I. Япония, Китай и Корея. Макс Брандт. Перев. Б. Ф. Адлер

Между японскими островами: Киусиу (Сайкаидо), Хоншиу (Хондо, Нипон), Иезо (Хоккаидо) и Сахалином (Карафуто, Крафто), отделенным политически от Японии только в 1875 г., на юге и востоке и между материком В. Азии от южной оконечности Кореи до устьев Амура на западе и на севере расположено Японское море. Это средиземное море В. Азии соединяется с Тихим океаном и его частями только немногими, узкими проливами. На севере остров Сахалин отделяется от материка Татарским проливом или проливом Невельского, который стал известен европейцам, как пролив, всего лишь 50 лет тому назад. На юге Японское море соединяется с Восточно-Китайским посредством Корейского пролива, проходящего между Кореей и островом Хоншиу и разделенного островами Цушима и Икишима на три протока. На востоке Японское море соединяется с Великим океаном посредством пролива Цугару между островами Хоншиу и Иезо и через пролив Лаперуза между Иезо и Сахалином. До сих пор это большое внутреннее море скорей разъединяло, чем соединяло. В доисторический период было одно или два переселения с азиатского материка на главный остров Японии через Сахалин и Иезо; лишь в новейшее время небольшие кучки гиляков перешли узкий (около 8 км. ширины) пролив и вытеснили из северной части Сахалина айнов. Для переселения из Кореи на остров Хоншиу существуют доказательства лишь со II столетия после Р. X., хотя нет сомнения, что названным путем пользовались и раньше. Вытянутые в длину Японские острова вулканического происхождения; они тянутся от 24⁰ 20ʹ до 54⁰ 20ʹ сев. шир. Высокие горные цепи внутри островов проходят с ю.-з. на с.-в. или с ю.-з. на с.-с.-в. и содержат много потухших в настоящее время и еще более действующих вулканов. Кроме того, во всей стране, наталкиваются на следы продолжающейся вулканической деятельности, в виде сольфатар и горячих ключей; удивительно, что эти явления, по-видимому, вовсе не оказали влияния на японскую космогонию и на мифологию шинтоизма, возникшего в Японии. Важную роль играет известное под названием «черного потока» (Курошиво), темное, теплое течение, берущее свое начало между Люсоном и Формозой; своим главным рукавом оно омывает юго-восточное побережье островов Киусиу, Шикоку и Хопшиу и придает ему прелесть субтропических стран и, соответственно этому, большое плодородие. Климат с.-з. берега Хоншиу холоднее, хотя и здесь разводится до 39⁰ с. ш., чайное дерево, которое обыкновенно уже перестает расти под 36⁰ с. ш. Проникающие в Японское море с юга и с севера холодные и теплые течения порождают много туманов и делают это побережье негостеприимным и опасным. На развитие и тем самым на историю страны оказали гораздо большее влияние очертания берегов (см. прилагаемую карту Японии и Кореи). Юго-восточный берег главного острова, Шикоку и Киусиу большей частью круто спускается к морю и дает рыбакам и мореплавателям верное убежище в многочисленных малых и больших бухтах и гаванях; северо-восточный же берег Хоншиу во многих местах плоский, покрыт галькой и песком и почти не имеет гаваней. Это само собой вызвало более раннее и плотное заселение юго-восточного побережья.

О самых древних насельниках Японии вовсе нет достоверных известий. В разных местах на Иезо и на Курильских островах часто находили в почве пустоты, глубиной в 3–6 футов и с длиной сторон или с диаметром в 15–20 фут.; они находятся в значительном числе и лежат до 1000 в ряд; их приписывают, согласно мнению айнов, народу, называвшемуся koko-pok-guru («люди, имеющие углубления», «жители пещер») или «koshito» (карлики); как предполагают, этот народ жил до появления айнов на островах и был ими истреблен. При раскопках близ этих ям, которые, может быть, прикрывались крышами из древесных ветвей, покрытыми землей, были найдены черепки горшков и каменные наконечники стрел; это обстоятельство обращает на себя тем более внимания, что айны, по-видимому, никогда не занимались и не занимаются и теперь гончарным делом. С другой стороны они еще несколько столетий тому назад употребляли все также каменные наконечники стрел; впоследствии они заменили эти наконечники бамбуковыми, которые легче сделать и которые более пригодны для укрепления яда, употребляемого ими на охоте.

Относительно происхождения koko-pok-guru, равно и айнов (айну, эбизу, эмишу; ср. ниже, «Сибирь», глава об «Народах» побережья и островов с.-з. части Великого океана) ничего не известно. Вероятно, оба народа пришли с севера в разное время; по крайней мере, это касается айнов, которые проникли до северной половины острова Хоншиу, быть может, даже еще дальше на юг. Одни причисляют айнов к монголам, другие производят их от полинезийцев. Доктор Э. Бельц относит их к народам кавказским и верит в их родство с великорусским крестьянином, на которого они несомненно очень похожи, особенно в преклонном возрасте. В последнем случае мы имели бы дело с членами одной большой континентальной расы, явившейся в Японию в доисторический период.

Позднейшие пришельцы оттесняли ее все далее на север, пока не вытеснили через пролив Цугару на остров Иезо. Теперь их, быть может, 20000 душ на Иезо, в южной части Сахалина и на Курильских островах. Там, где они сохранились в чистом виде, степень их культуры в настоящее время едва ли выше, чем в то время, когда они впервые пришли в соприкосновение с японцами.

Происхождение японцев также покрыто мраком неизвестности. Попытка решить этот вопрос антропологическим путем и представить современных японцев в виде помеси из айнов, корейцев, китайцев и малайо-китайцев (южных китайцев; ср. том 1, стр. 584) постольку верна, поскольку в образовании народа, населяющего в настоящее время Японию, участвовали несомненно все поименованные племена. Эта попытка однако не дает ответа на вопрос, к какому племени принадлежала главная масса колонистов, проникших вероятно в Японию задолго до VII столетия до Р. X.

Более успешными обещают быть этнологические сравнения. Гаданье на лопатке убитого зверя и обычай давать умершим князьям в спутники слуг и коней, которых не убивают и не зарывают с ними, а ставят, наподобие живой изгороди, вертикально вокруг могильного холма, (отчасти зарывая их), по-видимому были известны у японцев в самые отдаленные времена. Для гаданья они берут лопатку оленя, так как в Японии нет овцы, которая обыкновенно служит для этой цели в Сев. Азии. Про погребальные обряды «Нихонги» сообщает следующее: «Умер и был погребен в Музе брат императора Суинина (от 29 г. до Р. X. до 70 г. после Р. X.). При этом собрали его личных слуг и закопали всех стоймя, живьем вокруг могильной насыпи. Долго они не умирали, стояли и плакали день и ночь. Наконец, они умерли и сгнили. Собрались собаки и вороны и пожрали их». Император, слышавший также вопли, приказал прекратить этот обычай. С 3-го года после Р. X. вокруг или в самых могильных холмах хоронили вместо людей глиняные фигуры, от которых еще часто находят обломки. Часто однако этот приказ не исполняли. Так китайские летописи династии Вей передают, что и при погребении королевы Химеко (по японским источникам Джин-го-когу), умершей в 247 г. по Р. X., был насыпан над ней большой могильный холм, и что более 1000 душ ее мужской и женской прислуги последовали за ней на тот свет. Вообще трудно искоренить обычай, вошедший в плоть и кровь народа, особенно, если в течение столетий этот обычай из вынужденной жертвы обратился в дело почета и доброй воли. В 646 г. по Р. X. микадо издал приказ, запрещающий обычаи, как-то: убивать себя или других с целью последовать за усопшим, убивать лошадь последнего, зарывать в честь умершего сокровища, стричь волосы, делать уколы на ляжках или же громко оплакивать покойника; несмотря на это, спустя почти тысячу лет Иеясу должен был запретить самураям лишать себя жизни или калечить себя на могилах своих господ. Оба обычая, гаданье на лопатке и убийство свиты на могиле господина, без сомнения, североазиатского, татарского происхождения. Они существовали также и в Китае. Конфуций упоминает о втором обычае, как о достоянии прошлого: он сообщает также о замене живых людей деревянными фигурами. Последний случай, о котором известно, относится ко времени нынешней манджурской династии: именно, после восшествия на престол (императора) Кангхи (1662); объясняются эти обычаи влиянием татарских династий. Непристойный характер шинтоистской мифологии и национальное служение phallus’y, совершавшееся в Японии совершенно открыто до конца 60-х годов XIX столетия, также говорят за их татарско-шаманское происхождение. Наконец, очень важно то, что мифология Шинто помещает самые главные из своих событий не в Киусиу, что говорило бы за появление японцев с запада или юга, а в Изумо, Ямато и Сецу; последнее дает повод предполагать переселение с севера. По китайским известиям, Корея была покорена и цивилизована Китце, приверженцем Шаньской династии, при ее падении (в 1122 г. до Р. X.). Таким образом, переселение из Кореи в Японию должно было совершиться до того времени, так как колонисты, о которых может идти речь, наверно не соприкасались с китайской культурой. Ничто однако не исключает того факта, что это переселение имеет исходную точку в одном из государств, лежащих к северу от Кореи, в Манчжурии собственно, напр. в Фую: жители последнего имели, судя по китайским источникам, много воззрений и привычек, похожих на древне-японские. Таким образом, древний писатель Энгельберт Кемпфер оказался прав, написав в 1712 г. в своих «Amoenitates Exoticae»: Latuerunt diu obscuro nomine e Datz seu Tartaria hospites in Japonia et per provincias disseminati incultam ichtyophagorum vitam vixerunt» (долго под неясным названием в Японии скрывались чужестранцы из Даца или Татарии, жившие, разбросанные по провинциям, и ведшие грубый образ жизни ихтиофагов).

Эпоха японских богов и героев в двух частях, т. е. в семи поколениях небесных и пяти поколениях земных духов, охватывает много сотен тысяч миллионов лет. Сначала существовал хаос наподобие яйца, и образовал волны: легкие, чистые частицы поднимаются вверх и образуют небо; грубые, более твердые осаждаются и дают землю; между ними возникает первый бог, владыка вечного царства. Он и оба его преемника, происшедшие сами собой, царствуют каждый в течение сотни тысяч миллионов лет. Следующие три божеских четы, у которых жена является уже отдельно, и которые себе создают потомков, погружаясь во взаимное созерцание, царствуют 600000 миллионов лет. Они правят так же, как и их оба предшественника, при помощи одного из элементов: воды, огня, дерева, металла и земли. Последнее, седьмое поколение небесных духов состоит из мужчины Изанаги-но-микото и женщины Изанами-но-микото: оба они сперва совершают соитие, производят восемь стран, т. е. островов и провинций Японии (число восемь везде повторяется и является священным в религии Шинто) создают море, реки, горы, первичное дерево и первое растение, богинь солнца и луны, морского бога Эбиси и бога бурь; затем они возвращаются на небо. Ими оканчиваются семь поколений небесных духов.

Пять поколений земных духов образуют, так сказать, героический период японской истории. Злой дух, Созан, бог ветров и бурь, по японским объяснениям, олицетворяет зиму: его побеждает живительное действие богини солнца, Аматерасу: земля становится плодородной. Созан покоряется и спускается на землю, где он освобождает в провинции Изумо дочь первой четы от дракона и женится на ней. Произведя с ней на свет сына, он ее покидает и отправляется на пустынный юго-восток Японии, который ему был еще раньше указан его родителями, для местожительства. Внук богини солнца, Аматсу, должен был стать затем владыкой земного царства; разные дети богов отправляются на землю изгонять злых духов и все приготовить к прибытию бога. Но вместо того, чтобы исполнить поручение, они остаются на земле и соединяются с сыном Созана. Наконец, двум новым посланцам богов, тоже богам (Ками), удается заставить непокорных послушаться: часть земных ками покоряется, а часть уничтожают. Аматсу спускается на землю и начинает управлять провинцией Хиуга на Киусиу? За ним следует его сын и его внук. Ими оканчивается ряд земных духов и начинается, по японским известиям, исторический период.

Ихаурико, младший сын последнего земного духа и дочери бога дракона Риосиу, в котором японские толкователи желают видеть властелина островов Лиу-киу, наследует своему отцу в управлении Хиуга, как самый способный. В 667 году до Р. X. он отправляется в 45-ти летнем возрасте с тремя братьями на завоевание всего царства; он покоряет сперва Цукуши (нынешний Чикузен и Чикуго), затем Киби (т. е. Бизен, Бичиу и Бинго) на Киусиу и Аки на Хоншиу. После трехлетней подготовки к дальнейшему походу он отправляется со своим флотом вдоль берега в Наниву (Осака) и здесь высаживается на берег. При Кусагезака в Ямато и при Кумано в Кии он однако терпит поражение и отступает к своему флоту. Во время бури большая часть его кораблей гибнет, остальная часть флота спасается лишь тем, что его два брата бросаются в море и этим умилостивляют гнев богов. Он снова возвращается со свежими войсками в Ямато и достигает здесь, отчасти благодаря измене, в 660 г. до Р. X. власти над мелкими независимыми начальниками: право на власть узаконяется передачей меча, зеркала и сокровища (жемчужина?), бывших в руках разных лиц. Он строит себе на горе Унчи в Ямато резиденцию, полу-дворец, полу-храм, т. е. галлерею предков; затем он передает управление страной четырем министрам, из которых один становится родоначальником знаменитого рода Фуживара. Название Джимму (воинский дух), под которым известен первый Тенно (небесный король) Японии, было дано ему после смерти. Таковы японские известия. – Если из этих преданий можно вообще выделить достоверное ядро, то оно могло бы заключаться именно в том, что Изумо, Ямато и Сецху, образовавшие впоследствии вместе с Ямаширо и Кавачи под именем Гокинаи (пять коренных провинций) центр страны, могут считаться главным местом пребывания колонистов: отсюда шло завоевание западных и южных частей. В походе Джимму, вероятно, вопрос идет о предъявлении действительных и предполагаемых, более древних прав; по преданию, он был женат на дочери властителя Изумо. По-видимому, между единоплеменниками происходила борьба. Были ли Такеру и Кумаосо (Кумасо), те же, о которых позже упоминается, как о жителях Киусиу, или они принадлежали к пришельцам, смешивались ли они и в какой степени с малайо-китайцами или корейцами, должно остаться нерешенным. По японским источникам, первое заселение корейцами было в 59 г. по Р. X., но посольства корейские были уже и раньше; в первый раз в 33 г. до Р. X. На С.-В. пришельцам пришлось бороться только с айнами, хотя противники их в тех местах упоминаются под разными названиями.

Большим затруднением для понимания и обсуждения древнейшей японской истории является то, что для нее до VIII ст. после Р. X. вовсе не было собственных писанных источников. До VI века по Р. X. японцы вообще не имели письма, и с того времени до изобретения катаканы (IX) употребляли только китайские знаки. Самый древний из сохранившихся исторических трудов, Кожики, книга древних преданий, была написана в 711 и 712 годах. Два более древних, по преданию, труда, от 620 и 681 годов, утеряны. Кожики содержит историю сотворения, историю богов, героев и микадо до 628 г. по Р. X.; она была в первый раз напечатана между 1624 и 1642 гг. Второй затем исторический труд Нихонги (история Японии) относится к 720 г. по Р. X. и трактует о тех же предметах, как и Кожики, только продолжает летописи императоров до 699 года. Оба произведения, которыми уже поэтому можно пользоваться только с большой осторожностью, подверглись кроме того в значительной степени китайскому, и корейскому, буддийскому, и конфуцианскому влиянию. Даже сообщаемые в них таблицы императоров часто не сходятся с перечнями из китайских произведений (напр. Матуанлин); кроме того, они сами по себе неправдоподобны. Так, по ним Джимму достиг возраста 127 лет, и из его шестнадцати преемников, из которых последний умер в 399 году по Р. X., тринадцать достигают возраста более 100 лет; один из них, Суинин, Солон японской истории, прожил 141 год и процарствовал из них 99 лет. Впрочем длинный ряд микадо (ныне царствующий Муцухито по порядку 123-й) по нашим понятиям, не происходит по прямой линии: он и по японским источникам прерывается семью императрицами и многочисленными усыновлениями.

В тех случаях, когда одновременно существуют корейские и китайские источники – это бывает часто для истории отдельных династий и отдельных государств в этих странах – японские данные, по большей части, совершенно не выдерживают критики. Так, напр., в рассказе об императрице Джинго-Когу (201–269) и о завоевании Шираки (Силла) в Корее 202 (200), будто бы имевшем место при ней автор Нихонги разукрасил рассказ всякой былью и небылицей. Независимо от соображений (упоминание имен, для которых можно доказать более позднее происхождение), говорящих против исторической подкладки рассказа, и китайские, и корейские летописи упоминают о нападениях японцев на Силлу лишь в 209, 233 и 249 гг.; первое нападение было вполне незначительным событием, между тем как в обоих последних столкновениях японцы были отбиты с большим уроном и потеряли много людей и кораблей. Летописи китайской династии Вей упоминают, что в 247 году умерла королева Химеко, т. е. «княгиня» (Джинго Когу) и что после гражданской войны, во время которой погибло не менее 100000 человек, ей наследовала тринадцатилетняя девочка. Это известие более правдоподобно, чем то, что Джинго Когу процарствовала после смерти своего мужа еще 68 лет.

W. G. Aston основывает на данном и на подобных же разногласиях между китайскими и корейскими источниками с одной стороны и японскими с другой, убеждение, что японские известия не заслуживают безусловной веры не только до 400 и 500 гг. по Р. X., но даже и в течение VI ст. Он полагает, что первое верное и доказанное известие в японской хронологии приходится на 461 г. по Р. X.; введение китайской культуры в Японию произошло на 120 лет позже, чем это сообщают японцы, именно в 397 г. вместо 277 г. по Р. X. Современная японская критика высказалась также против достоверности Нихонги. Тачибана Риохей уже в 1889 г. привел целый ряд данных из Нихонги, доказавших неточность работы. Национальный герой японцев, Ямато-даке, умирает по Нихонги в 43-й год правления императора Кеико, т. е. в 114 г. по Р. X.; его сын Цинай родился, по Нихонги, в 19-ый год правления Сеймуса (150), т. е. через 36 лет после смерти отца. Принц Охо-узу-но-микото был двойничным братом Ямато-даке; последнему было 16 лет, когда он в 98 году по Р. X. отправился в поход против кумасов; таким образом, оба брата должны были родиться в 83 г. по Р. X. В Нихонги же рассказывается, что принц Охо в 75 г., т. е. 8 лет до своего появления на свет, соблазнил дочь дворянина. Тачибана приводит еще много подобных примеров недостоверности известий.

Потому для японской истории со времени основания государства (660 г. по Р. X.) до введения буддизма нужно ограничиться теми фактами, достоверность которых можно доказать из других, не японских источников; последние же, в лучшем случае, являются произвольным сопоставлением непроверенных преданий, написанных, вероятно, с целью создать основание для претензий господствующей династии, возникших в более позднее время. Так, едва ли подлежит сомнению, что еще долго после Джимму-тенно три первоначальных центра колонистов, Ямато, Изумо и Цукуши (сев. Киусиу) существовали независимо друг подле друга. Еще в летописях Ханской династии (25–220 по Р. X.) упоминается о посольствах японцев, которые могли быть посланы только отдельными князьями. Китайские известия о японцах, составленные в XIII в. Матуанлином, рисуют, на какой низкой ступени стояли японцы во время составления этих записок.

Летописи позднейшей Ханской династии передают, что на ю.-в. от Кореи находится гористый остров, разделенный на более 100 областей. Со времени завоевания Вути Кореи (140–86 до Р. X.), тридцать два из этих народцев, называющих своих законных правителей королями, сносились с властями династии Хань через послов, а повелитель Великой Во (Ва, Япония) жил в Ямато. Обычаи их сходны с обычаями в провинции Чекианг, лежащей напротив Во на материке. Почва благоприятна для разведения хлебов, конопли и тутового дерева. Ткацкое дело им знакомо. Страна производит белый жемчуг и зеленый нефрит. В горах есть киноварь. Климат мягкий, так что овощи можно разводить и зимой, и летом. У них нет ни волов, ни лошадей, ни тигров, ни леопардов, ни сорок. Их солдаты имеют копья и щиты, деревянные луки и стрелы, иногда с костяными наконечниками. Все мужчины татуируют себе лицо и разрисовывают тело. Различные чины означаются величиной и положением рисунка на теле. Мужское платье закрепляется в ширину узлом и состоит из одного куска материи. Женщины завязывают волосы узлом, платья же их напоминают наши китайские платья по плотности; они надевают платье чрез голову. Для окрашивания тела они берут красную и пурпуровую краску, подобно тому, как мы употребляем рисовую пудру. У них есть форты и дома, окруженные забором. Отец и мать, старшие и младшие братья живут отдельно, но когда они сходятся, то различие рода не соблюдается. Они берут пищу рукой, накладывая ее на бамбуковые тарелки и деревянные пластинки. Все они ходят босиком. Почтение они выказывают приседанием на корточки. Они любят очень крепкие напитки. Живут они очень подолгу, и столетние старцы очень обыкновенны. Женщин больше, чем мужчин; мужчины, имевшие высокий чин, имеют 4 или 5 жен, другие же по две или по три. Жены верны и не ревнивы. Воровства не бывает, и судебные споры редки. Жены и дети преступников привлекаются к ответственности, а за более крупные преступления уничтожают семью преступника. Траур продолжается всего 10 дней; члены семьи оплакивают умершего 10 дней, а друзья приходят, поют, танцуют и производят музыку. Они гадают, сжигая над огнем кости и этим предсказывая счастье или несчастье. Они приглашают мужчину, которого называют «держащим траур»; он не смеет чесать волосы, умываться, есть мясо и общаться с женщиной. Если оставшимся членам семьи живется хорошо, то они дарят ему ценные подарки. Если же их постигает несчастье, неудача, то они обвиняют «державшего траур» в несоблюдении данных им обетов, и убивают его все вместе; этот обычай подтверждается и японскими источниками.

Далее говорится: «Между 147 и 190 гг. в Во происходили большие неурядицы; междоусобия продолжались много лет, и было междуцарствие. Тогда на сцену выступила женщина Пимиху (Химеко). Она была старой девой, занималась колдовством и сумела обмануть народы. У ней было 1000 служанок, но немногие видели ее в лицо, за исключением одного мужчины, который прислуживал ей за обедом и поддерживал с ней отношения. Она жила во дворце с просторными хоромами, окруженном палисадом и охраняемом стражей из солдат.»

С III века по Р. X. часто упоминается о посольствах из Японии в Китай; последние приносили дары (дань) и добивались там титулов и печати. Хотя многие из этих свидетельств можно приписать тщеславию китайцев, все-таки остается вероятным, что японцы, в то время полуварвары, чувствовали себя польщенными, получив иностранные знаки отличия; их потомки конечно отрицают известную зависимость своего отечества от Китая; однако от этой зависимости сохранились следы до времени великого монгольского нашествия в 70-х г. XIII ст.

Чаще и теснее были отношения с последнего столетия до Р. X. между Японией и южными государствами Корейского полуострова: Пехтси (Пекче, Хиаксай, Кудара), Шинрой (Шираги, Силла, Синло), Кара и Кая (Мимана) и Кокули (Кония, Корай). Трудно разобраться, что исходило при различных посольствах, нападениях и больших походах от лица государства и что от частных лиц; во всяком случае, многие из упоминаемых враждебных высадок японцев на корейский берег часто были простыми морскими разбоями или попытками поддержать политику корейских партий. В то время японское государство было слишком слабо сплочено, чтобы всегда руководить разными событиями. Е. Н. Parker, тщательно исследовавший отношения Китая и Японии к Корее, говорит об этом следующее: «Китайцы нападали на Корею два раза; один раз в III веке до Р. X. и другой в VII ст. по Р. X. В обоих случаях их непосредственная власть продолжалась недолго, а власть их вице-королей никогда не распространялась дальше северной половины Кореи: некоторое время она даже не переходила за горный хребет, разделяющий северную часть на восточную и западную половины. Японцы никогда не ступали ногой в ту часть Кореи, которая находилась под фактическим влиянием Китая, за исключением нескольких месяцев при Хидейоши, в конце XVI ст. В действительности они никогда не господствовали ни над одной частью Кореи; быть может, однако, в первые века по Р. X. на крайнем юге корейского полуострова жили остатки японской расы. Японцы имели безусловно большое влияние в ю.-з. части полуострова до второго китайского нашествия; потом они оказывали влияние только в качестве морских разбойников, пока Хидейоши не напал на мысль атаковать Китай через Корею. За то, кажется, у японцев с очень давних пор и до новейшего времени было по крайней мере одно постоянное поселение на крайнем юге Кореи, в Фузане или около него.

