II. Средняя Азия и Сибирь. Д-р Генрих Шурц. Перев. Л. Я. Штернберг

Первобытные времена и начало исторического существования Средней Азии

Не очень давно еще европейские культурные народы не без благоговения обращали свои взоры на обширные азиатские плоскогорья с их сверкающими вечным снегом горными хребтами, их пастбищами, их голыми степями и богатыми древесной растительностью оазами. Науке, в полном согласии с религией и преданиями стольких народов, удалось, казалось, доказать почти неопровержимым образом, что Средняя Азия была первоначальной родиной человечества, той колыбелью, откуда вышли некогда и наши предки, исполненные юношеской мощи, чтобы в конце- концов обрести новую родину в Европе, в то время как другие собратья нашей расы спустились в знойную страну чудес – Индию. Этот поток народов, спускавшихся с окаймленных снегами плоскогорий, где эта раса новых властелинов земли мечтательно провела свою юность среди чистого воздуха горных высот, представляет чудную картину, в которой фантазия поэта, казалось, была в полной гармонии с объективными фактами действительности. Всякое сомнение в истинности этого взгляда, одинаково удовлетворявшего как ум, так и чувство, едва могло расчитывать на должное внимание. Но неутомимый, вечно прогрессирующий дух исследования, переходя от вопроса к вопросу, от факта к факту, подкопался и под эту, казавшуюся неприкосновенной, святыню, поколебал ее и, наконец, привел к окончательному падению. Пока наука дала еще немного нового взамен, но она все же доказала, что Средняя Азия имеет пока меньше прав на честь считаться колыбелью человечества, чем всякая другая область земного шара. Меньше всего на название первоначальной родины человечества, рассылавшей все новые и новые потоки кочевников по поверхности земли, может притязать Тибетское плоскогорье, пустынность и суровость которого нам теперь хорошо известны.

Но, тем не менее, прежняя вера в важную роль Средней Азии в древнейшей истории человечества не совсем была лишена основания. До тех пор, пока начало человеческих преданий считалось приблизительным началом истории человечества и пока возраст человечества измерялся всего несколькими тысячелетиями, взгляд, по которому первоначальной родиной человека должно считать ядро азиатского материка, был довольно близок к истине. Мало того: если мы вместо выражения «родина человека» подставим другое выражение «родина высшей культуры», то и в настоящее время Средняя Азия заслуживает самого серьезного внимания исследователя. Вокруг этой высокой крепости земного шара раскинулись большим полукругом древние культурные страны, Вавилон, Китай и Индия, и даже начало египетской цивилизации указывает на сходство с азиатскими культурами. Кто верит в существование общего первоначального источника этих высших культур, должен искать его в Средней Азии или должен все же допустить, что зародыши высших форм жизни были перенесены через нее во время переселений народов или благодаря торговым сношениям. В более поздние времена значение Средней Азии в истории человечества, конечно, резко изменилось, но не потеряло в своей силе: она уж не является более рассадником культуры, но, подобно вечно пылающему кратеру, рассылает потоки воинственных кочевников, которые до того потрясают землю, что цветущие страны обращаются в пустыни, а блестящие города повергаются в прах. Со времен глубокой древности до настоящего времени Средняя Азия и ее население оказывали самое глубокое влияние на род человеческий.

Средняя Азия – самая континентальная страна земного шара. В географическом отношении она занимает лишенную стоков внутренность Азии; в историческом смысле в состав этой исполинской страны входит также Сибирь и европейско-азиатская низменность. В более тесном смысле слова Средняя Азия представляет собою бедное водой и лишенное стоков плоскогорье, которое разделяется прорезывающими его с востока на запад горными цепями на отдельные области, Тибет, Восточный Туркестан и Монголию (см. прилагаемую карту Средней Азии). Эти же горные цепи изменяют местами степной и пустынный характер страны; на их склонах скопляется влага, и поскольку стекающие с них ручьи и реки орошают страну, постольку является возможным земледелие и культура для оседлых народов. Если б эти водные потоки, вместо того, чтобы изливаться в соляные болота или теряться в песках, имели бы выход в море, они оказывали бы еще более благотворное влияние, так как уносили бы из пропитанной солью почвы излишек растворимых химических веществ и тем сделали бы ее такой же неистощимо-плодородной, как и лесс Китая.

Но эта пустынная суровая страна не оставалась неизменной в течение тысячелетий. В третичную эпоху, которая, быть может, была свидетельницей появления на земле своеобразнейшего существа – человека, там, где ныне тянутся голые равнины Гоби и бассейны Тарима, волновалось море; из него выступали новые горы, и мощные глыбы погружались в глубину его. Когда же море исчезло, и Средняя Азия приняла нынешний вид свой, то много времени еще должно было пройти, прежде чем страна обратилась в ту голую степь, какой мы ее знаем теперь. Ледниковый период, покрывший Сибирь мощными глетчерами, вряд ли способствовал этому превращению. Таким образом, к концу ледникового периода, который в настоящее время должен считаться исходным пунктом исторического исследования в этих странах, людские обитатели Средней Азии населяли еще сравнительно обильную влагой, благоприятную страну, которая лишь постепенно обратилась в голую степь и пустыню. Факт этот очень важен, раз мы хотим выяснить значение Средней Азии для возникновения культуры. Зато осталось неизменным возвышенное положение страны, обусловливающее даже в южных пределах ее умеренный, почти холодный климат и оказывавшее сильное влияние на население.

Средняя Азия в тесном смысле слова частью окаймляется, частью пересекается многочисленными горными цепями, которые, благодаря своему направлению с запада на восток, также оказывают значительное влияние на характер и историю страны и разделяют ее на несколько областей. На юге исполинский вал Гималайских гор так резко отделяет холодное Тибетское плоскогорье от жаркой Индийской низменности, что эти две, столь тесно граничащие между собою области оказывали друг на друга лишь слабое влияние, а в политическом отношении никогда не вступали в близкие сношения. Далее к северу Куен-Лунь со своими второстепенными цепями отделяет Тибет от пустынного бассейна Тарима, который, в свою очередь, замыкается с севера Тянь-Шанем. Все эти три горных вала соединяются на западе в один мощный горный узел, центр которого занимает Памир; таким образом, с этой стороны Средняя Азия совершенно отделена от Туранской низменности. Но и остальная значительная часть внутреннего азиатского плоскогорья, именно пустыня Гоби и окружающие ее степи, окаймлены огромной дугою горных цепей, из которых назовем на западе Алтай, на севере – Саянские горы и Яблоновый хребет. По ту сторону Алтая простирается Сибирская низменность, которая отделена от низменности Восточно-европейской лишь Уральскими горами; путь же на северо-восток загроможден громадой гор, выполняющих большую часть Восточной Сибири. Поэтому-то страсть средне-азиатских народов к переселениям меньше всего толкала их в эту сторону. Горные же цепи запада никогда не удерживали надолго потоков кочевников, которые в равнинах Туркестана и западной Сибири находили достаточно простора для своего развития и укрепления. Движению народов на юг мешали Гималайские горы, с восточной же стороны, наоборот, Китай, хотя и защищен до некоторой степени горами, был открыт напору степных народов. Таким образом, направление горных цепей с востока на запад явственно отразилось и на переселении народов.

Но это влияние сказалось не только в крупных передвижениях народов. Всеобщему движению в направлении с востока на запад должны были следовать и менее значительные мирные передвижения в целях взаимного общения, передвижения, которые для роста культуры имеют гораздо большее значение, нежели разрушительные бурные потоки кочующих орд, и которые в стране, предназначенной служить посредницей между восточной и западной культурой, заслуживают полного нашего внимания. У подножий этих длинных горных цепей лежат оазы, которые одни делают для путешественника возможным передвижение по безотрадной пустыне бассейна Тарима. Если в древние времена, когда страна была богаче водой, передвижение по ней и было менее затруднительно, все же и тогда движение это должно было приноравливаться к направлению горных цепей и сосредоточиваться у их подножий: природа страны указывает пути, по которым идет торговля и культура. Исходными пунктами для международного общения являются, с одной стороны, низменности, лежащие на восток от Каспийского моря и тесно связанные с Ираном и более далеким Западом и даже с Индией; с другой стороны – Китай, эта древняя культурная страна Востока.

Обстоятельством величайшей важности является тут то, что горная цепь Куэн-Лунь, пересекающая самое сердце Средней Азии, вместе с своими отрогами и параллельными цепями, Алтык-Тагом и Нянь-шанем, простирается вплоть до среднего Гоанго, т. е. до плодороднейших частей Китая. Вдоль этих горных цепей, в особенности с северной стороны, тянется плодородная, более или менее хорошо орошаемая полоса земли, делающая возможным развитие земледелия и открывающая путь через ужасы пустыни к бассейну Тарима. Значение этой области, нынешней провинции Кань-су, для культуры и истории страны неизмеримо велико. Здесь-то впервые завязалась борьба между настойчивыми китайцами и степными кочевниками; здесь заложен был оплот из укрепленных городов и земледельческих колоний, перерезывавших пастбища беспокойных среднеазиатов и послуживших центром для политического покорения всей внутренней Азии; здесь же еще в более глубокой древности должен был пролегать путь, по которому двигались первые посредники между восточной и западной цивилизацией, а, быть может, даже тот народ, который впервые занес культуру в Китай.

Далее на запад, от провинции Гань-су, через бассейн Тарима, возможны два пути: один южный, у северного подножия Куэн-Луня, и другой северный, вдоль южного подножия Тянь-Шаня. Южный путь, направление которого указывается оазами Чаргалык, Черчен, Кириа, Хотан и Ярканд, в настоящее время почти заброшен; но зато тем важнее путь северный, с оазами Хами, Турфан, Карашар, Куча и Аксу. Оба эти пути сходятся в Кашгаре и ведут через западную горную цепь к Фергану. Начиная от Хами, который служит для Китая ключем к Средней Азии, есть более северные пути, ведущие в Туркестан и южную часть Сибири, в особенности пути по долине Или и вдоль северного подножья Тянь-Шаня к озеру Балхаш. По другую сторону горных цепей, в Туркестанской низменности, лежат торговые города: Самарканд, Бухара, Коканд, Ташкент, обязанные своим процветанием, главным образом, сношениям с Китаем и Средней Азией; города эти являются посредниками в торговых сношениях Востока с Европой, западной Азией и Индией и вместе с тем центрами богатых областей, орошаемых источниками и горными потоками; они же служат укрепленными пунктами оседлых земледельцев в беспокойной стране кочевников.

Но Средняя Азия не является исключительно проезжей дорогой для торговых сношений; она имеет свои собственные продукты, которые привлекают покупателей и увеличивают источники существования населения. Первое место между этими продуктами занимают минеральные богатства: в восточном Туркестане лежат богатейшие местонахождения иадеита и нефрита, которые и до настоящего времени необычайно высоко ценятся в Китае; Алтай богат металлами, которые уже очень рано создали здесь особую культуру; Тибет и некоторые части Сибири обладают богатыми золотыми россыпями; наконец, поваренная соль, находимая в степях, вывозится в довольно значительном количестве из Монголии в Китай. Из растительного царства Средняя Азия доставляет ревень, который особенно успешно произрастает в Гань-су и издревле вывозится на Запад, как ценное лекарственное средство. В северной части Средней Азии и в Сибири шкуры ценных пушных зверей послужили причиной раннего развития, даже на сравнительно далеком севере, торговых сношений, как с Западом, так и с Китаем.

Самые же важные продукты, как для самих жителей Средней Азии, так и для вывоза, доставляет, конечно, скотоводство. Оно-то, главным образом, делает возможной легкую подвижность степных народов, но оно же ставит их движению определенные границы, ибо кочевник, пока не имеет другого источника для своего существования, может оставаться на более или менее продолжительное время лишь там, где его скот находит себе достаточно пропитания. Но и здесь опять-таки возникает известное ограничение свободы передвижения. Кочевники внутренних частей Средней Азии, которые разводят лошадей, рогатый скот, овец и верблюдов, пользовались самым широким простором, так как степи Туркестана, Западной Сибири, Восточной Европы, Ирана и Западной Азии представляли собою пригодные пастбища для их стад; наоборот же, тибетские пастухи, существование которых тесно связано с существованием яка или монгольского быка, который может жить только в тесно ограниченной области, так же мало могли предпринимать далекие завоевательные походы, как и сибирские оленеводы, которые не могут покидать своих тундр. С другой стороны, доступ среднеазиатским кочующим ордам в Тибет или в северную Сибирь был затруднителен или даже совсем невозможен: по мотивам экономическим походы их должны были направляться, главным образом, на восток или на запад, т. е. должны были следовать тем путям, по которым велись торговые сношения. Лишь гораздо позже походы буддийских пилигримов проложили через Среднюю Азию важный путь в направлении с юга на север.

Если без знакомства с Средней Азией и ее народами непонятна история прилегающих к ней стран, то еще менее понятна история среднеазиатских степных стран без обозрения окружающих их культурных стран: Китая на востоке, средиземноморских стран на западе и Индии на юге.

Слабее всего было в течение долгого времени влияние Индии на степные страны внутренней Азии, хотя она многократно наводнялась ордами кочевников из Средней Азии; политического же влияния она, можно сказать, никогда не оказывала, так как стена Гималайских гор удерживала от воинственных предприятий, для которых, к тому, Тибет, по своим природным условиям, не являлся особенной приманкой. Попытка совершить поход из Индии в Китай, сделанная Джауна-Магомет-шах-ибн-Тоглуком в 1337 г., потерпела неудачу уже у Гималая и осталась единственной в своем роде. Дух же зато и здесь оказался сильнее оружия: огромная теплица религиозно-философского мышления, как можно назвать северную Индию, постепенно оказала свое влияние и на Среднюю Азию и путем распространения буддийского учения властно изменила нрав и склонности кочевников. Здесь, разумеется, имеются в виду, главным образом, отдельные семена, которые переносились через горы и самостоятельно пускали там корни; о продолжительной же связи духовного мира Индии и степных кочевников и речи быть не может.

Совсем иного рода отношения Китая к Средней Азии. Горы западного Китая представляют, правда, известную преграду против вторжений кочевников до тех пор, пока благоприятные стратегические условия поддерживаются достаточно сильной и хорошо организованной армией; преграда эта была еще сознательно усилена сооружением великой китайской стены, но, несмотря на то, она лишь временами оказывалась достаточной. Часто практиковавшаяся Китаем политика вооружать степных кочевников друг против друга и поселять некоторые племена в качестве пограничной стражи в пределах естественной ограды страны приводила временами к тому, что из защитников эти племена обращались в повелителей и действовали заодно со своими среднеазиатскими собратьями. Оружием Китая против степных народов были издревле не столько воинственный дух его жителей или недоступность страны, сколько высокая культура, благодаря которой на плодородной почве возможно было поселение необычайно густого населения. Если даже страна вся или частью и поддавалась напору то степных жителей Средней Азии, то тибетцев, то горных племен восточной Сибири, толпы победителей быстро стушевывались среди превосходившего их численностью покоренного населения, а грубая сила их не могла противостоять влиянию высшей цивилизации; кочевники могли захватить политическое, но не духовное руководительство.

Страны западно-азиатской культуры защищены лучше, чем Китай, от напора беспокойных жителей степей. Между Каспийским морем и Гималайскими горами возвышаются горы хорасанские и афганистанские. Лежащие впереди их плодородные страны по рр. Сыр-Дарье и Аму-Дарье, где могли образоваться земледельческие колонии и укрепленные города, составляли аванпосты культуры. Но между Каспийским и Черным морями возвышается как бы намеренно воздвигнутый крепостной вал, Кавказ, отделяющий Западную Азию от южнорусских степей, которые издревле служили ареной кочующих орд. До тех пор, пока эти естественные пограничные стены охранялись, плодородные нивы Западной Азии были ограждены от хищнических и завоевательных нашествий кочевников. Но население Ирана, которое стояло здесь на страже культуры, под конец пало под напором вторжений: в степных областях, которых не лишены ни Иран, ни Сирия, ни Малая Азия, кочевники скотоводы находили удобные места для поселения, вследствие чего они сохранили дольше, чем в Китае, свои особенности и только отчасти смешались с покоренными народами.

Этим объясняется огромная разница между Востоком и Западом: в то время, как Китай всегда только внешним образом покорялся кочевникам, парализуя их в конце концов целесообразной колонизацией степей, древняя культура западной Азии не устояла пред напором постоянно возобновлявшихся нашествий степных наездников, и страны эти надолго подпали под власть Средней Азии.

Европа, восточные степи которой переходят без резкой границы в степи юго-западной Сибири, не всегда могла устоять против напора орд, выходивших из Средней Азии: гунны проникли вплоть до Атлантического океана, авары и венгры дошли до Франции, монголы достигли восточной Германии, а волна османов разбилась лишь об укрепленные валы Вены. До сих пор еще в этой части света живут остатки выходцев из Средней Азии в лице мадьяров, турок и многочисленных финнских и монгольских племен России. Но Западная Европа, благодаря своему влажному климату, недостатку в обширных пастбищах, благодаря своей народной мощи и своей цивилизации, по крайней мере, недолго терпела от их нашествий, и сумела перенять наследие западноазиатской культуры.

Достаточно беглого взгляда на географические условия всей Средней Азии, чтобы заметить то глубокое различие в экономических условиях, которое разделяет жителей этой области от жителей соседних стран, кочевников от земледельцев. Рассматриваемые на расстоянии исторической перспективы, взаимные отношения между теми и другими представляются непрерывной войной, проявляющейся то в виде бурных нашествий, то в виде упорной борьбы или систематических ухищрений – непрерывное зрелище крови и разрушения. При ближайшем рассмотрении ужасы этой мрачной картины значительно слабеют, и мы узнаем, что и здесь борьба не всегда была правилом, что потребность обмена и торговых сношений заставляла часто представителей различных хозяйственных форм мирно сближаться и забывать старую вражду. Но и контрасты между хозяйственными формами, по большей части, не были настолько резки, как это можно было предполагать, судя по грандиозности исторических событий, в которых эта борьба проявлялась в исполинских размерах.

Большинству кочевников земледелие не совсем чуждо. Можно было бы допустить, что обычай обрабатывать удобные участки земли по берегам рек или в других достаточно орошенных местах явился впервые следствием хищнических войн с культурными народами: взятые в плен рабы могли употребляться, главным образом, для земледелия, так как для охранения стад достаточно было собственных членов орды, а промышленная деятельность, самое большее, могла иметь место только в немногих городах Средней Азии. Но, по-видимому, в Азии земледелие древнее, чем скотоводство в степях, и, вероятно, сначала оседлые народы первые частью обратились в кочевников, другие же кочующие племена должны были несомненно перейти непосредственно от захватного хозяйства к скотоводству. Таким образом, возможно, что земледелие некоторых средне-азиатских народов является возвратом к старым хозяйственным формам. Земледелие придает образу жизни бо́льшую устойчивость и ослабляет наклонность к хищническим набегам, так как, в случае нужды, именно в случае уменьшения количества скота от падежей, охотнее прибегают для поддержания своего существования к земледелию, нежели к грабежу своих соседей. Но нельзя также рассматривать жизнь кочевых народов, как беспорядочное странствование: у киргизов, например, летние пастбища составляют общую собственность племени, и каждая семья выбирает себе место по своему усмотрению. Но более удобно расположенные места, пригодные для зимних стойбищ, составляют строго ограниченную частную собственность отдельных семей, и таким образом территория племени точно определена. Между количеством скота и размерами пастбищ существует известное соотношение, которое не может быть нарушено: кто увеличивает свои стада, тот должен увеличить и свои пастбища. Таким образом, в действительности, и кочевники обнаруживают в своем роде не менее ясно выраженное стремление к земельной собственности и к точному определению границ ее, как и земледельцы.

