прежде столь редкого населения Европейской России. Особенный толчок дала начатая тогда постройка железной дороги, так как теперь открылась возможность вывозить в бо́льших размерах продукты земледелия, а в западной части дорога пересекает плодородную черноземную полосу. В 1800 г. европейское население Сибири насчитывало всего около полумиллиона жителей. Медленный рост населения в первой половине девятнадцатого столетия, с отменой крепостного права в 1861 г., пошел более ускоренным темпом, который становился потом все быстрее и быстрее. В 1860–80 гг. число свободных переселенцев равнялось 110000; в 1880–92 гг. там поселилось уже 467000 новых колонистов, а в 1892–99 гг. число лиц, устремившихся в Сибирь, равнялось уже целому миллиону.

Уже первая железнодорожная линия (Пермь-Екатеринбург-Тюмень), перешагнувшая в 1881 г. через Урал, повела за собою значительный рост колонизации. С 1889 г. действует закон, по которому всякий, переселившийся с разрешения правительства, получает в собственность 15 десятин земли и освобождение от воинской повинности на 9 лет; а те, которые переселялись в Приамурский край, были поставлены еще лучше. Большинство поселений возникает, естественно, вдоль железнодорожной линии, под руководством Комитета сибирской железной дороги, который вместе с тем воздвигает церкви и школы и всячески способствует благоустройству переселенцев. Не пренебрегали при этом и водными путями: напр., пароходный флот по р. Оби возрос в течение 1880–98 гг. с 37 до 120 судов. Таким образом, всюду происходит движение, которое, несмотря на все неудачи, должно оказать самое серьезное влияние на будущее Северной, а, косвенным образом, и Средней Азии.

Тяжелые сельскохозяйственные кризисы не пощадят, конечно, и Сибири. Уже теперь оказывается, что во многих случаях переселение произошло слишком поспешно и земля непригодна. В то время, как из голодных мест России все еще устремляются в Сибирь толпы бедных переселенцев, навстречу им движется уже обратный поток голодных, разочаровавшихся, стремящихся к старому пепелищу. Кроме того, сельскому хозяйству Сибири, начиная с границы полярных стран, в старой полосе лесов, и кончая степными областями, более, чем где-либо, угрожают неблагоприятные физические условия. Даже поселенцам на Амуре приходится бороться с неожиданными затруднениями.

От опасного средства колонизации страны преступниками или политически неблагонадежными элементами, по-видимому, готовы отказаться. В 1899 г., по приказанию Императора Николая II, была учреждена комиссия, которой поручено было разработать вопрос об отмене ссылки в Сибирь. Это начало конца того учреждения, которое придавало колонизации Сибири и нарождающейся общественности тяжелый отпечаток. Ссылка в Сибирь политически неудобных элементов началась уже давно; первый достоверный случай имел место в 1599 г. Исправительной колонией для уголовных преступников Сибирь стала с 1653 г. (стр. 216); но в то же время ссылали на далекий восток немало честных и умных людей лишь по политическим соображениям. О дальнейшей судьбе сосланных мало заботились. Большинство, вероятно, погибало. Другие, напротив, являлись здесь тонерами культуры; так, первый толчок к развитию горного дела на Алтае был дан ссыльными. Лишь в 1754 г. началось регулирование ссылки и занятий ссыльных, причем между ними различали две группы: преступников, осужденных на каторгу, и ссыльно-поселенцев. В XIX веке бунт декабристов (т. VIII), польские мятежи и нигилистическое движение привели в Сибирь множество образованных людей. Трудно подвести итог влиянию ссыльных на развитие Сибири; во всяком случае, было бы ошибочно рассматривать его только с отрицательной стороны. Но с отменой законов о ссылке, которые, быть может, для самой России были еще более опасными, для Сибири наступит период экономического, нравственного и духовного подъема.