Японские источники упоминают о многочисленных битвах с кумассами на Киусиу; они то отыскивают и покоряют их на собственной их родине, то кумасо сами нападают на японцев и ведут войну в западных провинциях главного острова. О первых битвах с восточными соседями упоминается при Кеико тенно (71–130 г. по Р. X.); сын последнего, Ямато даке, князь воинов, вероятно, лишь временно разнес славу японского оружия до области за будущим Иеддо, в горы Никко. В остальном сведения ограничиваются сообщением о постепенном и очень медленном внутреннем развитии, которое, конечно, приписывается отдельным императорам. Сужин тенно, десятый император (97 до 30 г. до Р. X.) построил первые водоемы для орошения рисовых полей; его наследник Суинин (29 до Р. X. до 70 после Р. X.) продолжал эти работы и расширил их постройкой каналов; он, как говорят, поощрял также национальное поклонение божеству Ками, и кажется, первый обложил своих подданных податью, главным образом для богослужебных целей. При двенадцатом микадо Сеиму (131 до 190) был поход против айнов на востоке и при пятнадцатом микадо, императрице Джннго Когу (201–269), был мифический поход в Корею. Ее сын, которым она была в то время беременна, и котоpого поэтому позже почитали за бога войны (Хачиман), наследовал ей под названием Оджин теино (270–310); он оказал особенные услуги ремеслам и торговле, для чего выписал из Кореи учителей; то же сообщают и относительно его преемников. Таким образом, начинается время введения западной культуры в Японии, хотя многие данные нужно отнести к значительно позднейшему времени.

Отношения пришельцев к императору, по-видимому, были все это время очень шаткими. Если Токузо-фукуда делит этих «Ямато» еще в древнейшие времена на три племени: Тенсон (внуки неба), Тенжин (небесные боги) и Чижи (земные боги), в зависимости от степени их родства к богине солнца, – то он предрешает этим, вероятно, позднейшее развитие. Такое деление обыкновенно выступает сильнее тогда, когда ощущается потребность в более резком проведении границы вверх и вниз, – при низкой же степени образования пришельцев в 660 г. до Р X. это едва ли было нужно. Развитие власти жрецов и по японским известиям должно было совершаться очень медленно. Более сильное развитие культа предков, к которому присоединилось и более резкое разделение на высшие и низшие слои, можно приписать позднейшему влиянию конфуцианства.

Во всяком случае господствовавшее в Ц. Японии (и немного далее) племя состояло из значительного числа родов, ужи, из которых каждый род произошел от одной семьи. Подобное явление происходило в Греции, в Риме, в Германии и у индейцев Сев. Америки, в Японии и Китае; это родовое устройство придает странным образом общине, в которой оно переживает первый период государственного развития, нечто необычайно прочное и постоянное. Каждый род в Японии образовал с своим главою обособленное целое; род императора образовал под его личным управлением самую многочисленную и сильную единицу. Почитание общих предков объединяло каждый ужи; почитание богини солнца связывало императора с другими родами. Создание новых ужи, особенно из военнопленных, рабов, томобе, по-видимому, было привилегией императора, который присоединял их к своему собственному ужи для усиления своей собственной власти. Вероятно, в пределах ужи в начале, пока они были еще малы, существовала общность добычи на охоте, на рыбной ловле, в полевом хозяйстве и, наконец, были общие заработки; из последних могли образоваться формы на подобие ремесленных цехов; и во внешних делах ужи выступали, как нечто целое, до некоторой степени, как юридическое лицо. Должности находились в руках рода и были наследственными; мужья следовали за женой в ее род; к этому же роду принадлежали и дети: поразительное совпадение с обычаем, напр., ирокезцев; быть может, этот обычай возник в то время, когда женщины были редки, и обладание девушкой поэтому было для рода особенно ценно. Власть начальников рода над сородичами была, кажется, очень велика и походила на римскую patria potestas; за то отношения отдельных ужи к императорскому были очень не прочны. Токузо передает, что отношения эти состояли главным образом в почитании императора верховным жрецом при культе общей главной богини предков, признании его военачальником при представительстве общих интересов вне государства, и высшим судьей при распрях ужи между собой. Прав на землю или на заработок ужи император не имел.

На долю буддизма в Японии выпала та роль, которую на Западе сыграли классическая древность и христианство: он принес японцам лучшую религию и китайскую культуру. Относительно времени и способа введения его, данные расходятся. Самое вероятное это то, что король Кудары в Корее прислал в 552 г. императору Киммеи (540–571) несколько буддийских икон, и что новое учение попало на благоприятную почву. Однако оно утвердилось по-видимому не без затруднений: вследствие появления эпидемии его преследовали и запретили при императоре Биндате (572–585). Значительное влияние на распространение буддизма имел по-видимому принц Шотоку, сын императрицы Суико, построивший в 587 году большой храм и покровительствовавший благотворительным заведениям и учреждениям. Нечто в роде официального признания буддизм получил тогда, когда император Сниму (715–731) повелел построить по храму в каждой провинции.

Затем китайское и корейское влияние могло способствовать скорому распадению японского буддизма на значительное число сект (6); и одновременно все в большей степени обнаруживалось недоброжелательство и вражда между буддизмом и шинтоизмом. Странно, что чужая религия, угрожавшая по своему существу божескому происхождению императоров, нравилась этим последним. Таким образом, с обеих сторон могло возникнуть желание достигнуть слияния старой и новой веры. В 794 г. император Квамму перенес свою резиденцию из Нары в нынешний Киото: одновременно начались поездки японских буддистов в Китай, с целью искать там, у источника новой веры, для Японии поучения и разъяснений. Денгио отправился в Китай и основал, вернувшись оттуда, в 798 г. секту Тендаи, построив в виде исходного и центрального пункта на Хиейзане монастырь Энриакужи.

Еще большее влияние суждено было играть Кукаю (Кободаиши: 774–835); он также посетил Китай и, вернувшись оттуда, сделался в 816 г. основателем секты Шингон; он устроил на горе Койя монастырь Кугай, ставший при содействии императора Саги до некоторой степени главным центром буддийского учения в Японии. Кободаиши изобрел японский алфавит Проха, из 47 знаков, и этим самым первое японское письмо, Катакану; до этого времени употребляли только китайские знаки, которые впрочем по прежнему применялись во всех произведениях, претендующих на научный характер. Самым однако крупным делом Кободаиши была попытка слияния буддизма с шинтоизмом, имевшая долгое время успех. Прежние боги были приняты в японское небо и объявлены воплощениями Будды; обоготворенных героев и воинов, как «гонге», почитали повсеместно или в известной местности. Таким образом он японизировал буддизм; несомненно, нужно приписать ему то, что и императоры без колебания обратились в чуждую веру, ставшую с того времени национальною. Со времени Кободаиши, в течение нескольких столетий, большинство императоров отрекалось от престола после непродолжительного царствования; они постригались и оканчивали свою жизнь буддийскими монахами. Введение обычая сжигать покойников следует приписать также Кободаиши: даже несколько императоров согласилось на это.

Во время борьбы между Таира и Минамото росло влияние и могущество буддийских жрецов; после победы Иоритомо над соперниками в 1186 г. и с перенесением резиденции сегуна в Камакуру (близ нынешней Иокогамы) начинается блестящий период японского буддизма; он выразился в числе сект, его политическом влиянии и образовал могущество. В 1191 г. Иеизай основал секту Риузай, а в 1220 г. Шинран секту Шин, – обе секты рационалистские среди японского буддизма. Шинран позволил священникам своей секты есть мясо и вступать в брак, и перенес храмы с гор, из уединения, где они до сих пор были построены, в города, чтобы этой мерой предотвратить отчуждение духовенства от народа. В отличие от обычая других сект, книги секты Шин были написаны японским шрифтом; известны они также под именем Икко (от начального слова самого главного сочинения, «книги о продолжающейся жизни») и Монто («слуги врат», за единство их организации). Секту Шин довольно удачно называют протестантами Японии: они отрицают, как уже сказано, безбрачие и воздержание от известной пищи, покаяние, аскетизм, паломничество и монастыри, но учат спасению посредством веры в Будду. Сан жрецов у них наследственный. В 1227 г. была основана Дагхиу секта Иодо, а в 1261 г. Нихирен основал секту, названную его именем; ее можно назвать противоположностью секте Шин. Она, быть может, обязана своим возникновением чувству потребности в таком противовесе. Основатель секты избавился от смертного приговора, произнесенного Ходжо Токийори, так как меч разлетелся над его шеей. Секта эта отличалась всегда своей нетерпимостью и фанатизмом и играла главную роль в борьбе против христиан. К ней принадлежал известный из донесений иезуитов гонитель христиан, Като Кийомазо, в начале XVII века; девиз: Namu mio ho ren ge kio (слава спасительной книге закона), принятый вместо прежнего «Namu Amida Buddha» (слава священному Будде) часто фигурировал на походных знаменах многих полководцев. В 1288 г. была основана Иппеном последняя большая секта «Жи» (времена года).

Во время борьбы, раздиравшей страну между 1332 и 1602 гг., жрецы были хранителями науки и литературы; однако они принимали также очень решающее участие в политических событиях того времени, и многие настоятели монастырей нередко выезжали на войну, в броне и вооруженные, во главе своих монахов и ленников. При этих обстоятельствах должно было случиться так, что первая крупная личность, Ота Нобунага, задавшийся целью восстановить в стране мир и порядок и добиться повиновения императору, конечно имея в виду свою пользу, вооружился против монастырей. В 1571 г., по его приказанию, был разрушен самый крепкий духовный оплот, монастырь секты Шингон на горе Хиейзане, и все его жители были перебиты. Та же участь постигла несколько лет спустя большой храм Хонгванджи секты Шин в Осаке. Тамошние жрецы приютили разбойников и политических соперников Набунаги; после борьбы, длившейся несколько недель, были разрушены три укрепления из пяти, из которых состоял монастырь. Вследствие вмешательства микадо, оставшимся в живых было разрешено свободное выселение (20000 человек по слухам, пали). После этих двух ударов буддийское духовенство уже никогда не оправилось. Хотя впоследствии и приходилось сломить тот или другой оплот политического буддизма, все-таки самую трудную работу в этом направлении совершил уже Набунага.

При Токугава секта Иодо была в наибольшем почете. Следует отметить, что сегуны династии Токугава оказывали этой секте особенное расположение, хотя секту эту можно назвать наименее образованной. Жрецы секты придерживались главных основ индийского буддизма и учили, что спасение души зависит больше от молитв и строгого исполнения внешних обрядов и благочестивых предписаний, чем от нравственной чистоты и усовершенствования. Поэтому сегуны могли поручить этой секте религиозное воспитание народа без опасения, что она попытается оказать противодействие какому-нибудь из планов сегуната. Жрецы этой секты заведовали службой в местах погребений сегунов в Шибе и Никко (см. таблицу: «Могилы и священные рощи при храмах в Никко»). Им принадлежал также храм Зожожи, находившийся в Шибе и сгоревший в 1874 г. Как все отрасли общественного служения захудали, так и буддизм, ставший государственной религией, по крайней мере Бакфу, пострадал в последние годы господства сегунов. Поэтому он оказался совершенно бессильным в решительной борьбе сегунов с микадо. Если приверженцы сегуната, после отказа самого сегуна от борьбы, попытались выставить претендентом на престол микадо, Риуной-но-миа, императорского принца, находившегося в храме Тойейсане в Угено в качестве верховного жреца секты Тендай, – то этот факт не имел с буддизмом ничего общего. Это было не более, как историческое воспоминание о причинах, заставивших сегунов династии Токугава иметь оружие в руках против микадо в лице главы этой секты, к которой, при ее основании императорским принцем, присоединился император Квамму.

После прекращения династии Токугава у победителей появилось сначала сильное, главным образом доктринерское озлобление против буддизма, поведшее к его преследованию. Это было тем естественнее, что литературная деятельность шинтоистов и писателей, выдававших себя за таковых, много способствовала с XVII ст. падению сегуната в 1868 г. Микадо издал декрет, проводивший строгое разделение между буддийским и шинтоистским богослужением и запрещавший буддийским жрецам исполнение шинтоистских церемоний, дозволенных до того времени; декрет этот передал в руки шинтоистов все храмы, где были до сего времени соединены оба культа. Одновременно с этим было основано шинтоистское министерство культа, Шингайкван; задача последнего состояла в распространении учения шинто посредством образования и рассылки миссионеров. В 1870 году появился новый эдикт, обращавший этих миссионеров до некоторой степени в политическую корпорацию, к которой принадлежали префекты и другие чиновники из администрации: в 1871 г. были порваны между буддизмом и правительством всякие отношения. Буддийское святилище императорского дома было закрыто, буддийский праздник императора был отменен, и статуя Будды удалена из императорского дворца. Одновременно с этим были отменены все почетные наименования храмов, и их земельная собственность была конфискована. В 1872 году правительство отняло у жрецов их духовные титулы и сан и принудило их принять снова свои фамилии, вместе с тем было отменено запрещение вступать в брак и есть мясную пищу; все храмы без жрецов и прихожан были конфискованы, а жрецам было запрещено прибегать к милости верующих. В 1874 г. было, наконец, запрещено сжигание трупов. О значении этих мер можно получить понятие, если представить себе, что в 1872 году при общем населении несколько больше 30000000 было 75925 буддийских жрецов и 9621 монахиня; кроме того, было около 126400 послушниц, студентов и членов семьи секты Шин; при этом число храмов, находившихся в руках семи главнейших сект, было свыше 67000.

Старания правительства задавить этими мерами буддизм и вызвать развитие шинтоизма остались однако безуспешны: в религии Шинто вовсе нет того, что могло бы облегчить успех религиозной пропаганды. Шингайкван был таким образом упразднен, и религиозные вопросы были переданы в ведение министерства народного просвещения, которое предписывало миссионерам от государства три правила: распространять уважение к богам и любовь к отечеству, объяснять законы природы и добрых нравов, служить императору и слушаться его приказаний. Одновременно с этим правительство выбрало в каждой буддийской и шинтоистской секте главу этих официальных миссионеров и разрешило членам всех буддийских сект свободно учить под условием, чтобы они не распространяли того, что противоречит трем вышеупомянутым предписаниям. Когда и это не имело желательного успеха, то правительство в 1884 г. упразднило институт правительственных миссионеров и предоставило упорядочение миссионерского вопроса главам разных сект, назначаемым от правительства. Наконец, в 1889 г. новое правление признало основным положением религиозную терпимость. Проект закона, регулирующего вопрос о буддийских, шинтоистских и христианских сектах, не был принят в 1899 г. первой камерой. Самый осязательный результат вмешательства правительства в религиозные вопросы и преследования буддийского учения заключается в том, что, за исключением секты Шин, которая, по-видимому, в борьбе за существование почерпнула новые силы, все буддийские секты пострадали более или менее сильно в материальном отношении; само учение из этого времени испытания извлекло однако для себя больше пользы, чем вреда.

Если верить японским летописям, то Джимму тенно передал, тотчас после основания государства, управление четырем министрам, между которыми находился будто бы один из предков фамилии Фуживара. В этом сообщении следует, вероятно, видеть лишь более позднее (на 1500 лет) желание этой могущественной фамилии оправдать свое фактическое могущество по возможности старинными правами. В действительности же условия в течение долгого времени были таковы, что главы (император: сумера микото) победоносного рода, которым лишь впоследствии был дан китайский титул «тенно» – должны были заботиться о защите и усилении своего шаткого могущества. Подобно тому, как они пытались усилить значение своего дома, так и представители других ужи делали то же; доказано, что в течение столетий возникал не раз спор между императором и непокорными начальниками родов; спор решался по большей части посредством вмешательства других начальников ужи в пользу одной из спорящих сторон, а не в пользу законного повелителя. Такие распри были часто при вопросе о престолонаследии, так как право первенства было введено лишь при Квамму (782–806 гг.), да и то больше в теории, чем на практике.

Рука об руку с этим стремлением к власти и господству шел упадок прежнего родового устройства. Причину этого явления следует искать в увеличении числа жителей, и тем самым – членов отдельных ужи, а также в необходимости, вызванной этим ростом населения, более усиленно работать для пропитания отдельных особей, т. е. в переходе от охоты и рыбной ловли к хлебопашеству. Таким образом, растворение семьи и отдельных членов в роде должно было представляться опасностью, как для высших так и для низших; для высших – оттого, что организация ужи предоставляла очень большое число своих членов в распоряжение крамольных вассалов на всякое дело; для низших же это являлось опасностью потому, что род не был уже в состоянии заботиться достаточно о благе своих членов. При этих затруднительных обстоятельствах китайский способ правления давал средство, за которое ухватились жадно императоры и их советники. В большом соседнем царстве личность богдыхана была для массы населения давно недоступна; он правил через посредство своих чиновников, из которых он видел только высших. Все в стране: люди, земля, – было его собственностью, которою он свободно распоряжался: в столице – через своих министров, а в провинции через своих наместников. По подобному образцу было преобразовано управление японским государством. Номинально, во главе правления стоял микадо; но его, не на основании закона, а в действительности, держали внутри его дворца: с течением времени он отчуждался от своих подданных; в конце концов он стал тем, чем он оставался до 1868 года: мифической личностью, из-за обладания которою спорящие партии боролись друг с другом. Он был личностью, которая одна могла придать характер законности замыслам партий. Сам же он имел возможность провести свою волю, если кто-нибудь из его слуг давал ему в распоряжение средства для своих личных целей и интересов. Правительственная власть находилась в руках преобразованного по китайскому образцу центрального управления, во главе которого стоял тот, кто овладевал положением хитростью или силой. Из главарей родов образовалось придворное дворянство, кугэ, из которого избирались высшие чиновники центрального управления и наместники провинций и уездов.

Роды, как таковые, потеряли политическое и материальное значение, которое они до сего времени имели, и их владение перестало быть общинным. Их место заняла семья, Ко, обеспечивающая за своими членами большую свободу движения. За то, также по китайскому образцу, было введено общее поручительство членов Ко в отношении к правительству; поручительство было усилено тем, что несколько Ко (5) должны были ручаться сообща за своих членов; эта мера, по-видимому, позже еще усилилась с возникновением подобных союзов в 10, 20 и т. д. семейств. Лишь некоторые самые крупные роды, как Фуживара, Таира и Минамото, сохранили то влияние, которое прежде имели ужи, хотя между членами их не было уже связи, лежавшей в основании власти ужи. Можно однако предполагать, что эти роды, и в особенности Фуживара, являлись главным поводом ко всем упомянутым превращениям. В дальнейшем это повлияло на все внутреннее развитие Японии, так как в следующие 800 лет борьба происходила почти исключительно между этими родами и в среде их.

Понятно, что такая перемена могла совершиться только медленно. Китайское и буддийское влияния могли ее вызвать и способствовать ей; однако, для проведения в жизнь всех этих перемен требовалось распадение существующего и упрочение, благодаря тому, положения императора: прежде всего однако были необходимы энергичные советники. Уже в 603 г. императрица Саико создала дворянское сословие с 12 рангами: в 647 г. император Котоку разделил его вновь на 30 степеней. В этом следует видеть начало придворного дворянства, кугэ. Одновременно с первой мерой были образованы восемь министерств: императорского дворца, администрации и воспитания, церемоний, финансов и народных переписей, военное, юстиции и государственного казначейства и императорского двора: прежнее высшее учреждение, «совет небесных и земных богов» (Джинги куан), утратило влияние вследствие успехов буддизма. В 786 г. было учреждено Дайжьо куан, высшее правительственное учреждение, состоявшее из четырех министров (принцев и высшего кугэ): из Дайжьо-дайжин (великого министра великого правительства), из Садайжина и из Удайжина (великого министра левой и правой) и Найдайжина (великого министра внутренних дел); в их руках находилась вся власть; наконец, в 889 г. создано было наследственное звание правителя (квамбаку).

На жизнь народа более глубокое влияние оказало нечто другое. При императоре Котоку (645–654 г.) целым рядом мер, называемых по имени эпохи (Тайква), должности были отняты у ужи и было определено с этого времени передавать их лишь годным для этого лицам. Члены ужи стали подданными императора, а страна была разделена на провинции (куни) и округа (кори), жители которых с этого времени были обязаны платить императору натуральные повинности и отбывать барщину. В 689 г. последовало издание законов (Тайхо), т. е. письменного изложения всего законодательного материала. Самым существенным при этом было введение раздачи земли, принадлежавшей с этого времени императору (обычай, существовавший с незапамятных времен в Китае), во временное пользование (6 или 12 лет) семьям, по числу членов семьи, за что семьи обязаны были служить и платить подати. Леса, луга и т. п. оставались общественной собственностью; на поднятую целину крестьянин получал право пользования без податей на более долгий срок, и даже право дальнейшей продажи с разрешения начальства. Эта система раздачи позже способствовала в значительной степени образованию феодального государства, когда местные правители заняли в отношении к арендатору земли место императора, и увеличили подать с пахотной земли с 3-х до 50%; овладев общественной землей, они обращали внимание на те из законов, которые отвечали их выгоде. Имущество храмов и монастырей выросло также, благодаря этой системе, необычайно быстро; к земле, которую они впервые распахали, присоединились, несмотря на повторное запрещение, богатые подарки и вклады, давшие возможность монахам играть в последующие столетия роль, мало соответствующую их обету бедности.

В 669 г. Накатоми но Каматари получил от своего друга, императора Тенси, для всей семьи имя «Фуживара» (поле глициний; по месту его рождения). Семья была божественного происхождения: Амано-кояне-но-микото был ее родоначальником; один из предков ее сопровождал Джимму во время похода, причем последний женил его на дочери покоренного им князя; при микадо Киммеи (540–571 г.) другой сын получил фамилию Накатоми. Таким образом, Фуживара были и оставались, на ряду с фамилией микадо, старейшим и знатнейшим родом в стране. Из 155 семей придворного дворянства (кугэ) первые 95 ведут свое происхождение от Каматари; из числа первых пяти, из Гозекке, микадо имел право выбирать себе жену. С 888 по 1868 г. звание правителя, а также и Дайо-дайжин переходило в этой семье по наследству. Частое свойство с домом микадо, дочери которого также, по большей части, выходили в эту семью замуж, способствовало усилению их влияния. Однако именно это, почти всемогущее положение, которого сумела достигнуть эта семья, должно было повести ее к утрате политического могущества. Микадо, большей частью дети в самом нежном возрасте, были лишь куклами в руках Фуживара. Губернаторы провинций оставались спокойно в Киото и предоставляли свой пост заместителям; когда при восстании айнов или какого-нибудь губернатора назначался сегун (имперский полководец: с 1-го столетия до Р. X.), то он передавал работу другим, а сам уезжал ко двору наслаждаться разнообразнейшими утехами. Время Фуживара было высшим расцветом японской литературы, свившей себе гнездо при дворе микадо; в то же время этот период был несомненно эпохой самого разнуданного наслаждения жизнью и высшей безнравственности.