Но при расширении своих пастбищ кочевники гораздо охотнее должны нападать на себе подобных, нежели на культурные народы, которые занимаются земледелием и живут в городах. Кочевой быт ни в коем случае не является такой хозяйственной формой, которую без дальнейших рассуждений можно поставить на место земледелия, точно так же, как пастбища скотовода не могут непосредственно быть обращены в пашни земледельца. Кочевое хозяйство, наоборот, утилизирует преимущественно такие земли, которые не могли бы прокормить оседлых земледельцев. Во время своих постоянных странствований со стадами по сухим, но богатым травой степям, кочевник превращает негодную для человеческого употребления растительность обширных обиженных природой областей в молоко и мясо. Земледелец умеет использовать по своему сухую степь лишь там, где он может снабжать свои поля достаточным количеством влаги; с другой стороны, земля, раз она уже культивирована и должна прокармливать относительно довольно густое население, слишком дорого ценится, чтобы она умышленно была обращена на нужды скотоводства. Правда, один монгольский полководец предложил однажды, в эпоху покорения Китая монголами, своему князю превосходный план истребить всех китайцев и обратить страну в пастбище; но даже у этих самых диких сынов Средней Азии идея эта не встретила сочувствия. В малых размерах подобные планы все же приводились в исполнение, хотя вряд ли предумышленно, особенно в Западной Азии, где оседлые земледельцы часто совершенно истреблялись во время завоевательных походов, искусственное орошение приходило в упадок, и страна сама собою снова обращалась в степь, по которой кочевники могли отныне беспрепятственно кочевать. Самым главным мотивом, побуждающим скотовода напасть на земледельца, является желание овладеть его движимым имуществом и рабами, а также врожденная жажда войны и страсть к господству, – черты, столь характерные для скотовода-кочевника; сама же земля редко его соблазняет.

Когда углубляешься в исторические предания, которые с такой любовью повествуют нам о войнах, убийствах и грабежах кочевников и отражают весь тот ужас, который должны были оставить страшные бурные потоки азиатских кочевых народов в сердцах переживших их, то виновники этих ужасов представляются в самом мрачном свете, и легко склоняешься к тому мнению, что это были скорее лютые звери, чем существа, заслуживающие названия «человек». Но такое заключение было бы слишком поспешно: там, где существуют мирные сношения между оседлыми жителями и кочевниками, а это скорее правило, чем исключение, там кочевники выступают в лучшем свете. В той мирной борьбе, какой являются в сущности торговля и обмен, преимущества на стороне культурного человека. Но симпатии непредубежденного наблюдателя скорее склонятся на сторону кочевников, хорошие качества которых и являются для них роковыми; и тогда, быть может, станет понятно, почему кочевнику война представляется порой единственным исходом из затруднительного положения. В обоих случаях выступают всегда известные черты характера кочевников.

В натуре кочующего пастуха, выросшего в однообразной степи и вынужденного, вследствие постоянных перекочевок, ограничивать свое имущество немногочисленными, удобопереносимыми пожитками, есть одна простая черта, не лишенная величия (ср. объяснение таблицы к разд. 2, G). Широкий ясный горизонт его родины отражается в его уме: цветы фантазии и мысли, которые так пышно распускаются в жаркой индийской низменности или в роскошных садах Ирана, не находят для себя в степи никакой пищи. Жителю Средней Азии так же присуща трезвая ясность ума, как и выросшему на подобной же почве арабу (ср. т. III, стр. 205). Зато эта простота мышления, способная выродиться в ограниченность, дает тем бо́льший простор воле. Непоколебимая сила воли и есть в сущности то оружие, которым кочевники одерживают победы над превосходящими их в умственном отношении культурными народами, довольно часто покоряют их и порабощают; но там, где она неприменима, простой ум кочевника бессилен пред хитростями и уловками культурных соседей. Грубая честность, являющаяся естественным последствием простого независимого существования и всегда присущая кочующим пастухам (еще Гомер называл скифов справедливейшими людьми: ἀγαυῶν ἱππημολγῶν γλακτοφάγων ἀβίωντε, δικαιοτάτων ἀνθρώπων; Илиада, 13, ⅚), делает кочевников излюбленной жертвой хитрых торговцев в городах, даже мишенью их насмешек. Генрих Мозер превосходно изобразил, как на рынках Туркестана оседлые сарты обманывают и издеваются над киргизами, и признает, что в отношении честности и нравственной чистоты киргизы, несмотря на свои наклонности к грабежу, стоят гораздо выше городского населения. Когда известны те отношения, которыми характеризуется везде общение между кочевниками и оседлыми жителями, то проявления дикой жестокости, которые время от времени позволяют себе победоносные кочевники, не кажутся уже столь непонятными.

Вспышки зверства, находящиеся в странном противоречии с обычным мирным, даже добродушным поведением кочевников, имеют часто и другую причину. Жизнь кочующего пастуха не требует того постоянного, правильного применения труда, который круглый год держит в напряжении силы земледельца; но простота его жизни и постоянное пребывание на лоне природы предохраняют его от изнеженности и дряблости. Таким образом, кочевник всегда обладает большим избытком сил, который, быть может, долгое время остается в скрытом состоянии, но лишь только представляется случай для его применения, он внезапно прорывается в бурной, дикой форме: а раз дело начато, оно доводится до конца, в особенности грабежи и убийства. Однако, при всей страсти к разрушению, кочевник проявляет при случае и черты великодушия и непосредственной доброты; даже рыцарство не чуждо кочевнику; им славятся народы тюркского племени; эта же привлекательная черта характера сохранилась и в нынешних мадьярах, превратившихся из кочевников в оседлую нацию. Простота и ясность мысли, равно как и сила воли кочевника объясняют нам, почему он так легко делается властелином оседлых народов, которые частью изнежены культурой, частью крайне боязливы, вследствие чрезмерного развития торгового духа или фантазии, частью, наконец, лишены широкого размаха, благодаря суровому повседневному труду. Кочевник умеет водворять порядок; не взирая ни на что, он прокладывает себе путь через густую чащу переплетающихся порослей, которые так пышно произрастают на старой культурной почве, и приносит свет и воздух в удушливую атмосферу. Сам он не создает культуры, но косвенным образом способствует ее прогрессу, уничтожая границы между различными странами и создавая мировые государства, бесконечный горизонт которых воскрешает идею о единстве человеческого рода даже там, где эта идея, казалось, совсем заглохла вследствие политической раздробленности и самодовольства. В конечном результате, разумеется, всегда оказывается, что накопленный труд бесчисленных поколений, поскольку он воплотился в культуре, сильнее необузданной энергии кочевников; и даже самый дикий степной народ в конце концов вынужден склониться пред властью мысли и незаметным давлением высшей культуры.

Историческая перспектива, в которой обыкновенно события, близкие нам, представляются исполински великими, а более отдаленные – всегда менее значительными, естественно должна давать особенно неверные картины относительно стран, которые крайне мало доступны были доисторическому исследованию: огромные периоды времени почти совершенно стушевываются, и события, которые были решающими для всего человечества, при отсутствии каких-бы то ни было непосредственных данных, могут быть восстановлены лишь в крайне бледных чертах. Таким образом, начало развития человечества должно волей-неволей остаться без рассмотрения. Если первоначальной родиной человечества была юго-восточная Азия, как это заставляет предполагать открытие Дюбуа (1894 г.) на о. Яве Pithecanthropus erectus’a, то оно могло уже в очень давние времена расселиться отсюда по всей остальной Азии; но сказать что-нибудь определенное по этому вопросу не представляется возможным. Доказано, что в Сибири человек был современником мамонта. Но опыт связного изложения истории человечества в настоящее время может начаться лишь с конца ледникового периода, так как с тех пор более не происходило уже таких крупных изменений в климате и устройстве поверхности земли: все возрастающее высыхание Средней Азии и пр. само по себе, правда, достаточно крупное явление, но оно ни в коем случае не может сравниться с исполинским явлением природы – ледниковым периодом.

Народы Средней Азии и Сибири представляют в различной степени смешения два главных типа, которые мы находим и в Европе; расу длинноголовую, предки которой, быть может, были первоначально в родстве с неграми, но которая приобрела на севере светлый цвет кожи и отчасти белокурые волосы, и расу короткоголовую, также с относительно светлым цветом кожи, наиболее чистыми представителями которой мы должны считать в настоящее время монголов и северных китайцев. Кроме того, как доказывают доисторические находки в Европе и древнейшие сведения о Китае и Японии, местами была распространена карликовая раса, которая, однако, мало-помалу исчезла среди других рас и не оказала никакого влияния на культуру. Зато тем важнее было отношение длинноголовых племен к короткоголовым. В настоящее время в Средней Азии решительно преобладает тип короткоголовый, но этому предшествовало несколько важных ступеней развития.

По окончании ледникового периода север Европы и Азии заполнили, по всем видимостям, народы длинноголовые, которые вообще преобладали в обеих этих частях света, за исключением некоторых областей Средней Азии. Остатками этих долихоцефалов служат, вероятно, айны на о. Иесо и Сахалине, далее енисейские остяки, сохранившие среди народов монгольских и финно-угрских идиомов свой древний язык, и другие обломки вымерших сибирских народов; на юге, уже в Тибете, длинноголовые весьма заметно выделяются среди смешанного населения. Некоторые из этих длинноголовых первобытных народов северной Европы и отчасти Азии, под влиянием климата, стали светловолосыми и голубоглазыми; их мы встречаем и теперь еще в большом числе в Сибири и даже в Средней Азии. По всей вероятности, длинноголовость, а также темный цвет кожи были общими признаками первобытного человечества.

Если светлоцветные народы выработались под влиянием климата, то короткоголовая раса представляет, быть может, разновидность, происхождение которой можно объяснить облегчением борьбы за существование, обусловленным ростом культуры. Аналогию этому мы находим в мире домашних животных, где та же основная причина приводит к самым различным изменениям, к исполинскому или карликовому росту, шерстистости волос, различной окраске шерсти и т. п.; весьма обыкновенной формой изменений служит укорочение черепа, так называемая «голова мопса» у собак, коз, лошадей, свиней, даже у золотых рыбок. Человечество также должно было пережить такой период, когда изменения подобного рода были возможны, пока постепенно исключительное преобладание работы мозга не явилось препятствием для дальнейших изменений и не укрепило уже установившихся различий, поскольку они не сглаживались до известной степени вследствие последующих смешений. В настоящее время организм не приспособляется более к новым задачам: мозг придумывает для него новые орудия и средства защиты; столь же мало оказывают свое изменяющее влияние созидающие силы организма на его материю, но дух разряжает избыток сил в танцах, играх, искусствах. Верно ли это или нет, во всяком случае еще в ранние времена образовалась в Азии короткоголовая раса, заселившая на протяжении исторических времен бо́льшую часть этой части света, равно как обширные области Европы. Первоначальной родиной этой расы должна была быть внутренняя Азия, но возникла ли она в Тибете, как полагает Карл Евгений Уйфальви, или в Монголии, как с бо́льшим правом утверждает A. Keane, или, наконец, еще западнее, в Туркестане или даже Иране, этого пока нельзя установить.

От этой-то расы, кажется, исходят начатки высшей культуры. Действительно, первый проблеск достоверных исторических знаний указывает нам на западе и на востоке Азии, в Вавилонии и в Китае, на короткоголовое население, как на носителей культур, которые, по основным своим чертам, находятся между собою в тесном родстве и властно приводят к заключению, что некогда существовала связь между этими народами или по крайней мере, между их цивилизациями. Их культура покоится на возделывании земли при помощи плуга и на скотоводстве, стало быть, на тех же основах, как и наше современное хозяйство. Что здесь не может быть речи о естественных приобретениях, которые неизбежно делались каждым прогрессирующим народом, доказывается примером культурных народов Америки, которые, не зная ни плуга, ни скотоводства, остались при способе возделывания земли мотыгой, хотя во всех других отношениях их сельское хозяйство стояло на высокой ступени развития. В восточной, как и в западной Азии пшеница была первоначально самым главным хлебным растением. Точно также и скотоводство, которое вначале ограничивалось исключительно разведением рогатого скота, обнаруживает совершенно сходные черты в обеих областях: в древней Вавилонии, как и теперь еще в Китае, рогатый скот служил исключительно рабочим или убойным скотом; молоко же в пищу не употреблялось. Этим резко отличаются эти два культурных народа от номадов, прервавших впоследствии взаимную связь между западом и востоком, ибо существование кочующего скотовода покоится, главным образом, на молоке его стад. По-видимому, к тому времени, когда обе культуры еще соприкасались между собою или только что стали возникать на общей первоначальной родине, уже разводили лошадей; но и тут обнаруживается особенность: лошадью не пользовались для верховой езды, точно так же, как и употребление лошадиного молока, этого любимого напитка скифов (ἱππημολγῶν) и монголов, совершенно не было известно.

Другой, общей обеим древним культурам, особенностью служит знакомство с медью и бронзой, так что мы должны считать короткоголовые расы также изобретателями обработки металлов. Это также важно и для Европы: и сюда, в ранние времена, следуя направлению Альп, переселились с востока короткоголовые племена, распространившие знакомство с отливкой бронзы вплоть до Британии. Другой сходный культурный поток достиг юга Сибири, где богатые медные копи и золотые россыпи Алтая способствовали появлению своеобразной культуры бронзы. Со временем исследование доисторических времен прольет больше света на все эти отношения, в особенности, когда станут возможными на китайской почве раскопки в широких размерах; сравнительное языкознание и исследование мифов также должны будут принять участие в этой работе и, быть может, удастся достигнуть поразительных результатов. Укажем, например, хотя бы на сказание о драконе, встречающееся и на востоке, и на западе, но в Китае, по-видимому, в более древней форме, усматривающей в крылатой небесной змее благодетельное божество, между тем как на западе более молодые божества света представляются большей частью в победоносной борьбе с драконом облачным и грозовым.

Если первоначальная родина культуры и не в Средней Азии, то все же связь между обеими древнейшими культурами должна была завязаться через эту страну: из этого сразу становится понятным огромное значение Средней Азии в истории человечества. Впрочем, выражение «первоначальная родина культуры», быть может, слишком поспешно; возможно, что отдельные приобретения древнеазиатской культуры могли появиться в различных местах, пока не произошло взаимного ознакомления с ними и объединения. Но если действительно существовала первоначальная родина, то она вряд ли находилась в восточной Азии, так как местообитания первобытного китайского населения в северном Шеньси, следовательно, в ближайшем соседстве с проходом Ганьсу, равно как и известные предания, указывают на вторжение с запада, исходным пунктом которого Фердинанд фон-Рихтгофен считает оаз Хотан. О происхождении же первобытных короткоголовых обитателей Вавилонии, сумерийцев, мы пока почти ничего не знаем (ср. т. III, стр. 6).

Итак, можно с некоторой уверенностью сказать только следующее: в Средней Азии или в смежных с ней западных странах образовалась древняя культура, основанная на земледелии, скотоводстве и знакомстве с бронзой; носителями этой культуры были народы короткоголовой расы. Под влиянием этой культуры увеличилось количество населения, так что переселения и колонизация могли идти по различным направлениям. Благодаря этому стало возможно влияние на народы как северной, так и южной длинноголовой расы и приобщение их к этой высшей культуре. Египетская культура является лишь отпрыском, хотя и очень древним и самостоятельным, культуры вавилонской (ср. т. III). По-видимому, влияние древней среднеазиатской культуры отразилось и на юге: уже в до-арийской Индии мы находим разведение рогатого скота без молочного хозяйства. Там, куда не проникало влияние этой культуры, господствовала старая захватная форма хозяйства: охота и собирание съедобных растений или, в лучшем случае, возделывание земли мотыгой, которое должно считаться предварительной ступенью земледелия. Этот первый период кончается приблизительно к концу четвертого тысячелетия до Р. X.

Мнение, что земледелие древнее кочевого быта, противоречит, правда, обычному взгляду, по которому собирание готовых продуктов природы, скотоводство и земледелие считаются правильными ступенями развития, следовавшими одна за другой. Но этот взгляд, так долго стоявший на пути к здравому пониманию именно древнейших вопросов культуры, уже давно поколеблен и, наконец, благодаря превосходным трудам Эдуарда Ганса, совершенно оставлен. Первые земледельческие народы, разрыхлявшие землю плугом, были также и первыми скотоводами. Мы не хотим этим сказать, что с самого начала и рогатый скот, и лошади приручались с сознательной целью употреблять их, как рабочий скот; сравнительное народоведение учит нас, что и в настоящее время первобытные народы, приручая различных животных, прежде всего удовлетворяют всегда своей потребности в забавах и общительности, а потом уже думают об использовании животных для своего хозяйства. Нельзя исключать и религиозных мотивов, которые могли дать первый толчок к укрощению зверей (о поклонении животным в Египте ср. т. III, разд. IV). Конечно, усматривать в давнишнем обычае кастрировать быков особенное доказательство того, что рогатый скот приручался прежде всего в религиозных целях, значило бы заходить слишком далеко; гораздо проще принять, что неукротимые самцы рогатого скота становились, благодаря этой операции более покорными и легче приучались к тяжелой работе с плугом; все жестоко-сладострастные культы, которые впоследствии связаны были с этим обычаем, возникли лишь гораздо позже.

До тех пор, пока приручение рогатого скота, и позднее лошадей, было тесно связано с земледелием, и пока молоко самок не употреблялось в пищу, о кочевом быте не могло быть и речи. Лишь употребление молока дает возможность целым народам основывать свое существование на обладании стадами, не слишком задерживая их размножения чрезмерно частым убоем животных; оно же делает впервые возможным утилизирование сухих степных областей, обращая их даже в источник благосостояния и могущества. Но природа обитаемых областей и пастбищ вынуждает отныне эти племена к постоянным правильным кочеваниям и тем придает всей их материальной культуре черты подвижности и легкости, а их характеру – смесь беспокойства и жажды нападений, которая в их истории является постоянной резкой чертой. Эта новая хозяйственная форма, кочевничество, не могла, однако, возникнуть внезапно: ей должно было предшествовать разведение таких животных пород, которые дают постоянно и притом в изобилии молоко. А это опять-таки результат долгого воспитания, так как сами по себе самки дают лишь столько молока, сколько необходимо для первоначального вскармливания детенышей, после чего этот источник пропитания временно совершенно иссякает. Трудное и продолжительное дело воспитания молочных пород рогатого скота, а потом и лошадей, достигнуто не короткоголовыми культурными народами, из числа которых китайцы и в настоящее время не употребляют молока, а, по-видимому, народами длинноголовыми. И, действительно, мы видим на севере номадов, говорящих на арийском языке, а на юге номадов, говорящих на семитическом языке, представляющих экономические и политические державы. Культура Китая осталась вне их влияния; уж по этому одному номадизм должен был возникнуть в степях Западной Азии и Восточной Европы, а не в Средней Азии. Древнее сумерийское культурное государство, Вавилония, уже за 3000 лет до Р. X. покорено было семитическими номадами; затем победители и побежденные постепенно перемешались и впоследствии выступили на арену истории под именем вавилонян (ср. т. III, стр. 5). Другие семиты твердо держались кочевого пастушеского быта, который так поэтически изображен в древнейших библейских рассказах.

Еще грандиознее было первое появление на исторической сцене арийских номадов. На старый спорный вопрос о происхождении арийцев в сущности невозможно ответить, так как вся постановка вопроса неправильна: в нем переплетаются два совершенно различных вопроса, именно вопрос о происхождении блондинов, или, по крайней мере, светлоцветных длинноголовых, большинство которых в настоящее время пользуется арийскими диалектами, и вопрос об исходном пункте арийского языка. О первом вопросе мы уже говорили: светлоцветные долихоцефалы представляют человеческую расу, которая, под влиянием холодного климата, образовалась из расы длинноголовой, распространившейся со времен дилювия по всей Европе и большей части Азии (стр. 120). Первоначальный же арийский язык, как установлено учеными языковедами, должен был, наоборот, возникнуть в низменности Восточной Европы. Отсюда легко прийти к заключению, что именно возникновение кочевого быта и вызванные им переселения объясняют отчасти необычайное распространение арийских диалектов. При этом нужно принять во внимание еще одно обстоятельство: так как номадизм развился из земледелия, прошедши предварительно через целый ряд промежуточных форм, то вначале он редко появляется в полной чистоте, как хозяйственная форма, основанная исключительно на скотоводстве, но всегда еще более или менее бывает связан с земледелием.