Таким образом случилось, что настоящая власть постепенно перешла в руки людей, действительно работавших; наряду со все более изнеживающимся придворным дворянством появилось более сильное сословие, буке, которое можно назвать военным дворянством (Schwertadel). Его главные представители были из двух семей: Таира и Минамото. Первые вели свой род от Такамохи, правнука императора Квамму (782–806); вторые от Цунемоту, внука императора Сеива; обе семьи принадлежали первоначально также к придворному дворянству, в среде которого еще в 1868 г. пять семей вели свое происхождение от Таира, и 17 от Минамото. Первой серьезной опасностью, которую пришлось испытать Фуживара, был спор о рангах на коварной придворной почве с почти такой же древней семьей Куге Сугавара, которая окончила свое существование, с поражением ее представителя Мичизуне, которого при Дайго-тенно (898–930) свергли с престола и изгнали. Восстание Таира, поднявшегося при микадо Шуяку (931–946) в Кванто, в качестве самозванца, и нашедшего поддержку у некоторых Фуживара, было опаснее, но после кровавой борьбы оно было подавлено. Влияние Фуживара в Киото до начала XII ст. продолжало быть неослабно. Таира действовали на юге и на западе, Минамото на севере и востоке, где они пожали большую военную славу и собрали вокруг себя толпы храбрых и жадных до добычи воинов. Борьба с айнами на севере и с корейцами, нападавшими на юге на Киусиу, доставила обеим семьям достаточно работы.

Между тем Таира и Минамото начали играть роль и в самой столице. Любимец императора Тоба, Таира но Тадамори, имел от наложницы императора (или от дворцовой прислужницы, на которой он впоследствии женился) в 1118 году сына, которого он назвал Кийомори. В борьбе за престолонаследие, начавшейся по смерти императора Конойэ в 1115 году, появились два претендента: прежней микадо Сиутоку, отказавшийся в 1141 году от престола и требовавший императорский титул для своего сына, и один из сыновей императора Тоба, отказавшегося в 1123 г. от престола; на стороне первого были почти все Минамото, на стороне второго почти все Таира. Последние провели своего кандидата, под именем Го Ширакава-тенно: Кийомори, унаследовавший от отца все должности и звание, предложил ему свою помощь. В борьбе обеих партий на стороне Таира сражался один из Минамото, Иошитомо. Минамото были побеждены; их предводитель Иоринаго лишил себя жизни; другого предводителя, Тометому, взяли в плен и послали в изгнание. Победитель получил в награду место Дайжо-дайжин; он правил так, как правили до того Фуживара. Его ненависть была направлена особенно против Минамото; он преследовал их до такой степени, что, в 1159 г., наконец Минамото-но-Иошитомо, бывший раньше на его стороне, восстал против него, но был скоро побежден и убит во время бегства. Победа дала Кийомори неограниченную власть. Его тесть, микадо Го Ширакава, отказавшийся уже в 1158 году от престола (см. приложенный рисунок «похищение Го Ширакавы в 1159 г.»), был изгнан, и истребление Минамото продолжалось. Иоритомо, четвертый сын Иошитомо, избег участи своих братьев, благодаря заступничеству сыновей Кийомори, и был изгнан. Таким же образом спаслись от смерти его сводные братья, между ними и Иошитсуне; их красавица мать, Токива, по происхождению умная крестьянка, бывшая наложницей Иошитомо, спасла их тем, что, когда ей было отрезано всякое отступление к бегству, отдалась сама победителю. Иоритомо, женившийся на дочери человека, которому его поручили для охраны, Ходжо Токимаса, восстал против Таира. Первая попытка не удалась; но он спасся в Кванто, собрал скоро вокруг себя целые толпы и утвердился в Камакуре, где на него не осмеливались напасть Таира. Вскоре затем (в 1181 г.) умер Кийомори. Его последняя просьба, обращенная к семье, заключалась в том, чтобы у его тела не соблюдали обычных погребальных обрядов, а чтобы только поставили перед его могилой голову Минамото-но-Иоритомо.

Его сыну Мунемори не хватало способностей и прежде всего кровожадной энергии отца. Он потерял драгоценное время в совещаниях, между тем, как его враги на севере, к которым примкнули все оставшиеся от партии Минамото, собирали каждый день новые силы; к их партии присоединились многие Фуживара, жрецы Хиецана и изгнанник Го Ширакава. Первая стычка произошла между армией Таира и Минамото но Иошинаку, отец которого пал также жертвой Кийомори, в горах Наказендо. Таира были разбиты на голову в 1182 году, и Мунемори бежал из Киото с молодым микадо Антоху. Старый Го Ширакава приветствовал там победителя. Антоху объявили свергнутым с престола, а Го Тоба был выбран на его место императором. Последний назначил сегуном Иошинаку, который тем самым вступил в антагонизм с главой фамилии Иоритомо. Минамото-но-Иоритомо выслал против него своих младших братьев. Иошитсуне и Норийори. Они разбили его в 1184 г. при озере Бива, и Иошинаку лишил себя жизни. Иошитсуне воспользовался достигнутым успехом и начал преследовать Мунемори; после различных стычек, которые все были неудачны для Таира, при Данноура, близ Симоноески, в 1185 году произошла решительная битва. Несмотря на отважнейшее сопротивление, Таира были окончательно разбиты в морском сражении. Вдова Кийомори утопилась с пятилетним микадо Антоху; все, не павшие от руки Таира в битве, покончили с собой или были убиты во время преследования. Уничтожение, которым Таира некогда грозили Минамото, выпало теперь на долю их самих от руки побежденных ими раньше врагов.

Борьбу Таира и Минамото удачно сравнивают с борьбой Белой и Алой Розы в Англии; даже военные значки японских партий имели те же цвета; Минамото имели белые флаги, Таира красные. События этой борьбы служат сюжетом знаменитейших японских новелл, которые, под названием Хейкэ (по китайски для Таира – мир) и Генгэ (по китайски для Минамото – источник) – Моногатари, еще до сих пор являются предметом восхищения японской молодежи и взрослых.

Похищение Го-Ширакавы, бывшего императора Японии, Фуживара-но-Нобуйори в 1159 году

Иллюстрации к книге «Heidji-monogatari», т. е. «Рассказы из года Heidji», отчасти утеряны. Изображенная здесь картина является частью рисунка, относящегося к отделу Sandjuden-Jakiuti (разрушение замка Sandjoden пожаром). В девятый день двенадцатого месяца года Heidji (1159 по Р. X.) Фуживара-но-Нобуйори напал с 500 всадниками под предводительством Минамото-но-Иошитомо на замок Sandjoden, в котором имел пребывание бывший император Го-Ширакава. В страхе император бежал; однако Нобуйори, Иошитомо, Митсуясу, Митсумото и Суесане насильно привезли его назад в его колеснице во дворец. Про монаха Кеона, нарисовавшего эту картину, существуют только очень неполные сведения; однако он мог родиться не позже 20 лет спустя после восстания Heidji.

(Из 14 книги ежемесячного издания «Коккура», издаваемого Ямамото по поручению общества «Коккура-ша» («Флора страны») в Токио; перевод д-ра Китазато в Берлине).

Как д-р Китазато поясняет, восстание года Heidji произошло от следующих причин. Император Го-Ширакава, царствовавший с 1156 г., отказался в 1158 от престола и передал его своему малолетнему сыну Ниджо (1159–65); сам же он оставил регентство за собой и жил до 1192 г. В это время произошел спор между придворными чинами Шинсеи и Нобуйори, из очень аристократической семьи Фуживара. Нобуйори напал на экс-императора в его замке Sandjoden из ревности, что Го-Ширакава предпочитает Шинсеи, и привез его в качества пленника в императорский дворец, а своего противника Шинсеи убил. Это восстание называется «возмущением Heidji». Автором «Heidji-monogatari» называют, не ручаясь за достоверность, Хамура Токинагу, жившего в XIII веке.

Следующие четыре столетия японской истории заполнены борьбой всех против всех. Не существовало ни права, ни закона, предательство и убийство были повседневными явлениями. Преданность низших ленников своему господину часто трогательна, за то тем неприятнее поражает неверность высших по отношению к микадо, сегуну или правителю. Всякий думает только о своей выгоде и всячески стремится ее добиться. Примиряешься с положением дел, только глядя, как побежденный, который, подобно победителю, не признает жалости, умеет стоически умирать: он бросается, как римлянин минувших времен, на свой меч.

Уже в начале господства Фуживара в VIII веке, вероятно, вследствие изнеженности отдельных слоев населения, появилась потребность в создании особого класса солдат «самураев». Прежде каждый был солдатом и шел на войну по зову – теперь же это ополчение было заменено людьми, обратившими военную службу в ремесло. Сообщения о том, что в начале солдатами были крепостные, и что из них состояла военная свита крупных вельмож, могли относиться к отдельным случаям; но общим явлением это, конечно, не было. Скорей было так, что, как и в других странах, напр. в Германии, временная нужда побуждала свободного крестьянина, а подчас и мелкопоместного дворянина, стать под защиту более сильного и променять свою свободу на безопасность, которую ему мог обеспечить более сильный. За это говорит то, что сами японцы, при вопросе о капитализации доходов самураев в 70-х годах XIX столетия, постоянно утверждали, что этот опасный класс дворян произошел в VIII столетии из крестьян, и поэтому должен туда же возвратиться. Крепостные крестьяне, равно и ставшие добровольно под защиту какого-нибудь вельможи, обязывались служить в войске не императору, а этому господину; при беспрерывной борьбе, в конце концов, оказалось для обеих сторон, как для господина, так и для мужика, выгоднее провести более резкую границу между званием солдата и крестьянина. Крупные ленные поместья образовались подобным же образом. В те времена, сила была важнее права, и правители, государственные военачальники или те, которые имели постоянную власть в руках, забирали имущество побежденных себе или же раздавали его своим приверженцам; позже, когда увеличилось число тех, которые с оружием в руках отняли себе долю из так называемого владения императора, они разделили страну на части в качестве крупных и мелких владельцев, – при этом вовсе не обращалось внимания на то, было ли имение снабжено дарственной записью, так как фактическое владение не основывалось, в 90 случаях из ста, если не во всех ста, на праве, а было совершенно произвольно.

То, что отвоевал себе меч, можно было отнять только мечом. Таким образом оказалось, что, когда условия в начале XVII века приняли более устойчивую форму, вся земля находилась в руках крупных и мелких владельцев, получивших ее в ленный дар в теории прямо от микадо или от сегуна. Это обратилось в действительность, когда, при восстановлении власти микадо, земля и все население государства были признаны правительством собственностью императора.

В периоде от победы Минамото над Таира до этого восстановления (1868 г.), т. е. почти в течение 7 столетий, для внутренних отношений в Японии решающее значение имели следующие факты.

Во-первых то обстоятельство, что Киото, бывший до сих пор центром тяжести страны и в политическом отношении, перестал им быть, а центр тяжести был перемещен далее на С.-В., сперва в Камакуру, детище Иоритомо, а затем в Иеддо, создание Иеясу. Второй факт, не менее важный, тот, что в большую часть этого периода действительная власть находилась в руках не носителей разных должностей и титулов, как-то: микадо, сегуна и регента, – по большей части детей, даже иногда грудных младенцев, а в руках их родственников и других закулисных дельцов. Только в очень редких случаях носители титулов играли иную, не страдательную роль, и все это происходило в Японии в то время, когда в ней не было недостатка в решительных и энергичных людях.

Тотчас после победы у Данноуры, в среде семьи Минамото начался серьезный разлад, который нужно приписать зависти Иоритомо военным успехам его сводного брата Иошитсуне; последний был убит вскоре затем, по приказанию Иоритомо. Вокруг личности этого симпатичнейшего из Минамото создался настоящий цикл саг; по одним, он бежал к айнам и долго жил среди них; другие стараются видеть в нем великого Чингисхана, сделавшего монголов самою могущественной нацией Азии. Самое вероятное это то, что он, убив свою жену и детей, покончил с собой через харакири, и что его голова была привезена к брату в Камакуру, как доказательство, что его приказание исполнено. Сам Иоритомо, получивший в 1192 году название Сеи-и-Тай-сегун (великий генерал, побеждающий варваров), умер в 1199 г. Он создал в Кванто, своей родине, упорядоченное правительство: Бак-фу («за пологом», окружающим палатку полководца), являющееся до некоторой степени военным управлением главного военачальника; на место неспособных наместников провинций, он назначил самых дельных своих начальников частей. Камакура стал при нем красивым и большим городом, от которого осталось теперь только несколько чудных храмов, большой будда (Дайбуз) и простой надгробный памятник его строителя.

По смерти Иоритомо, его тесть, Ходжо Токимаса, стал вместе с его вдовой Масаго опекать восемнадцатилетнего Иорийе, которого они после 4-х летнего правления свергли, сослали в изгнание и год спустя убили. Ему наследовал его 11-ти летний брат Санетомо, который был убит в 1219 году своим племянником Кокио, сыном Иорийэ. Вместе с ним прекратилось прямое потомство Иоритомо. В руках Ходжо находилась теперь власть. Правители сами не принимали титула сегуна, а довольствовались названием «сиккен» (правитель) Камакуры и предпочитали провозглашать сегунами сперва детей из фамилии Фуживара, а затем из императорского дома, управляя под их именами. Из восьми сегунов за время 1220–1338 г., шестеро, при их провозглашении, имели 3–16 лет от роду; они все были свергнуты, а про двоих известно, что их убили. И в семье правителя было не лучше: с 1205–1326 правило 8, в короткий промежуток с 1326 по 33 трое или четверо; затем семья прекратилась.

В Киото не были довольны переходом власти к Ходжо. Три экс-микадо Го Тоба и его сыновья Тсутси и Джунтоку, а равно и царствовавший с 1222 года сын последнего, Чукио-тенно, попробовали оказать сопротивление, но были побеждены; три экс-микадо были сосланы, и в изгнании заключены в тюрьму, а правивший в то время был свергнут с престола. Первые из Ходжо сиккен или их советники были дельные люди, Иошитоки (1205–1224) и Ясутоки (1225–42) делали с своей стороны все для поддержания в стране мира, но им пришлось бороться против партий в Киото и особенно в Ямато, против буддийских монахов, возбуждавших против них сельское население. Тсунетоки правил только три года (1243–46), и отказался в пользу своего младшего брата Токийори (1246–56). И последний сделал много, особенно для восстановления правосудия. Самую большую заслугу перед Японией имеет Токимуне (1257–84). После завоевания Китая, Кублай-хан послал через корейцев к микадо Го-Уда (1275–87) послание, в котором потребовал от Японии признания своей власти и уплаты дани. Токимуне отверг это с негодованием. Следовали другие китайские посольства, не имевшие большого успеха. Тогда монголы овладели через Корею островами Тсушима и Ики и попробовали утвердиться на Киусиу, но им помешали. В 1279 году в Нагасаки пришли снова китайские послы с приглашением подчиниться, но, по приказанию из Камакуры, они были обезглавлены. Наконец, в 1281 г. появился у берегов Киусиу громадный монгольский флот.

Японские летописи полны отчетов об отдельных геройских подвигах; однако факт был тот, что флот, имевший около 3000–4000 кораблей с экипажем в 100000 человек (между ними 10000 корейцев), был почти совершенно уничтожен тайфуном, а японцы беспощадно перебили оставшихся в живых. Этот успех и безграничная власть, которую Ходжо имели в стране, по-видимому, заставили их переступить все границы благоразумия и осторожности. Раньше они правили железной рукой, то смещая, то назначая микадо и сегунов по произволу; в этих случаях они по крайней мере заботились о благополучии народа; теперь же они и их чиновники начали ужасным образом притеснять низшие слои населения, чтобы добыть средства для своей беспутной жизни. Возбуждение и негодование росли в стране, пока, наконец, Го-дайго-тенно, пятый микадо с 1287 года, сам ставленник Ходжо, не поднял в 1330 году знамя мятежа. Уже в 1327 году его сын Морийоши попробовал свергнуть иго, тяготевшее над императорским домом и над страной, но его план был открыт, и он сам был заточен в монастырь. Отец его не был счастливее. Его победили, свергли и сослали. Кусуноке Масахиге, восставший в Кавадзи, был также разбит, но спасся.

Цепи, казалось, были теперь крепче, чем когда-либо раньше; спасение однако должны были принести Минамото. Два внука Минамото-Иорийе, прадеда Иоритомо (известного в японской истории под именем Хачиман-таро, т. е. старший сын бога войны, создавшего мощь своей семьи в Кванто, частью им завоеванном) образовали две семьи в Ните и Амкаге, восставшие теперь против Ходжо. Нита Иошисада, состоявший раньше на службе у регента, соединился в 1333 году с Морийоши (теперь Отономийя), собрал его приверженцев и сторонников своей семьи, и двинулся очень быстро на Камакуру, перед которой и появился на 14-ый день с начала восстания. Такатоки, правивший в действительности за последних детей-регентов и отказавшийся от регентства в 1326 году, был застигнут совершенно врасплох. Замок в Камакуре был после короткого сопротивления взят; Такатоки и многие из его приверженцев лишили себя жизни, все же другие были перебиты победителями или восставшими крестьянами. Одновременно Асикага Такаужи вместе с Кузуноки сломили власть Ходжо в Киото. И там были перебиты все их сторонники, которых только могли захватить. Память о Ходжо до сих пор запечатлена в Японии ненавистью и позором.

После победы своих друзей, экс-микадо Го Дайго возвратился из изгнания и снова вступил в 1334 г. на престол. Он назначил своего сына Морийоши сегуном Камакуры и дал в ленную зависимость Асикаге Такаужи области Хитачи, Музаши и Шимозу; Кусуноки Масахиге – Сетсу и Кавадзи и Ните Иошисада – Кодсуке и Ариму, другие получили маленькие наделы. Но согласию не суждено было продолжиться. Го-Дайго в Киото и Морийоши в Камакуре вели, даже по тогдашним нетребовательным временам, распутную жизнь; бывший буддийский монах разъезжал по Кванто во главе толпы сволочи и под предлогом поисков сторонников Ходжо, грабил и убивал, пока Такаужи не приказал его распять. Морийоши горько жаловался на это своему отцу, пока, наконец, младший брат Такаужи, Тодойоши, не возмутился и не провозгласил нового сегуна; братья боролись сперва на разных сторонах, но, наконец, соединились и направились вместе на Камакуру и изгнали Морийоши. Такаужи провозгласил себя сегуном. Го Дайго созвал своих приверженцев, особенно Нита Иошисада, на борьбу против них; но после нескольких первых удачных стычек, они были разбиты при Такеношта у перевала Хаконе. Тогда Такаужи направился в Киото, Го Дайго бежал с регалиями в укрепленный храм Мидера на Хиейзане, но был оттуда прогнан. Между тем его сторонники снова собрались и выгнали Такаужи из Киото и Мидеры, но у Минатогавы близ Хиого они были, наконец, разбиты на голову. Кусуноки Масахиге, начальник войск микадо, также пал. Го Дайго бежал опять в Мидеру, а Такаужи провозгласил в 1337 году младшего сына Го Фушими (1299–1301) микадо, под названием Комийо тенно. Наконец, спорящие партии пришли к соглашению: звание микадо должно было через 10-летние промежутки переходить попеременно от потомков Го Дайго к Го Фушими. Го Дайго выдал на время знаки власти, и Комийо короновался. Такаужи стал великим сегуном и имел свою резиденцию в Киото, а его сын Иосинори остался сегуном в Камакуре. При последнем один сиккен управлял из Киото делами западных провинций, и один кванрей (губернатор) из Камакуры восточными провинциями. Однако мир между обеими партиями продолжался недолго. Го Дайго еще в том же году (1337 г.) объявил себя единственным законным микадо, а своего противника незаконным, и собрал вокруг себя своих приверженцев, особенно Кусуноки Масаюки, сына Масахигеса, и Ниту Иошисада.

С этого времени до конца столетия в Японии были два микадо, на юге и на севере; первый считался за настоящего, а второй имел действительную власть в руках. Между тем защитники южных микадо пали один за другим, и в 1392 году состоялось при тех же условиях, как и в 1337 году, соглашение: Го Камеяма тенно, второй из южных императоров, который с 1336 г. имел в руках власть лишь номинально, отказался от престола и передал своему северному противнику имперские знаки.

Такаужи умер в 1358 году, 53 лет от роду. Ему наследовал его сын Иосинори, отказавшийся в 1367 году от престола; его внук Иосимитсу, отказавшийся также в 1393 г. от престола, дожил до 1409 г. и оказывал большое и благодетельное влияние на правление. При нем государство достигло, правда, на короткий срок, желательного мира. Но скоро снова возникли споры между различными фамилиями, выдвинувшимся в последние столетия. Хосокава, Такеда, Уйесуги, Токугава, Ота, Одавара на севере и в центре страны, Мори на западе, Сатцума, Хизен, Бунго на Киусиу беспрерывно воевали друг с другом и с другими соседями, – слабые же Асикага не были в состоянии усмирить их, пока, наконец, последний из них, Иосиаки, не был свергнут в 1573 году с престола Ота Набунагой. Страна находилась в ужасном положении: везде были развалины некогда цветущих городов и деревень и опустошенные поля. Даже Киото был почти весь в развалинах. Кто мог покинуть столицу, давно бежал и искал защиты в лагере кого-нибудь из крупных властителей. Уважение к микадо пало до того, что тело Го Тсутси тенно лежало в 1500 году сорок дней у ворот замка, так как не было средств на погребение. Крестьянское сословие было почти уничтожено. Кто обладал достаточной силой, шел в солдаты или наводил страх, в качестве морского разбойника, на берега Китая, Кореи и своей собственной родины. В Японии существовало такое положение, какое господствовало в Германии во время 30-ти летней войны: как немецкие князья искали и нашли защиту и опору заграницей – во Франции, Испании и Швеции, так и Иосимотси или, быть может вернее, за него его предшественник, Иоримитсу, искал и получил в начале XV столетия от императора Юн-лу (китайской Минской династии) титул «короля Японии», за обещание уплачивать ему 1000 унций золота в год.

К концу печального времени Асикага относятся первые сношения европейцев с японцами. Год (между 1530–1545) не установлен точно; относительно имен первых посетителей также нет согласных данных. Обыкновенно принимается 1543 год. Это, конечно, лишает Фернанда Мендеса Пинто, рассказывающего свои приключения вообще в хронологическом порядке, чести быть одним из трех первых чужестранцев в Японии, хотя он, «отец лжи», и заслуживает того, чтобы им серьезно занялись. Во всяком случае эти первые посетители, как бы их ни звали, принадлежали к искателям приключений; они угрожали морям и берегам В. Азии на свой риск или в качестве сподвижников китайских хищников. Вскоре после открытия Японии и первых отчетов о благоприятных видах, открывающихся там для иностранной торговли, в Японию вероятно был сильный наплыв иностранцев. – За купцом появился миссионер, Франциск Ксавье, в 1549 году в Кагошиме, но удалился оттуда, не встретив любезного приема, так как князь (король, как говорится в отчете) Сацумы был рассержен за то, что португальские корабли в течение последнего года не показались в пределах его владений; оттуда он направился в Нагато и Бунго и затем в Киото, где он, вследствие беспорядков, также имел мало успеха. Он покинул Японию в 1551 г. и вернулся в Индию, чтобы там набрать для Японии миссионеров, но умер по пути. Однако скоро нашлись другие деятели на новом поприще. Уже в 1564 г. в предместьях Киото было семь церквей и часовен и множество маленьких христианских приходов в Ю.–3. Японии, особенно на острове Киусиу. В 1581 году число церквей в Японии достигло более 200, а туземцев-христиан до 150000. До смерти Нобунага (1582), открыто покровительствовавшего христианам, быть может, с целью иметь в них противовес против враждебного ему буддийского монашества, – дело обращения шло беспрепятственно. В 1583 году князья христиане из Бунго, Аримы и Омура на Киусиу послали к папе посольство из четырех молодых дворян, с намерением объявить себя вассалами святого престола. Оно было принято Сикстом V и королем Филиппом II и в 1591 году вернулось в Японию, и привело с собой семнадцать миссионеров из иезуитов.

Однако ж в 1587 г. надвинулось первое облако над главой чужих провозвестников веры, в виде приказа об изгнании, – поводом к нему послужило предполагаемое желание Тайкосамма обеспечить себе в борьбе за власть поддержку буддистов. Иезуиты, постоянно умевшие в В. Азии избегать опасности, грозившей им и их делу, изъявлением наружного мнимого послушания, закрыли свои церкви и перестали публично проповедовать; тем не менее обращения продолжались беспрерывно и беспрепятственно и с таким успехом, что в три следующих за этим приказом года было крещено 30000 японцев. Тайкосамма (Xидейоши) был по-видимому доволен наружной покорностью; быть может, он боялся также слишком суровыми мерами лишиться выгод иностранной торговли или вызвать отпадение христианских князей на Киусиу. Появление однако ж испанских нищенствующих монахов, прибывших с Филиппин в значительном числе, и их сопротивление его приказанию – они носили духовные одежды и публично проповедовали, – повели к дальнейшим мерам. Приказ об изгнании был возобновлен, несколько церквей и домов, принадлежавших миссионерам, было разрушено, и, наконец, в 1596 году в Нагасаки были доставлены шесть францисканцев, три иезуита и семнадцать японцев христиан и там распяты. Но и на этот раз опасность, вследствие благоразумного поведения иезуитов, должна была, по-видимому, миновать. После смерти Тайкосамма, Иеясу, самый сильный из предводителей, боровшихся за власть, сначала относился к миссионерам дружелюбно; он пытался даже воспользоваться испанскими монахами, для установления прямых торговых сношений с своей родовой страной Кванто (область вокруг Иедо) и Филиппинскими островами. Скоро однако ж он увидел себя вынужденным стать во враждебные отношения к чужим миссионерам и туземцам христианам и к этому его побудило поведение последних. С одной стороны испанские нищенствующие монахи продолжали открыто сопротивляться приказам правительства и возбуждать к тому же обращенных ими туземцев; с другой стороны во многих местах неповиновение последних дало повод к серьезным размышлениям. Когда дело обращения достигло наибольшего успеха во многих областях, где князья были христиане, особенно на Киусиу, если не по совету, то во всяком случае, с одобрения миссионеров (это следует из их сообщений) были возбуждены против буддистов жестокие преследования. В Омуре, напр., после обращения князя в 1562 г., были разрушены войсками все храмы и идолы в стране; в Амаксе князь предоставил в 1577 году своим подданным на выбор: или обратиться в христианство или выселиться: во многих других областях, тех, кто сопротивлялся принять новое учение, изгоняли из дома, не обращая внимания на его положение. Когда вследствие побед Тайкосамма и Иеясу, именно на юге, где находились их главные противники, произошло много новых распределений и замещений княжеских престолов, и когда князья язычники начали преследовать своих подданных христиан, как это делали их предшественники с язычниками, – тогда проявился, особенно среди крестьянского населения, дух непокорности и сопротивления, – которого в Японии не привыкли встречать в низших классах, и это вызвало новые мероприятия против миссионеров и христиан, равно и против всех иностранцев. В 1606 г. христианство было запрещено, а в 1613 г., быть может, вследствие будто бы открытого в 1611 г. заговора на золотоносном острове Садо, куда были сосланы на каторжные работы тысячи туземцев христиан, оно было объявлено опасным для государства; было приказано разрушить все церкви и выслать всех миссионеров; все это было исполнено. В 1614 г. силой были посажены на три корабля и высланы 22 францисканца, доминиканца и августинца, 117 иезуитов и несколько сот японских священников и катехизаторов; таким образом 600000 (по японским источникам 2000000) туземцев христиан, живших в Японии, остались сразу без пастырей. Победа Иеясу над Хидейори, сыном Тайкосаммы, в битве при Секигахаре, в которой князья христиане находились на стороне побежденных, ухудшила еще больше положение христиан.

Все повторяющиеся попытки иностранных священников тайно проникнуть в страну главным образом побудили японское правительство к усилению суровых мер. Хидетада, сын и с 1616 года (или 1605 года) наследник Иеясу, приказал в 1617 году применять и к чужим священникам, найденным в Японии, смертную казнь, которая до сих пор (1596 г.) применялась против них всего один раз. В 1617 г. иностранная торговля была ограничена одним Хирадо и Нагасаки; в 1621 году запрещено всем японцам покидать страну, а в 1624 г. были изгнаны все иностранцы, за исключением голландцев и китайцев; эта мера была, впрочем, вполне проведена лишь 15 лет спустя. Между тем преследование туземцев христиан шло своим чередом. Распинали, жгли, топили или иначе замучивали до смерти тысячи людей, – однако желаемого полного истребления христиан не достигли, как это оказалось 200 лет спустя.

В декабре 1637 г. началось восстание на Киусиу, которое, если и имело с христианами связь, то только косвенную; оно повело к возобновлению и усилению преследования. На первом плане здесь дело шло, вероятно, о восстании в Ариме крестьян, доведенных до отчаяния все новыми налогами и другими притеснениями: к ним вскоре присоединились все христиане, сохранившиеся в окрестностях Аримы. Мятежники носили, по современным им голландским известиям, полотняные одежды, были наголо острижены, опустошали языческие храмы и имели военный клич: «Св. Яго!» Они утвердились, после тщетной попытки штурмовать замок князя Амаксы, на полуострове Симабара и там геройски защищались не только против войск своих повелителей, князей Аримы и Амаксы, но и против правительственных войск; после ожесточенного боя 16-го и 17 апреля 1638 г. они были побеждены численно превосходившим их врагом. Как передают, 17000 голов было выставлено в виде знаков победы, и из 35000 (по предположению) мятежников спаслись вероятно лишь немногие. 25-го апреля были взяты в плен представители португальских факторий, так как им приписывали вину восстания. Двадцать второго августа, под угрозой мучительнейшей смертной казни, был запрещен въезд в Японию португальским галерам, а 2-го сентября были высланы последние португальцы с их обоими представителями, которых до того времени держали в плену. Одиннадцатого мая 1641 г. и голландцы, последние иностранцы, жившие еще в Японии, получили приказ переселиться в Нагасаки; туда же были высланы и китайцы. Таким образом в этот момент, по истечении едва ста лет, окончилось первое соприкосновение японцев с Европой и христианством.

Господствовавшие в Японии внутренние условия во второй половине XVI и в первые 15 лет XVII столетия дают лучшее объяснение быстроты первоначальных успехов в религиозных и торговых сношениях. Страну раздирали распри и борьба, в которой погибло материальное благосостояние средних и низших классов населения. Обе туземные религии не могли служить утешением. Шинтоизм стал уже давно мифом, да и вообще никогда не имел отголоска в сердце и духе народа; буддизм давно потерял свою животворящую силу и заменил ее учением, по которому только через молитвы и помощь жрецов можно получить спасение от опасностей, грозящих странствованиям души. Кроме того, жрецы принимали слишком живое участие в политических вопросах дня, чтобы внимать и сочувствовать страданию маленьких людей. Поэтому к христианским миссионерам сказался быстрый наплыв: они обещали бедным и несчастным тотчас после смерти радости рая, которые буддисты обещали только после долгих испытаний и превращений; а роскошью богослужения, многими церемониями и мистериями, в которых могли принимать участие сами вновь обращенные, они победили своего противника на его же собственной ниве.

Существенным для первых успехов было конечно и то, что отношения завязаны были иезуитами, между тем как часть вины за гибель дела обращения падает на монашествующие ордена. Буллой от 28 января 1585 года папа Григорий XIII обещал иезуитам исключительное право посылать миссионеров в Японию. Климент VIII дал 12 декабря 1600 г. такое же право нищенствующим орденам, предполагая, что последние будут садиться в Португалии на корабли и отправляться в Японию через Гоа; 11-го июня 1608 года папа Павел V распространил это право и на нищенствующих монахов, которые отправлялись в Японию через Филиппинские острова. Члены монашествующих орденов в большинстве случаев вообще не ждали получения позволения, а отправлялись и без него в Японию, хотя за это следовала excommunicatio major ipso facto incurrenda. Эти поступки дали во многих отношениях повод не только к неподобающим спорам между самими миссионерами, но и способствовали тому, что их влияние было поколеблено в глазах недружелюбно настроенных японцев. Кроме того, способ обращения в Японии у монашествующих орденов сильно отличался от образа действий иезуитов. В то время, как последние, по возможности, старались ближе приспособиться к воззрениям, желаниям и приказам японских властителей, францисканцы, доминиканцы и августинцы открыто напирали на то, чтобы им упорно противодействовать, и не поступались никакой мелочью для достижения своих целей. В то же время между Португалией и Испанией существовало политическое соперничество, которое от соединения обоих королевств скорее увеличилось, чем уменьшилось (1580). Со времени первого соприкосновения иностранцев с Японией, могущество Португалии и вместе с тем влияние ее посланников сильно уменьшилось. Восстание испанских Нидерландов, войны между Англией и Голландией, гибель испанских войск при Филиппе II и III дали японским властителям смелость решиться в XVII столетии на шаг, которого они в XVI столетии не были бы в состоянии сделать. Кроме того, поведение иностранных купцов и моряков не могло привлечь симпатии и уважения японцев. Иностранная торговля правда, приносила князьям большую прибыль; однако эта выгода была в то же время постоянным источником зависти и опасений между ними, так как каждый из них старался присвоить себе самую крупную часть, чтобы из нее извлечь ту пользу, которую он не желал уступить соседу. После того, как была создана центральная власть, сегунат Иеясу, она попыталась, конечно, всецело овладеть торговлей и отстранить от нее своих прежних соперников и теперешних подданных. Поведение различных наций в Японии, – португальцев, испанцев, голландцев и англичан, которые клеветали друг на друга перед японцами, жалобы, подаваемые ими за отобрание товаров и кораблей, вредили также их престижу. Постоянные ссоры между жившими в Японии иностранцами и высокомерие их к туземцам, легко объясняют ту антипатию, которую они возбудили в гордых японцах в течение целого ряда лет.

Торговля рабами, которую вели в Японии все иностранцы, особенно португальцы, также дала японцам повод к недовольству. Междоусобицы, поход в Корею и обеднение низших классов выбросили на рынок такую массу живого товара, что, по рассказу епископа Серквейра, даже малайцы и темнокожие слуги португальских купцов могли покупать японских и корейских рабов, чтобы их снова перепродать в Макао. Эта торговля людьми, которую тщетно пытались прекратить власти в Макао и духовенство (епископ Серквейра в 1598 г. и его предшественники), – была одной из заслуженных жалоб японцев, которые уже в 1621 г. запретили вывоз нанятых или купленных японцев без особого разрешения; впоследствии они совершенно запретили вывоз их под угрозой тягчайших наказаний.

Незнакомое раньше в Японии восстание сельского населения преисполнило заботой лиц власть имущих; они начали подозревать под религиозными целями миссионеров и политические намерения: поэтому принятое и приведенное ими в исполнение решение покончить с христианством и с сношениями с иностранцами нашло в стране общее одобрение. Кроме того, правительство постаралось с течением времени унизить иностранцев в глазах населения рядом соответственных мер и уничтожить их влияние. В 1635 г. было запрещено португальцам, чтобы японцы носили перед ними зонтики, и разрешено давать лишь самую небольшую милостыню; одновременно с этим им было приказано снимать башмаки при входе в ратуши, в том же году запрещено всем им, за исключением их представителей, носить оружие, и они должны были отпустить своих старых слуг и нанять новых. Голландцам было дозволено на будущее время пользоваться услугами японских слуг только дома. В 1638 г. обезглавлен голландский боцман. В 1639 г. высланы все японки, жившие с голландцами или англичанами, и запрещено японкам выходить за голландцев замуж. В 1640 г. казнен японцами баталер за нарушение супружеской верности с японкой. На корабле «Gracht» не были занесены два белых кролика в список, который необходимо было составлять всем живым существам: за это капитана лишили должности. В голландской фактории в Хирадо ишут церковные принадлежности и велят голландцам сломать все дома, на фронтонах которых находится обозначение года. Приказ императора гласит: «Его императорское величество (т. е. сегун) имеет верное сведение о том, что вы также, как португальцы – христиане. Вы празднуете воскресенье, вы пишете числа от Р. Христова на крышах и фронтонах ваших домов, у вас есть 10 заповедей, Отче Наш, Верую, Кровь и Плоть, есть Библия, Новый завет, Моисей, пророки и апостолы, – вообще у вас одно дело. Суть остается. Различие между обоими мы считаем незначительным. Что вы христиане, было давно известно, но мы думали, что это был другой Христос. Вследствие этого, Его Величество через меня повелевает и т. д.» В 1641 г. последовал приказ не хоронить больше покойников голландцев, а погружать их в море в 5–4 милях от берега. 29-го августа приказ этот применяется впервые, «потому что христианский труп не достоин земли». В следующем году разрушают прежнее место погребения голландцев в Хирадо. Если голландцам и китайцам, несмотря на это, разрешили остаться в Нагасаки, то это только потому, что без них нельзя было добыть некоторые товары, в которых японцы нуждались, и от них можно было также получить сведения о предполагаемых замыслах других держав против Японии. В остальном с голландцами и китайцами обращались немногим лучше, чем с пленниками.

Когда в 1854–58 гг. Япония стала открыта для иностранных торговых сношений, католические миссионеры, последовавшие и на этот раз за купцами по пятам, нашли близ Нагасаки, именно в деревне Ураками, остатки прежних христианских общин, – хотя полагали, что они долгим и жестоким преследованием истреблены совершенно. Неосторожность миссионеров обратила внимание японского правительства на это обстоятельство. В 1867 году были арестованы 78 этих христиан и была сделана попытка заставить их угрозами отречься от веры. Благодаря стараниям иностранных представителей, особенно французского посланника М. Roches, удалось добиться освобождения этих лиц, при обещании, что миссионеры будут заниматься обращением в христианство лишь в пределах иностранных поселений. Однако, едва лишь микадо вступил в 1868 г. в управление, как снова началось преследование этих людей и их единоверцев и снова было возобновлено запрещение против вредной секты христиан. Свыше 4000 туземцев-христиан было арестовано и, несмотря на вмешательство иностранных представителей, они были отданы небольшими партиями разным князьям в каторжные работы. Лишь в 1873 г. удалось добиться их освобождения и достигнуть уничтожения запрещения против христианского учения. С этого времени для деятельности миссионеров, в пределах, предоставленных всем иностранцам, не существовало более препятствий. Но старания миссионеров терпят неудачу, главным образом, вследствие сильно развитого национального чувства японцев; кроме того, в обширных кругах существует предубеждение против чужого миссионера, на которого часто смотрят только, как на политического агента своей родины. Особенно, бо́льшее почитание Бога, Иисуса Христа, папы, церкви и библии, чем микадо, – является рычагом, которому японское самосознание противопоставляет неошинтоизм. Во всяком случай этот, отклонившийся более или менее, сообразно с чувствами и верованиями отдельных лиц, «японский центризм», до сих пор являлся самым большим препятствием для распространения христианства; ему следует также приписать различные успешные попытки японских христиан освободиться от влияния и связей с иностранными миссионерскими обществами. Если и совершится обращение Японии в христианство, то только на японской основе (см. ниже стр. 52).

Падение семьи Асикага было вызвано одним из ее приверженцев, Ота Набунагой (см. стр. 12). У внука Таиры но Кийомори, был сын, которого мать спрятала во время бегства от преследовавших ее солдат Минамото у старшины деревни Тсуда; вскоре староста уступил его одному шинтоистскому жрецу из Ота в Эйтцене, который его усыновил. Мальчик подрос, стал, подобно своему приемному отцу, шинтоистским священником и был родоначальником семьи, от которой почти 400 лет спустя произошел в 1533 г. Набунага. Его непосредственные предки принимали деятельное участие в неурядицах того времени; его отец Ота Набухиде, умерший в 1549 году, оставил ему значительные владения, которые сын сумел скоро увеличить на службе Асикага; он владел шестью провинциями и столицей. При нем служили Киношита Хидейоши и Токугава Иеясу (Минамото), два человека, которые должны были играть в истории Японии еще большую роль. В 1574 г. Набунага поссорился с Асикага, выступил против них, разбил сегуна Иосаки, взял его в плен и низложил. Это был конец династии Асикага. Сам он принял в качестве Найдайжина правление государством, так как он не мог стать сегуном, не происходя от Минамото. О борьбе его против буддийских монахов и предпочтении, оказанном христианам, была речь выше (стр. 24). Ему не удалось, правда, за свое короткое царствование восстановить в стране мир. Борьба против могущественных князей на западе Хоншиу и на Киусиу продолжалась. В то время, как Хидейоши с большей частью войск своего господина боролся на западе против Мори, Набунага пал жертвой измены. Он оскорбил своего генерала Акеши Митсухиде; последний, будучи послан с остатком войск в другой поход, остановился перед воротами Киото и призвал своих солдат к возмущению; он вернулся с ними в город и окружил храм Хонножи, где находился Набунага. Застигнутый врасплох и озабоченный присутствием такой массы солдат, Набунага отворил окно, чтобы лично убедиться в положении дела; стрела ранила его в руку. Видя свою гибель, он подпалил храм и умертвил себя, уговорив сопровождавших его жен бежать. Изменник принял титул сегуна, но был через 12 дней побежден подоспевшим Хидейоши и погиб во время бегства.

Хидейоши был сын крестьянина и родился в 1536 г. в Накамура в Овари. В молодости он поступил под именем Киношита Токиширо в солдаты, на службу к Набунага. Под начальством последнего он быстро отличился храбростью и знанием военного дела и стал его лучшим и вернейшим полководцем. Когда напали на Набунагу, он воевал с сыном последнего, Нобутакой, против войск Мори: быстро заключенное с ним соглашение дало ему возможность вернуться в Киото с вышеупомянутым успехом. Из трех сыновей его прежнего господина один умер оставив сына, который, под именем Санхози, от 1582–86 г. продолжал номинально правление своего деда. Второй сын находился у Иеясу, который обязался держать его в повиновении. Третий, Нобутака, соединился с зятем своего отца. Шибата, владельцем Этцизена, но не мог противиться Хидейоши. Его разбили, союзник также пал под натиском наступающих на Этцизен врагов. Рассказ о смерти Шибата – одна из захватывающих подробностей в истории Японии, очень богатой подобными событиями. Окруженный в своем замке в Фукуи и не надеясь на освобождение, Шибата решил умереть: он пригласил всех своих друзей и сподвижников на празднество, в конце которого сообщил своей жене, сестре Набунаги, свое решение и предоставил ей свободу оставить замок и таким образом спастись. Гордая женщина отклонила это предложение и потребовала позволения разделить участь своего мужа. Тогда Шибата и его друзья убили своих жен и детей, которые благодарили их за позволение умереть вместе, а затем сделали себе харакири. Обломки подожженного пред тем замка похоронили их всех.

Хотя и после тяжелой борьбы, но старания Хидейоши создать в стране покой и порядок имели успех. Он сам дал Кванто в надел Иеясу, который правил там и построил себе в Иедо столицу, как говорят, по совету Хидейоши, которому, быть может по политическим воспоминаниям и мотивам, казалось не желательным, чтобы могущественный Минамото, покорившийся лишь после долгой борьбы, имел резиденцию в Одаваре, месте пребывания сегунов после разрушения Камакуры. Между Иеясу и Хидейоши существовало согласие, хотя и смешанное сильно с недоброжелательством. Первый отказался, напр., идти на аудиенцию к микадо в Киото, пока Хидейоши, который там находился, не даст ему своей матери в залог. Самый главный князь на западе, Мори из Нагато (Чошиу), покорился также Хидейоши; самый могущественный князь на Киусиу, Шимадзу из Сатцумы, ставший после долгой борьбы с Риузоги из Хизена и Отомо из Бунго почти единственным господином острова, был окончательно побежден после неудачного похода (1586–87 г.), в котором Хидейоши, наконец, сам принял начальство. Не ясно, почему Хидейоши не уничтожил совершенно этого могущественнейшего и самого беспокойного из своих противников. Что Хидейоши не хотел истребить такой древний род, как он сам объяснял свое мягкосердечие, едва ли можно допустить в таком политике – реалисте, каким был Хидейоши. Он даже оставил наследственную область сыну побежденного, когда тот отказался от престола и должен был сопровождать его в качестве заложника в Киото. Скорей он надеялся, мягкостью приобрести благодарность князя Сатцумы и отца его и пользоваться ими против князей на юге и западе.

После того, как в стране было восстановлено спокойствие, Хидейоши приступил к выполнению своего заветного плана, с которым он носился, как говорят, с ранней юности, а именно, – к завоеванию Кореи и Китая. Уже в 1582 г. он послал королю Кореи приглашение возобновить присылку в Японию обычных раньше посольств с данью. Когда это и последовавшее затем требование, чтобы Корея служила ему прикрытием в войне с Китаем, в котором правила Мингская династия, остались без результата, он послал весной 1592 г. против Кореи войско приблизительно в 200000 человек. Первые успехи были быстрые и крупные: через 18 дней после высадки в Фузан, Сеул попал в руки японцев; скоро они были у Татунга (Тай-донг) и овладели Пинганом (Фюонг-янг), лежавшим на северном берегу реки. Здесь однако наступление остановилось, отчасти вследствие трудности пропитания, главным же образом потому, что японский флот, который должен был прикрывать дальнейшее наступление, был разбит корейским. Вскоре затем явились и китайцы, к которым корейцы обратились с просьбой о помощи. Мелкая зависть между японскими полководцами, из которых один, – христианин Кониши Юкинага, находился во главе отряда, всецело состоявшего из христиан, а другой Като Кийомаса, был буддист и враг христиан, – способствовали планам китайцев. Почти год спустя после занятия Сеула, японцы должны были очистить город, в который лишь 300 лет спустя (1894) должно было снова вступить японское войско.

Война и переговоры между Киото и Пекином заняли время до конца 1596 г. Когда переговоры остались безуспешны, Хидейоши послал в 1597 г. новые подкрепления в Китай; китайцы с своей стороны послали новое войско, проникшее далеко за Сеул. В начале счастье благоприятствовало японцам: в октябре они снова подступили вплоть к Сеулу; но вторая победа соединенного китайско-корейского флота и угрожающее наступление китайцев принудило их снова к отступлению, причем они ужаснейшим образом опустошили местность, по которой проходили. Китайцы шли за отступающим врагом до Урузана, где разбитое японское войско нашло убежище; китайцы тщетно пытались овладеть крепостью, пока несколько недель спустя, 13 февраля 1598 г., японский отряд не освободил своих осажденных земляков. Так кончилась главная война. Мелкие отдельные стычки еще продолжались, но Хидейоши, умерший 8-го сентября 1598 г., последним вздохом отозвал войска назад. Наглядным успехом остался только Мимизука (ушной холм), памятник, построенный у Киото; под ним, говорят, погребены носы и уши 185738 убитых корейцев и 29014 китайцев.

Должно остаться под сомнением, преследовал ли Хидейоши в войне против Кореи действительно одну лишь цель, указываемую им самим, или он с этим соединял намерение: с одной стороны – дать занятие беспокойным людям в стране, а с другой – по возможности ослабить военное могущество христиан. При нем были изданы многочисленные законы против христианских учителей и христиан, но он продолжал также и против буддийских монахов политику Нобунага, между прочим он разрушил их монастырь в Кумано. Во всяком случае, в японской исгории Хидейоши одно из самых известных лиц, которое до сих пор пользуется общим почетом во всех классах народа, чему не мало способствовал его поход в Корею. Но и в других отношениях его правление было для страны благословением: именем императора он заботился о праве и справедливости и во многих отраслях управления не только создал порядок, но и существенно способствовал их улучшению новыми законами и распоряжениями. Без него попытка его преемника, Иеясу, создать на продолжительное время порядок в стране, осталась бы без успеха. Хотя теперь и принято бросать камень в сегунов династии Минамото, но не следует забывать, что они сумели обеспечить более чем на 250 лет мир стране, раздираемой всеобщей борьбой в течение многих столетий.