Этим объясняется, почему древние кочевые народы, при всей своей подвижности, обладали также большой способностью к приспособлению и не обязательно тяготели к степям и обширным пастбищным территориям: там, где скотоводство не вполне удовлетворяло, на первый план выступало земледелие, как впоследствии при возрастании населения в Западной Европе или в гористом Иране. Замечательно, что в племенных преданиях кочующих скифов плуг и ярмо упоминаются, как наиболее ранние предметы собственности, и что две с половиною тысячи лет тому назад из скифских степей, при посредничестве греческих торговых городов в Крыму, вывозились огромные количества хлеба.

Великие исторические деяния, с которыми выступили на сцену арийские кочевые народы, суть покорeние и аризирование Ирана и Индии. Волна народов в третьем тысячелетии до Р. X., по-видимому, перекатилась из восточной Европы через Туранскую степь на юг и наводнила прежде всего восточный Иран до долины Кабула, где открывался выход, через который часть арийцев устремилась в Индию, заселенную темноцветными длинноголовыми (о дальнейшем развитии арийских иранцев и индийцев ср. 2 главу четвертого отдела этого тома и т. III, ч. II).

Значительное количество кочевников осталось в степях Восточной Европы и Западной Сибири, где они известны уже по древнейшим греческим источникам (ср. т. III, стр. 132) под именем скифов. Вероятно, под скифами в более широком смысле разумелись все кочевые народы большой европейско-азиатской низменности, между которыми, надо думать, были и народы не-арийского языка; но в более тесном смысле название это относится к кочующим скотоводам этой области, говорившим на иранском диалекте и тем обнаруживавшим свою принадлежность к оттесненным далее на юг иранцам и индийцам. С иранцами, как доказано, были в родстве саки, массагеты, сарматы и сколоты (ср. т. IV, стр. 73). Существование этих племен, хотя они и занимались отчасти земледелием, основывалось главным образом на обладании стадами животных, между которыми рогатый скот и лошади служили преимущественно для доставления молока. Долгое время скифы не обнаруживали наклонности проникнуть в гористые страны Балканского полуострова или пробраться через Кавказ в область ассиро-вавилонской культуры; а Иран был усеян их собственными сородичами, перешедшими там постепенно к оседлому образу жизни. Зато на востоке они распространились очень далеко, быть может, даже за Алтай, и там другие народы переняли их хозяйственные формы. Белокурые кочевники встречались и позднее в большом количестве в западной части Средней Азии.

Кочевой быт получил дальнейший сильный толчок благодаря изобретению верховой езды на лошади. Дикая лошадь, по-видимому, приручена была короткоголовыми культурными народами уже в раннюю эпоху, хотя, без сомнения, позднее, нежели рогатый скот, и употреблялась для перевозки тяжестей. Китайцы также издавна знакомы были с лошадью, употреблявшейся для перевозки боевых колесниц, как у вавилонян; но все же это не столь уже глубокой древности: египтянам, к которым она перешла от кочующих гиксов, она раньше была неизвестна (т. III, Египет). Для запряжки в телеги она и раньше употреблялась кочевниками, пока они не познакомились с искусством верховой езды и, благодаря этому, сделали огромные успехи в быстроте передвижения. Были ли арийские индийцы при своем вторжении знакомы с верховой ездой, все еще не установлено вполне точно; но что уже во времена Гомера скифы были наездниками, не подлежит сомнению (ср. выше, стр. 120).

Железо стало известно кочующим племенам позже, нежели оседлым культурным народам. Когда в царствование Кира иранские массагеты вели свои войны с персами в области нынешнего Туркестана, они знакомы были только с медью и золотом: и то, и другое они получали из рудников Алтая, а, быть может, из древней области металлургии Кавказа.

Вследствие великого переселения арийцев связь между древними культурами Востока и Запада совершенно прервалась, если она вообще еще существовала в то время. Отныне китайская цивилизация получила дальнейшее самостоятельное развитие, хотя она и не оставалась совершенно неподвижной и недоступной внешним влияниям: то, что проникало впоследствии в Китай долгим опасным путем через территории кочевых народов Средней Азии или морским путем, вокруг Индокитая, было слишком ничтожно, чтобы оказать глубокое влияние. Извне китайскому народу приходилось напрягать все силы, чтобы то оттеснять номадов, наступавших на его границы, то поглощать их и, наконец, путем систематически выдвигаемых к границе земледельческих колоний, раздроблять их и делать более миролюбивыми.

Номады, с которыми китайцам приходилось вести борьбу, не были кочующими скотоводами арийского языка, но представителями короткоголовой расы или монгольского племени, названного так по имени одного выступившего в позднейшее время воинственного народа. Древнейшая история Китая ничего еще не сообщает о борьбе с номадами, но лишь о борьбе с силами природы и разве только о столкновениях с первобытными обитателями, стоявшими еще на ступени «захватного» хозяйства. Как бы ни были невероятны и неопределенны отдельные из этих древнейших преданий, но отсутствие каких-бы то ни было повествований о набегах кочевников, которые впоследствии стали чем то повседневным и при позднейшем искусственном восстановлении истории вряд ли могли бы быть забыты, является в высшей степени знаменательным признаком.

С другой стороны, при исследовании раннего появления арийских и семитических кочующих скотоводов на западе, обнаруживается тот замечательный факт, что хозяйственные формы кочевого быта перешли с запада на восток и здесь были усвоены короткоголовыми народами Средней Азии сравнительно поздно. Знакомство с разведением рогатого скота и лошадей, а также, как доказал Отто Шрадер, с телегой существовало у арийцев раньше, чем у урало-алтайцев и монголов. Народы, перешедшие к кочевому быту, не были, конечно, такими культурными народами, как китайцы и вавилоняне; это были отрасли короткоголовой расы, которые в скудно одаренных природою странах оставались непричастными к культурам народов, живших в более благоприятных условиях, а вели довольно жалкое существование в степи в качестве охотников и собирателей растений. Что среднеазиаты действительно должны были непосредственно перейти от «захватного» хозяйства к кочевому быту, доказывает слабая склонность к земледелию, присущая большинству народов Средней Азии, и большое значение охоты и собирания ягод и кореньев для пропитания скотоводческих народов Средней Азии. Далее на севере, где разведение рогатого скота и лошадей уже мало вознаграждает труд, многие народы и поныне остались при чисто «захватном» хозяйстве, другие лишь поздно стали приручать северного оленя и тем сделали возможным особого рода номадизм и в северной Сибири. Существовал ли у среднеазиатских кочевников бронзовый период, хоть сколько-нибудь продолжительный, или они перешли непосредственно от каменного периода к железному, еще не выяснено; однако, последнее вероятнее для большинства народов Средней Азии, за исключением, конечно, древней области бронзы в Южной Сибири и в смежных с ней областях.

Те же затруднения, которые мешают изучению истории других мало-культурных народов, стоят также на пути исследования населения Средней Азии: мы не можем опираться на исторические предания самих этих народов, но мы вынуждены довольствоваться главным образом сообщениями их культурных соседей. Правда, искусство чтения и письма распространилось постепенно и в Средней Азии, не раз даже тут возникали самостоятельные письмена (см. табл. к разд. G); но именно это последнее обстоятельство послужило препятствием к тому, чтобы литературные памятники распространялись за пределы ограниченных территорий и тем были бы предохранены от гибели. Поэтому-то остатки среднеазиатской исторической литературы весьма скудны и ограничиваются для древнейших времен несколькими надписями на могильных и победных памятниках, каковы могильники Орхона, которые для истории тюрков являются неоцененным сокровищем. Все остальное мы вынуждены черпать почти исключительно из сообщений восточных и западных соседей, китайцев и народов Западной Азии и Греции.

Так как в истории Китая отношение его к среднеазиатским народам играло постоянную роль и так как китайские историки отличаются строгой деловитостью, то китайские источники являются самыми надежными и важными, а для древнейшей истории монгольских номадов и действительно единственными. К сожалению, характер китайского языка и письмен сильно затрудняет сравнительное исследование: названия народов и местностей никогда не встречаются в настоящем виде, но всегда приспособляются к китайскому способу произношения, вследствие чего они часто поразительно искажены и исковерканы. Иногда, при помощи других источников или путем филологических умозаключений, можно восстановить первоначальную форму; но часто эти вспомогательные средства оказываются недействительными, и ничего более не остается, как оставить в силе китайское название.

Самым ранним сообщением с Запада о состоянии Средней Азии является «Arimaspeia» Аристея, которая появилась, по-видимому, в VII веке до Р. X. и послужила одним из важнейших источников для Геродота. Несмотря на поэтическую оболочку этого произведения, в основе его, по-видимому, лежит действительное путешествие, приведшее автора по старому среднеазиатскому торговому пути к бассейну Тарима (ср. стр. 135).

То обстоятельство, что первые известия о среднеазиатских кочевниках мы находим только в китайских источниках, естественно объясняется тем, что волнения, возникшие после появления и организации воинственных кочующих племен монгольско-тюркского языка и потрясшие мало-по-малу большую часть Азии, раньше всего должны были болезненно отозваться на Китае. Богатый, легко доступный Китай так же привлекал к себе кочевников, как сладкие плоды привлекают ос; когда же он отражал нападения, то кочевники, конечно, направлялись в другие места, и тяжелые удары передавались от племени к племени вплоть до самых отдаленных стран. Но Китай в истории кочевников играл роль не только мишени для диких разбойничьих набегов: он послужил в то же время и школой, в которой они впервые ознакомились с зачатками государственности и с преимуществами общественности. Можно положительно сказать, что, если бы не пример организованного исполинского государства Китая, среднеазиаты долго еще, а, быть может, и навсегда остались бы на ступени мелких разъединенных племен, неспособных совершить ничего великого, и не достигли бы той ступени культуры, которая необходима была для выполнения их исторической задачи. Уже с самых ранних времен мы видим китайцев деятельными организаторами кочевников; еще для монголов Китай был образцом, которому они обязаны тем, что могли организовать свое огромное мировое государство и управлять им. Номады же, с своей стороны, отплатили за эти благодеяния черной неблагодарностью, разбойничьими набегами и нападениями на мирную Срединную Империю, и на колоссальное зло, причиненное ими Китаю, конечно, нельзя смотреть как на случайное кровопускание, которое могло только сослужить службу перенаселенному Китаю. Но справедливость требует не забывать и того, что на косный, изнывавший под гнетом однообразного труда китайский народ полные энергии династии кочевников оказывали благотворное возбуждающее действие что в периоды вырождения под влиянием кочевников вновь оживало уважение к мужским добродетелям, храбрости, верности и справедливости.

Эти благоприятные стороны общения с кочевыми соседями оказали свое действие на Китай, конечно, лишь косвенно и постепенно; главная же задача Китая всегда заключалась в том, чтобы удерживать беспокойных обитателей степей подальше от земледельческих областей и всячески их укрощать и сделать безвредными. Неблагородные средства, как употребление отравленных стрел или отравление колодцев в степи, при случае применялись иногда китайскими полководцами; не было, естественно, недостатка и в лжи, и в обмане. Но эти некрасивые средства стушевываются перед крупными мерами защиты и нападения, при помощи которых китайская цивилизация в конце концов осталась победительницей. Одни оборонительные меры, в виде содержания на границе больших плохо дисциплинированных масс людей или сооружения пограничных крепостных валов, сами по себе представляли только слабую временную гарантию. Прежде всего необходимо было приобресть влияние на беспокойные степные народы и воспользоваться им всеми способами в интересах Китая. Таким образом, мы видим постоянно китайскую дипломатию озабоченной прежде всего тем, чтобы импонировать грубым номадам своим могуществом и своей более высокой культурой, прививать им новые потребности, смягчать их нравы и, наконец, связывать их владетельные династии родственными узами с Китаем. Они добились того, что постепенно высшим честолюбием степных князьков стало – получить пышный китайский титул и жениться на китайских принцессах. Эти родственные связи давали, конечно, при случае кочевым властелинам удобный предлог вмешиваться в споры из-за престолонаследия и даже самим домогаться императорского титула; но, в общем, это все же служило на пользу Срединной империи.

Другой задачей китайской политики было натравливать кочевников друг против друга и за спиной какого-нибудь притеснителя поднимать против него новых противников. Это стремление послужило отчасти причиной того, что Китай завязал связи с весьма отдаленными от него народами, что́ косвенно опять-таки способствовало распространению китайской культуры и торговых сношений. Другой, более опасный способ одолевания одних кочевников при помощи других заключался в том, что более мелкими ордами китайцы заселяли свои же собственные пограничные области, и им поручалась защита страны от их же братьев-кочевников. Огромное множество среднеазиатов было этим путем мало-по-малу приобщено к культуре и в конце концов поглощено. Но довольно часто также эти охранители границы вступали в союзы с нападавшими и, благодаря своему знакомству со страной, становились вдвойне опасными, или же они стремились к политическому влиянию внутри страны; из таких орд вышли многие китайские династии и распадение на феодальные владения, которое так долго подвергало опасности единство Китая, в значительной мере должно быть приписано им же.

Продолжительная победа китайской культуры над кочевниками была возможна, естественно, лишь тогда, когда переходили от обороны к наступлению. Вооруженное наступление, самое бо̀льшее, могло и должно было, впрочем, служить лишь подготовительной ступенью к действительной упорной культурной работе; без этой последней действие его было лишь преходяще: в степи исполинские армии Китая погибали, и рассеянные ими кочевники вскоре опять появлялись у границ империи с жаждой добычи. Совсем иначе обстояло дело, когда по стопам армии или же самостоятельно появлялись в степи выносливые земледельцы, которые основывали в благоприятных пунктах многолюдные колонии и укрепленные города и тем клали верное основание для китайского владычества. К основанию таких колоний побуждало не столько перенаселение Китая, которое в древности не было так сильно, как в настоящее время, сколько, в гораздо большей степени, желание приобрести политическое влияние на степь: принудительная колонизация преступниками встречается уже очень рано и доказывает, что трудное дело, для которого могло не оказаться достаточно добровольцев, старались осуществлять по определенному плану. Естественно, что раньше всего и успешнее всего колонии основывались вдоль полосы оазов и древнейшего торгового пути по северному склону Куэнь-Луня; без сомнения, особенно побуждало к этому желание обезопасить торговлю и вступить в непосредственные сношения с обитателями оазов, лежавших в бассейне Тарима. Интересы торговли не были, однако, единственным основанием, побудившим впоследствии столь миролюбивый Китай продолжать свое движение вперед вплоть до Каспийского моря, но и здесь решительно выступало желание продолжить пределы китайского владычества по ту сторону области степей, чтобы тем приостановить беспокойные нападения кочевников. Подобные же побуждения вынудили недавно Россию проникнуть из Сибири в Туркестан и остановиться лишь по ту сторону области кочевников, у персидской и афганской границы; только таким путем явилась возможность радикально подчинить кочующие орды.

В самой Средней Азии возникновение кочевого быта с его жаждой войны и подвижностью способствовало в высшей степени смешению народов. Об этом свидетельствуют уже данные языка: подобно тому, как в более древние времена, под влиянием кочевой жизни, распространился на западе арийский язык, так впоследствии в Средней Азии и далеко в Сибири и Европе получила господство монгольская и финно-угорская лингвистическая группа. Природа безграничных степей, в которых народы скопляются и перемешиваются подобно облакам пыли, отражается здесь на фактах исторических. Самостоятельные народности могли сохраниться разве только в ущельях немногих гор. Если же какой-нибудь народности удавалось некоторое время развиваться беспрепятственно, то в конце концов, под натиском окружающих народностей, она неизбежно подвергалась разложению и растворялась в другой народности с тем, чтобы впоследствии подвергнуться вместе с этой последней той же участи. Незначительные племена увлекают за собою другие, наростают подобно лавинам и, в конце концов, дают свое имя огромной народности, образовавшейся из смешения различных составных частей; народы, пред которыми дрожал мир, распадались подобно лопающимся мыльным пузырям и бесследно исчезали из книги истории. Факт тот, что население Средней Азии в лингвистическом и этническом отношении становилось все однообразнее, что названия народов стали обозначать все менее и менее своеобразные группы человечества. Новые различия возникали только под влиянием культуры и, благодаря смешению с другими расами, на окраинах среднеазиатских степей. Раньше всего подобные смешения произошли, естественно, там, где арийские кочевники граничили с монгольскими и где впоследствии иранские земледельцы утвердились в туркестанских пастбищах; здесь арийские народности потеряли много в смысле пространственного развития своего языка, но зато оказали сильное влияние на расу монгольскую в отношении антропологическом. В Сибири древняя длинноголовая раса многократно смешивалась с монгольской расой. Что же касается лингвистического родства монголов с тибетцами и жителями Индокитая, то оно не имеет ничего общего с этими позднейшими событиями, но может служить указанием на существовавшую очень раннюю связь, не поддающуюся в настоящее время более точному определению. Характерным указанием на эту связь служит название неба и небесного божества (китайское tiën, древнетюркское tengri), вновь вынырнувшее на островах Полинезии под названием Tangaroa и, видимо, занесенное туда из южной Азии волной малайских народов.

Племя монгольских кочевников, впервые политически объединившееся и беспокоившее в течение многих веков восточную Азию, согласно китайским источникам, носило название хиун-ну (Hiung-nu). Сходство этого названия с именем гуннов, наводнивших впоследствии Европу и открывших начало великого переселения народов (ср. об этом т. V, VI), давно уже было замечено, и уже Josephe de Guignes (1721–1800), первый истинный исследователь истории Средней Азии (Histoire générale des Huns, des Turсs, des Mogols и des autres Tatares occidentaux, 1756–58), признал гуннов родственниками или потомками хиун-ну; однако, лишь в последние годы Фридриху Гирту удалось обосновать это предположение основательными доводами. Поэтому и древних хиун-ну (Hiün yün, Hiün уо) следует называть несомненно более правильным названием гуннов; в индийском эпосе они фигурируют, как Hûna, в Авесте, как Hunavô, в греческих источниках, как Punoi и Unoi. В лингвистическом отношении народ этот стоял в близком родстве с появившимися позднее тюрками.

Государство гуннов образовалось в нынешней Монголии за 1200 л. до Р. X., а именно, благодаря, как кажется, одному высокопоставленному китайскому беглецу, создавшему, по примеру своей родины, из разрозненных орд начатки объединенного государства. Еще в предшествовавшем столетии отдельные из этих орд производили набеги на Китай, но не были в состоянии добиться крупных успехов. Со времени объединения гуннов и в особенности с воцарения Чжоуской династии в Китае (1122 г. до Р. X.), ознаменовавшего вместе с тем и начало феодального строя, опасность стала возрастать; существовала ли какая-либо зависимость между войнами с кочевниками и возникновением феодального земельного строя, трудно утверждать при существующей скудости источников. Первый царь из династии Чжоу, Ву-ван, поддерживал еще мирные отношения с гуннами, боявшимися могущества вновь окрепшей под его владычеством империи и старавшимися завоевать его расположение подарками; с ослаблением власти императора набеги гуннов возобновились с новой силой.

В 910 г. был опустошен северный Шаньси; спустя несколько десятилетий, гунны, укрепившиеся в самом сердце Шаньси, были изгнаны оттуда армией, которой предводительствовал лично сам император. Подобные же события повторялись и позднее. По-видимому, в Китае было тогда еще достаточно пастбищных территорий, привлекавших кочевников на продолжительное пребывание там, и мы видим, что и впоследствии во внутреннем Китае оседали мелкие кочующие орды.