Хидейоши является в японской истории под различными именами. Имя, под которым он впервые вступил на службу Набунага, уже упомянуто на стр. 29; полководцем он принял имя Хашима, а позже ему микадо пожаловал имя Тойотоми. Более всего он известен однако под названием Тайко-самма, которое обыкновенно носят квамбаку после того, как они сложат с себя обязанности. Так как он не происходил из семьи Минамото, членам которой в течение 400 лет исключительно давался титул сегунов, то он не мог его получить; однако уже в зрелом возрасте он приказал себя усыновить одному кугэ из семьи Фуживара и получил место квамбаку (премьер-министра). Как всякого крупного деятеля, так и его не пощадили насмешливые клички. Его называли момен токиши, т. е. хлопчатая бумага Токиши, так как, подобно хлопчатой бумаге, он годится на все; когда он получил звание квамбаку, его называли, за его безобразие, сару-кванья. т. е. коронованная обезьяна. Несмотря на высокое положение и на почет, оказываемый ему, место его погребения в Киото точно не известно.

По японскому обычаю, Хидейоши сложил с себя в 1591 г. звание квамбаку и передал его своему сыну, но продолжал в действительности править; перед смертью он женил своего шестилетнего сына (или приемного племянника) Хидейори на внучке Иеясу, думая таким образом обеспечить за ним поддержку наиболее могущественного князя в стране. Правителями он назначил пять государственных советников: в действительности же, управление находилось в руках матери наследника, женщины редкой красоты и энергии. Однако миру не было суждено утвердиться. Кто его первой нарушил, трудно определить. Честолюбие Иеясу, который, подобно всем крупным личностям, преклонялся перед превосходством отца, но презирал сына, могло послужить поводом к этому нарушению – а с другой стороны опасение перед существующими или воображаемыми планами Иеясу побудили правительницу начать все равно неизбежную борьбу. Факт, что наиболее могущественные князья запада и юга, особенно Мори и Шимадзу (стр. 30), были на стороне Хидейори, несомненно способствовал тому, что Иеясу, передовой боец востока, взялся за оружие.

После продолжительных приготовлений и различных столкновений, во время которых Иеясу оказался более сильным и также более снисходительным, в 1600 году произошел полный разрыв. В битве у Секигахары близ озера Бива, недалеко от Киото, Иеясу победил союзников, отчасти благодаря хитрости, и использовал свой успех с беспримерной энергией. Осака, Фушими, сильно укрепленный Тайко-самма, ключ Киото, и сама столица попали быстро одно за другим в руки победителя. Многие из предводителей со стороны врагов прибегли к харакири; другие, которые, в качестве христиан, напр. Кониши, отвергали самоубийство, были публично казнены; враждебных князей принудили к покорности, – а дружески настроенных Иеясу еще теснее связал посредством ленных даров и женитьбы. Несмотря на эти крупные успехи, Иеясу предоставил Хидейори власть и звание, и только старался сузить его доход посредством постройки ценных зданий и других дорогих предприятий: сам же он имел для своих дальнейших планов достаточно средств во вновь открытых золотых россыпях на Садо. В 1603 г. Иеясу был провозглашен сегуном. Однако он скоро отказался от сегунства и передал звание своему сыну Хидетада, но сам удержал в руках настоящую власть. Хидетада находился в Иедо, а Иеясу наблюдал за врагами из Суруги. В 1614 г., вероятно вследствие увеличивающейся популярности Хидейори, произошло новое столкновение. Иеясу и Хидетада напали на Осаку, резиденцию Хидейори, – но, по-видимому, без успеха; после заключения соглашения, они отправились назад в Кванто, но вдруг повернули назад, напали на Осаку, и после короткого боя овладели ею, как передают, посредством измены. Хидейори исчез при штурме крепости; сам Иеясу, который был при этом ранен, умер в следующем 1615 году. Но восток в конце концов победил запад и сохранил добытый таким образом успех до восстановления власти микадо (1868; ср. ниже, глава «Восстановление власти микадо»).

За начало феодализма обыкновенно принимают 1192 г., в который Иоритомо заменил императорских гражданских губернаторов (Кокушу), до сих пор избираемых из куге, военными губернаторами (Шуго – охранитель), принадлежавшими к буке. Однако настоящее начало могло пасть уже на то время, когда с конца IX столетия на место крестьянского владения кубунде (ленного владения, созданного реформой Тайква, и обязанного платить подати) стало свободное от податей крупно-поместное владение владельцев Шойен и Деньен. Первое произошло из корчеваний и подарков, второе обязано своим происхождением менее законному захвату государственной земли губернаторами и подчиненными им чиновниками. Как передает Фукуда, шойен заняли большую часть всей земли; земля стала вполне частной собственностью: она не была подчинена наместникам провинций и не облагалась податями. Владельцев называли риошу (владетельные господа) или хонжо (столбовые помещики); они жили по большой части в Киото или в своем родовом поместье и управляли своими землями через шоши, т. е. фермеров. Земли, находившиеся в ведении губернаторов (кокуга), прошли через подобное же развитие. Эти чиновники и их подчиненные, равно и куге из Киото, присваивали крестьянские имения, скупали владения кукунда и овладевали общинными лесами и лугами; все это перешло потом, как деньен, в частное владение. В большинстве случаев, судопроизводство следовало за владением; от этого скоро значительно сократились не только доходы императора, т. е. правительства, но и его судебные полномочия; то, что он терял, переходило в руки крупных помещиков.

Эти условия развились далее в следующих столетиях, заполненных гражданскими войнами. К концу XVI ст., вся страна находилась в руках крупных помещиков, более или менее крупных владельцев, происшедших из солдатского звания; крестьяне были обязаны отбывать им барщину и платить подати им вместо императора. Там, где отдельные личности достигали и пользовались большой властью, мелкие владельцы, жившие в пределах их действительного владения или в сфере их влияния, стали от них в зависимость. Таким образом к началу XVII ст. образовалось двойное ленное отношение: теоретическое – со стороны крупных владельцев в стране по отношению к бессильному императору и фактическое – со стороны более мелких владетелей к своим более могущественным товарищам. Примером могут служить отношения членов класса самураев (солдатского, дворянского класса) к своим господам; они в свою очередь различались тем, получал ли самурай в ленную зависимость землю или только плату, по большей части в виде риса. В зависимости от своего чина он служил или один, или с личной свитой, в коннице или в пехоте. Служба в коннице, как и во всех феодальных государствах, была и в Японии более почетна и влекла за собой отличие, заключавшееся в праве ездить верхом и в мирное время.

Таковы были в общем условия, когда Иеясу получил возможность установить основные начала своего правления; вообще он изменял мало, а довольствовался приспособлением существующего к потребностям своего правления; он предпринял много перемещений во владениях помещиков; уменьшая или увеличивая их доходы, он перемещал их из одной провинции в другую, в зависимости от того, желал ли он наградить их или покарать. Только непосредственных государственных чиновников эта мера не коснулась. В этом ему подготовил почву Хидейоши, разделив вельмож на три класса: кокушу, владевшие по крайней мере одной провинцией; риошу (помещики), владевшие землей, которая им давала ежегодно 10000 коку (каждый по 1,8 гектолитра) риса или более, и жиошу (владельцы замков), поместья которых давали ежегодно менее 100000 коку; владельцев страны называли дайме (великое имя, господин страны); этот титул по праву принадлежал только двум первым. Кокушу были военными губернаторами Иоритомо; после падения фамилии Ходжо в 1333 г. они получили свое прежнее название гражданских губернаторов; однако их отношения к императору не изменились. Когда правление попало на короткое время снова в руки императора и куге, речь шла только о внешней любезности к последним, не имевшей практического значения. К трем существовавшим классам Иеясу прибавил еще два: хатамото и гокенин. Хатамото, вероятно около 2000 душ, пользовались различными доходами и положением. Одни были мелкими помещиками замлевладельцами, другие получали от сегуна только ежегодный доход риса; семь первых были поставлены в одно положение с даймесами в том отношении, что они должны были жить попеременно то в Иедо, то у себя в поместье, между тем как другие должны были жить все время в Иедо. Гокенин, приблизительно 5000 душ, имели небольшой доход и получали чиновничьи места. За ними следовали обыкновенные самураи.

У более крупных владетельных князей существовали подобные же условия, так как и у них был под властью целый ряд прямых ленников. В общих чертах для них годится следующий порядок. Прежде всего шли каро, называемые по большей части министрами; владели всегда землей в области своих повелителей, к которым они являлись со свитой на военную службу. По-видимому Иеясу назначил ряд каро и послал их в страну вероятно с целью иметь таким образом надзор и, если нужно, произвести давление на владельца. Самураи получали или землю и пользовались тогда большим почетом, или получали только рис. Они жили по большей части в резиденции князя и вблизи от его замка. При перемещении в другие страны многие из князей обыкновенно брали с собой значительную часть своей свиты; однако они находили и на месте много самураев, которые не могли следовать за своими прежними господами, которых или сместили, или изгнали, или убили. Из этих лиц (гоши) образовалось подобие сельской милиции, в которой старший сын наследовал имя, чин и землю своего отца, между тем как остальные дети становились простым народом. Гоши, с позволения князя, имел право продать имя, положение и землю; если это касалось части земли, то он сохранял имя и положение, если же он продавал всю землю, то он терял и имя, и положение. Они имели право иметь коня и ездить верхом, и были подчас людьми с влиянием и положением; слуги их однако были простыми крестьянами. При восстановлении звания микадо, они были единственными, которые сохранили свою земельную собственность, так как считалось, что они ее получили не от Токугава, а владели ею исстари (ср. выше). Между самураями и обыкновенными крестьянами стояли еще кукаку, тоже нечто в роде низшего земельного дворянства, которое получало ежегодно известное количество риса; оно носило два меча, но не смело ездить верхом и жило на границе резиденции или в деревне.

Крестьяне платили подати князю, каро или самураю, которым была подвластна их земля; но каро или самурай с своей стороны не был обязан отбывать за них повинности владетельному князю. По-видимому, крестьяне не были безусловно прикованы к земле, так как их с одной стороны при грубой небрежности удаляли из их владения, а с другой они при известных условиях могли продать земли; на войне они служили только в качестве рабочих и носильщиков тяжестей. Единицей меры для крестьян была деревня, мура, состоявшая обыкновенно из 50 мужчин (семей), принадлежавших к 10 союзам по пяти в каждом. Подати насчитывались и уплачивались не отдельным лицом, а всей деревней, жители которой ручались один за другого. Каждый крестьянин владел собственной усадьбой и полем, но горная страна, т. е. луга и выгон, принадлежали общине, между тем как леса и рощицы являлись по большей части собственностью владельца страны.

Когда Иеясу принял правление, существовало восемнадцать кокушу; с течением времени, он увеличил их на два, создав князей Кии и Овари, 32 Риошу и 212 Иошу. Он разделил владетелей еще и другим образом. Было 75 Тосамма, считаемых наряду с князьями (до известной степени прежние непосредственные государственные чины). Все другие назывались фудай (долгое время придворные или старые слуги); они получили землю в ленную зависимость от сегуна и могли или должны были принять правительственные места. Сам Иеясу приводил в пользу этого деления следующие доводы: Гофудай были удельными князьями, державшими его сторону, еще до занятия замка в Осаке в 1603 г., между тем, как Тосамма подчинились ему только впоследствии.

Важнее этих разделений были деления владетелей Хатамото и чиновников по совещательным палатам, в которых они совещались в отдельности, по призыву сегуна. Названия этих совещательных камер по имени их палат и состава были следующие: 1) орока: 9 князей из семьи Токугава и князь Коги, самый богатый и сильный из Кокушу, 2) Охирома: 12 князей из семьи Токугава и 17 Кокушу, 3) Тамаринома: 7 самых знатных Гофудай; из них 6 из семьи Минамото но Иopитомо и один, Икамон но Ками, из семьи Фуживара, 4) Ганагинома, 5) 75 Тосамма, 6) Теканома: 67 Гофудай, 7) Ганома: 43 Гофудай, 8) Кикунома: 31 Гофудай, 9) Фудсионома: Хатамото и чиновники с чином буньо, губернаторы, 10) Наканома; чиновники, которым микадо пожаловал титул Хои, шестой из придворных чинов, 11) Кикионома: низшие чиновники, 12) Такиминома – низшие чиновники до чина куми яссира: вице-губернаторы и наруи, вице-инспекторы. Эти палаты созывались по всем важным вопросам; они голосовали отдельно и придерживались большинства голосов, а решение следовало по приговору большинства палат. Между тем, правительство, по-видимому, обращало особенное внимание на мнение Тамариномы и на камеры, образованные из чиновников Хатамото. Текущие дела решались комитетами, состоявшими из членов отдельных камер, находившихся в Иедо.

Отношение к императору и к куге состояло в том, что им предоставлены были все титулы и почетные права, но отнято влияние и власть. Доходы императорского двора и куге были ограничены до крайних пределов, а сношения с внешним миром почти совершенно отрезано. 137 куге с 5-ю титулами второго и 27-ю третьего ранга получали ежегодно приблизительный доход в 42000 коку, в то время как 263 буке вместе с сегуном при 30000000 ежегодного дохода имели только один титул второго и четыре титула третьего порядка. Доходы императорского двора были в 1615 г. установлены в 10000 коку и постепенно доведены в 1706 г. до 120000 коку в год. В 1632 г. ежегодный доход всех владетельных князей достигал 18,7 миллионов коку, а доходы дома сегуна из его личного владения доходили до 11000000. Иеясу в разных манифестах, особенно в т. н. 18 и 100 законах, из которых первые касались преимущественно отношений сегуна к императорскому дому, а последние – отношений между сегуном и князьями с одной стороны и самураями и народом с другой. – считал необходимым указать на то, что большим доходам буке должны соответствовать и большие обязанности по отношению к государству, и что куге могут употреблять свои безусловно меньшие доходы на свои личные нужды. Кроме того, буке были обязаны, сообразно с половиной своих доходов, поставлять конницу, при том таким образом, что на 1000 коку приходилось пять всадников, так что, князь с 200000 коку ежегодного дохода обязан был поставить в случае войны 500 всадников.

Способ, на котором основывал автор этой меры фактическое устранение императора и куге и передачу правительственной власти сегуну и буке, очень характерен для японских воззрений и тогдашних условий. «По древнему учению земли богов (Японии) боги – гении неба, а императоры гении земли. Гениев небесных и земных можно сравнить с солнцем и луной. На том же основании, на каком солнце и месяц совершают свой путь, император должен сохранить свое великое сердце нетронутым. Поэтому он живет в своем дворце, точно на небе; сообразно с девятью небесами, дворец называется девятикратным жилищем и имеет 12 тронов и 80 покоев; затем признаки императора – десять добродетелей; император повелевает 10000 колесниц (в Китае император отправлялся на войну с 10000 колесниц). Каждый день он должен молить небо, чтобы он мог явить стране пример человеколюбия, любви к родителям, дальновидности и бережливости; он должен также усердно заниматься наукой и искусством письма. Возвышенная добродетель императора выражается в том, что на лицах подданных его не появляется выражения скорби, и везде в семьях царит мир и тишина» (восемнадцать законов, №1). «После того как должность надзирателя обеих придворных школ в Киото (он между прочим также заведовал этикетом при императорском дворе) была передана сегуну, три шинно (императорские принцы), секкэ (семьи, в которых высшие должностные места были наследственны) куге и владетельные князья поступают под власть сегуна. Сегун своими приказами определяет обязанности по отношению к государству и не нуждается в согласии императора в делах правления. Если страна между четырех морей не спокойна, то в этом виноват сегун» (18 законов, №2). В старину император отправлялся обыкновенно на богомолье в различные храмы: это он делал главным образом для того, чтобы по пути изучать нужды народа. Теперь император реформировал правление и поручил его буке. Если последние не знают страданий народа, то вина за это падает на сегуна. Поэтому царствующий император не должен покидать своего дворца, за исключением того случая, когда он отправляется посетить императора, отказавшегося от престола, во дворце последнего» (18 законов, №4). «С Минамото но Иоритомо, который правил в качестве Хао (Хао – помощник императора), власть над Японией перешла в руки буке. Так как куге правили небрежно и не были в состоянии поддержать в стране порядок, то ничего не оставалось больше, как чтобы буке получил от императора приказ принять древнее правление. С малым доходом однако невозможно управлять страной, питать народ и нести общественные обязанности. Куге поступили бы очень несправедливо, если бы стали умалять достоинство буке. По старому изречению «вся земля под небесами принадлежит императору», и императору поручено небом питать и воспитывать народ; поэтому он приказывает чиновникам и солдатам заботиться о спокойствии и благе страны. Эту обязанность можно было бы также поручить и куге; но так как это не угодно народу, то император поручил это буке. В случае, если страна неспокойна, исчезают различия между высшими и низшими, и наступает восстание, поэтому пусть буке добросовестно исполняют свои обязанности», (18 законов, №15). «Если пять полевых плодов не созревают, тогда правление Тенчи (сына неба, императора) дурно; если же в государстве нужно произвести много наказаний, то знайте, что воинских способностей у сегуна недостаточно. При каждом случае вы, мои наследники, должны поэтому испытывать себя и быть деятельными» (100 законов, №89). (Сравни Kempermann в «Mittheilungen der deutschen Gesellschaft für Natur-und Völkerkunde Ostasiens»).

В остальном положение сегуна было вначале, особенно в отношении к кокушу не более положения primus inter pares. Только постепенно оно обратилось в положение повелителя. В начале кокушу были избавлены от правила, обязывавшего владетельных князей жить в Иедо попеременно каждый следующий год, а второй затем у себя в области; их семьи вообще не имели права покидать Иедо; но уже при третьем сегуне с ними стали обращаться так же, как и с мелкими князьками. Единственное их преимущество заключалось в том, что они, как прямые государственные чиновники, были в теории ленниками микадо и получали от него свои должности; но и для них путь к микадо вел через сегуна, который заботился о пожаловании императором титулов этим владетельным князьям; всякие же непосредственные сношения с императорским двором были им строго запрещены. Даже по пути из своих областей в Иедо или обратно, они не имели права заезжать в столицу, а если хотели посетить столицу и ее окрестности, то им необходимо было особое на то разрешение от сегуна; но даже и в этом случае они смели приблизиться к императорскому дворцу только на известное расстояние. Для брака между членом семьи буке с членом семьи куге было также необходимо прямое согласие сегуна. Праздные разговоры о жизни при императорском дворе наказывались, как тяжкое преступление.

Помимо этого делалось все, чтобы держать владетельных князей в зависимости. Кроме того, что при новом разделении областей, друзья и прежние противники были размещены так, чтоб легко наблюдать друг за другом, – но и владения самого сегуна были рассеяны по всей стране, так что он без труда мог всюду и во все вмешиваться; в Киото и Фушими были сильные гарнизоны, равно и во многих местах в Суруге; все проходы, ведшие в Кванто, охранялись стражей, а главные торговые и другие пункты (Осака, Сакаи, Нагасаки; числом 18) находились во власти сегуна. Прежние поездки для обозрения, предпринимавшиеся каждые 5 или 7 лет посланными микадо, теперь совершались чиновниками сегуна; там, где при высоком положении владетельных князей, как напр. у кокушу, подобный контроль был невозможен, такие поручения давались друзьям и предполагаемым врагам с целью обоюдного контроля; защиту острова Киусиу поручили, например, Сатцуме и его старому противнику Хизену; и это меняли каждый год. Кроме этого, вся страна была усеяна чиновниками и шпионами бакфу. Таким образом Иеясу и его первые преемники сделали все для ограничения владетельных князей. Эта система в конце концов пала менее от внешних нападений, чем от того, что именно те, кто, по предположению ее творца, больше всего были призваны ее поддерживать, первые пошатнули ее и затем погубили. Сегунат пал, потому что его оставили те, кто наиболее всего был заинтересован в его сохранении.

Если уже упорядочение отношений к императору, куге и владетельным князьям создало основателю династии затруднения, то еще бо́льшие трудности возникли при регулировании закона о семейном владении и о наследственном праве. Иеясу оставил пять сыновей: князей Этцизена, Кии, Овари, Мито и второго Хидетаду, которого он еще при своей жизни назначил наследником; дальнейшее наследование должно было происходить в прямом потомстве Хидетады, если же у него не будет наследника, то его избирают из дома Кии или Овари. Эти семьи и фамилия Хидетады назывались тремя великими домами «Госанке»; впоследствии это название перешло к домам Кии, Овари и Мито, однако дом Мито не получил от этого права наследия. Вместо этого князь Мито получил право в известных случаях высказывать и предлагать смещение сегуна, не радевшего в достаточной мере о своем посте; принцу Этцизена между прочим было предоставлено место правителя. Поэтому князь Мито был единственным владетельным князем, который имел право прямо сноситься с императором. Почему Этцизен, старший сын и Мито, младший, были лишены права наследовать отцу, не совсем понятно; первый был будто бы первоначально усыновлен Хидейоши, и поэтому, по японским понятиям, не принадлежал больше к семье своего отца; последний же женился на дочери одного из прежних противников. Сам Иеясу называл своего сына Мито очень крупной, но очень опасной личностью и сравнивал его с мечом, который безвреден, пока он в ножнах, и который приносит вред, будучи вынут из ножен. 250 лет спустя, это предсказание основателя династии должно было подтвердиться: во всяком случае дом Мито много способствовал падению сегуната.

Если вопрос о наследовании был сильно запутан, то он еще более усложнился от того, что в 1715 г. вымерло прямое потомство Хидетады. Выбранный в сегуны, принц Кии поспешил назначить своего второго, третьего и четвертого сына князьями Тайассу, Шимидзу, Хитотсубаши с тем, чтобы из этих трех семей, которым он дал общее название «Гозаннио» (три великих господина), в случае вымирания прямого потомства его первого сына, был избран наследник. Эта мера также оказалась вредной: так, младший сын из дома Мито, усыновленный князем Хитотсубаши, мог стать сегуном; будучи последним в длинном ряду, он лишился власти мало почетным образом.

Иеясу умер в Сумпу, в Суруге 8-го марта 1616 г. и был погребен, согласно его желанию, год спустя в лесистых горах, Никко, изобиловавших всеми красотами природы; приблизительно в 160 км. к северу от Иедо, здесь находились буддйские и шинтоистские храмы, построенные по одному в последних годах XIII века святым Шодо Шонином. На погребении присутствовали: представитель микадо, сегуна, многие куге, владетельные князья и старые боевые товарищи покойного, которому при этом случае были даны микадо особые почетные титулы. Умершего назвали Шо-ичи и То-шо, Дай-гон-ген, т. е. дворянином первого класса и первой степени, великим светочем востока, великим воплощением Будды. После смерти настоятеля и после того, как его преемник сложил с себя обязанности, в главные жрецы Никко был возведен в 1654 г. пятый сын микадо Го-Мидзуно – под именем Ринножи-но-мийя. Он и его наследники, всегда принцы императорского дома, жили обыкновенно в Иедо в храме Уйэно и навещали ежегодно Никко три раза. Последний из этих принцев – жрецов, получивший позже воспитание в Германии, под именем Кита-Ширакава-но-мийя, был во время гражданской войны в 1868 г. похищен северной партией и ею выставлен против микадо; однако он должен был вскоре сдаться победоносному южному микадо. Кроме Иеясу, в Никко погребен только его второй наследник, Иемитсу (1623–51, умер в 1652); все другие сегуны похоронены в Иедо, частью под сводами храма в Уйэно, частью в Шибе. Храмы в Никко (см. приложенную таблицу «Гробницы и рощи у храмов в Никко в Японии»), без сомнения, самые красивые, большие и богатые в Японии, замечательные по художественной законченности построек, внешнему убранству и по прелести ландшафта. Многочисленные приношения, находящиеся в храмах и около них, и дары из всех частей страны, даже из Кореи, увеличивают интерес местности и храмов.