За 700 л. до Р. X. гунны проникли до Шань-дуна, в 650 г. они опустошили Чили, и вторжения их в раздробленную феодализмом, неспособную к решительному сопротивлению страну продолжались до тех пор, пока, наконец, в 220 г. повелитель государства Цин (Ch’in), под именем Ши-Хуан-Ди (246–210 г. до Р. X.), не преобразовал его снова в настоящую единую империю, значительно усилил свою власть и отныне выступил решительно против кочевников. При помощи сильной армии изгнал он гуннов из Ордоса, расположенного внутри северной дуги р. Гоанго (см. прилаг. карту Китая), игравшей важную роль, как сборный пункт для вторжений кочевников. Новые владения были обеспечены военными колониями, а собственно Китай был защищен от вторжений хищнических орд исполинским сооружением «великой стены» (см. стр. 68). Начатки «великой стены» существовали уже на границе некоторых более ранних феодальных государств; Ши-Хуан-Ди соединил их в одну оборонительную линию, которая тянулась от прибрежья Желтого моря до порта Ганьсу и должна была положить конец нашествиям гуннов, если б ее заботливо содержали и хорошо защищали. И на первых порах она до известной степени выполняла свою задачу. Она послужила причиной того, что нашествия гуннов направились теперь в другие стороны и косвенно потрясали отдаленные части Азии; но смуты, наступившие в Китае сейчас после смерти Ши-Хуан-Ди, вскоре совершенно уничтожили всю пользу этого огромного сооружения. Тогда-то именно могущество гуннов, под предводительством энергичных полководцев, получило новый толчок.

Эпохой Ши-Хуан-Ди начинается в истории важный период еще и потому, что этот император, благодаря великому сожжению книг (стр. 68), почти уничтожил древнейшую китайскую литературу, так что из предшествовавшей ему эпохи дошли только очень скудные и сухие сведения. Лишь после него источники становятся обильнее. Более точные данные об устройстве государства гуннов мы узнаем уже в эпоху, следовавшую за смертью Ши-Хуан-Ди; тогда взоры китайцев с боязливым вниманием направились на растущее могущество соседних кочевников.

Новый рост государства гуннов произошел во время управления Метэ (Маодунь, Бактур или Багатур), отец которого, Думань (Деумань), распространил уже свою власть от северной Монголии до Ганьсу. Метэ, который должен был быть исключен из числа законных наследников, убил своего отца при помощи преданной ему кучки войска и вскоре сумел вновь воскресить древний воинственный дух своего народа. Он нашел территорию гуннов замкнутой с двух сторон могущественными соседями: на востоке тунгусские племена, родственные корейцам, тунху или ву-хуань (Tunghu или Wu-hwan), основали сильное государство и чувствовали себя настолько сильнее гуннов, что, в случае насильственной перемены правления, требовали большого вознаграждения за свой нейтралитет; на северо-западе, у Алтын-Тага, жили юе-чжи (ср. т. III, стр. 252 и т. IV), кочевой народ тибетского происхождения, являвшийся посредником между торговлей Китая с Западом и тождественный, быть может (ср. стр. 135), с древними исседонами. Тунху, введенные в обман мнимой уступчивостью Метэ, первые подверглись нападению и были рассеяны (в 209 г. до Р. X.); они удалились в горную страну нынешней Маньчжурии. Из татар же сянь-би (Sien-pe, Hsien-pi; тунгусы), живших восточнее и также терпевших от нашествий гуннов, одна часть переселилась в Корею и Японию.

На востоке море ставило неодолимые преграды дальнейшему движению народов; на западе же, где отныне гунны бросились на юе-чжи, толчки этого движения могли передаваться очень далеко. Юе-чжи под натиском своих противников прежде всего убегали в самые отдаленные части своей страны, в бассейн Тарима (177 г. до Р. X.). После смерти Метэ они сделали попытку вновь овладеть этой страной, но потерпели от его преемника новое страшное поражение, приведшее к распадению народа (165 г. до Р. X.): меньшая часть нашла себе местожительство к югу от Нянь-Шаня; ядро же народа, «великие юе-чжи», направилось не к югу, но последовало указанному самой природой западному направлению; будучи вытеснены из бассейна Тарима, они перешагнули через Тянь-Шань и искали прибежища в пастбищах великой азиатско-европейской низменности, этой древней арены скифских номадов. В Иссык-куле они натолкнулись на пастушеский народ иранского происхождения, шэ (she), который под их могучим напором должен был искать убежища в Фергане.

Гуннам, между тем, удалось овладеть частью северо-западного Китая и восточной Сибири. Для подчинения кочевых племен при этом применялся способ, нечуждый и другим среднеазиатским народам-завоевателям и бывший главной причиной необыкновенной смешанности среднеазиатов в этническом отношении: покоренные племена не вытеснялись и не облагались податью, а до известной степени инкорпорировались победителями, так как женщины распределялись между этими последними, а молодых людей размещали по войскам. По своему характеру и образу жизни гунны представляли собою народ, существованье которого, хотя и основывалось на скотоводстве, охоте и отчасти на земледелии, но в котором воинственные наклонности являлись преобладающими. Способная к войне молодежь стояла на первом плане, старики мало ценились; кто не убил, по крайней мере, хоть одного неприятеля, не ставился ни во что. Те приемы борьбы, которые решали впоследствии исход сражений между западными гуннами и монголами, именно внезапный натиск конных лучников, мнимое бегство и град стрел, под которым падали на месте неосторожные преследователи, также развит был уже у древних гуннов, равно как и деление войска на два крыла. Этот военный строй сохранялся и в мирное время: вождь – шанью, который до известной степени управлял центром, имел двух подчиненных ему высших сановников – туки (дуки), из которых один начальствовал над восточным крылом армии и страны, а другой – над западным; в этой организации, присущей и позднейшим крупным государствам кочевников, снова заметно сказывается влияние восточно-западного направления Средней Азии. Туки и некоторые другие высшие сановники обязательно набирались из числа родственников шанью, которые, вместе с немногими представителями других семейств, держали в своих руках действительное управление государством.

После смерти Метэ (170 г.) могущество гуннов возросло. Юе-чжи были совершенно разбиты, а узуны, один из белокурых кочевых народов Средней Азии, были вытеснены на запад из своего местожительства в Ганьсу, а впоследствии, следуя по стопам юе-чжи, прогнали этих последних с берегов Иссык-куля далее на юг. Таким образом, благодаря гуннам, область распространения монгольского языка и расы значительно расширилась. Опаснее всего возрастающее могущество государства гуннов было для Китая, границы которого опустошались: с тех пор, как тибетские номады, жившие в западных горах, вступили в союз с гуннами, и те предпринимали свои хищнические походы по взаимному соглашению с ними, границам Китая стала, по-видимому, угрожать еще большая опасность. Одни только оборонительные меры были недействительны; чтобы освободиться от своих притеснителей, китайцы должны были выступать по старой дороге из Ганьсу к бассейну Тарима, занять здесь твердые позиции, разъединить области южных номадов от северных и в то же время покорить себе необходимые для войска гуннов опорные пункты и места для отдыха к югу от Гоби. Таким путем и западная торговля, успехи которой зависели раньше всецело от капризов кочевников, должна была подпасть под влияние Китая. Энергичный император Ву-Ди (140–87) сделал все для осуществления этого грандиозного плана, завязал сношения с юе-чжи и узунами, угрожал, таким образом, гуннам с тылу и вынудил их, наконец, после ряда победоносных сражений, отступить к северу Монголии (120 г.). Этим был сделан первый шаг к движению на запад, и этим же начался новый период во внешней политике Китая.

Царство гуннов еще долгое время держалось на севере и даже простиралось еще далеко на запад; но его былое величие уже кончилось. Нашествия соседних народов и споры из-за престола потрясли постепенно государство, пока, наконец, в 50 г. до Р. X. оно не распалось на две части, южную и северную, из которых первая признавала китайское верховенство, между тем как вторая долго еще сохраняла свою независимость. Преходящие успехи не могли уже остановить падения могущества гуннов, так как отныне китайцы могли с успехом выдвигать южных гуннов против северных и подстрекать другие кочевые народы к нападанию на окруженное врагами северное государство. Наконец, в 84 г. по Р. X., северное царство гуннов не устояло против нападений, в которых принимали участие и сибирские народы, в особенности одно из племен вновь окрепших тунгусов, сянь-би; часть гуннов бежала на запад, где им еще предстояли блестящие успехи (ср. стр. 143); остальная часть рассеялась или растворилась среди сянь-би (стр. 145), которые отныне заняли бо̀льшую часть Монголии. Южные гунны держались дольше, то как подданные или союзники китайцев, то как их противники или как приверженцы разных претендентов на престол. С 142 г. по Р. X. наступил конец и южному государству гуннов, но не влиянию этого народа на судьбы Китая: мало-по-малу гунны, освоившись с китайской культурой, начали оказывать на него влияние политическое, и, наконец, на троне Небесной империи или обломков, на которые она распалась, время от времени восседали императоры гуннского происхождения. Но они уже не правили, как князья-кочевники: по своим поступкам и образу мышления они обратились в настоящих китайцев.

Так как кочевой быт в западной части Средней Азии древнее, чем в восточной, то великие переселения кочевых народов закончились там гораздо раньше, чем в этой последней. Приблизительно уже за тысячу лет до основания государства гуннов арийские кочевые народы заняли уже Иран и Индию; но тут же их движениям был положен известный предел. Иранцам не удалось проникнуть на запад в вавилонскую низменность (ср. т. III); они, напротив того, должны были ограничиться своей новой родиной и, благодаря влиянию оседлого населения, жившего здесь до них, а также благодаря древней месопотамской культуре, они мало-по-малу становились оседлыми, не теряя, однако, сразу воинственных добродетелей своего прежнего пастушеского быта. Таким образом, смешанный иранский народ, образовавшийся из иммигрировавших арийцев и первобытного населения, стал оплотом Западной Азии против дальнейших притоков номадов. Толчок, данный наступательным движением номадов, встретил преграду в населении, прочно осевшем на своей земле; иранцы не были вытеснены напиравшими ордами далее на запад, но, наоборот, великое переселение народов пришло в состояние равновесия. Когда мидяне и персы достигли господства над всей Западной Азией, они уже были всецело в сфере влияния западной культуры и не в состоянии были иранизировать вновь покоренные страны.

Этим объясняется то, что в течение более тысячелетия об арийских номадах Западной Азии вообще едва упоминается: ассиро-вавилонские источники ничего о них не знают; точно так-же мало сведений дошло о них и до китайцев. Не обошлось, вероятно, дело без войн и передвижений народов; но они, без сомнения, не носили того грандиозного характера, как переселения в Индию и Иран. Мало-по-малу появление короткоголовых кочевых народов в собственно Средней Азии оказало свое влияние в том именно смысле, что отодвинутые далеко на восток скифские орды частью растворились, частью были оттеснены на запад; эти толчки волнообразно передавались потом дальше. Последним следствием самого могущественного толчка было вторжение киммерийцев в Малую Азию около 700 г. по Р. X. Это был кочевой народ фракийского происхождения, пасший свои стада к северу от Дуная. На них бросились скифы (сколоты), которые опять-таки были теснимы сарматами; первой причиной этого движения, быть может, можно считать проникновение гуннов на запад, которые к тому времени уже давно основали государство и не только открыто нападали на Китай, но и двигались на запад. Из Малой Азии и Армении киммерийцы угрожали Ассирии и при этом пришли в соприкосновение с надвигавшимися с востока мидянами (ср. том III, стр. 132; том IV, стр. 54.)

Более определенные исторические данные, появляющиеся вместе с основанием мидо-персидского государства, сразу уже рисуют нам оседлых иранцев в борьбе с номадами; то, что персы выставляются тут стороной нападающей, домогавшейся захвата территории кочующих скотоводов, мнение мало основательное, объясняющееся недостаточным пониманием греческими историками положения Персии, в особенности восточной ее части (ср. том III, стр. 142). В действительности же полусказочный поход Кира против массагетов (530 г.) и точно установленный исторически поход Дария против скифов (515 г.) были только попыткой напасть на вечно беспокойных соседей в их собственной стране и тем обезопасить свои границы; в особенности в основе похода Дария мог лежать план – вызвать сильное смятение среди кочевых народов и напасть на них с фланга, помешать их отступлению и таким образом окончательно их покорить (т. III, стр. 143). Персидское государство было слишком кратковременно, чтобы оно могло выполнить такое огромное предприятие, для которого требовалось упорное терпение китайского народа: попытка Дария, обеспечившего все же персам нижнее течение Дуная, не повторялась более. Наоборот, доказательством того, что скифы хорошо знали слабые стороны персидского государства, служит возникший у них позднее план (том IV, стр. 78) вторгнуться в персидские владения через кавказский перешеек, для чего они старались заручиться помощью спартанцев, которые должны были одновременно произвести нападение на Малую Азию.

Колонизация, которая одна только обещала действительные успехи, тем энергичнее, по-видимому, и легче шла из восточного Ирана, что большинство номадов, как и персы, было иранского происхождения. На берегах Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи, т. е. в Бактрии и Согдиане, рано уже образовались государства с иранской культурой, которые впоследствии соединились политически с Персией, хотя они вряд ли оставались долго в полной зависимости от нее. Благодаря походу Александра Великого (327 г.), они вступили в более тесный союз с новым мировым государством этого властелина и тем подготовили возникновение греко-иранского культурного государства, бактрийского царства, образовавшегося в эпоху селевкидов (250 л. до Р. X.) и обнаруживавшего не малую жизненную силу (ср. т. IV, стр. 152). Царство это, подобно древней иранской Бактрии, было аванпостом против вторжений кочевников. По отношению к кочевым народам оно тоже оказалось достаточно сильным, и лишь нашествие среднеазиатского пастушеского народа не-арийской расы впервые прорвало эту твердую плотину, защищавшую Западную Азию и Индию. Этот новый поток народов, появившийся в 160 г. до Р. X., несомненно был вызван на этот раз, по крайней мере косвенно, гуннами.

Кочевой народ узунов оставил свои местообитания на границах Китая и спасся от владычества гуннов бегством на запад (ср. выше стр. 131). Следуя по дорогам, шедшим по Тянь-Шаню, и перебравшись, наконец, через эти горы, он достиг Иссык-куля, где еще раньше завоевали себе территории выселившиеся юе-чжи. Теперь эти последние вынуждены были отступить, но они не двинулись опять на запад, куда воинственные скифские племена преградили им дорогу, но направились к югу, к Бактрийскому царству, тогдашние внутренние раздоры которого были им, как соседям, хорошо известны. И действительно, северная Бактрия, страна по рр. Сыр-Дарье и Аму-Дарье, досталась им без труда, остальной же части греческого государства к югу от Гиндукуша удалось пока удержать свою независимость; в западном и среднем Иране образовалось Парфянское государство (с 250 г. до Р. X.; ср. т. III, отд. II), с успехом перенявшее роль пограничной стражи против кочевников. Но если Иран оставался недоступным для юе-чжи, то они, по крайней мере, не позволили преградить себе на долгое время путь в Индию, которая издавна оказывала магическую привлекательную силу на все завоевательные народы. Южная часть бактрийского государства продержалась еще приблизительно лет сто. Потом (в 25 г. до Р. X.) Коцуло Кадфиз (Гю-Цзю-Цзе; ср. т. IV, отд. II), объединивший пять племен, на которые распались юе-чжи, покорил нынешний Афганистан; этим прежде всего открылся путь к индийским владениям бактрийского царства. В 10 г. по Р. X. его преемник, Гуэмо Кадфиз или Кадаф, проник в северо-западную Индию и тем положил начало «Индо-скифскому царству: отныне юе-чжи фигурируют в истории под именем индо-скифов. Впоследствии их неоднократно смешивали с «белыми гуннами» (стр. 145), или эфталитами, с которыми они не имеют ничего общего. Тот факт, что Бактрия, вплоть до границ Средней Азии, и значительные части Индии были тогда соединены под одной властью, безусловно много способствовал тому, что индийское влияние, в особенности процветавший тогда в Индии буддизм проложил себе путь на север; вообще Индия вступила в более тесные непосредственные сношения с Средней Азией. Спустя пятьдесят лет после основания индо-скифского царства буддийская пропаганда достигла уже Китая. Государство юе-чжи выказало стойкую жизненную силу и пало лишь в 579 г. по Р. X.

В то время, как большая часть Средней Азии только с появлением кочевых народов приобрела более значительное, хотя в основе и разлагающее влияние на историю и культуру человечества, бассейн Тарима, называемый также Восточным Туркестаном или Высокой Татарией, гораздо раньше и притом совсем в другом отношении заслуживает внимания историков. Хотя самая значительная часть равнины, замкнутой между Тянь-Шанем, Памиром и Куэн-Лунем, представляет настоящую страну степей и пустынь, но, благодаря горным потокам, из которых самые могучие изливаются в реку Тарим и в Лоб-Нор, образовался целый ряд плодородных оазов, могущих давать пропитание многочисленному оседлому населению, и цепь этих оазов, тянущихся у подножия гор, представляет в то же время стоянки для торговых сношений. Вероятно, раньше оазы были многочисленнее, а лежащие между ними пустынные полосы менее пустынны. Таким образом, бассейн Тарима мог служить в древности мостом между культурами Восточной и Западной Азии, а, быть может, служил даже настоящей дорогой народов и видел в своих плодородных областях даже более высокую культуру. Ключ ко многим тайнам древности зарыт под знойными песками Восточного Туркестана.

Таким образом, древние торговые сношения через бассейн Тарима должно рассматривать, как остаток прежней культурной связи, которая сохранилась и при возрастающем опустении страны и при появлении враждебных культуре кочевых народов. Поэтому те, которые желают, напротив, видеть в номадах с их беспокойной подвижностью первых споспешников торговли, забывают, что они никогда не обнаруживали сильно выраженного пристрастия к торговле, хотя, по примеру других, неоднократно убеждались в пользе торговых сношений и охотно занимались торговлей. Кочевник, как таковой, не склонен к накоплению тяжелых ценностей, как это делает городской купец в своих складах; лучшим его богатством всегда остаются стада, размеры которых, в свою очередь, зависят от наличности необходимых пастбищ. Поэтому и в бассейне Тарима настоящих купцов издавна можно было встречать скорее среди оседлых жителей оазов, хотя безопасность и успех сообщений зависели от благосклонности номадов, и порой, благодаря большим переселениям и завоеваниям кочевников, снова открывались закрытые до того торговые пути и снова завязывались сношения между странами, долгое время остававшимися чуждыми друг другу (ср. о государстве юе-чжи, стр. 130).

Древнейшим вполне достоверным предметом торговли, которая велась через бассейн Тарима и которая вызвала оживленные сношения между Восточной и Западной Азией, был шелк. Разведение шелковичного червя является весьма древним достоянием китайского народа; супруга императора Хуан-Ди (стр. 57) славилась, как покровительница шелководства. Для самих китайцев вывоз шелка на запад не имел, по-видимому, никакого особенного значения, на что указывает умалчивание об этом древнейших источников. Судя по этому, торговля должна была вестись, главным образом, чужеземцами, стремившимися путем обмена к приобретению этого высоко ценившегося произведения Китая, между тем как сами китайцы долгое время оставались равнодушными к продуктам обмена, сознавая, что могут вполне обходиться и без них. Но тем более фантазия западных культурных народов интересовалась таинственной восточной страной, производившей драгоценный шелк (ср. выше), и попытки познакомиться с ней поближе начались очень рано. Так, уже Геродот мог опираться на описание одного путешествия, в котором сообщались сведения хотя и не о самом Китае, но о пути, по которому велась торговля шелком, и о положении дел в бассейне Тарима: это именно «Arimaspeia» Аристея, появившаяся в VII в. по Р. X., вскоре после похода киммерийцев (ср. стр. 126 и 132).

Несмотря на фантастическую оболочку, сообщение это, как доказал Вильгельм Томашек, основывается на действительных исследованиях и путешествиях. Исседоны, к которым проник Аристей, действительно существовали; весьма вероятно, что они жили в бассейне Тарима (стр. 130). Западными соседями исседонов были массагеты, следовательно, иранский кочевой народ, кочевавший со своими стадами в Западном Туркестане. Название исседоны, по-видимому, иранского происхождения и, вероятно, дано было этому народу, который сам называл себя иначе, купцами, бывшими по большей части иранского происхождения; этим также объясняется, почему китайские источники не знают этого названия. Исседоны были, вероятно, отраслью тибетского племени, которое некогда было распространено гораздо севернее, чем теперь; может быть, они тождественны или были в родстве с позднейшими юе-чжи, которые впервые были изгнаны из своих местообитаний в бассейне Тарима гуннами. Но трудно допустить, чтобы во времена Аристея население бассейна Тарима было однородного происхождения. Скорее всего, тибетские исседоны, которых иногда называют также скифами, были кочевым народом, который простирал свое господство и над областью оазов; в этих оазах жили, вероятно, и остатки древнейших носителей культуры, подобно тому как и теперь города Восточного Туркестана заселены очень смешанным населением. Длинноголовые иранцы, пришедшие в эту страну в качестве торговцев или переселившиеся сюда в качестве земледельцев, вероятно, уже в очень ранние времена перемешались с давно осевшими здесь короткоголовыми и с племенами тибетских номадов. Северными соседями исседонов Аристей называет аримаспов, воинственный кочевой народ, производивший, по-видимому, частые вторжения в бассейн Тарима. Без сомнения, под ними подразумеваются гунны, с которыми мы уже познакомились (стр. 129), как с притеснителями Китая; во II веке до Р. X. они коренным образом изменили положение дел в Восточном Туркестане, вытеснив юе-чжи на запад. Оседлое население оазов осталось, вероятно, в значительной степени вне влияния этих передвижений. Замечательны также сообщения Аристея о войнах аримаспов с хранителями золота, грифами, жившими к северу от них; эти «грифы» несомненно алтайские народы, носители древней южно-сибирской бронзовой культуры и строители тех гробниц, в которых и в новейшее время еще продолжали находить множество золотых украшений (ср. ниже.). Таким образом картина деятельности воинственных древних гуннов, этой кочевой «закваски народов», развертывается во все стороны: на востоке неутомимые сыны степей беспрестанно врываются в плодородные равнины Китая, на юге они направляют свои хищнические набеги против носителей среднеазиатской экспедиционной торговли, тибетских номадов и жителей оазов бассейна Тарима, а на северо-западе они предпринимают воинственные путешествия к промышленным народам Алтая. Великое нашествие гуннов, потрясшее Европу до основания (т. V), является только могучим продолжением этих древнейших битв за власть и добычу.

Описывая обстоятельно исседонов и аримаспов, Аристей в то же время смешивает, по-видимому, китайцев с гиперборейцами, этим мирным народом, жившим на самом краю света; по крайней мере, сообщаемые им сведения, точный текст которых не дошел до нас, почти совпадают с позднейшими описаниями серов (ср. стр. 53).

Местности и торговые станции в бассейне Тарима, о которых упоминает Аристей, частью можно узнать в существующих еще и в настоящее время населенных пунктах; но что не все из них могут быть восстановлены, можно судить по тому огромному числу засыпанных песком городов, которые недавно были исследованы Свен Хедином. Другим средством к определению служат сведения, сообщенные македонским купцом Маэсом или Титианом в I веке по Р. X. о станциях восточно-азиатского торгового пути. От Самарканда дорога эта вела в Фергану; оттуда доходили до «каменной башни» и долины Кизиль-су; у выхода последней, в области Казиа, лежал важный торговый город, без сомнения, нынешний Кашгар, которому естественное благоприятное положение издавна давало преимущество пред другими городами бассейна Тарима. «Скифскому Исседону», вероятно, соответствовала нынешняя Куча, важнейший торговый пункт живущих к северу от Тянь-Шаня тюркских племен; Асмира, вероятно, – нынешний Хами (Гамул). Первый китайский торговый город в области Ганьсу, до которого доходили караваны с запада, нынешний Су-Чжоу, по мнению Томашека, представляет древний Дрозах. В политическом отношении более значительные торговые города пользовались, конечно, известной самостоятельностью, хотя, с другой стороны, дорожа безопасностью путей сообщения, они не могли оказывать энергичного сопротивления кочевникам. До некоторой степени различные превратности в отношениях кочевников к земледельцам и горожанам отражались, вероятно, также и в бассейне Тарима: то одерживала верх грубая сила, то более утонченная культура. Большое значение для этой культуры имела связь с Индией, – связь, начало которой теряется во мраке; Восточный Туркестан сделался таким образом и тем мостом, по которому индийская цивилизация и в особенности индийская религия проникли частью в Китай, частью в остальную часть Средней Азии, чтобы произвести со временем крупные перемены в характере и образе жизни народов внутренней Азии.

Торговля, направлявшаяся по длинному среднеазиатскому пути, который, по протяжению и опасностям, не имел себе равных в мире, не могла производиться всегда с одинаковым постоянством; внешние влияния и внутренние неурядицы должны были приводить к тому, что сношения то усиливались, то ослабевали или почти совсем прекращались; самые формы торговли подвергались крайним изменениям. И действительно, поскольку мы можем следить вообще за ходом событий, мы видим постоянные перемены: меняются пути, служившие главными артериями сообщения, меняются способы торговли, и, наконец, товары, которыми взаимно обменивались Восток и Запад, не всегда одни и те же или же к старым товарам присоединяются новые.

По основному свойству своему торговля ищет себе путей там, где она встречает наименьшее сопротивление. Это сопротивление, действие которого выражается в опасностях и издержках транспорта и до известной степени поэтому поддается точному учету, может проявляться двояким образом: в виде естественных препятствий и в виде посягательств человека. И те, и другие находятся во взаимной связи: опасному и трудному пути будет оказано предпочтение пред самой лучшей дорогой, если она подвергается частым разбоям, если она обременена чрезмерно высокими пошлинами и обставлена всякими другими неудобствами. В Средней Азии, где, с одной стороны, к услугам торговли между Восточной и Западной Азией были различные пути, и где, с другой стороны, номады всегда готовы были непосредственно грабежом или посредственно, путем пошлин, грабить купцов, торговые сношения, понятно, чаще меняли свои пути, чем об этом сообщают находящиеся в нашем распоряжении источники. Господство гуннов на севере, без сомнения, значительно способствовало запустению северных путей и ограничению торговых сношений путями, лежащими в бассейне Тарима; войны аримаспов с исседонами имели отчасти целью обеспечить за первыми торговую монополию. После изгнания юе-чжи, которые, весьма возможно, тождественны с исседонами (ср. стр. 135), во власти гуннов был и северный путь через бассейн Тарима, между тем как на юге дороги были во власти тибетских номадов, кианов. Из отчета, представленного в 122 г. до Р. X. Чжан-цянем своему императору By-Ди, после исследования путей и способов сообщения, явствует, что торговля сосредоточивалась тогда всецело на юге и направлялась через Сы-чуань и Цайдам к южной окраине бассейна Тарима, так как на севере путь преграждали гунны, а в средней части бассейна Тарима – кианы. Эти неблагоприятные обстоятельства много способствовали тому, что китайцы должны были выйти из своего прежнего равнодушного отношения к степным народам.

Гораздо бо́льшее и притом неблагоприятное влияние на среднеазиатскую торговлю должно было иметь открытие новых сношений между Китаем и прочими культурными странами по совершенно иным путям. Правда, попытки вступить с Индией в непосредственные сношения через Тибет и тем, по крайней мере, устранить для индийских товаров необходимость идти окольным путем через бассейн Тарима, не удались, несмотря на то, что император By-Ди принимал для этого различные меры и что в небольших размерах торговые сношения между Индией и Тибетом должны были существовать задолго до него. Но тем сильнее развилась впоследствии морская торговля, когда, после завоевания южного Китая, расстояние между китайскими и индийскими гаванями значительно сократилось. Замечательно, что настоящий рост морской торговли наступил лишь во II-м веке по Р. X., когда китайцы снова потеряли господство над среднеазиатскими дорогами.

Перемены должны были произойти также в способах торговли. Торговля между отдаленными странами может производиться двояким образом: либо каждое племя последовательно передает товары на границе другому, пока, наконец, после многократного обмена, они не достигнут своей конечной цели, либо представители одного или нескольких народов делают торговлю с отдаленными странами своей профессией и проделывают со своими товарами весь путь; возможно при этом допустить, что на протяжении одной части торгового пути преобладает караванная торговля, на другой – экспедиционная. По среднеазиатским дорогам предпочтение оказывалось то одному, то другому виду торговли, смотря по обстоятельствам. Но экспедиционная торговля древнее торговли караванной, требующей широкой постановки дела. Действительно ли она производилась местами, как повествуют древнейшие западные источники, в простой форме «немой торговли», или полусказочным серам приписывались обычаи, которые практиковались в других местах при сношениях с первобытными народами, это трудно выяснить. Судя по всему характер отношений Китая к внешнему миру, китайцы, как деятели торговли с отдаленными странами, должны были выступить поздно, между тем как купцы иранского происхождения всегда стремились захватить в свои руки караванную торговлю по всему пути. Противниками непосредственных торговых сношений между Востоком и Западом являлись, естественно, номады, в особенности гунны, которые скорее готовы были привести в запустение все дороги, чем отказаться от крупного барыша при экспедиционной торговле. Трудность и отсутствие безопасности для торгового сообщения приводили к тому, что в различных местах возникали крупные складочные пункты, служившие в то же время рынками для окружающих народов, таковы: Самарканд в Западном Туркестане, Кашгар – в Восточном.

Заметнее всего торговые перемены сказались на самих объектах торговли, на товарах. Частью вывозились продукты самой Средней Азии: нефрит, ревень, мускус и золото, как в Китай, так и на Запад, и в Индию; главным же образом торговое оживление в древнейшее время поддерживалось пристрастием западных народов к китайским товарам. Затем в предметах вывоза из Китая и в товарах, которые мог предлагать в обмен Запад, произошли различные перемены.

Самым важным и наиболее ходким товаром был безусловно шелк; древнейшие западные источники называют китайцев серами, «людьми шелка» (стр. 53). Трудно определить, когда могла возникнуть торговля шелком и шелковыми материями. Поразительно, что Аристей, по-видимому, совсем не упоминает об этом (стр. 135), но после того как Вильгельм Гезениус доказал, что некоторые места библии, относящиеся к VI веку до Р. X. (Езекииль, 16, 10, 13, и Исайя, 49, 12), относятся к китайцам и к шелковым материям, то этому обстоятельству нельзя придавать никакого значения. Самый факт существования оживленной торговли с Китаем едва ли был бы объясним, если б на дальнем востоке не существовало уж тогда такой сильной приманки, как шелк. Значительная часть шелковых материй, по-видимому, шла в Финикию, где их окрашивали в более яркие цвета или переделывали в полушелковые материи, которые снова пускались в оборот. Вывоз шелка из Китая должен был неизбежно получить чувствительный удар, лишь только удалось привить культуру шелковичного червя и в других странах, чего надолго нельзя было предотвратить. И действительно, культура шелка постепенно распространилась по направлению древнего торгового пути: движение китайцев на Запад (ср. ниже, стр. 140) перенесло в 140 г. до Р. X. культуру тутового дерева и шелковичного червя в Туркестан, после чего эта страна стала постепенно важным местом вывоза шелка.

Персам новая культура также не оставалась чуждой; одно время Персия, производившая сама шелк и овладевшая дорогами в Китай, захватила даже почти всецело в свои руки торговлю шелком. Лишь в 557 г. византийцам удалось ввести яички шелковичного червя и таким образом подорвать персидскую монополию. Благодаря этому, естественно, начался новый значительный упадок вывоза шелка из Китая; и только гораздо позже, когда европейские государства завязали с Китаем торговые сношения морским путем, и, благодаря более дешевым морским фрахтам, цены на шелк пали, китайский шелк снова стал широко конкурировать на рынке.

Другую группу товаров, которые вывозились из Китая на запад, составляли разные сорта лака и глазури. Некоторые сорта восточно-азиатских лаков и теперь еще пользуются самой лучшей славой; торговля ими должна была издавна быть очень выгодной. Вероятно, лакированные деревянные изделия также стали уже рано вывозиться, как в новейшее время они снова вывозятся в огромных количествах из Японии.

Совсем иначе обстоит дело с теми двумя товарами, которые впоследствии приобрели величайшее значение для китайской торговли и в известном смысле заступили место шелка, на который спрос стал слабее, именно – с фарфором и чаем. Фарфор, если не был изобретен, то, по крайней мере, стал изготовляться в Китае в более или менее значительном количестве лишь в VII в. по Р. X., между тем, как гончарное искусство было там известно с древнейших времен. Чай приобрел значение в самом Китае лишь в IV веке по Р. X.; и много времени прошло, пока его оценили заграницей и пока он стал именно для номадов Средней Азии необходимым напитком, что до известной степени поставило эти беспокойные племена в зависимость от Китая.

Если Китай был в состоянии во всякое время доставлять товары, которые для западных народов были в высшей степени привлекательными, то издавна возникал важный вопрос, что можно было предлагать взамен самодовольному Китаю и сходной с ним в этом отношении Индии? Индия и Китай не нуждались совсем или в весьма незначительных размерах в товарах, которые им доставляли европейские и западно-азиатские купцы; их вывоз мог возмещаться единственным товаром, ценившимся в восточных культурных странах, именно благородными металлами. Следствием этого было то, что золото и серебро стекались в огромных количествах в Индию и Восточную Азию, но за то это отнимало у западной торговли необходимые орудия обмена. Плиний Старший вычислил, что ежегодная потеря, которую терпела от этого Римская империя, равнялась 20 миллионам марок, из которых Индия поглощала около 12 миллионов.

Запад не мог в течение долгого времени оплачивать свой вывоз из Востока одними драгоценными металлами, место которых рано или поздно должны были заступить произведения более высокой культуры и промышленности; весьма характерно при этом, что именно древняя финикийская и сирийская индустрия доставляли продукты для вывоза в Восточную Азию, что вместе с тем служит доказательством высокой древности меновой торговли. Если между товарами, ввозимыми в Китай, на первом плане стояли материи, то высокую ценность придавало им не ткацкое искусство, хорошо знакомое и китайцам, а искусство красильное, благодаря которому даже издержки далекого транспорта не казались слишком великими. Понятно, что финикийские пурпурные материи, которые славились на всем Западе и на которые существовал большой спрос, старались сбывать и на Востоке. А к окрашенным материям присоединялся еще более высоко ценившийся в течение долгого времени товар, стекло, которое также в совершенстве изготовлялось на сирийских фабриках. Судя по китайским источникам, до тех пор, пока искусство приготовления стекла не было знакомо китайцам, стекло ценилось на Востоке наравне с драгоценными камнями и соответственно этому оплачивалось. Но, подобно тому, как торговле шелком по среднеазиатскому пути был нанесен удар распространением шелководства в Персии и Восточной Римской империи, так и ввоз стекла в Китай упал с того момента, как вместе с распространением этого товара распространилась, в конце концов, и тайна его производства; это случилось в V в. по Р. X., следовательно, лет за сто до знакомства Византии с шелководством.

Понятно, что при среднеазиатской торговле обменивались не только вышеназванные товары: Китай доставлял временами большие количества железных товаров, а также шкуры, попадавшие в Китай отчасти благодаря торговле с Сибирью, отчасти, как дань кочевых народов, а Запад ввозил пряности, драгоценные камни и т. п.; кроме того, поток индийской торговли в бассейне Тарима изливался в русло восточно-западной торговли. Но эти товары не могли поддерживать цветущего состояния обмена, коль скоро потребность в важнейших объектах ее уменьшалась или совершенно исчезала.

Как мы видели, потребность Китая в торговых сношениях была первоначально незначительна: иностранцы устремлялись в Срединную империю, чтобы приобретать дорогие китайские товары; китайцы же довольствовались тем, что выменивали различные иностранные произведения, без которых они, в крайнем случае, свободно могли обходиться. Но это благоприятное положение Китая не могло долго продолжаться: постоянный усиленный вывоз должен был привести к тому, что развилось нечто в роде экспортной индустрии, т. е., что шелк, лак и т. п. производились в большем количестве, чем этого требовал внутренний китайский рынок. Если внезапно прекращался вывоз, тогда и для Китая возникали серьезные последствия. Кроме того, с течением времени Китай все же привык к некоторым заграничным товарам, без которых он уже не мог обходиться, в особенности к пряностям и кореньям Индии и Аравии; и в этом отношении всякое замешательство в торговле должно было чувствоваться сильнее. Самый серьезный момент такого замешательства наступил тогда, когда гунны разбили на голову юэ-чжи и замкнули бассейн Тарима, а на юге беспокоили дороги некультурные тибетские орды. Отрезали ли гунны окончательно торговые пути или парализовали торговлю чрезмерными пошлинами, во всяком случае положение стало невыносимым, и китайцы вынуждены были оказать противодействие, лишь только во главе их стал энергичный государь.

Еще и другие соображения вынудили их двинуться на бассейн Тарима. Китай сознавал, что угрожавшее ему все возроставшее могущество номадов можно было сломить лишь под условием, если утвердиться у них с тылу и в то же время посредством хорошо укрепленной этапной линии разделить страну степей на две части. И в этом случае старый торговый путь через бассейн Тарима представлялся естественной линией передвижения, причем торговые города сами собой являлись опорными пунктами.

Так, при императоре Ву-Ди в 125 г. до Р. X. была сделана первая попытка снова открыть среднеазиатский торговый путь и вместе с тем сломить чрезвычайно усилившееся могущество гуннов. Союзников Китай искал при этом в непримиримых врагах гуннов, юе-чжи, овладевших тогда как раз северной Бактрией и Согдианой и таким образом державших в своих руках западные выходы бассейна Тарима (стр. 130 и 135). By-Ди послал к ним своего полководца Чжан-цяня (Chang-Ch’en), но дорогою он был взят в плен гуннами, и попал к юе-чжи лишь спустя десять лет, а после тринадцатилетнего отсутствия вернулся в Китай. Своей главной задачи – заключить союз с юе-чжи и условиться насчет совместного нападения на гуннов, – он не мог выполнить, так как успехи юе-чжи в Бактрии дали будущим планам этого народа новое, нежелательное для Китая направление; зато он привез в Китай много сведений о западных странах и Индии. Попытки By-Ди завязать на этом основании сношения с Индией через Тибет не удались. Зато предпринята была энергичная борьба с гуннами, причем китайцы сознательно держались в своих военных действиях старого торгового пути: проход Ю-мюнь был занят и обеспечен военными колониями, а власть гуннов ослаблена многократными ударами, пока, наконец, они не были вытеснены из бассейна Тарима. Торговля снова расцвела с той только разницей, что теперь и китайские караваны и миссии тянулись на Запад и завязывали там политические сношения, раньше всего с народом ань-си (An-hsi), под которым мы, следуя Фридриху Гирту, должны разуметь парфян (ср. выше. стр. 74). Самым крайним восточным пунктом парфянского государства была тогда, как кажется, Маргиана (Мерв, Му-лу китайских источников); китайцы, следовательно, без сомнения, проникли до этого места.

Многие мелкие государства бассейна Тарима, а, быть может, и местности, лежащие еще западнее, вступили в более тесные политические сношения с Востоком и частью признали владычество Китая. Непосредственные же китайские владения лишь в 108 г. были продолжены до Лоб-Нора, т. е. до восточной окраины бассейна Тарима (см. прилагаемую карту) и защищены крепостями. Впоследствии китайские войска проникли вплоть до Кашгара (в 101 г. до Р. X.). Но господство китайцев в бассейне Тарима никогда не было прочно, хотя они многократно заключали союз с узунами против гуннов; могущество последних было еще слишком сильно, чтобы допустить продолжительное присоединение мелких государств Восточного Туркестана и уйгуров к Китаю. С каждым успехом или поражением гуннов в борьбе с Китаем усиливалось или ослабевало влияние их на бассейн Тарима и на западную торговлю.