Места погребения и рощи при храмах Никко в Японии (По японской гравюре)

Первый наследник Иеясу, Хидетада, шел вполне по стопам своего отца и строго придерживался его порядков. Лишь внук основателя, Иемитсу, безусловно самый выдающийся из ряда 14 сегунов после Иеясу, стал энергично принуждать крупных владетельных князей признать его власть и с внешней стороны; себя и своих наследников он сделал настоящими господами Японии. Посещение его в 1623 г. микадо в Киото, было последним, так как потом до 1863 г. ни один сегун не делал уже визита микадо. При нем в 1641 г. были высланы в Нагасаки голландцы и китайцы, все же остальные иностранцы были высланы из страны; японцам было запрещено покидать Японию. Была упорядочена монета, мера и вес, начата и произведена съемка границ, были изготовлены карты и планы областей и замков владетельных князей, установлены их родословные, причем были уничтожены все имена, с которыми соединялись нежелательные политические воспоминания и претензии. Далее были назначены два государственных совета; высший и низший. Наконец, Иемитсу сделал Иедо, свою резиденцию, не только самым красивым, но и самым чистым и безопасным городом в государстве; замок его, с тройным поясом стен и рвов, считался тогда неприступным и теперь еще возбуждает удивление посетителей. Иемитсу первый в сношениях с иностранными государствами, т. е. с Кореей, ввел по собственному почину для престижа титул «Тайкун» (великий владыка).

Из его наследников следует упомянуть только Иошимуне, (1716 до 1745 г.), последнего прямого потомка Иеясу: он сделал много для поднятия промышленности и земледелия и уничтожил запрещение на европейские книги, за исключением тех, которые трактуют о христианской религии. Об остальных можно только сказать, что они, по крайней мере с внешней стороны, придерживались рамок поставленной им задачи; но совершенно утратили самостоятельность по отношению – к чиновникам, которые все более и более овладевали управлением. Вместе с этим в правительственных кругах появился застой, который повел в конце концов к падению сегуната.

Если Токузо-Фукуда в своей работе об общественном и экономическом развитии Японии называет господство Токугава эпохой неограниченного полицейского строя, то это справедливо лишь для второй половины правления сегунов, и то лишь постольку, поскольку правительство старалось сохранить существующее и предотвратить новшества; последние казались чиновничеству в Японии, как и везде, опасным для существования государства. Полную остановку в развитии могло произвести только самое сильное давление, но и то лишь на короткое время. В Японии во время сегунов не было остановки, а был круговорот, при котором существующие условия перемещались в ту или другую сторону. Это было яснее всего видно на роли, которую при этом играли города, или вернее, купечество.

Энергичное управление первых сегунов, в особенности третьего, убедило правителей в том, что династия Токугава будет долго держать власть в руках и что нападки на нее обрушатся на самих зачинщиков. Одновременно с этим, из мероприятий сегунов, особенно касательно права наследия в крупных семьях, они убедились, в том что и дальнейшее их существование не только не находится в опасности, а даже более упрочено, чем раньше; поэтому они могли спокойно отдаться делу развития своих областей. Труднее приходилось обыкновенным самураям (см. выше, стр. 19)¹, особенно от того, что они получали ежегодно жалованье рисом. Их занятие была война; всякое другое дело им было запрещено. Так как жалованья в большинстве случаев было не достаточно, то с течением времени значительная часть самураев запуталась в долгах; они или временно, или навсегда бросали военное дело и принимались за другое занятие, или оставаясь солдатами, переходили от своих господ в класс безгосподных самураев; тогда они становились не только грозой и ужасом для мирных граждан, но и для правительства. Что касается крестьян (см. выше стр. 35), то положение живших в областях сегуна в общем было лучше положения крестьян на земле владетельных князей. К первым относились кротко и внимательно, последние же были почти беззащитны перед притеснениями княжеских чиновников. Наделы крестьян были все поголовно малы: наименьшая мера – 1 гектар; она редко превосходила его; поэтому хозяйство велось по большей части садовое.

Фукуда высказывает мнение, что города образовались из крепких замков князей, так как образование городов в Японии относится к воинственным временам после XII столетия. Это однако верно лишь в известном смысле. За существование государства в продолжение тысячелетий должны были, конечно, образоваться в местах, наиболее годных для сношений, значительные скопления людей и домов. Само собой разумеется, что вновь нарождающиеся князья избирали такие места особенно охотно центрами своей власти; в них они основывались и строили там свои защищенные замки; жители жались тогда, естественно, к защищающему их замку, и, быть может, с течением времени две или три деревни сливались в одну большую общину. Во всяком случае, города в Японии никогда не имели государственной самостоятельности, они не образовывали даже независимых общин и их рост и расцвет относится главным образом к времени после Иеясу. Столетние войны, конечно, не благоприятны для купцов и ремесленников, из которых преимущественно состоит городское население. Кастовое устройство, господствовавшее в Японии, также тормозило развитие купеческого сословия. Военное сословие было первое: за ним следовали, если не в правовом отношении, то до некоторой степени фактически, ученые, врачи, художники, жрецы и другие; затем шли земледельцы, ремесленники и, наконец, купцы. После них стояли «бесчестные» (актеры, фокусники, танцовщицы и т. д.) и нечистые (живодеры, скорняки, палачи и т. д.).

В зависимости от того, как образовались города в течение столетий, они находились или в области владетельных князей, где их рост сильно зависел от прихоти и взглядов князя или они были на земле того сегуна, который сумел овладеть важнейшими торговыми пунктами, как: Иедо, Осака, Канагава, Нагасаки, Сакай, Хакодате и Юегата. Поэтому сегунам предстояла задача расширить торговлю и оказать покровительство торговым посредникам. Уже во время пребывания иностранцев сегуны старались по возможности извлечь из сношений с ними всю выгоду для себя: удалением голландцев и китайцев в Нагасаки эта цель была вполне достигнута. Одновременно ввоз и вывоз были урегулированы так, что баланс был по возможности блaгoпpиятeн для Японии. Цены на чужие товары ставились такие, что только самые богатые могли их покупать: с другой стороны вывоз всего того, что потребляла страна или могла бы потреблять, был ограничен или совершенно запрещен. Так в 1752 г. был запрещен совершенно вывоз золота, ограниченный уже раньше несколько раз; в 1685 г. был уменьшен ввоз серебра, которое шло на уплату по ввозу товара, на 2000 фунтов, а в 1790 году на 500 фунтов. В 1685 г. был ограничен вывоз меди на 2000 пикулей приблизительно 1000 кг. С 1715 г. в Японию могли приходить только два, а с 1790 г. только одно голландское судно. Сношения с китайцами были ограничены подобным же образом.

Зато на сухопутную торговлю обращали очень большое внимание и поощряли ее, особенно со времени (1694) образования в Осаке и Иедо гильдий; сначала их было по 10-ти, а в 20-х годах XVIII столетия число их увеличилось в обоих местах до 20. Это были свободные общества, занимавшиеся торговлей и перевозкой товаров морем; их главная заслуга была, по-видимому, в продаже продуктов, производимых в области владетельных князей. Поэтому для них особенно крупным ударом было то, что в средине XVIII столетия владетельные князья потребовали и получили позволение продавать свои продукты через своих торговцев в более крупных торговых пунктах. Быть может, эта мера побудила правительство восстановить в 1813 г. гильдии на других основаниях. Гильдии стали принудительными купеческими и ремесленными и, число гильдий и число членов в них установлено законом; они не имели права принимать новых членов; в случае смерти члена могли принимать только родственников умершего; на торговлю своими произведениями они получили монополию. В 1841 г. это учреждение было отменено, вследствие частых жалоб на возникшую от этого дороговизну; в 1851 г. однако они были снова введены, так как правительство считало, что оно не может обойтись без надзора, производимого гильдиями.

В остальном, условия во время господства Токугава остались те же, какие были и раньше. Культ предков, отцовская власть в семье, ответственность главы семейства за действия членов семьи, право наследования, открывавшее старшему сыну чрезвычайно привилегированное положение, наследственность большинства мест на службе у сегуна и у владетельных князей, обязанность сына, основанная на обычае, наследовать отцу в делах и ремесле, необычайная трудность перехода из одного класса в другой должны были препятствовать всякому свободному развитию отдельного индивидуума и тем самым всякому прогрессу массы.

После перехода сегуната в семью Токугава в среде ее очень скоро стало обнаруживаться известное недовольство незаконным присвоением власти, лишившим микадо его прав. Оно долго оставалось исключительным достоянием литературы и нашло своих главнейших представителей и защитников в лице князей дома Мито. Древнейшая история этого дома представляет хороший пример того, как менялась судьба владетельных домов во время, предшествовавшее окончательному замирению государства. С Х-го столетия в области позже образовавшегося княжества, господствовали потомки семьи Таира: в 1427 г. их победил Иедо-Мичифуза. Он впервые ввел имя Мито. В 1590 г. Иедо были изгнаны Сатакэ; Иошинобу, происходивший от них, и перешедший на сторону Хидейори, был переведен Иеясу в 1602 году в Акиту. На его месте князем Мито был сделан сперва 5-й сын Иеясу; затем после смерти последнего, приключившейся во время поездки в Мито, был назначен 10-й сын Иеясу, когда же его переместили в Суругу (10 лет спустя он стал князем Кии), то князем Мито стал 11-й сын Иеясу, Торифуза, родившийся в 1603 году (ср. выше стр. 38).

Иорифуза умер в 1661 году; ему наследовал его 2-й сын, Мотцукуни. Он собрал вокруг себя ученых, между последними много китайцев, бежавших в Японию от маньчжуров, и издал при их помощи между прочим «Дайнихонши» (историю великой Японии от Джимму-тенно до 1393 года в 240 книгах), считающееся до сих пор главным сочинением по истории Японии: им также было издано «Рейгируитен» (о церемониях при императорском дворе в 510 книгах). Эти работы и большая библиотека китайских и японских книг, собранных князем в продолжении всей жизни (1700), сильно способствовали тому, что внимание ученых обратилось к древнейшей истории Японии; поэтому Митцукуни можно, по справедливости, считать отцом и застрельщиком движения, которое обыкновенно называется воскрешением чистого шинтоистского учения, и которое несомненно деятельно подготовило восстановление власти микадо. Больше всего действовали в этом направлении Када (умер в 1736 г.) Мабуши (умер в 1769 г.) и Мотоори (умер в 1801 г.); последний издал Кожикиден, т. е. комментарий к Кожики, возбудивший громадный интерес не только среди ученых, но и среди владетельных князей. Князем Мито также было продолжено и в 1851 г. напечатано сочинение Дайнихонши, раньше оно долго циркулировало в рукописи. Наследники Митцукуни, как и он, покровительствовали литературе и были хорошими, бережливыми правителями страны, так что князья Мито, в отличие от сегунов, приобрели славу превосходных властителей. В 1829 году князем стал Нариаки, брат своего предшественника Наринаги; он был призван сыграть решающую роль в борьбе против сегуната.

Обеднение самураев, бюрократический застой правительства сегунов, распространение чужеземных идей, проснувшееся с уменьшением власти сегунов стремление владетельных князей к большей или полной независимости нашли выражение в интригах при императорском дворе и при дворах сегунов. Кроме того, положение становилось все более критическим с того времени, когда благодаря частому появлению чужих кораблей у японских берегов (сперва в 1792 г. русская эскадра перед Иессо), стало расти опасение перед неприятельским нападением. Когда в 1842 г. правительство сегуна пригласило владетельных князей ввиду этого озаботиться укреплением берегов, то оно встретило мало сочувствия; наоборот, отовсюду раздались жалобы на недостаток денег и просьбы о пособии.

Несколько лет спустя после назначения Нариаки, в Мито произошло столкновение между политическими школами (сектами) страны, из которых одна стояла за микадо, другая за сегуна, а третья секта, «колеблющихся лоз», держалась нейтрально. Волнения повели к открытому восстанию против правительства сегуна; оно было сравнительно легко подавлено, но после такого продолжительного покоя, являлось очень тревожным признаком; недовольство, существовавшее в Мито, было и во всех остальных княжествах. С этим временем брожения в 1853 г. совпало прибытие коммодора Матью Кальбрайса Перри, потребовавшего от имени Северо-Американских Соединенных Штатов открытия доступа в Японию. Пока шли переговоры, вызванные его появлением, в среде правительства и князей, умер сегун Иейоши; его по-видимому убили. В нем страна лишилась энергичного и умного правителя, которого не мог заменить наследственный регент, Икамон-но-ками, взявший бразды правления вместо несовершеннолетнего Иейесада. Так как Икамон, самый важный из Гофудай-даймиосов, решил сохранить древнее правление сегунов, и так как он не решался к прежним внутренним врагам присоединить еще внешних, то он заключил 31-го марта 1854 г. с коммодором Перри договор в Канагаве, по которому американцам были открыты гавани Симода и Хакодате.

Этим поступком он однако дал повод микадо и его приверженцам провозгласить общий боевой клич: «Жой» (долой иностранцев!), направленный в действительности скорей против сегуната, чем против иноземцев. Во время ведения переговоров с министр-резидентом С.-Американских Соединенных Штатов, Тоунсенд Гаррисом, относительно заключения дальнейшего договора, умер в 1859 г. молодой сегун, которого, как говорят, также убили, на этот раз по инициативе князя Мито. В данном случае для этого был предлог: по государственному закону, один из трех Гозаикио должен был быть выбран в сегуны, а князь Хитотсубаши был сыном Нариаки. Но Икамон оказался еще раз сильнее и провел избрание 12-тилетнего князя Кии. Князя Мито осудили на строгое заключение в его дворце, а князей, которые по-видимому были на его стороне, частью принудили отказаться от правления, частью наказали тюремным заключением. Казалось, регент сломил всякое сопротивление. Но в марте 1860 г. на него напали наемники Мито и убили. Его преемника, Андо-Тсузима-Но-Ками постигла та же участь: год спустя на него также напали, но он бежал тяжело раненый и вскоре затем сложил с себя свое звание.

За это время в 1858 г. были заключены договоры, открывшие иностранной торговле Каногаву, Нагасаки и Хакодате; далее было предположено открыть еще новые порты; в Иедо были допущены дипломатические представители, а в открытые гавани консулы; иностранные подданные подчинялись судопроизводству своих консулов; далее были заключены договоры с С. Америкой, Англией, Францией, Россией и Португалией, а в 1861 г. с Пруссией. Это все дало микадо и владетельным князьям новые основания к недовольству сегуном и к враждебному отношению к иностранцам. Быстро развившаяся вывозная торговля повела к повышению цен на все предметы потребления; это вызвало сильное волнение среди самураев и повело к избиению многих иностранцев. Попытка русских захватить в 1861 г. острова Тсушима, несмотря на то, что вмешательство Англии заставило русских отдать острова, подлила масла в огонь. 5-го июля 1861 г. на английское посольство в Иедо было сделано нападение шайкой наемников. Английский посол Русерфорд Элькок не мог добиться удовлетворения; в то же самое время правительство сегуна объявило, что настроение в стране не позволяет ему приступить к открытию других обещанных гаваней. Элькок вернулся в Англию; за ним следовало японское посольство; однако японское правительство не находило возможным выполнить поставленные англичанами условия, касавшиеся предоставления просимого срока для выполнения принятых договорных обязательств. Между тем 26-го июня 1862 г. в английском посольстве произошло второе нападение японской стражи на посты английских матросов; 14-го сентября 1862 года на нескольких англичан напали в Токаидо люди из свиты Шимадзу Сабуро, отца принца Сатцумы; они их ранили и одного (Ричардсона) убили. Во время этих происшествий в Иедо и около него, противники сегуната не сидели сложа руки. Собралась большая масса самураев без господ, как бы для защиты микадо и с целью предпринять что-нибудь против иностранцев. Владетельным князьям Сатцумы, Чошиу (Нагато, семья Мори) и Тоза, отправившимся туда, микадо поручил вести движение против своих противников. Совместные действия этих трех князей, которые в следующие годы должны были играть видную роль, были названы японцами по начальным слогам трех имен Сат-чо-то. Старик Нариаки умер в сентябре 1861 года; микадо же нашел у вышеназванных князей и у князя Этцизена деятельную поддержку для всех своих планов. Первого января 1863 г. было сожжено наемниками вновь построенное на Готенияма в Иедо английское посольство, так как микадо запретил уступать его англичанам, а англичане не хотели уступить свое право на место. Между тем продолжались переговоры с Англией, относительно убиения Ричардсона и удовлетворения за второе нападение на посольство. Японские власти пытались произвести давление на английского поверенного в делах, полковника Эдварда Сэнт-Жон-Риля и на других иностранцев, приказав или позволив в мае выселиться всему населению из Иокогамы; после того как эта и другие уловки не удались, 24-го июня решено было уплатить потребованное вознаграждение. На следующий однако день, по приказанию микадо, потребовали закрытия Иокогамы; это требование, несмотря на отрицательный ответ иностранных представителей, было возобновлено 25-го октября. Японское правительство имело извинение в этом удивительном поступке, так как в послании президента Миллярда Филльмора (1850–53 г.), привезенном коммодором Перри, открытие Японии было названо попыткой; это толкование было повторено в 1858 г. лицами, ведшими переговоры.

30-го сентября 1863 г. жители Чошиу сделали в Киото попытку овладеть персоной императора, не повлекшей за собой кровопролития и оставшейся безуспешной, вследствие вмешательства войск сегуна; затем они ушли из города и отправились с 7-ю куге, принимавшими участие в этом деле, в область своего владетельного князя: два этих куге, Ивакура и Сава, возвысились, после восстановления господства микадо, до поста министра президента и министра иностранных дел. За несколько дней до этого происшествия батареи князя Чошиу открыли в проливе Симоносеки огонь по американскому торговому пароходу, находившемуся здесь в гавани, а 14 дней спустя по французскому пакетботу «Киенчан» и по голландскому корвету «Медуза», которые проезжали мимо. Таким способом князь пробовал исполнить приказание микадо изгнать иностранцев. Американская и французская морская демонстрация разрушила, правда, несколько кораблей к батарей князя, но все-таки не была в состоянии вновь открыть движение по проливу. Представители Англии, Франции, С.-А. Штатов и Голландии собрались поэтому 25-го июля 1863 г. в Иокогаме. После этого полковник Риль отправился с английской эскадрой в Кагошиму, чтобы там потребовать удовлетворения от князя за Ричардсона, убитого его людьми. Отказ повел к обстреливанию Кагошимы (15 августа); последнее не было военным успехом, однако убедило влиятельных лиц в Сатцуме в необходимости прийти к соглашению с Англией. 11-го декабря 1863 г. посланные князя уплатили в Иокогаме потребованное вознаграждение. Попытка французского правительства добиться открытия Симоносекского пролива, посредством договора с посольством, отправленным к нему с другой целью, – не удалась. Безуспешны были также личные попытки двух молодых людей из Чошиу, Ито и Иноуйэ, поспешивших из Европы; оба они были призваны позже играть в Японии важную роль (ср. обзор последних министерств на приложении к стр. 50). В первых числах сентября 1864 г., наконец, соединенная эскадра четырех государств разрушила укрепления в проливе и принудила князя уступить требованиям иностранцев.

Одновременно с этими событиями, которые, несмотря на участие европейцев, были только звеньями в борьбе западных и южных князей против сегуна, – дела в Киото продолжали развиваться далее. Двадцатого августа жители Чошиу приблизились к городу и снова сделали попытку овладеть персоной императора; дело дошло до борьбы на улицах города, большая часть которого сгорела. Войскам сегуна, к которым примкнули жители Сатиумы, возмущенные своеволием Чошиу, удалось отбить нападение. Уцелевшие из нападавших совершили харакири; князь Чошиу был, как подстрекатель, изгнан, и князья страны призваны против него. Таким образом, обстоятельства сложились счастливо для сегуна; но у него не было ни денег, ни войск, ни решительности, а прежде всего ни верности, ни единодушия в его партии и в его семье. Мито, Кии, Овари и Этцизен были по меньшей мере в нерешительности, и только у князей севера сегун мог рассчитывать на действительную поддержку. Таким образом распря постепенно развивалась в борьбу между югом и западом с одной стороны и востоком и севером с другой; повторилась (ср. стр. 32) борьба за существование между обеими половинами государства, в которой до того времени постоянно одерживала победу северная партия. Сопротивление микадо против присутствия иностранцев и против сделанных им в договорах уступок до сих пор было главною трудностью, которую встречали европейцы в своих сношениях с страной; признание договоров со стороны микадо являлось таким образом политической необходимостью: этого с успехом добились общим воздействием в ноябре 1866 г.; но настроение в стране против иностранцев нисколько не улучшилось. В сентябре 1866 г., вскоре после того, как войска сегуна нанесли войску из Чошиу чувствительное поражение, умер сегун Ийемочи; в январе следующего года умер и микадо Комен: первому наследовал Хитотсубаши, а второму ныне царствующий Мутцухито. Смена личностей однако не изменила политического положения; напротив, противоречия выступали все резче и резче. Между Сатцумой и Чошиу произошло соглашение главным образом через посредство Сайго старшего, прославляемого, как национального героя; это соглашение повело с своей стороны к все более резкому давлению на слабого и нерешительного Хитотсубаши. 16-го ноября 1867 г. он сложил, наконец, с себя звание сегуна, насколько это касалось внутренних дел; ведение же внешних дел он сохранил за собой и потребовал, чтобы весь этот вопрос был предложен на обсуждение созванного для этого собрания князей. Между тем его противники не хотели об этом ничего слышать и третьего января 1868 года овладели персоной микадо. Сегун, живший до того в Киото, оставил столицу, отправился в Осаку и в конце января 1869 г. предпринял поход против Киото. 30-го у Фушими, отчасти вследствие измены, он был побежден, и бежал сперва на американское военное судно на рейде Осаки, а оттуда на борт японского корабля в Иедо. Объявленный мятежником, он покорился без малейшего сопротивления войскам микадо, надвигавшимся на Иедо. Его жизнь пощадили, но клан Токугава был лишен почти всех доходов и ограничен областью вокруг Сумпу.

Все находившиеся в Иедо войска Токугавы и войска северных даймиосов были побеждены 4-го июля при взятии Уйэно; живший в Иедо императорский принц был увезен на север и выставлен тамошними князьями, как соперник микадо. С занятием 6-го ноября замка Вакаматца, резиденции князя Андзу, было и здесь сломлено сопротивление. Флот сегуна в нерешительности не принимал участия в борьбе, и не покорялся микадо. 4-го октября он оставил с несколькими сухопутными войсками бухту Иедо и отправился, под командой адмирала Эпомото, в Иезо; главнейшие пункты на юге острова были быстро завоеваны, и провозглашена республика. Прошло довольно времени, пока войска микадо двинулись против Иезо; но после нескольких стычек, Эномото передал войскам микадо 26-го июня 1869 г. последнюю опору защитников, форт Камиды близ Хакодате; его жизнь была также пощажена.

Так пала, без почета и почти без сопротивления династия сегунов Токугава, давшая стране в течение 250 лет мир и покой. Она погибла от собственной слабости и ничтожества, а равно и от того, что ее покинули те, кто был обязан охранять ее ради своей же пользы. Ей и ее сторонникам не хватало решимости, отличавшей ее противников, князей юга и запада. Как и во всех прежних спорах в Японии, на этот раз победила та партия, которой удалось овладеть персоной микадо. Во всяком случае это одно из беспримерных явлений в истории, чтобы нравственное влияние рода правителей, которые 700 лет не имели собственной власти, и глава которых уже 250 лет в действительности был отрезан от всяких сношений с внешним миром, могло оказаться таким важным при решении вопроса. В действительности же это была скорее победа Ю.-З. над С.-В., чем микадо над сегуном.