Но и другие кочевые народы Средней Азии вмешивались в тамошние дела. Бездетный царь маленького государства Ярканд (Шао-че) назначил своим наследником одного из сыновей царя узунов. Жители Ярканда, после смерти своего властелина, с согласия китайского императора Сюань-Ди, вызвали этого принца из Китая, где он воспитывался, и передали ему царское достоинство, чем они надеялись одновременно обеспечить за собою покровительство узунов и китайцев (в 64 г. до Р. X.). Но брат покойного царя, при помощи гуннов вскоре сверг с престола нового властителя, будто бы выказавшего себя или действительно бывшего жестоким тираном, и убил его. Вслед за этим появилось китайское войско, убившее, с своей стороны, похитителя престола и посадившее, именем Китая, нового правителя, который, по-видимому, и утвердился там. С течением времени влияние Китая в бассейне Тарима стало ослабевать. В начале первого столетия по Р. X. могущество Ярканда возросло настолько, что царь мог простереть свое владычество на весь бассейн Тарима, после того, как его желание, чтобы Китай признал его правителем Восточного Туркестана, было отклонено (в 33 г. по Р. X.). Просьбы других угнетаемых мелких государств и запретительная система торговли, введенная царем Ярканда, вынудили будто бы Ши-Цзу к наступлению; однако, война с Яркандом была предоставлена, главным образом, гуннам, которые с переменным успехом теснили это новое государство в бассейне Тарима.

Лишь в 72 г. по Р. X. началось второе великое движение китайцев на Запад. Желание иметь открытое сообщение с Западом усилилось тогда благодаря введению буддизма, нашедшего себе путь в Китай через бассейн Тарима. Миссия, посланная самим Мин-Ди, вторым императором из позднейшей или восточной династии к юе-чжи, вернулась в 65 г. по Р. X. и сообщила более точные сведения о буддизме, после чего император возымел желание воздвигнуть в своей столице статую Будды и стал выражать к новому учению особое расположение, не оказывая ему все же предпочтения пред учением Конфуция (ср. стр. 75). Главной же причиной нового движения против Запада было, без сомнения, то, что южные гунны, вновь соединившись с северными, препятствовали движению и окончательно привели в расстройство и без того неудовлетворительное положение дел в бассейне Тарима. Различные китайские войска выступили в 72 г. против гуннов, между прочим одно, под предводительством генерала Бань-Чао, по старинному торговому пути в бассейн Тарима. Появление этого выдающегося полководца и дипломата тотчас решило победу китайского влияния на местные мелкие государства, которые все терпели от необеспеченности торговли и господства воинственной политики гуннов.

Но на этот раз китайцы не удовольствовались своей легко доставшейся им добычей: до них дошли тем временем сведения, что на западе находится могущественное государство, Да-цин, мировая Римская империя. Замечательная взаимно-притягательная сила крупных государств, которая вытекает в сущности из самых основных условий их существования и которая вынуждает их мало-по-малу поглощать все лежащие между ними мелкие государственные единицы и тем создать для себя твердые ясные границы, эта сила начала обнаруживать свое действие и здесь, хотя, в виду громадности расстояний, их отделявших, здесь едва ли возможно было достигнуть успеха в этом отношении. Точных сведений о состоянии Римской империи китайцы никогда не добились. Фридрих Гирт доказал, что они до известной степени знали лишь восточную часть ее и принимали Антиохию за столицу империи. Появившееся же впоследствии название для Римской империи, Фу-линь, относится, по-видимому, наоборот, к Вифлеему и указывает, следовательно, лишь на христианскую веру позднейших римлян. Поход же Бань-Чао, приведший его почти до самых границ политического влияния Рима, был совершен лишь спустя несколько десятилетий после покорения бассейна Тарима. Бань-Чао перешагнул через горный вал, лежащий в западной части бассейна, перерезал владения юе-чжи и достиг, наконец, Каспийского моря, откуда он послал разведчиков дальше на запад, чтобы подготовить нападение на Римскую империю. Но полученные им неблагоприятные сведения и преклонный возраст побудили его вернуться в Китай, где он и умер вскоре.

Политическое значение его завоеваний было велико, но не могло быть продолжительно: многочисленные мелкие государства, которые пред лицом его армии отдались под покровительство Китая, должны были волей-неволей идти своим путем и вступать в соглашение с другими своими могущественными соседями, коль скоро Китай перестал оказывать им действительное покровительство. Доходов, которые Китай извлекал из западных областей в виде дани, подарков и пошлин далеко недостаточно было для покрытия огромных расходов. Сверх того, старая китайская политика, и слышать не желавшая о расширении владений за пределы древних границ и придававшая мало значения развитию торговли, подняла скоро голову. Уже в 120 г. по Р. X. Китай был склонен отдать назад все свои владения по ту сторону прохода Ю-мын, и лишь по совету одного из сыновей Бань-Чао удержал, по крайней мере, этапную дорогу вплоть до бассейна Тарима. Возникшие вскоре после того продолжительные смуты в Китае (стр. 78) задержали окончательно всякое более или менее значительное внешнее движение его; к тому значение сухопутной торговли пало с расцветом морской торговли. После этого мелкие государства бассейна Тарима долгое время вели спокойное существование скорее под влиянием Индии, чем Китая.

Движение китайцев на запад, несмотря на отважный план Бань-Чао напасть на Римскую империю, было движением мирным и в общем благоприятным распространению культуры. Гораздо более зловещими стали дела, когда силы среднеазиатских номадов начали искать исхода в Западную Азию и Европу. Северная часть Индии уже попала в руки юе-чжи (стр. 134); приближалось время, когда значительная часть Европы задрожала под бичом желтокожих степных народов. Ядро гуннов, звезда которых в Монголии закатилась, бросилось на западные культурные народы. Последствия, которые имело для Европы нашествие гуннов, а с ними и других азиатских кочевых народов, не относятся к истории Средней Азии (ср. об этом т. V); но на развитие событий в Азии до вторжения гуннов стоит бросить взгляд при свете новейших исследований Гирта.

Долгое время западный культурный мир оставался пощаженным от больших нападений азиатско-европейских кочевых народов, быть может, уже по тому одному, что номады Восточной Европы постепенно становились более оседлыми и больше занимались земледелием. Самым значительным народом являются аланы, тождественные с аорсами древнейших источников. По всей вероятности, речь идет не о тесно сплоченном народе, но скорее о собирательном имени для кочевых племен, живших от Черного до Аральского моря и состоявших частью из остатков иранских скифов, частью из урало-алтайцев. Собственные носители этого имени жили в I столетии до Р. X. к северу от Кавказа, где они еще в 65 г. до Р. X. сражались против Помпея, потом распространились дальше по степи и, кажется, по крайней мере, на время покорили себе большую часть кочевых народов понтийско-каспийской области. Не раз дело доходило и до незначительных сражений с римлянами. Судя по китайским источникам, одна часть территории аланов (Ants ai) принадлежала одно время Согдиане, что указывает на военные столкновения и на этой границе. Нападения через кавказские ворота на персидские и римские владения происходили многократно. Но лишь поступательное движение западных гуннов вызвало огромное передвижение народов.

Первый поход гуннских номадов на Запад был предпринят около средины I-го века до Р. X., когда государство гуннов распалось, благодаря внутренним раздорам и внешнему вмешательству (стр. 132); одновременно несколько властителей старались захватить власть и всеми средствами враждовали друг с другом. Когда один из претендентов, Хуханье, наконец, по-видимому, победил, то против него восстал его родной брат, «вице-король востока». Этот «Чичи», как он стал себя отныне называть, прогнал своего брата из столицы, но потом он обратился на запад, и так как он не мог удержать за собою всего государства, он основал здесь самостоятельное государство, которое постепенно все расширял по направлению к западу. То обстоятельство, что какой-то князь из Согдианы призвал его на помощь против узунов, заставило его перенести центр своей власти в область Аральского моря; здесь, быть может уже тогда часть аланов подпала под власть гуннов. Войны с китайцами в бассейне Тарима прекратились со смертью Чичи (36 г. до Р. X.) и значительно ослабили могущество гуннов.

Могущество их снова возросло, когда в 90 г. по Р. X. другой гуннский князь двинулся на запад с значительной частью своего народа и соединился там с прежними выходцами. Поводом к переселению послужило совершенное падение восточного государства гуннов. Гирт справедливо указывает на то, что в обоих переселениях гуннов на запад участвовали именно самые воинственные и самые сильные элементы: в этом отношении западные гунны представляют отбор из своего и без того воинственного, жаждущего подвигов племени. С другой стороны, вряд ли этот народ сохранился во время своих походов несмешанным, восприняв, вероятно, самых сильных представителей из покоренных племен. Таким путем могла выработаться другая народность, воинственные наклонности которой должны были стать зловещими даже для самых отдаленных стран, коль скоро какие-нибудь особенные обстоятельства указывали этой накопившейся силе путь для разряжения.

Китайцы, после того как успехи, достигнутые Бань-Чао во время его походов на запад (стр. 142), по большей части совершенно были утрачены, еще в начале второго столетия после Рождества Христова должны были вести борьбу в бассейне Тарима с гуннами и с их союзниками, уйгурами. Начиная с средины этого столетия и западные гунны исчезли с горизонта китайцев, что̀, конечно, служит указанием на то, что воинственные номады, отказавшись, наконец, от покорения себе вновь своих старых местожительств, обратили свое внимание в другие стороны. Целых два столетия еще они, как кажется, ограничивались мелкими стычками, пока в 350 г. по Р. X. лавина не пришла в движение. Гунны прежде всего бросились на аланов, умертвили их короля и частью покорили их себе, частью прогнали их дальше на запад. Этим открылась для гуннов большая восточно-европейско-сибирская степь и намечено было направление их дальнейшего движения. То обстоятельство, что завоевательный поток не направился в Персию, цветущие поля которой несомненно сильно манили к грабежу, объясняется страхом, который внушало номадам тогда еще могущественное ново-персидское государство сассанидов (ср. т. III, стр. 274).

И в Европе появление гуннов далеко не оказало бы такого сильного влияния, если б Римская империя не пришла уже тогда в упадок, а германские народы не находились бы в беспокойном движении. Потрясения, перенесенные Европой после того, как гунны, под предводительством Баламира, ворвались в 375 г. в придунайские земли, не относятся уже к истории Азии (ср. том V). Но в походе на Запад вряд ли участвовали все гунны и аланы; скорее владычество гуннов ограничилось пределами понтийско-каспийской области: когда после смерти Атиллы (453 г.) пало европейское царство гуннов, то остатки этого народа большею частью вернулись на восток и нашли себе пристанище в старых местообитаниях гуннов и аланов. Любимому сыну Атиллы Ирнаху (Hernac, Irnas) досталось господство над этими землями. В VI-м веке государство распалось на все более мелкие и мелкие владения, князья которых часто вмешивались в войны между персами и византийцами или воевали между собою. В 558 г. гуннское войско проникло вплоть до Константинополя. Вероятно и отдельные составные части, из которых образовался этот смешанный воинственный народ, с падением власти гуннов, приобрели опять самостоятельное значение, пока, наконец, и самое имя гуннов не исчезло из истории.

Та же судьба постигла другую, также сильно смешанную ветвь гуннов, именно «белых гуннов», или гефталитов, укрепившихся в нынешней Хиве и предпринимавших, начиная с 420 г., жестокие набеги на Персию. Царь сассанидов Пероз пал в борьбе с ними (484). В 531 г. произошли последние битвы с этими гуннами, которые впоследствии смешавшись с другими, вынырнули как бы вновь под именем хорезмийцев (ср. т. III).

После разрушения великого гуннского государства в Средней Азии и после отступления большинства гуннов на запад, большая часть Монголии досталась сянь-би (Hsien pi; ср. стр. 86 и 132), так как китайцы не имели ни охоты, ни возможности утвердить за собою эту огромную степную область. Тунгусский народ сянь-би происходил из нынешней Маньчжурии и своим появлением на западе внес новый расовый элемент в «кашу народов» монгольских степей, приняв, весьма вероятно, в свой состав остатки гуннов и других степных народов. Подобно всем степным народам, сянь-би распадались на множество меньших племен, которые, по большей части, в политическом отношении были совершенно самостоятельны, но при случае объединялись под властью одного энергичного полководца, и тогда они представляли страшную силу, действие которой тотчас же отражалось в Китае и в бассейне Тарима.

Такое усиление могущества сянь-би наступило в 150 г. по Р. X., когда во главе одного из их племен стал Дунь-ши-хуай (Дарджегве?), простерший вскоре свою власть и на другие народы. Это новое кочевое государство едва ли уступало в величине прежним гуннским государствам и обнимало приблизительно те же земли, так как теперь, как и прежде, наименьшие препятствия были со стороны востока и запада; даже прежнее деление этой исполинской территории на среднюю часть, восточное и западное крыло было вновь принято сянь-би. Так как единство этого государства поддерживалось собственно только личностью его властелина, то со смертью первого государя (190 г.) могущество сянь-би значительно ослабло и наверно пало бы под давлением китайцев, если бы последовавшее вскоре после этого падение династии Хань в Китае (220 г.) и наступившие вслед затем смуты не устранили этой опасности. Таким образом, сянь-би могли на время достигнуть великой цели господствующих кочевых народов: держать под своим контролем западную торговлю (ср. стр. 137); они, как и гунны до них, должны были для этого войти в соглашение с тибетскими кочевыми народами в южной части бассейна Тарима.

Многие орды сянь-би, во время междоусобных войн в Китае, нашли благоприятный случай к переселению в эту страну то в качестве наемных войск, то в качестве основателей самостоятельных владений. Самым могущественным из таких племен были то-ба (Тʼора, Tu-fa). Между 338 и 376 г. царствующий дом Тоба овладел государством Дай в северном Шаньси. В 386 г. член этого дома Гуй (Kuei) основал там же северное государство Бэй (Пэй), расширявшееся все дальше по северному Китаю, пока оно не охватило все те страны, которые обнимало государство Вэй, государство «трех царств» (стр. 80); в 534 г. Бэй-Вэй распалось на восточное (Дун) и западное (Си) Вэй, павшие в 550 и 557 г. (стр. 83). Ву-гу, также принадлежавший к дому To-ба и бывший с 394 г. наместником Хэси, объявил себя в 397 г. царем Си-бина и основал государство Нань-Лян, которое уже в 414 г. было покорено государем Си-гином. По своему образу жизни и понятиям тоба вскоре стали настоящими китайцами и, следуя вполне обычной политике Китая, они должны были выступить против родственных им степных номадов.

Положение дел в Монголии с течением времени изменилось. Государство сянь-би распалось, после того как самые сильные и многочисленные орды переселились в Китай, а на его место выступило новое государство под властью жуан-жуанов, смешанного племени, воспринявшего в себя, по-видимому, и обломки сибирских первобытных народов, а по языку принадлежавшего к тюркско-татарской расе. Жуан-жуаны, по крайней мере вначале, своей дикостью и нечистоплотностью выказали себя в таком невыгодном свете, что вызвали отвращение даже в своих соседях-номадах, поистине в этом отношении не очень избалованных. Императоры династии Вэй долгое время сдерживали этот стремившийся к господству народ. Свою власть жуан-жуаны впервые утвердили в конце IV-го столетия покорением промышленных племен Алтая, после чего они, проникая все дальше на юго-запад, покорили себе среднеазиатские торговые пути и простерли свое влияние и на Монголию, вплоть до границ Кореи. Государь, которому они обязаны были своим быстрым возвышением, был Далунь (Шелунь, Царун); от имени его преемника Татара (Дудар) произошло будто бы название «татар», которое стали применять к народам тюрко-монгольского племени.

То-ба в северном Китае были вскоре втянуты в тяжелую борьбу с этим новым государством кочевников, но с течением времени они выказали себя очень устойчивыми; после того как уже в 425 г. и позже жуан-жуаны, во время своих многократных нападений на Китай, терпели жестокие поражения и даже были преследуемы в своих собственных владениях, Бэй-Вэй, следуя старой китайской политике, снова простерли свое влияние вдоль старинного торгового пути на запад и тем потрясли до основания своих кочевых противников. Союз с двумя другими государствами, на которые распался тогда Китай, Суном и Ляном (стр. 82), не принес жуан-жуанам никакой пользы; они много раз терпели поражения и не в состоянии были овладеть снова торговыми путями, хотя в 471 г. они поставили в крайне затруднительное положение государства Кашгар и Хотан. Но жуан-жуаны не были окончательно ниспровергнуты китайцами. Лишь в средине VI столетия государство их, ослабленное внутренними раздорами, пало под натиском тюрок. Большая часть народа, по примеру гуннов, бежала на запад: вероятно, что авары, появившиеся вслед затем в восточной Европе в качестве победителей, тождественны с жуан-жуанами. Подобно остаткам жуан-жуанов в Средней Азии, и авары в конце концов окончательно исчезли или растворились среди других народов.

Глядя на этот исполинский рост и следовавшее за ним бесследное исчезновение государств кочевников, можно почти забыть, что Средняя Азия не была исключительно страною пастбищ для кочующих орд, но что она представляла достаточно простора и пищи и для более или менее оседлых народов. Мы уже упоминали несколько раз (стр. 135 и след.) о том, каким образом в оазах бассейна Тарима, под благоприятным влиянием восточно-западной торговли, образовались цветущие и сравнительно культурные поселения, ставшие центрами мелких государств. Но и севернее шли торговые пути на запад, а в горах были области, которые представляли благоприятные условия для земледелия; еще дальше возвышался богатый рудами Алтай, центр первобытной культуры, не исчезнувшей окончательно, несмотря на все хищнические набеги номадов, которые продолжались в течение столетий.

Не подлежит сомнению, что от Тянь-Шаня до Алтая существовали многочисленные города и прочно осевшие народы; но политическая власть была, однако, по большей части, в руках номадов, которые наложили свою печать на политику страны и поэтому и в исторических источниках рисуются совсем иными, чем собственные носители культуры. Самым важным кочевым народом этой области были долгое время уйгуры (югуры, игуры, хой-ху); они образовали ядро тех девяти огуз (орд), к которым принадлежали также тонгра, сукит, эдиз, сап и др. Различали северную ветвь уйгуров, жившую на Селенге и распространившуюся впоследствии до истоков Енисея, и южную ветвь на юге и востоке Тянь-Шаня. В то время как северные уйгуры, называемые китайцами гао-цзэ или дин-лэ, не достигли высшей культуры, южные уйгуры, страна которых соприкасалась или была перерезана важнейшими восточно-западными торговыми путями, не оставались вне влияния культурных народов (ср. ниже). В городах южных уйгуров развилась замечательная смешанная культура, оказавшая сильное влияние на быт других кочевых народов Средней Азии.

Владычество жуан-жуанов в Монголии было сломано тюрками (тю-кю), народом, который, замечательное дело, впервые достиг государственного устройства на Алтае. Тюрки, конечно, ни в коем случае не принадлежали к древним носителям культуры енисейского происхождения на Алтае; это были настоящие номады монгольского происхождения: вероятно, один из тех обломков великого гуннского народа, численность и значение которых снова постепенно возростали. Но несомненно, что металлические богатства Алтая были могучим средством, которым они сумели воспользоваться, совершенно независимо от того, сами ли они занимались их добычей и обработкой или предоставляли эту работу своим искони обитавшим там подданным. То, что при возникновении войны с тюрками жуан-жуаны прозвали их «своими кузнецами», могло быть умышленной насмешкой и не совсем соответствовать действительности. Однако, нужно принять в соображение, что у кочевых народов Средней Азии труд кузнеца пользовался высоким уважением, совсем иначе, чем, напр., у номадов северной Африки, и что в монгольских преданиях даже ставший легендарным народный герой Чингиз-хан рисуется кузнецом. Во всяком случае, лучшее вооружение первоначально не очень многочисленных тюрок, – панцыри, шлемы, мечи, копья и удивительные «поющие стрелы», которыми они обязаны металлическим сокровищам Алтая, – в значительной степени способствовали их победе над противниками.

По родовым преданиям своим, тюрки ведут свое происхождение от мальчика, вскормленного волчицей; предание это, напоминающее историю Ромула и Рема, подобно этой последней, основывается на тотемистических воззрениях; золотые волчьи головы служили знаменами тюрок. Трезвые китайские источники производят тюрок от «ашина», – гуннов, которые, после изгнания их из Китая династией Вэй, отдались под покровительство жуан-жуанов и были поселены этими последними в 439 г. по южным склонам Алтая. От китайской культуры у них, по-видимому, осталось очень мало, зато они переняли кое-что от цивилизации уйгуров, на что указывает заимствование уйгурского письма (см. прилагаемую таблицу «Восьмая страница из древнетюркской этики. Кудатку Билик»). Благоприятным обстоятельством для дальнейшего их распространения служили столкновения между северными уйгурами и жуан-жуанами. При первом их сражении (в 490 г.) «ашина», или, как их теперь правильнее называют, тюрки, держали себя еще спокойно; но когда в 536 г. войско уйгуров направилось к востоку и при этом задело тюркские владения, то тогдашний вождь тюрок, Думын, бросился на него, победил и присоединил к себе целый народ в 50000 юрт. Легкость, с которой произошло это поглощение, характерна для взаимного растворения одного народа другим в безграничных степях Средней Азии. Думын, после того как властитель жуан-жуанов отверг с презрением его сватовство к своей дочери, был отныне в состоянии оказывать сопротивление жуан-жуанам, могущество которых и без того было уже давно поколеблено. В 552 г. произошло падение государства жуан-жуанов, и новые тюркские победители переняли теперь господство над среднеазиатскими номадами, положение которых очень мало изменилось от этого.

Так как обычные наступательные движения тюрок разбивались о сомкнутую мощь Китая, то тюрки обратились на запад, куда гунны своими походами указали путь всем своим преемникам. Прежде всего тюркам удалось покорить Согдиану, где все еще господствовали потомки юе-чжи, простершие свою власть даже на бассейн Тарима (ср. стр. 134 и 140). Уже в 437 г. в Согдиане было девять государств, которые управлялись князьями из династии Чжэнь ву (юе-чжи) и из которых самым могущественным был Самарканд; в Ташкенте же, Фергане и Хорезме царствовали другие династии. С покорением Согдианы, мелкие государства которой, впрочем, вряд ли совершенно исчезли, тюркские властители стали заинтересованы в судьбах западной торговли и именно в вывозе шелка из Согдианы, торговле которой всячески противодействовали персы, вероятно потому, что, с одной стороны, они сами деятельно культивировали у себя разведение шелковичного червя, а, с другой, вывозили шелк из Китая морским путем. Попытка склонить персов к уступчивости путем переговоров повлекла за собою продолжительные военные столкновения. Поэтому тюрки решили вступить в непосредственные сношения с византийцами, которые тоже были заинтересованы в уничтожении торговой монополии персов (569 г.). Тюркское посольство прибыло в Константинополь, после чего Зимарх (Земарх), по поручению византийского императора, Юстина II, отправился на Алтай, в резиденцию тюркского великого хана. От него дошло до нас подробное описание его путешествия и сражений тюрок с «белыми гуннами» (стр. 145) и персами, которых он отчасти сам был очевидцем; от него же мы узнаем, что именно тогда западная часть бассейна Тарима подпала под власть тюрок. Впоследствии византийцы, при всей предусмотрительности своей политики, были сильно теснимы тюрками, да и вообще эпоха тюркского могущества повлекла за собою новый приток среднеазиатских народов в Западную Азию и Европу; хазары, проникшие в 626 г. в Восточную Европу, представляли собою осколок тюркского народа. Само собою разумеется, что при первом удобном случае совершались нападения и на Китай.

15-ая страница из древнетюркской этики „Кудатку Билик“⁴. (По рукописи королевской придворной библиотеки в Вене.)

***

Кудатку Билик («Осчастливливающее знание») представляют этику, написанную рифмованными стихами и трактующую об отношениях каждого существа к преходящему миру и к неумолимым условиям рока; она говорит об обязанностях князя к своему народу, о качествах различных классов чиновников, о добродетелях, относящихся к праведному образу жизни, и о пороках, вредящих обществу: это – учение о нравственности по древне-тюркским воззрениям. Этика эта была сочинена некиим Юсуфом из Беласагуна в правление хана Бугры, за что этот последний возвел его в сан тайного или приватного визиря; поэтому-то полное имя автора гласит: Юсуф Хас Хаджип. Окончена была книга в Кашгаре. До нас сочинение это дошло в копии, снятой в Герате в 843 г. Геджры = в 1440 г. и попавшей 36 лет спустя в Токат, в Малой Азии, а в 879 г. (= 1492 г.) в Константинополь; здесь ее приобрел барон Иосиф фон-Гаммер-Пургшталь, а через него – венская библиотека⁵.

Кудатку Билик, древнейшее литературное произведение тюркских народов, дает первые достоверные сведения не только о подлинном диалекте, но и обо всем строе жизни уйгуров, этого древнейшего племени тюркской семьи народов, кочевавшего в восточном Туркестане от Хами до Кашгара. Кудатку Билик, появившийся в 462–63 гг. Геджры = 1068–69 гг. по Р. X., говорит о самостоятельном государстве Кашгаре, где царствовал упомянутый хан Бугра; уйгуры образовали несколько небольших, взаимно независимых государств. Сословия этого племени разделялись на черное население (знать) и чиновников, или служащих. Народ делился на купцов, землепашцев и скотоводов; далее, следовали – духовные лица, врачи, заклинатели и астрологи. Из числа правительственных чиновников названы: визирь, полководец, письмоводитель, посланник и привратник. Государственная и семейная жизнь носила исключительно патриархальный характер; поражает особенное признание важности науки и учености.

Уйгурский язык есть первое восточное наречие, закрепленное письменными знаками, и, как таковое, является одним из источников древнейших форм и корней тюркского языка. Алфавит его сиро-сабейский. Лишь тогда, когда потомки Чингиз-хана стали последователями ислама и западно-магометанская ученость захватила и Среднюю Aзию, древние уйгурские письмена, которыми еще эмир Тимур пользовался в 1379 г. для своих грамот на берегу Днепра, должны были уступить место вновь принятым арабским письменам и сами были оттеснены в долины Тянь-Шаня.

Китай обратился тогда к своей испытанной политике – сеять раздор между номадами. Подобно прежним государствам, тюркское государство также распадалось на восточное и западное крыло, которые управлялись вице-королями, а верховный властитель повелевал как в мирное, так и в военное время центром. В 600 г. китайцы добились разделения государства тюрок на восточную и западную часть и тем надолго ослабили их власть.

В 630 г. китайские войска одержали блестящую победу над восточными тюрками, причем хан Ке ли был взят в плен, и китайское влияние снова распространилось до Согдианы (стр. 81). После этого восточное государство распалось на множество слабых мелких государств; часть же тюрок переселилась в Китай, где им отвели территорию для того, чтобы они могли служить пограничной стражей против других кочевых народов. Но народ этот, не забывший еще своей прежней славы, настолько окреп снова в китайских владениях, что в 681 г., под предводительством Кутлука (Ко to Io, Ku tut luk), сверг с себя китайское владычество и распространил свое влияние на Монголию. Могущество тюрок возросло при брате и преемнике Кутлука, Мо-чжо (Баг-чур), сумевшем ловко воспользоваться китайскими междоусобиями из-за престолонаследия (стр. 82). И тюркское государство снова достигло огромных размеров. По-видимому, и западные тюрки потеряли на время независимость, а в Согдиане, где мелкие государства юе-чжи все еще продолжали существовать, господство тюрок было снова восстановлено.

После смерти Мо-чжо полководец Кюльтегин, племянник покойного, убил его сына и посадил на престол своего родного брата, Мо-ги-лянь⁶. Более подробные сведения об этих событиях мы почерпаем из орхонских могильных надписей. Долгое время еще восточнотюркское государство внушало страх своим могуществом. Но потом снова началось его падение, а в 745 г. ему был положен конец нападением соединенных уйгуров и китайцев: в истории Средней Азии с тех пор мало упоминается о тюрках. Падение тюркского могущества было ускорено успехами арабов, овладевшими тем временем Персией и проникшими до Согдианы, князья которой частью искали помощи у тюрок и с переменным счастьем сражались против новых притеснителей: в 712 г. арабы одержали блестящую победу над соединенными согдианцами и тюрками, предводительствуемыми, по всей вероятности, Кюльтегином; в 730 г., наоборот, они от тех же противников потерпели тяжелое поражение у Самарканда. Необходимость отражать нападения с различных сторон, без сомнения, содействовала быстрому падению восточно-тюркского государства.

Западные тюрки, вскоре после своего отделения от восточных, должны были стать в некоторую зависимость от персов, но в 620 г. они почувствовали себя, однако, настолько сильными, что расширили во все стороны свое государство, которое, по-видимому, лежало между Алтаем и Аральским морем, и совершали вторжения в Персию и Согдиану. В тогдашних персидских смутах из-за престолонаследия тюркские наемники или союзники играли роковую роль. Связь со всеми завоеванными землями, как это всегда бывает с государствами кочевников, была, конечно, очень слаба и при первом удобном случае она тем легче порывалась, что кочевник никогда не бывает так сильно прикреплен к своей стране, как земледелец; бывали случаи, что целые народы передвигались через обширнейшие пустыни Средней Азии, для того чтобы освободиться от господства какого-нибудь нелюбимого властелина и, быть может, чтобы найти себе покровительство на китайской границе. Западные тюрки овладели тогда и северными торговыми путями Средней Азии, которые шли через владения уйгуров; так как китайцы вследствие того стали покровительствовать южным путям, проходившим через бассейн Тарима, то тюрки и уйгуры напали соединенными силами на тамошние мелкие государства и даже на занятый китайцами оаз Хами (стр. 136) и тем вынудили китайцев к сопротивлению (639 г.). Эти смуты продолжались долго, но кончились в пользу китайцев. Вскоре после того западные тюрки стали терпеть от вторжений арабов, двигавшихся через Персию, между тем как с востока серьезно напирали китайские войска; следствием этого было почти полное падение западно-тюркского могущества, перешедшего, не надолго, впрочем, к усилившимся тем временем тибетцам. Лишь около 700 г. государство это опять окрепло, но вскоре оно было втянуто в серьезные столкновения с арабами. Едва ли не сильнее еще было оно потрясено борьбой странных партий (этнических, социальных или политических), образовавшихся при дворе и внутри племенного союза, партий, настоящие причины возникновения которых трудно установить. Существовала черная и желтая партия, которые часто вели друг с другом яростную борьбу и при всех спорах о престолонаследии выставляли своих собственных кандидатов. Полное падение государства произошло в 760 г. благодаря карлукам, племени тюркско-монгольской расы, жившему к западу от Алтая: остатки западных тюрок фигурировали впоследствии в истории под именем гузов (огузов). Каким образом принявшие ислам тюркские народы, сельджуки и позднее османы, нашли себе арену военной деятельности в Западной Азии, об этом речь идет в III томе.

На место тюрок выступили в Средней Азии в роли господствующего народа кочевники уйгуры, называвшиеся тогда, по имени своего главного племени, хой-ху (гоэй-хэ, чжуйчжэ; ср. стр. 147). Главными их противниками явились киргизы (хья-каси) юго-западной Сибири, впервые выступившие в качестве сильного народа и старавшиеся завязать сношения с Китаем; в союзе с китайцами они уничтожили в 830 г. господство уйгуров. При этом, как кажется, имелось также в виду опять овладеть торговыми сношениями с Западом: киргизы явились потом посредниками в торговле, служившими вооруженными проводниками арабских караванов через враждебную страну уйгуров в Китай. Но киргизы отнюдь не основали государства, равного по протяжению гунскому или тюркскому; государство уйгуров сохранилось в ограниченных размерах (ср. объяснение к таблице при стр. 148).

Впоследствии, в Х-м и XI-м веке, народ кидани (стр. 83), огромное большинство которого было тунгусского происхождения, распространил свое господство из Маньчжури на значительную часть степного пространства Средней Азии до тех пор, пока монголы не основали тут нового мирового государства.

В огромных переворотах, потрясавших Среднюю Азию, Тибет долгое время принимал лишь очень незначительное участие и то только своими окраинами. Народы тибетских окраин имели некогда гораздо большее распространение, чем в настоящее время. Правда, на юге Гималаи издревле представляли прочные границы, но на севере тибетцы жили вплоть до бассейна Тарима (стр. 135); значительная часть юго-восточного Китая также была наполнена тибетскими племенами, которые лишь мало-по-малу поглощены были китайской национальностью. Собственно же Тибет оставался совершенно в стороне. Страна эта не прорезывалась торговыми и культурными путями; ее пустынное, летом чрезмерно знойное, зимой одолеваемое снежными буранами плоскогорье не соблазняло соседних номадов совершать смелые хищнические набеги, которые, по крайней мере, нарушили бы неподвижное однообразие его существования и тем внесли бы жизнь и движение. Культурные приобретения просачивались сюда каплями, и много времени прошло, прежде чем семена прогресса взошли на скудной почве.

Первоначально все тибетские народы должны были вести чисто «захватное» хозяйство, в той форме, в какой мы его находим на самых низших ступенях человеческого существования. Тибет, при всей своей пустынности, был пригоден для этой формы существования; если он был беден дикорастущими полезными растениями, зато он скрывал множество дичи, которая и теперь еще водится в стране в огромном количестве. Древняя земледельческая культура, исходившая от круглоголовой расы, пустила корни только на аванпостах тибетского племени, среди населения, жившего в бассейне Тарима, вдоль торговых дорог, и владевшего пригодными участками земли в оазах; причина, почему она не распространилась дальше по Тибету, кроется, главным образом, в том, что единственные, пригодные для земледелия местности лежали далеко на юге, в высоких долинах Брамапутры и Инда. Если в этих южных полосах развилась какая-либо культура, то это произошло под влиянием Индии, естественно, лишь после того, как арийские индийцы создали здесь свою своеобразную цивилизацию. Этим также объясняется медленный рост культуры Тибета, равно как и чрезмерное влияние Индии на эту, в других отношениях типичную, среднеазиатскую страну.

От Средней Азии жители северного и среднего Тибета могли перенять не древнюю культуру земледелия, но сравнительно более новую хозяйственную форму, кочевничество. Являются ли тибетцы тут простыми подражателями, или они именно приручили яка и тем увеличили еще одним ценным видом породы домашних животных, остается вопросом нерешенным; дикий як настолько далеко распространился на север, что первые опыты его приручения могли быть предприняты и каким-нибудь народом монгольско-тюркской или даже арийской расы. Во всяком случае, телега, как орудие сообщения, почти неизвестна в Тибете, а животные, в особенности як, употребляются исключительно как вьючные животные. Введение кочевой формы хозяйства придало тибетцам, в особенности северным, большую подвижность, сделало возможным увеличение населения и воспитало в них постепенно тот воинственно-разбойничий дух, который свойствен всем номадам. По-видимому, и лук, не являющийся национальным оружием в Тибете, также перенесен был сюда с севера.

В мелких междоусобиях тибетских племен, в столкновениях с жившими к северу пастушескими народами монгольской расы, вероятно, не было недостатка; но исторически известные более значительные военные столкновения начались лишь тогда, когда тибетская энергия стала искать добычи среди оседлых народов. На юг и на запад путь был вполне прегражден; зато великая северная дорога с ее торговыми станциями и оазами была открыта для нападений, а на северо-востоке богатый Китай сам по себе являлся мишенью для выгодных разбойничьих походов. В Монголии из таких мелких племен, соединявшихся для подобных разбойничьих набегов, образовалось очень рано могущественное государство гуннов; в Тибете же, где условия были гораздо менее благоприятны, политическое объединение разрозненных орд началось гораздо позже и с меньшим успехом. Правда, отдельные пограничные племена имели вскоре случай вмешаться во внутренние дела Китая: согласно одному (недостоверному) известию, уже в 1123 г. до Р. X. тибетские вспомогательные войска оказались на службе у китайцев; но более значительного государства они не образовали. Как кажется, толчком к национальному объединению послужило проникновение буддизма, силой своего прозелитизма устранившего преграды между враждующими племенами.

Тибетское историческое сочинение «Книга царей», появившееся сравнительно поздно под влиянием китайских образцов, сообщает нам сказочную историю доисторической эпохи, которая в частностях не заслуживает, конечно, никакого доверия, но доказывает, каким источникам сами тибетцы приписывали происхождение своей культуры. Согласно этому, в I веке до Р. X., в стране, лежащей к югу от нынешней Лхассы, появился чудесно одаренный ребенок, на которого дикие туземцы сразу стали смотреть, как на своего ниспосланного с неба вождя. Этот мифический образ, созданный по образцу позднейших Далай-Лам, был непосредственным потомком Будды. Он основал государство, подданные которого поднимались его преемниками постепенно все выше и выше по ступеням культуры, подобно тому, как легендарная история Китая рисует прогресс цивилизации: в царствование седьмого императора во II-м веке по Р. X., начали плавить металлы, употреблять плуги и орошать поля; в V-м веке стали огораживать поля, изготовлять одежду из кожи и разводить грецкий орех; вслед затем стали скрещивать яка с быком и ввели разведение мулов и т. п. Если это сказание не указывает на непосредственное перенесение индийской культуры в Тибет, то достаточно красноречиво свидетельствует об этом положение культурного центра вблизи индийской границы и тот факт, что род властителей Тибета производится от Будды. Все усиливавшееся распространение учения Будды в Индии (ср. отдел IV) пробудило там ревностный дух прозелитизма, который перенес новую веру, а вместе с ней и высшую цивилизацию через страшную ледяную стену Гималайского хребта. В этом же отношении на Тибет оказывали влияние и Запад, где буддийское учение распространилось вплоть до бассейна Тарима; а когда новая вера пустила корень даже в Китае, то Тибет приобрел неожиданно совершенно новое значение, как посредничествующее промежуточное звено между Китаем и Средней Азией, с одной стороны, и Индией, с другой, пока, наконец, после падения буддизма на его индийской родине, он не стал даже центром и теократией северных поклонников Будды.

В то время, как в южном Тибете возникло постепенно маленькое культурное государство, могущество и процветание которого покоилось на земледелии, северные номады также стали организовываться, чему, вероятно, способствовал пример соседнего китайского государства и среднеазиатских кочевых государств. Северо-восточные тибетские племена, называемые китайцами ди (ду фань), в первые века христианской эры играли в малых размерах роль среднеазиатов, выступая то врагами, то союзниками китайских государств и их претендентов; как властители мелких китайских государств, тибетские начальники вполне напоминают гуннских и тюркских князей, которые присваивали себе скипетры отдельных государств. Другую ветвь тибетской расы составляли кияны (стр. 137), жившие к юго-востоку от бассейна Тарима и угрожавшие торговым путям, которые вели на Запад.

Настоящая тибетская империя возникла лишь тогда, когда в течение VI-го века до Р. X. культурное государство, лежавшее на юге, подчинило своему влиянию и северных номадов. Этим была создана держава, которая играла роль в дальнейшей политической организации Средней Азии. Трудно доступная на своей собственной территории, она угрожающе стояла на юго-западной границе Китая и у торговых путей, прорезывавших бассейн Тарима. Переменчивые судьбы тюркских государств представляли достаточно поводов к вмешательству в их дела.

Впервые Тибетская империя обратила на себя внимание китайцев в 589 г. До какой степени сознательно тибетские властелины старались поднять свою культуру при посредстве влияния Индии, доказывает их посольство в эту страну в 632 г., способствовавшее более основательному знакомству с буддийской религией и повлекшее за собою изобретение письма по образцу индийского. Уже тогда Лхасса была столицей государства и центром религиозной жизни. Отношения с Китаем были сначала хорошие; но вскоре одно обстоятельство, постоянно повторяющееся в истории среднеазиатских государств, послужило поводом к войне: именно желание тибетского государя вступить в брак с одной китайской принцессой было с презрением отвергнуто. Так как в конце концов желание его было удовлетворено, то нужно думать, что поход окончился не так благоприятно для китайцев, как это пытались изобразить их историки; но и с другой стороны, тибетцы предпочли отныне направлять свои походы в бассейн Тарима, где запутанные дела обещали большие успехи. И Тибет, действительно, простер свою власть в 680 г. вплоть до Тяньшаня. Нашествие соединенных китайцев и тюрок отбросило, правда, на короткое время в 692 г. тибетцев назад; но, потерпевши поражение, они вернулись и в 715 г., в союзе с арабами, проникли вплоть до Ферганы. В продолжение всего VIII-го столетия Тибет оставался самой важной державой на юге Средней Азии и опасным соперником Китая, столица которого в 763 г. была даже тибетцами взята штурмом и разграблена. Лишь в 820 г. наступил продолжительный мир между Тибетом и Китаем, в память чего воздвигнута в Лхассе колонна с надписью.