Восстание против сегуна началось кличем «долой иностранцев!» Этот клич, несомненно, отвечал желанию большинства участников движения и по странной случайности иностранцы в самом начале пострадали от нападений. 4-го февраля несколько проходивших через Кобе солдат из Бизена дали залп по иностранцам, глядевшим на представление; 8-го марта были предательски убиты 11 французских матросов с военного корабля в Сакаи солдатами из Тоза: 22-го марта два солдата принадлежавших к лейбвахте микадо, напали на английского посла с его свитой на пути его к аудиенции. Этот случай повлек за собой два результата: он заставил иностранных представителей, которые, быть может, не все были солидарны, соединиться, для совместного отпора и принудил советников микадо, явных и скрытых, открыть свои карты. К чести последних нужно сказать, что большинство не убоялось поставить на карту, за добрые отношения к иностранцам и за принятие западной цивилизации, не только свою популярность, но даже и личную безопасность. Как в прежнее годы, иностранцы были мишенью для нападок недовольных, так теперь этой мишенью стали советники микадо; многие из них поплатились жизнью или тяжелыми ранами за то, что приверженцы партии Жой считали изменой отечеству. Задача советников была на самом деле трудна. Их первым шагом было введение вновь конституции Тайква 786 г. по Р. X. (ср. стр. 16). Вскоре затем, в начале апреля 1868 г. микадо торжественно присягнул в присутствии всего своего двора, в том, что соберет совещательное собрание; немного дней спустя он произвел в Осаке смотр войску и флоту, а 5-го января 1869 г. он принял в Иедо иностранных представителей.

Несмотря на то, что микадо был насильственно вырван из прежней замкнутости и этим совершен громадный шаг вперед, положение внутри и вне страны оставалось натянутым и опасным. Уже в 1867 г., по распоряжению правительства сегуна, из Киото было начато преследование туземных христиан в окрестностях Нагасаки, оставшихся там от прежних христианских общин; это преследование возобновилось в более сильной степени после того, как микадо снова вступил в управление; нужно было много стараний со стороны чужеземных представителей, добиться в 1873 г. уничтожения прежних запрещений против христиан. Еще труднее были отношения правительства к реакционерам. Императорская лейб-гвардия (шимпеи) отказалась остаться в старой столице, когда Митцухито намеревался переселиться из Киото в Иедо, которое теперь переименовали в Токио (восточная столица): она проводила микадо в Токио, где ее присутствие повело к враждебным выходкам против иностранцев и прогресса; лишь с большим трудом правительству удалось удалить ее из Токио; однако военный министр, сопровождавший ее на обратном пути, был убит своими собственными солдатами, как лицо, сочувствующее иностранцам. И в собраниях выборных класса самураев, – из которых первое состоялось в апреле 1869 г., а второе в июне 1870 года, правительство не встретило поддержки; они оказались мало опытными и не склонными к какому бы то ни было прогрессу. Несмотря на это, дело преобразований шло вперед и притом так, как этого не ожидало большинство инициаторов и участников движения против сегуна. В марте 1869 г. князья Сатцумы, Чошиу, Тоза и Хизена, представители ю.-з. союза, обратились к микадо с предложением, в котором предоставляли микадо свои области и своих подданных. Предложение было принято после того, как большинство других князей примкнуло к нему, после некоторого колебания; князей сперва назначили императорскими наместниками в их областях (хан), но в августе 1871 года они были лишены своих должностей и отозваны с своими семьями в Иедо. Одновременно произошло разделение на провинции (кин), под управлением императорских префектов. У князей, уже при их назначении в губернаторы, была отнята большая часть доходов на цели управления, теперь были установлены суммы, которые должны были заменить прежние доходы их и самураев. Для последних (по переписи 1872 г., при общем числе населения несколько более 33000000 – их было 634761 мужчин и немного больше женщин) наследственные доходы были капитализированы в 6 раз, а временные в 4 раза и выплачены или наличными, или в 8-ми процентных облигациях; несмотря на то, что позже им были предоставлены более выгодные условия, большинство самураев было этим разорено. С уничтожением верховной власти князей, конечно, исчезли и личные отношения, существовавшие между ними и их свитой: самураям было позволено снять мечи и заниматься чем угодно. Одновременно, были уничтожены различия, существовавшие между различными классами населения (включая бесчестных и нечистых) и было создано новое дворянство, получившее однако лишь одни почетные права. Владение крестьян стало личной собственностью, плодопеременная система, предписанная до тех пор законом, была в 1871 г. отменена. В 1872 г. была разрешена продажа земельной собственности и в 1875 г. был допущен ее раздел. Для купца и ремесленника номинально была уничтожена принудительность гильдий, – торговля и занятие ремеслами стали доступны всем. Было также отменено поручительство главы семейства и членов семьи друг за друга; естественно, что одновременно с этим пали многие права главы семейства.

Понятно, что такие коренные перемены не могли быть проведены без многочисленных неприятностей и недовольства. На место правительства сегуна в действительности стало не правительство микадо, который продолжал быть везде лишь чтимым символом власти, а Ю.-З. князья или скорей их помощники. Новое правительство скоро стало клановым: во главе его стояли отдельные личности, пользовавшиеся средствами и властью своих кланов для проведения личных планов. Кроме них в правлении участвовали куге, которые были также, как и члены военного дворянства, медиатизированы. Между двумя наиболее могущественными кланами, Сатцума и Чошиу, произошла в 1871 г., вследствие распределения должностей в новом управлении, распря, так как Сатцума считали себя обиженными. Эта распря повлекла за собой образование собственного императорского войска. В Бунго, Шинано, Этциго и других местах вспыхнули крестьянские бунты. В 1871 г. был открыт заговор в Токио, во главе которого стояло несколько куге. В 1874 г. произошло восстание самураев в Хизене, под предводительством бывшего министра юстиции, Это Шимпеи, а в 1877 г. с трудом подавленный мятеж в Сатцуме, главой которого был бывший генерал и государственный советник Сайго, служивший образцом для всех самураев (Ср. стр. 45).

И внешняя политика много раз ставила правительство в затруднительное положение. Поход в Формозу, окончившийся договором с Китаем, повел к неудовольствиям между обоими государствами; последнее усилилось вследствие присоединения в 1880 г. Японией островов Лиукиу, плативших Китаю дань с 1372 г. и одновременно плативших ее с 1609 г. Сатцуме.

Однако корейский вопрос повел к войне между Китаем и Японией. Вскоре после восстановления власти микадо, японское правительство потребовало от корейского уплаты дани, вносимой раньше. В ответ оно получило насмешки. Возбуждение по поводу этого в Японии было очень сильно и отчасти, чтобы его успокоить, предприняли поход в Формозу. Когда в сентябре 1875 г. на матросов японского военного судна, занятых съемкой, на берегу было сделано нападение, снова возгорелась национальная гордость, хотя форт, к которому принадлежали нападавшие, был подвергнут штурму и почти весь гарнизон его убит. В Пекин был послан японский посланник, чтобы убедиться в отношениях Китая к Корее, и когда Китай отказался от всякой ответственности за происшествия в Корее. то в Корею было послано японское войско. Но вместо битвы там велись переговоры: 27-го февраля 1876 года был подписан договор, по которому Япония признала независимость Кореи, открывшей для японской торговли три пункта. Мирный характер похода был одной из главных причин восстания в Сатцуме (стр. 47). Это продолжалось до 1882 г., пока Соединенные Штаты, а за ними Англия и Германия не последовали примеру Японии и не заключили договора с Кореей. В июле 1882 г. вспыхнул в Сеуле мятеж, который был учинен отцом короля Тай-вэнь-гуном и направлен против короля и японцев. Японское посольство должно было бежать; по договору в Чемульпо за Японией было признано право перевести в Сеул войско для защиты посольства. Китайские войска освободили короля и несколько времени спустя взяли в плен Тай-вэнь-гуна и привезли в Китай; он, впрочем, через несколько лет снова вернулся в Корею. В 1884 году в Сеуле были новые волнения, которые на этот раз были вызваны радикальной партией, сносившейся с японцами, и преследовавшей цель овладеть королем и устранить королеву, душу правительства. Японское правительство нашло поэтому предлог послать Ито послом в Китай. Он подписал 18 апреля 1885 года с Лихун-чангом в Тиенцзине договор, по которому обе стороны обязывались вывести из Кореи свои войска; в случае, если они будут вынуждены обстоятельствами снова послать туда войска, то они обязываются заблаговременно известить другую сторону. Следующие годы протекли спокойно, хотя соперничество обеих держав в Корее поддерживало натянутые отношения. Настояния оппозиции в Японии, в которой с 1890 г. были введены самоуправление и парламентское представительство, на более решительных поступках по отношению к иностранным государствам, не раз ставили правительство в затруднительное положение. Бестактное поведение назначенного в 1893 г. посланником в Сеул радикального депутата Оиши, уже и тогда бы повело к разрыву, если бы дело не уладилось, благодаря посредничеству Лихун-чанга.

В 1894 г. в Корее началось восстание Тогаков, фанатической религиозной секты. Правительство вынуждено было обратиться к китайскому правительству; это последнее послало на помощь небольшое войско и уведомило об этом Японию. Япония тотчас ответила, что не может признать употребленного Китаем названия Кореи, «данника Китая», и с своей стороны пошлет в Корею войска. Первые китайские войска высадились у Ассана, на восточном берегу Кореи 8-го, а первые японские у Чемульпо 12-го июня 1894 г. Восстание Тогаков было скоро подавлено; но на сообщение Китая об этом и об его намерении отозвать войска, последовал ответ, что Япония не намерена отзывать свои войска до тех пор, пока не условится с Китаем относительно реформ, которые нужно ввести в Корее. В ответ на отказ Китая войти в обсуждение этого вопроса, 25-го июля был потоплен английский пароход «Kowshing», так как китайские войска, находившиеся на нем для высадки в Ассане, не хотели сдаться, а 28-го июля японцы напали на китайские войска при Ассане и разбили их. Первыми выгодами положения японцы воспользовались с большой решительностью: министерство, составленное в Сеуле из их приверженцев, заключило с Японией союз и предложило изгнать из страны китайцев. 15-го сентября японцы взяли Фюонг-янг; 17-го китайский флот был разбит при устье Ялу, а 25-го октября японцы перешли эту реку и разбили китайцев во второй раз. В то время, как войско после этих успехов двигалось вперед на Манджурию, в которой поход зимой должен был приостановиться, в конце октября высадилось второе японское войско на восточном берегу полуострова Лиаотунга, 2-го ноября заняло Талиенван, и 21-го взяло штурмом Порт-Артур. Понесенные поражения принудили китайское правительство начать мирные переговоры; но японцы отклонили два их посольства в ноябре 1894 и в феврале 1895 г., под предлогом недостаточности их полномочий. В конце января 1895 г. переправилась часть японского войска в Вей-хай-вей в Чжили; 30-го были взяты сухопутные форты этой военной гавани, а 14-го февраля сдалась японцам под натиском с суши и с моря гавань и заключенный в ней китайский флот.

Тогда китайское правительство решило послать в Японию Лихун-чанга для переговоров; после продолжительной задержки, японцы выказали готовность принять его. Ли прибыл 18 марта 1895 г. в Симоносеки; его ожидал министр-президент Ито и министр иностранных дел Мунемитсу Мутсу (ср. приложенное обозрение японских кабинетов 1886–1902 г.), настоящий инициатор войны. Первые требования японцев, желавших за приостановку военных действий передачи форта Таку, Тьенцзина и дороги Шанхай-кван-Тьенцзин, казалось, делали невозможными всякие переговоры; но, когда 24-го марта Ли был ранен японцем, микадо разрешил перемирие на основании настоящего status quo. 17-го апреля был подписан в Симоносеки мир, по которому Китай признал независимость Кореи, уступил Японии Формозу, Пескадорские острова и Лиаотунг и обязался выплатить контрибуцию в 200000000 таэлей (свыше 1 миллиарда марок).

Между тем успехи и требования японцев возбудили в Европе серьезные опасения; владение Лиаотунгом делало Японию настоящим господином Китая и тем самым нарушало политическое равновесие в В. Азии. Россия, Германия и Франция соединились (Англия, будучи приглашена, отклонила участие) и рекомендовали в Токио умеренность; тогда Япония согласилась отдать Лиаотунг, в замен увеличения контрибуции на 30 миллионов таэлей. Договор в Симоносеки был документально заключен обеими сторонами, и Формоза, губернатор которой объявил себя главой республики Формозы, была без труда занята японцами.

В Корее условия для победителей были менее благоприятны. Еще во время войны в разных местах началось восстание против японцев, а после заключения мира обнаружилось озлобление против вмешательства их в управление, особенно при дворе и в высших правительственных кругах.

Попытка заглушить его путем убийства королевы японцами и корейцами радикалами не удалась: 11-го февраля 1896 года король и наследный принц бежали из дворца в русское посольство и оставались там до 20-го февраля. В мае 1896 года в Сеуле и в июле того же года в Петербурге состоялось соглашение между Японией и Россией, по которому каждой из держав было разрешено содержать в Корее 1000 человек солдат для охраны своих интересов, в остальном они обязались не вмешиваться во внутренние дела страны. Война между Китаем и Японией для Кореи имела ту выгоду, что место беспомощного Китая заняла могущественная Россия, хотя японская военная партия ставила главной целью войны стремление предупредить и оттеснить Россию в В. Азии.

Японские кабинеты с декабря 1886 до начала 1902 (отчасти по газетѣ „Ost-Asien» и по д-ру Такеши Китазато).

Принадлежность к клану: С. = Чошиу, И. = Хизен, Нi. = Хиго, К. – Киото (куге), Оk. = Окаяма, S. – Сатцума, Sh. Шивано, Т. – Токіо (Токугава), Та. Таяма, То. Тоза.

В отношениях Японии к иностранным державам произошли важные перемены от того, что прежние договоры, заключенные на основании экстерриториальности иностранцев, были заменены новыми, по которым иностранцы должны были подчиниться японскому суду. Тотчас после перехода правления к микадо начались попытки достигнуть изменений договоров в этом направлении. Посланное в 1871 г. с этой целью посольство в Соединенные Штаты и Европу вернулось без успеха; переговоры, во время которых один из министров иностранных дел, Окума, лишился ноги вследствие покушения, велись без результата; возбуждение и нападки на правительство росли в Японии, пока, наконец, Англия в 1894 г. не решилась заключить договор, согласный с желаниями японцев. Другие государства последовали ее примеру. Таким образом с 1899 года в действии новое правило, по которому иностранцы подведомствены японскому судопроизводству. Японии, за исключением немногих, установленных договором статей, предоставлена полная свобода в таможенном законодательстве. Опасения, связанные с введением этих новшеств, до сих пор не оправдались. Дальнейший шаг вперед на пути достижения полной равноправности с западными державами Япония сделала в начале 1902 г., достигнув заключения союза с Англией, по которому она была первой желтой державой, вступившей в прочный союз с великой белой державой. Конечно, будет ли наряду с этой нравственной поддержкой одновременно достигнут практический успех, т. е. остановит ли он угрожающее наступление России на Манчжурию и Корею, может показать только будущее.

При возникновении боксерского восстания в Китае в 1900 г., Япония, правда, вследствие интриг некоторых держав и своих финансовых затруднений не играла той роли, на которую имела право по своему географическому положению и в силу своих интересов в Китае, однако нужно признать, что и в этом случае военная организация ее оказалась вполне пригодной, а энергия японских полководцев и войск существенно способствовала своевременному освобождению заключенных в Пекине посольств. Менее понятно было поведение Японии во время неудавшейся попытки реформы Кан-ю-вея осенью 1898 г.; по крайней мере совпавшее с этим присутствие, хотя и находившегося не у дел министра-президента Ито (ср. приложение к стр. 50), дало повод к предположению, что в этой попытке не обошлось без советов японцев. Кто попытается объяснить быстрое падение феодализма на основании внутренних причин, не должен забывать, что наследственность, если не всех, то большей части должностей в областях сегуна и князей, сильно способствовала понижению уровня их носителей. Настоящая власть находилась уже давно в руках мелких дворян, управлявших за кулисами пружинами, двигавшими марионеток; эти люди произвели революцию, извлекли из нее пользу и еще и теперь открыто заправляют делами страны. Поэтому революция с самого начала, хотя и исходила от дворянского сословия, носила демократический и даже демагогический характер. После победы над сегуном она скоро покончила с князьями, придворным дворянством и привилегиями сословия самураев; если она пощадила микадо, то главным образом потому, что не могла обойтись без его влияния. Но уже и тогда раздавались голоса за провозглашение республики. Князья в общем через свое появление на сцене – выиграли; в замен призрачной власти, которой большинство могло пользоваться лишь в стенах своих замков и в путах тесных церемоний, они получили большой доход, дворянский титул и свободу выбора между делом и наслаждением. Хуже всего пришлось многочисленному классу самураев, лишившихся во время революции доходов, влияния, каково бы оно ни было, и своих занятий. Поэтому нельзя удивляться, что именно в этом сословии недовольство исходом движения, от которого большинство ожидало совсем другого, было очень велико; потребность занять этот класс, который, как самый способный, больше всего был склонен к насилиям, существенно повлияла на внешнюю политику правительства и способствовала экспедиции на Формозу и войне против Китая. И до сих пор этот класс еще наиболее влиятельный, и его нужно считать руководителем нового социального развития в духовной и материальной области. Частью благодаря своей силе, отчасти при помощи правительства, которое само состоит из прежних самураев, самураи стоят (теперь под названием Шизоку), как во главе большинства промышленных предприятий, так почти всей ежедневной и остальной прессы. Купеческое, ремесленное и крестьянское сословия вообще отстали и еще стоят более на точке зрения древней, чем новой Японии.

Не будет ошибкой считать, что новейшее развитие распространилось на сравнительно небольшие круги; последние однако сумели воспринять много чужого и навязать его стране. У Японии никогда не было собственной цивилизации, имеющей какое-нибудь значение; принятие китайской цивилизации принесло стране реформу Тайкава, т. е. правление с центральной властью императора; последняя упала до названия военного феодализма; принятие западной культуры принесло падение феодализма, восстановление номинальной императорской власти и клановое управление, из которого до сих пор не могло развиться ни свободное, ни партийное правительство, и, наконец, дало с 1889 г. парламентаризм. Это все факты, которых дальнейшее развитие пока нельзя предвидеть. В корне, в Японии, несмотря на видимые, внешние перемены, многое осталось по-прежнему. Ни в семье, ни в обществе новое законодательство не было в состоянии произвести решительных перемен. Семья остается все еще единицей, а не единичной личностью: как правильно замечает Фукуда, еще и теперь единичная личность немыслима вне своей семьи. Гильдии, как официальная монопольная власть, уничтожены; но частные общества ремесленников и торговцев существуют еще и до сих пор с теми же обязанностями и, вероятно, хотя и не открыто, с теми же правами. И в сельском населении мало перемен; у него, как и раньше, нет самостоятельности; и если нет больше союза из 5-ти семей, то его заменили другими союзами, основанными на частной инициативе, но имеющими официальные обязанности.

Лишь в одном настоящее существенно отличается от прошедшего. В то время, как в низших классах, особенно в сельском населении, продолжает существовать древняя вера и суеверие без изменения несмотря на официальные попытки уничтожить и то и другое, в так называемых высших классах наступило полное религиозное равнодушие, вместо прежнего официального культа, состоявшего из буддизма, шинтоизма и конфуцианства. Буддизму оказано пренебрежение самим правительством; шинтоизм, исполнив свою политическую задачу воскрешения идеи императорской власти, превратился в религиозное ничто, – конфуцианское нравственное учение также едва отвечает равнодушию современного японца. Только тесно связанный с ним и с учением Шинто культ предков сохраняет еще некоторую жизненную силу и образует, так сказать, основу японской этики. Сомнительно, будет ли христианство когда-либо призвано стать на место этих всех разлагающихся вероучений; во всяком случае, это не будет ни американское, ни европейское христианство, но особенно-скроенное, национально-японское, с большой тенденцией к рационализму.

Древнейшее, употребляемое самими китайцами название для своей страны, это, вероятно, «Тянь-ся» – «под небом»; Сы-хай (все в пределах) 4-х морей, и «Чжун-го» – средняя Импертя» – также древние названия. «Небесная Империя» – это перевод «Тьянь-чао», то есть «Небесная династия или страна, которой управляет династия, поставленная Небом». Название «Чжун-хуа-го» – «богатая цветами Срединная Страна», употребляемое особенно часто в литературе, происходит от того, что китайцы считают себя самой образованной нацией (Хуа) на земле. «Нэй-ди» – «внутренняя страна» в отличие от «Страны внешних варваров» употребляется главным образом в этом смысле. «Ли-минь» – «черноволосая расса» – выражение, часто применяемое к народу; также встречается название – «Сто семейств»; страну называют даже: «Чжун-го-жэнь» (жители Срединной Империи) или «Хань-жэнь», или «Хань-цзы» (жители или дети хана). Уже во времена династии Цинь за 221 г. до Р. X. возник обычай называть страну и жителей по династии; но царствование этой династии было кратковременное, и ненависть к основателю ее слишком велика, чтобы закрепить это название на долгое время. Зато имена других династий, как уже упомянуто: Хань, Тан и теперешний Маньжурской династии Цин более привились. Часто употребляется выражение – «Тан-жэнь» – люди Тан – или «Цин-жэнь» – люди Цин. Теперешняя династия называет страну своим названием «Да-Цин-го, т. е. «Великое чистое государство»; также часто употреблялось название – «Чин-чао» – чистая династия. Название – «Хуа-ся» – великолепные Ся – происходит от древней динаспи Ся (2205–1769 до Р. X.), но в употребление входит уже позднее. «Китай» русских и «Катхай» персов, происходит от китанцев-татар, которые господствовали в северном Китае, под (названием) именем династии «Ляо» (937–1125). Индийские буддисты называют Китай «Чин-тан» – «Утренняя Заря». «Маньзи», «Маньжи» – это Южный Китай; с того времени, как монголы изгнали династию Сун с севера, а южная династия Сун основала в 1227 г. по Р. X. свою столицу в Хан-чжоу, – это название стало употребительным для всего Китая. Колумб искал Манцьзи. Название «Дун-ту» – Страна Востока – дают Китаю только магометанские писатели.

Откуда происходит название – «China» – до сих пор сомнительно; на основании доказательств барона Фердин. ф. Рихтгофена, происхождение его от названия династии Цин не может считаться правдоподобным. С ветхозаветным «Синин» (Исаия), с древнеперсидским «Магин», с «великим Чином», как называли в Средние века Китай, и с «Чина», упоминаемым в законодательстве Ману и Махабхарате, по Рихтгофену, оно также не имеет ничего общего. Зато Китай был известен разнообразнейшим народам древности под именем Иин, Чин, Хин, Тсин, Чина и Тсинистан. Рихтгофен думает, что название, лежащее в основе всех этих наименований распространилось морским путем, и производит его от слова «Жи-нань» – «к югу от солнца»; – так называли китайцы в древности Тонкин, Кохинхину (Кочинхину), может быть, даже и Камбоджу. То обстоятельство, что Марко Поло называет море, лежащее у Цайтона (Чуань-чжоу-фу между Амоем и Фучжоу) морем Чжин, по-видимому, говорит за это предположение. Употреблявшееся римлянами название Seres (серес) могло происходить от сы, сыр – по китайски – шелк.

Громадная Китайская Империя, имеющая вместе с своими внешними частями – Маньчжурией и Монголией, Дзунгарией, Или и Вост. Туркестаном 9881100 кв. км., из которых 5369100 кв. км. приходятся на собственно Китай, 942000 кв. км. на Маньчжурию и 3543000 кв. км. на Монголию, лежит в восточной части Азии между 50⁰ и 19⁰ с. ш. и 75⁰ и 132,5⁰ в. д. от Гринв. Ее восточную границу, за исключением того места, где к ней прилегает полуостров Корея и Приморская Область Восточной Сибири, составляет Великий океан, который по направлению с юга на север, носит названия Китайского, Восточного и Желтого морей; на севере и северо-западе Китай граничит с Россией, на юго-западе с подвластным ему Тибетом, на юге – с Тонкином и Сиамом (см. приложенную карту Китая).