В течение девятого столетия могущество Тибета сильно пало; уйгуры овладели северными окраинами, а Ся с успехом переняло пограничную охрану против падающего Тибета. Государство это (точнее Си Ся, Hsi Hsia, западное Ся; ср. стр. 89) возникло в 884 г., в эпоху Танской династии, в верховьях Гоанго. Владетельный дом его происходил из династии Тоба, государства Бэй-Вэй (стр. 146) в северном Китае, погибшего в 557 г., но воинственное ядро населения составляли тангуты, близкие родственники тибетцев. В 1035 г. государство это стало совершенно независимо от северной Сунской династии, господствовавшей в южном Китае, и удержалось впоследствии благодаря союзу то с сунами, то с киданями, а позднее – с цзинями (стр. 84), овладевшими северным Китаем. Самостоятельное положение страны внешним образом выразилось (весьма характерная черта, повторяющаяся очень часто в Средней Азии) в изобретении нового письма, в основе которого лежали древне-китайские письмена. О войнах между государством Ся с Тибетом существует мало сведений: вторжение тибетцев в 1076 году кончилось внезапным отступлением, вызванным, будто-бы, суеверным страхом, овладевшим войском. В 1227 г. государство Ся было уничтожено монголами (ср. ниже, стр. 162).

Падение политического могущества Тибета вызвано, главным образом, тем, что тогда вся страна была охвачена буддизмом, парализовавшим светскую власть и вызвавшим глубокие изменения в психологии народа. Тибетский буддизм скоро принял в замкнутом Тибете своеобразный характер: духовенство обнаруживало здесь мало склонности к тонким теологическим и философским спорам и учениям своих индийских и китайских единоверцев; но тем сильнее было влияние первоначальной шаманистской народной религии, выработавшей из буддийских священников и монахов своего рода волшебников и приписывавшей им всевозможные чары грубой мистики. Так объясняется господствующее положение, которое сумело занять духовенство именно в Тибете, и масса суеверий, распространившихся постепенно отсюда по всей Средней Азии.

С конца IX-го столетия Тибет вел тихое существование, ничем не привлекавшее внимания соседей; лишь в 1015 г. война с Китаем нарушила на короткое время покой. Сношения с Китаем снова подняли несколько культуру страны: со времени приезда туда упомянутой на стр. 153 китайской принцессы тибетцы научились варить рисовое и ячменное вино, устраивать водяные мельницы и изготовлять ткани; сюда переселились также китайские ремесленники, а сыновья более знатных лишь часто посылались на воспитание в Китай. Таким образом, тибетская культура, бывшая первоначально всецело под индийским влиянием, все более и более принимала китайский отпечаток, пока, наконец, бурный натиск монголов не прошел через Тибет и не установил более тесной политической связи страны с Китаем.

Пример Тибета показывает, какая тесная связь существует между прогрессом культуры и религиозной пропагандой, и как желание распространить свою собственную веру может явиться главной причиной того, что представители народа с более высокой культурой, в качестве носителей цивилизации, решаются забираться даже в самые отдаленные, наименее привлекательные страны – явление далеко не единичное именно в Средней Азии. Как ни способствовала торговля между Востоком и Западом поднятию культуры Средней Азии (стр. 134), не подлежит, однако, сомнению, что самая значительная культурная работа произведена теми, которые, в качестве провозвестников различных мировых религий, проникли внутрь Азии или двигались на восток по большим торговым дорогам; лишь религиозное рвение выработало ту выдержку и самоотверженность, которыми должен обладать тот, кто желает сеять среди отсталых народов семена высшей цивилизации и более благородных нравов. То, что из культурных стран, граничащих с Средней Азией, именно Китай не создал настоящей мировой религии и не рассылал миссионеров – если не считать буддистов – факт большой важности: именно вследствие этого китайцам никогда не удавалось крепко привязать к себе среднеазиатов до тех пор, пока, наконец, в покровительстве буддийскому учению они не нашли могущественного средства, которое оказало им неоценимые услуги при укрощении диких кочующих орд.

Первоначальную «религию» среднеазиатов составляла, несомненно, та несложная мистика, которую мы находим у всех диких народов, хотя и в различных формах. Защита от злокозненных влияний, исцеление от болезней являются главной задачей шаманов, как носителей мистических сил; вера в высшее божество, которая обыкновенно сопутствует этой мистике, имеет лишь второстепенное значение и оказывает слабое влияние на духовную жизнь. Для жителей северной и средней Азии типичной формой грубой мистики является шаманство: шаман, или волшебник ударами по бубну или другими средствами приводит себя в экстаз и вступает потом в общение с миром духов, о которых у различных народов существуют весьма разнообразные представления, отчасти под влиянием культурных религий. Даже там, куда проникли уже высшие религиозные формы, шаманство, как излюбленное народное верование, по большей части еще долго сохраняется и, с своей стороны, придает им своеобразный местный характер. В глазах среднеазиатских номадов всякое духовное лицо являются чем-то вроде шамана, от которого можно требовать исцеления, пророчества и чудес. Следствием этого было вырождение первоначальных религиозных учений, которого не избегли ни буддисты, ни несторианцы.

Всякая высшая религиозная форма опирается на письменные предания и имеет свои священные книги; поэтому великий культурный рост письменности быстрее всего развивается в связи с религиозной пропагандой. Но и искусство идет по следам религии: изображения богов и святых, равно как и храмы, принадлежат к необходимым орудиям пропаганды и своим мощным развитием возвещают победу новой религии (см. таблицу «Врата Гю-юн-Гуаня», к стр. 158). Теперь понятно, почему положение Средней Азии среди важных культурных стран и исходных пунктов религиозных учений должно было привести к замечательному смешению влияний, наряду с которыми первоначальные черты не терялись окончательно. Не следует при этом забывать, что оазы Средней Азии сами были средоточиями древней культуры, но эта культура, после появления воинственных кочевых народов, покоилась на слишком узком основании, чтобы она могла продолжать развиваться без благодетельных образцов других культур.

Смешение религий и культур было ускорено тем, что различные религиозные учения появлялись не последовательно одна после другой, а большинство из них в первые века до и после Рождества Христова стали пускать корни в Средней Азии параллельно друг другу. Относительно раньше всего выступил на сцену буддизм, который и оказал самое глубокое влияние на Среднюю Азию. Учение Заратустры стало сильнее распространяться лишь с 250 г. по Р. X., когда при Сассанидах, благодаря новому подъему иранизма (т. III, стр. 259), пробудился дух прозелитизма в духовенстве: но, вместе с ним и наряду с ним, христианство (т. IV, отд. III) также стало приобретать себе приверженцев. Ни одна из этих религий не одержала полной победы, пока, наконец, в одной части этой области не взял верх ислам, между тем как на востоке победу одержал вышедший из Тибета буддизм. Древнейший же буддизм Восточного Туркестана, непосредственно связанный с Индией, почти совершенно исчез.

О состоянии Средней Азии в религиозном отношении имеются письменные предания. Эти сведения были пополнены новейшими археологическими исследованиями в Средней Азии, которые дали богатые данные именно в бассейне Тарима и с очевидностью объясняют нам влияние различных культур и религиозных учений. Британские раскопки в западной части бассейна Тарима открыли, наряду с индийско-буддийскими, китайскими и персидскими древностями и надписями, также грубые медные фигуры, служившие, вероятно, для шаманских целей и происходящие, по-видимому, из древней культурной провинции Алтая, где шаманство существует и поныне.

Самое большое значение для западной части Средней Азии в до-монгольский период имел буддизм. Оживленная миссионерская деятельность буддистов за пределами Индии могла, естественно, начаться лишь после того, как новое учение пустило глубокие корни на своей родине. Царствование великого Асоки (263–26 до Р. Хр.; ср. IV отдел) знаменует в одно и то же время победу буддизма в северной Индии и распространение политического и религиозного влияния на северо-запад. Кашмир, этот мост в Среднюю Азию, признал верховную власть Асоки; если буддизм и не приобрел здесь твердой почвы и должен был вступать в частую борьбу с остатками древнего туземного культа змей и оттесненного брахманизма, то все же здесь открылся доступ к культурным оазам бассейна Тарима, где новое учение встретило вскоре радушный прием.

По своим внешним формам буддизм этот, конечно, не являлся продуктом чисто индийской культуры. Прежде всего иранская национальность перешла в Индию и оставила свои следы на цивилизации народа; но со времен Александра Великого в Бактрии появился отпрыск эллинистской цивилизации, влияние которой на искусство и культуру так же сильно сказалось в бассейне Тарима, как и в северо-западной Индии. Где ни появлялся в это время буддизм, он всегда сопровождался элементами греческого искусства; это греко-буддийское искусство и культура северо-западной Индии нашли себе в бассейне Тарима новую родину. И здесь резко выделяется различие между более древней, западной формой буддизма и новейшей, сложившейся в Тибете, восточной. Впрочем, провозвестниками новой веры, которые вместе с тем являлись широкими распространителями индийского языка, были индийцы чистой крови, так как для понимания священных книг необходимо было знание санскрита; вероятно даже, что шла сильная иммиграция и независимо от религиозных мотивов.

По-видимому, индийское влияние прежде всего приобрело значение в Хотане, где сын Асоки основал династию; вообще Хотан, благодаря своему естественному положению, составлял соединительное звено между Средней Азией и Индией, и в его культуре сильнее всего сказывается индийское влияние. В Хотане находилось значительное количество буддийских святынь и монастырей. Опираясь на свое религиозное значение, этот густо населенный оаз много раз достигал большого могущества, которого он не мог, однако, удержать надолго, так как, будучи ключом к индийскому южному и восточно-западному торговым путям, он представлялся всем воинственным народам Средней Азии очень важной добычей. Из Хотана буддизм распространился дальше по бассейну Тарима и его северным пограничным странам; это самым очевидным образом доказывается остатками многочисленных пещерных храмов, устроенных по образцу индийских, а также произведениями греко-буддийского искусства, найденными при новейших изысканиях в западной части Восточного Туркестана. Раньше всех эту высшую религиозную форму переняла, без сомнения, оседлая часть населения, проникнутая старой культурой; номады же отнеслись к ней более равнодушно. Советник одного тюркского князя высказал откровенно, что ни созидание городов, ни сооружение буддийских храмов не принесут пользы номадам, так как это противоречит их старинному, привычному образу жизни и подорвет их мужество – мысль очень верная, ибо, действительно, буддизм, благодаря хитрой поддержке китайцев, уничтожил в конце концов воинственную дикость среднеазиатов.

Вторая великая религия, учение Заратустры, естественно, распространилась, главным образом, в Западном Туркестане, который много раз подпадал всецело под иранское влияние. Оттуда, по торговым путям, которые оживлялись преимущественно благодаря персидским купцам, она проникла дальше на восток, не приобретя, однако, большого значения в противовес буддизму. Учение Заратустры распространилось также среди западных кочующих скотоводов, в особенности среди скифов иранского происхождения, и оставило там некоторые замечательные следы; древне-славянская мифология с ее противоположностью между светлыми и темными божествами, по-видимому, также является продуктом иранского культа света, как и миросозерцание тюркских языческих племен на Алтае, которые ставят человеческий род посредине между властью света и тьмы. У некоторых народов, как у уйгуров, буддизм и учение Заратустры одно время соперничали друг с другом; носили ли также партийные войны, которые у тюрок были особенно часты и гибельны, религиозную окраску, теперь нельзя уже установить.

Еще до того, как иранский культ света в начале эпохи Сассанидов приобрел новую силу прозелитизма, христианские миссионеры прошли через Иран и утвердились в Средней Азии; и воспламенение веры в учение Заратустры нужно рассматривать отчасти, как реакцию против чрезмерно распространившегося христианства, неприятного настоящим иранцам. Разумеется, не великая единая христианская церковь, при посредстве своих миссионеров, проложила себе путь через пределы Ирана, а отделившаяся от главной церкви ветвь ее, несторианство (ср. т. IV, стр. 209). Поэтому-то несторианцы, хотя и посеяли далеко на восток семена западной цивилизации, вследствие своей изолированности, в значительной мере сильно выродились, так как они вынуждены были довольствоваться лишь самым существенным и не могли поддерживать оживленных сношений с Западом. Но при всем том несторианская церковь временами достигала высокого процветания. В начале монгольского периода, когда и западная церковь снова начала заботиться о своей отделившейся восточной сестре, мысль – обратить в свою веру монгольских властителей и тем решить победу христианства над его соперниками, между которыми самым опасным был тогда ислам, казалась не лишенной основания. В Китае с VII века существовали христианские общины и даже мелкие государства с христианскими князьями во главе. Здесь первоначально находилось полусказочное государство архиепископа Иоанна (стр. 95), поиски которого послужили главным мотивом для португальских путешествий и открытий, пока, наконец, не открыли этого мнимого государства вновь в Абиссинии. Наряду с несторианцами, впрочем, проникли в 1000 г. вплоть до Китая и миссионеры от манихеев.

Надежды более древних религий в западной части Средней Азии были основательно поколеблены, если не разрушены сразу же выступлением на сцену Ислама. Именно то обстоятельство, что он выступил на сцену последним, со свежими идеалами, обеспечивало ему победу над проникнутыми шаманскими влияниями и выродившимися в своей изолированности другими религиозными учениями; в решительном стремлении к обращению в свою веру монгольских князей, стремлении которое должно было обеспечить победоносной религии духовное господство, победителем оказался на Западе в конце концов ислам. Но борьба все-таки продолжалась целые столетия: уже в начале VIII столетия арабы стали господами западной части Средней Азии и потом проникли победоносно в бассейн Тарима. Главное местопребывание буддистов, Хотан, в течение двадцати пяти лет сопротивлялось нападениям. У обитателей Восточного Туркестана, на основании преданий об этих религиозных войнах, сложился миф о героической фигуре Ордана Падьи, чудесные подвиги которого решили победу ислама. Но новая вера восторжествовала лишь тогда, когда в X веке Сатук, тюркский властелин Кашгара (ср. объяснение таблицы к стр. 148), перешел в нее и подчинил себе большую часть бассейна Тарима и даже западной части Туркестана. После его смерти (1037 г.) могущество нового государства стало быстро падать.

Мало-по-малу религиозные различия приобрели определенное этническое значение и для кочевых народов Средней Азии: тюрко-татарская ветвь включает отныне, главным образом, приверженных к исламу среднеазиатов; монгольская ветвь – приверженцев буддийского учения; а между тем первоначально обе ветви были в близком родстве или, скорее, были общего происхождения и изменились лишь отчасти вследствие примеси чуждой крови. Среди уйгуров в особенности ислам приобрел сравнительно рано многочисленных почитателей, наряду с которыми долго еще продолжали существовать и представители других религий.

***

Смешению религиозных учений, в которые внесла свою лепту на Западе даже эллинская религия, соответствовало и смешение культур, выразившихся сильнее всего в стиле искусства и в письме. Новейшие раскопки в Туркестане дали об этом более точные данные, в особенности о существовании стиля, который развился под влияниями индийскими, греческими и персидскими.

Если в этом смешанном стиле обнаруживается уже стремление перейти от простого подражания чуждым формам к некоторой оригинальности, то эта черта еще резче сказывается в том, что, наряду с чужими письменами, Средняя Азия изобрела целый ряд своих собственных систем письма, которые, разумеется, исходят из уже существовавших образцов, но носят характер самостоятельности (ср. объяснение к прилагаемой таблице «Ворота Гю-юн-Гуань»). Меньше всего, кажется, подражали китайскому письму, так как недостатки его, в сравнении с письменами других культурных народов, слоговыми и буквенными, слишком резко бросались в глаза.

Сильнее было влияние индийских способов письма, в особенности в бассейне Тарима; у уйгуров же, наоборот, вошел в употребление пелевийский шрифт из Персии, благодаря посредничеству юе-чжи, а от них его усвоили тюркские народы. Потом, благодаря влиянию несторианских миссионеров, распространилось сирийское письмо, послужившее образцом для новых туземных систем (см. таблицу к стр. 148); письмо монгольское и маньчжурское – отпрыски сирийского письма. В VIII и IX веке число иностранных и туземных систем письма, как доказывают многочисленные находки, было необычайно велико, что служит указанием на известную разрозненность культурной жизни; изолированный и в то же время необыкновенно легко доступный чуждым влияниям характер среднеазиатской культуры и здесь выступает очень ярко.

Ворота Гюон-гуань. (Рисунок Франца Этцольда по „Documents de l'époque mongole XIII et XIV siècles» принца Ролана Бонапарта, Парижъ, 1895.)

Объяснение к рисунку

На дороге, ведущей из Пекина на северо-запад, в Калган и к великой стене, в проходе Нань-Ку, между Чан-бином и Хуай-Лайем, расположены ворота Гю-юн-гуань, составляющие часть передней стены. Ворота эти славятся, во-первых, изображенными на рисунке скульптурными украшениями, во-вторых, двумя большими надписями на обеих внутренних отвесных стенах свода, – надписями, которые особенно приковывают внимание лингвистов. Надписи эти, относящиеся к 1345 г. по Р. X., сделаны на 6 языках: санскритском, тибетском, монгольском (квадратным шрифтом), уйгуро-тюркском, китайском и на одном еще нерасшифрованном языке, сохранившемся только в этом образце. Вилие, первый занявшийся (1870 г.) расшифрованием этого ряда интересных надписей, полагал, что упомянутый неизвестный идиом принадлежит народу жу-чжань или ню-чжи, Цзинской династии, между тем как G. Devéria высказался за то, что это шрифт тангутов, основавших в верхнем течении Желтой реки, между 34⁰ и 42⁰ северной широты, государство Си-ся. Обе надписи (крупными буквами) суть сокращенные редакции двух мистических молитв (dhârani): во-первых – Sarva-durgati-paricodhana-usnîsa-dhâranî (восточная стена) и, во-вторых, – Samanta-mukha-praveça-raçmi-vimalos-nîsa-prabhâ-sarva-tathâgata-hrdaya-sama-virocana-dhârani (западная стена). Надписи детально изучили и перевели на французский язык («Journal Asiatique»): китайский и монгольский текст – Эдуард Шаванн (Ed. Chavannes), тибетский – С. Леви (Sylvain Levi), уйгурский – В. Радлов (1894 г.) и монгольский вторично – Georg Huth (1895 г.).

Наш рисунок изображает ворота, восстановленные в 1445 г. Линь-Поу-Сянем и впоследствии снова пришедшие в упадок, – в том виде, в каком они представляются, рассматриваемые с южной стороны. Наверху мы видим garuda, над двумя nâga с змеевидными хвостами. На нижней части левой стены, оттененной деревом, – барельеф: слон, на которого взобралось какое-то фантастическое существо, а на нем сидит человекообразная фигура; небольшая лента-орнамент слева представляет цепь vajras. На трехгранном куполе неизображенной тут внутренней части свода – врезанные рамки с изображениями Будды; на отвесных стенах – упомянутые выше большие надписи между четырьмя mahârâja (dhrtarâsta, играющий на мандолине, с товарищами), служащими хранителями ворот. (Приведенные сведения заимствованы из находящегося в распоряжении издателя настоящей книги экземпляра «Documents de l’époque mongole des XIII et XIV siècles» принца Ролана Бонапарта; Париж, 1895 г).