В истории развития страны горы имели лишь то значение, что отрог Гималаев, Нань-Лин (южная цепь), проходящий через Юньнань, гранича на севере с Кванг-тунгом и Гуань-си, входит в Чжэцзян, доходит до моря и продолжается в Хусане и других, находящихся там островах; отрог этот отделяет юго-восточный Китай резкой границей, через которую направляются лишь немногие проходы из остального Китая. Этим объясняется более продолжительная независимость и замкнутость этой полосы. В общем поверхность Китая понижается с запада на восток: горная страна лежит к западу от меридиана Кантона до границ Тибета, холмистая страна – к востоку от этого меридиана и к югу от Янтсекианга: на сев.-восток от этой реки находится большая равнина – самая плодородная часть страны. В Чжили, Шаньси, Шэньси и Ганьсу преобладает лесс – особого рода глина, описанная впервые в 1864 г. Рафаэлем Пемпелли; он объяснял ее происхождение отложением пресноводных осадков, но скорее можно принять с Рихтгофеном, что помимо тех мест, где лесс попадается, как осадок в солонцовых бассейнах (озерной лесс), он отложился под влиянием атмосферы. Отвесные ущелия в лессе, достигающие часто глубины нескольких сот футов, очень затрудняют сообщение: тем не менее он представляет ту выгоду, что в стенах его вырезаны многочисленные жилища, часто – целые деревни. Где падает достаточно дождя, лесс необычайно плодороден, хотя, конечно, жителям не представляется везде возможности искусственно орошать его.

Важнее гор для Китая его три большие реки, протекающие по стране с запада на восток, а именно Хоанго, Янтсекианг и Чжу-цзян (Чукианг). Хоанго – (Желтая река), называемая также «Бедствием Китая» от частых прорывов плотины и наводнений, девять раз сопровождавшихся полнейшим изменением нижнего течения реки, берет начало к югу от гор Куэн-Лунь в равнине Одонтала и протекает через северный Китай на протяжении свыше 4800 км. Ее бассейн обнимает около 1211700 кв. км. По течению Хоанго, вероятно, шли первые пришельцы, которых потомки нам известны теперь под именем китайцев, и в долине его имели место важнейшие события древней и средней истории Китая.

С 1852 г. Хоанго впадает в залив Печжили (Чжили), а раньше он впадал в Желтое море к югу от полуострова Шантунга. Вследствие условий своего течения он не имеет значения для судоходства.

Янтсекианг (называемый так лишь в нижнем течении начиная с Нанкина, по имени Ян-чао) в верхнем течении носит название Цзинь-ша-цзян – река золотого песка – в среднем только Цзян или Да-цзян (река или великая река), а от Вучана называется Чан-Цзян (длинная река). Он вытекает из цепи Тангла в 160 км. от истока Хоанго и гор Куэн-Лунь и на протяжении слишком 5100 км. проходит через провинции центрального Китая: Сычуань, Хубей, Аньхуй и Цзян-су. Бассейн его обнимает более 1402000 кв. км. Янтсекианг – самый важный путь сообщения Китая; на нем лежат города Нанкин, Ханькоу, Вучан, Ичан и Чунцин. Его глубина позволяет большим пароходам подниматься до Ханькоу; можно надеяться, что они будут подниматься и выше, когда пороги между Ичаном и Чунцином будут обойдены каналом.

Чжуцзян (Жемчужная река), вытекающая из Юньнани и состоящая из восточного, северного и западного притоков (важнейший – западный – Си-цзян), орошает южный Китай и ниже Кантона впадает в море; бассейн его полагают более, чем в 332100 кв. км.

Относительно происхождения китайского народа нет определенных сведений. Для принятия предположений, связывающих происхождение китайцев с событиями Вавилонского столпотворения, нет достаточных оснований; нет их и в мнении, высказанном Terrien de la Couperie и Robert Kennaway Douglas’ом, по которому, между прочим, на основании предполагаемого сходства между клинообразными письменами и древнейшим китайским письмом, китайский народ происходит от аккадийцев. Более вероятным представляется мнение Рихтгофена, по которому первичной родиной китайских пришельцев был бассейн Тарима, где они могли придти в соприкосновение с аккадийской и индийской культурой. Но и эта родина не может объяснить резкого отличия китайцев от прочих народов Азии (например – полное отсутствие клана жрецов и воинов), и еще менее сходства их с ними (напр. в общем кажущемся существовании определенных астрономических знаний в древнейшую эпоху, при династии Ся). Также мало объяснений можно найти и в этнографических данных. По Е. Бэльцу (С. Baelz) Восточная Азия (большая часть Китая, Япония, Корея, Формоза, Монголия и Тибет) населена главным образом монгольской расой (около 500000000 человек), к которой относятся народы Индо-Китая и малайцы; принципиальное различие между последними и монголами едва ли можно провести. В сев. Азии, в Маньчжурии, в области реки Сунгари, в части Кореи и в части японского западного побережья живет маньчжурско-корейский тип; в Китае живут еще миотсе (мяоцзы) и мало известные лоло; в южном Китае и Японии можно доказать присутствие полинезийской крови, между тем, как следы курчавоволосых негритосов примешаны редко; собственно монголы преобладают в среднем и южном Китае, далее к югу более выступает малайский тип, на севере преобладают маньчжуро-корейцы.

Это все несомненно верно; но этим не разрешается загадка о происхождении китайцев и не указывается на племена, которых китайцы застали на пути своем к востоку. А таких независимых племен, которые были отчасти истреблены, отчасти ассимилированы китайцами, было целое множество, хотя каждое в отдельности не могло быть особенно многочисленно. О Сань-Мяо упоминается в Шуцзине, т. е. книге истории времени Яо и Юй (2145–2046 и 2255–2206 до Р. X.). В речи короля By Чжоу (1134–1166 до Р. X.) перед битвой при Му против Чжоу-синь из дин. Шан он обращается к 8 союзным народам: Юн, Шу, Цзян, Мао, Вей, Лу, Фан и Фо. Позднее в VII-м и VIII-м веке до Р. X. упоминаются 8 племен Цзун (Юн) западных варваров в Шантунге, Чжили, Хэнань, Шэньси, Шенси и на границах страны. Ти – северные варвары жили в Шанси и Чжили, И-варвары жили от Шантунга до реки Хань, а мань жили на верхнем и среднем Янтсекианге, главным образом на правом берегу. Но число племен, тогда еще не покоренных, должно было быть гораздо больше: еще и теперь, 2600 лет спустя, в южных и западных провинциях живут многочисленные, отчасти или совершенно независимые племена аборигенов страны. Что такие племена сохранились на Формозе и Хайнане, как например, ли или лиму внутри острова (вероятно, потомки миаотсе, которым Кублай (Хубилай) хан (Ши Цзу) в 1292 г. отвел часть острова) это менее удивительно, чем тот факт, что в провинциях на материке, где китайская власть утвердилась столетия и тысячелетия тому назад, целые племена аборигенов сумели сохранить свою независимость. Миаотсе, разделяющиеся на диких-сун и прирученных шу, смотря по тому, восприняли ли они что-нибудь или ровно ничего из китайской культуры, живут в количестве 80 различных племен в Квантуне, Гуанъ-си, Хунани, Юньнани и Гуйчжоу. В них признают родственников сиамцев и бирманцев, и, может быть, хакка – чужестранцы, переселившиеся, как думают, во время монгольской династии (1206–1368) из Цзян-су или Шантунга в обе провинции Гуан, принадлежат той же расе. После 1730 миаотсе покорились китайской власти в Юньнани и Гуйчжоу; в Гуан-си же и теперь есть независимые племена. Яо или яо-жэнь, причисляемые также к миаотсе, до ХII-го столетия жили в Гуань-си, а затем выселились на полуостров Лянь-чжоу, где они занимают полу-независимое положение; в 1832 мятеж, поднятый ими, был с трудом усмирен. Другая большая группа сохранившихся первобытных обитателей – это лоло в Сычуани и Юньнани; в них видят народ, родственный какиен, шан и бирманцам; они распадаются на племена, номинально подчинившиеся китайцам и на независимые, не допускающие китайцев в свои горы, откуда они производят разбойничьи набеги по окрестностям.

При существующем недостатке определенных данных приходится искать других источников для определения степени культуры древнейших предков нынешнего населения Китая во время их переселения. Самым положительным свидетельством может служить древнейший подражательный род иероглифического китайского письма, которое заключает знаки (как говорят 608, в действительности их больше), являющиеся изображением называемого предмета; в них ясно видно сходство между первоначальной формой и предметом. Изобретение этого письма относится будто бы к мифическому периоду, но уже до IV-го столетия до Р. X. иероглифические знаки перестали быть изображением предметов и были заменены условными. Особенное значение имеют древнейшие знаки в сочетаниях слов – запад, овца, корова и женщина. Запад и возвращаться – значит быть судьей: запад и женщина – желать, искать; запад и драгоценный – покупать пли продавать (западные драгоценности): овца и большой – хорошо, прекрасно: овца и я – самосознание, самоуважение (обладание овцой – знак уважения), овца и мужчина – фальшивый (вор овец); овца и князь или мудрец – стада, толпа (князь – обладатель стад); овца и слова – точно исследовать, говорить о чем-нибудь; овца и крылья – парить, глядеть назад, достойный, серьезный (крылатый овн); овца и больной – чесаться, царапать; корова и покрывать – охрана, тюрьма; две коровы – друг; корова и эгоистичный – отнимать (вор скота); женщина и правда – ластиться, уговорить, искусный в разговоре; женщина, одна над другой – красивый; руки над женщиной – верно, крепко, покойно; крыша над женщиной – покой, мир, успокаивать; две женщины рядом – браниться, спорить; злаки над женщиной – склоняться под большой тяжестью, нести тяготу или обязанность, посылать что-нибудь сделать; женщина рядом с грязью – жена: слушаться; женщина и брат – жениться; мужчина и поле – мужчина. Если на основании иероглифических знаков и упомянутых сочетаний попробовать нарисовать картину условий, которые могли существовать в эпоху возникновения этих знаков, то можно представить себе, что народ пришел с запада и сохранил еще много, хотя уже неясных воспоминаний о прежней родине; или что это народ, получивший свою культуру с запада и находившийся на переходной ступени от кочевого быта к земледельческому и оседлому; его главное богатство все еще в больших стадах; обладание ими дает ему власть и влияние, кража овец и скота – самые обычные преступления; условия здоровья скота, потеря его – главный предмет интереса. Женщина, которую мужчины, может быть, похищали насильно, считается подчиненным, завистливым и ревнивым существом, которое нужно держать в строгом повиновении; ее дело – хозяйство и низменные занятия; муж обрабатывает землю, ему – свобода и почет, жене – работа и уединение; по-видимому, существовал и определенный культ духов и предков; по крайней мере, многочисленные, сохранившиеся до сих пор часто в той же форме жертвенные чаши, указывают на обряды, упорядоченные до самых мельчайших подробностей.

По воззрению китайцев, мир возник из яйцевидного хаоса: сначала из него выделяется живая сила, великий дух, жизнь (Тай-Цзи); под влиянием ее покоившийся зародыш разбухает и делится на мужской и женский принцип (Инь и Ян). Чистый, светлый, легкий, мужской принцип поднимается кверху и образует Небо; нечистая, темная, тяжелая женская половина опускается вниз и образует землю; оба эти начала действуют и поныне, разрушая и созидая. После разделения принципов, из них возникает Паньгу, изображаемый часто с молотком и долотом, как бы созидающим землю; о нем также рассказывают, что после его смерти из его дыхания возник ветер, из голоса гром, из левого глаза – солнце, из правого – луна, из его крови – реки, из волос – деревья и растения, из мяса его – земля, из пота – дождь, а из живущих на нем паразитов – люди. Паньгу родоначальник первого поколения властителей, Небесных Императоров 13 поколений: за ними следовали 11 земных поколений и 9 человеческих. Далее следует период 5 драконов (братьев) шиди, 59 поколений, Холо 3 поколения, Лянь-дун 6 поколений, Сумин 4 поколения, Сун-фей, 22 князя, которые примером своим действуют благотворно на людей.

Восьмой век 13 властителей – Инь-ди, среди которых выделяются Ючау (живущий в гнезде) и Суйжэнь. Суйжэнь – китайский Прометей, добывший огонь трением двух кусков дерева: он также изобрел род письма узелками, а Ючао научил людей строить жилища, когда они перешли от чисто растительной пищи к мясной, и мирных доселе животных обратили во врагов. Девятая эра, эра Шантунга, охватывает время 5 властителей, зачатых и рожденных чудесным образом. Фуси (по преданию 2852–2738 до Р. X.), с телом змеи и головой быка или человека с двумя роговидными наростами, научил людей удить рыбу, разводить шесть домашних животных и употреблять их для поддержания жизни; лошадь-дракон принесла ему на спине письмена реки Ло, которые повели к изобретению восьми диаграмм (Багуа). Фуси изобрел вместе с Цан-цзе (по другим источникам, жившего 600 лет спустя) первое письмо буквами; ему же приписывают введение фамилий и музыкальных инструментов. Его наследник Шеньнун, (Янь-ди), (по преданию 2737–2705) божественный земледелец, с телом человека и головой быка, изобрел плуг, научил народ его употреблению, указал им пять пород злаков и медицинские свойства растений, завел рынки и меновую торговлю. За ним следовали семь дальнейших поколений; эта эра отличается тем, что власть правителя делается наследственной в семье. Продолжительность мифического периода, т. е. до Хуан-ди (2704 до Р. X.) исчисляется некоторыми китайскими писателями в 2264777 лет, другими – на миллион дольше.

Былинный период, по одним источникам, простирается до Юй’я, т. е. до начала династии Ся 2205 до Р. X.; по другим – до начала династии Чжоу 1122 до Р. X. Как указывает Карл Арендт в своих «Synchronistischen Regenten-Tabellen zur Geschichte der chinesischen Dynastien», даты, сообщаемые в руководствах и у разных историков, сильно разнятся друг от друга; а именно в «бамбуковой книге», т. е. бамбуковой таблице, найденной в гробу короля Сян, умершего 319 до Р. X., и содержащей мифическую и былинную историю вместе с летописями Чжэн и Вей считается на 213 лет меньше; даты начинают совпадать только с 850 г. до Р. Х.

Эпоха Шуи-и обнимает следующих правителей: Хуан-ди 2704–2595 до Р. X., резиденция в Чжили: Шао-Хао 2594–2511, сын его, живет в Шантунге; Чжуан-сюй 2510–2433, племянник последнего, живет в Чжили; Ди Ку 2432–2363, племянник его живет в Хэнани; Ди Чжи 2362–2358, сын предыдущего, свержен с престола; Яо 2357–2258, его брат, живет в Шаньси; Шунь 2258–2206 зять Яо, живет в Шаньси. Фу-си, Шеньнунь, Хуан-ди, Яо и Шунь часто называются общим именем 5 императоров; это название перешло и на весь период, хотя он обнимает большее число властителей. Многое в истории этих императоров должно считаться вымыслом. Развитие народа подвигается медленно; даже, по мнению китайцев, оно стояло на очень низкой степени; так при Хуан-ди упоминается, как о чем-то новом, – об употреблении выдолбленных стволов деревьев с мачтами, в виде лодок; он же в первый раз определил пять цветов (зеленый или красный, синий, черный, желтый и белый) по окраске птиц и цветов. Как начало прочно утвердившегося государственного социально-полевого хозяйства, важно разделение пахотной земли на 9 полей по 100 мау (675,68 аг.). Из этих полей, лежавших в три ряда по три параллельных поля, восемь внешних полей предназначались для народа, внутреннее же для правительства, которое, заботясь о своих интересах, в то же время присматривало за полями народа через особых чиновников. Такое поле называлось лин; три лина-пин, три пина-ли, пять ли-и, десять и-ду; десять ду-ши; десять ши-чжоу (провинция или округ) из чжоу развились позднее ленные княжества.

Ко времени правления Шуня относятся работы Юй’я, составляющие содержание одного отдела Шуцзина, под названием «подати Юй’я». Многие понимали их, по примеру китайских толкователей, как рассказ о большом наводнении и о предпринятых Юй’ем работах для устранения его; по Рихтгофену же и скорее по другим, основывающимся на нем, это отдел с особым, если не исключительным географическим значением. Юй, сумевший, благодаря своей деятельности, добиться расположения императора Шуня, получил обеих его дочерей в жены и был назначен его преемником, так как сын императора оказался недостойным; он основал свою резиденцию в Шаньси. Юй был первым императором из династии Ся, которая царствовала в лице 17 законных правителей с 2205–1766. Промежуток времени с 2118–2079, когда правил узурпатор Хань-чжо, был самым тревожным периодом этой эпохи. Внук Юй’я, Тай-Кан, был распутный государь, которого свергли после 29 летнего царствования в 2160-м году; ему наследовал его младший брат Чун-Кан. Сын его Ди-Сян в 2119 г. был побежден Хань-Чжо, который приказал убить всех членов семейства Юй’я; императрице однако ж удалось бежать; во время бегства она родила сына Шао-Кана, который после многих приключений убил в 2079 г. узурпатора. Последнего императора этой династии Ди-гуй’я (Цзе) и его жену Мей-Си изображают разнузданными тиранами, владычеству которых был положен конец уже в 1783 Ли, принцем из Шана, потомком Хуан-Ди. Но Ли вступает на престол лишь в 1766, как Чен Тан и как первый император династии Шан (с 1401 называемой также Инь), правившей до 1122 г. О 28 правителях этой династии не много сведений: в летописях приведены только их имена. Чен Тан (1766–54), основавший свою резиденцию в Хэнани, был сильным и справедливым правителем; при его преемниках резиденция часто переносилась из Хэнани в Шантунг, Чжили и Шеньси (при Синанфу).

Последний император Чжоу Синь (1154–22), подобно последнему Ся жестокий тиран, женатый на выродившейся принцессе Дань-Цзы был свержен с престола Ву-Ваном дин. Чжоу. Вражда между обеими семьями, по-видимому, существовала уже давно, по крайней мере с того времени, как Дань-фу «старый герцог» (Гугун) дал своей области название Чжоу (1327). Его внук Вень-ван (король Вень) или Си-бо (вождь запада) тщетно пытается, по сведениям китайских писателей, направить императора на лучший путь; он умирает в 1135. Его сын Ву-ван восстает, наконец, против Чжоу Синя и побеждает его в битве при Му в 1122 г., после чего император сжигает себя со всеми женами и сокровищами в собственном дворце. Ву-ван вступает на престол в 1122; с ним начинается династия Чжоу (до 249 до Р. X.). Начало исторического периода обыкновенно относится к 875 г., вследствие наблюдавшегося 29 августа того года солнечного затмения, о котором упоминается во время правления императора Ю-вана; этим самым можно установить точное число; впрочем нет оснований не начинать исторического периода уже с династии Чжоу.

Древняя китайская религия, о происхождении которой ничего не известно, признает высшее существо – Тянь, олицетворенное в виде высшего правителя Шан-Ди; тем не менее, она очень далека от чистого единобожия, а признает скорее, что природа полна небесных, земных и человеческих духов, которые, как таковые, имеют влияние и пользуются почитанием. К первым принадлежат солнце, луна, планеты и отдельные созвездия; ко вторым – горы, моря, потоки, реки, источники, деревья и т. п.; кроме того, есть особый дух-покровитель государства и духи земли: прежде для каждого отдельного княжества, теперь – для каждого города и местечка, духи-покровители земледелия, посевов, очага и т. п.: к третьим, наконец, принадлежат духи умерших членов семьи, т. е. предки и духи выдающихся людей. В религии этой не было и нет лиц духовного звания: император – ее первосвященник, который пользуется правом священнодействий и молитвы в храме Неба, но только лично; в других же храмах он может временно или постоянно заменять себя чиновниками. Как император и отец народа, он принимает перед Небом ответственность за поведение своих подданных и видит в народных бедствиях последствия своей греховности.

На ряду с религией, распространенной в народе лишь в виде культа предков и связанных с ним обычаев, с древних времен существуют два философских течения: одно – созерцательное, метафизическо-теософическое, из которого развился даосизм: другое – этико-политическое, известное под именем конфуцианства. Ни Лаоцзы, ни Куифуцзы (латинизированный Конфуций) не являются творцами приписываемых им и названных их именем учений; оба, напротив, постоянно ясно указывали на то, что они только возвещают и объясняют учение прежних мудрецов. Для конфуцианства кроме того, это доказывается еще тем, что его так называемые классические сочинения, обыкновенно называемые 5 Цзин и 4 Шу, часто – тринадцать Цзин, принадлежат более древней эпохе, чем эпоха Конфуция.

Согласно этому подразделению, великими классиками будут: 1) Ицзин (книга превращений) она была предназначена для объяснения употребляемых в гадании и состоящих из прямых и ломанных линий 8 триграмм и развившихся из них далее 64 гексаграмм: эти знаки, восходящие в мифический период (см. стр. 56), несомненно древнее ХIII-го столетия до Р. X. Вэнь-ван дин. Чжоу, отец, и Чжоу-гун, брат первого императора этой династии, говорят, сделали объяснение этих знаков, сохраненных в Ицзине: дальнейшие 10 отделов этого произведения, вероятно, по ошибке, приписываются Кунфуцзы. 2) Шуцзин (книга исторических начертаний) содержит остатки некогда гораздо более обширного собрания исторических фактов и свидетельств с 2357–627 до Р. X. Это произведение приписывается также Кунфуцзы; но первое упоминание о его авторстве является лишь во II-м столетии до Р. X., т. е. 350 лет после его смерти. Вообще Кунфуцзы при жизни вовсе не играл той роли, которая выпала ему на долю главным образом после поступка Ши-хуан-ди (220–210), когда писателям понадобилось знамя, вокруг которого они могли бы группироваться. В его родном княжестве Лу после его смерти, по приказанию герцога, были воздвигнуты храмы, в которых приносились жертвы каждые 4 года. Однако лишь в I веке по Р. X. император Пин-ди из западной династии Хань пожаловал ему почетный титул и только в 57-м г. по Р. X. были введены жертвоприношения в честь его во всех императорских и государственных школах. До 609 по Р. X. он разделял эту честь с Чжоу Гуном, герцогом Чжоу, и лишь в 628 ему стали посвящать отдельные храмы вне пределов Лу, но ни одна династия не сделала столько для его почитания, как ныне царствующая маньчжурская. 3) Шицзин (книга песен) содержит 305 песен, которые скорее всего можно назвать народными, и праздничные песни на разные случаи из эпохи 1765–585 до Р. X. И Шицзин также без основания приписывается Кунфуцзы; во всяком случае задолго до него существовали как Ши, так и Шу. 4) Чжоу ли (государственное устройство) государственный календарь династии Чжоу, по преданию, относится к ХII-у стол. по Р. X.; она, как и большинство других книг, была затеряна во время династии Цинь и лишь в 40 году по Р. X. снова найдена. 5) И ли (книга церемоний) в своем теперешнем виде состоит из двух текстов, вновь найденных во II-м столетии по Р. X.; о каком-то И ли упоминает Мэн-цзы, но во всяком случае книга существовала уже во время Кунфуцзы, если не раньше его. 6) Лицзи (тоже книга церемоний), вероятно работа из II-го столетия по Р. X. содержит древние объяснения вопросов, трактуемых в И-ли. В ней находится так называемый календарь династии Ся, который, будь он подлинным, содержал бы астрономические данные более древние, чем христианское летосчисление на 2000 лет, 7–9) Чунь-цю (хроника Кунфуцзы) собственно, осень и весна, т, е. ежегодник: он содержит хронику китайского государства с 722–484 до Р. X., распределенную по князьям Лу. Произведение это, приписываемое Мэн-цзы Конфуцию, сухая и плохая работа, остов, который получает значение и интерес только благодаря прибавлениям трех толкователей Цзо-цю-мин’а, Гун-ян’а и Гулян’а. 10) Лунь-юй, разговоры Кунфуцзы: изречения мудреца, собранные его учениками. 11) Сочинения Мэн-цзы, по некоторым сведениям написанные самим философом, жившим 371–288 до Р. X., по другим – составленные его учениками; это собрание изречений философа. 12) Сяо-цзин (книга детской любви), говорят, написанная внуком Конфуция, Цзы-сы, на основании разговоров учителя с одним из его учеников; она касается исполнения обязанностей детской любви и отношений между господами и слугами. 13) Словарь Эр-я 500 г. до Р. X. содержит тексты, будто бы доходящие до XIII столетия. 14) Да-сио (великое учение) также приписываемое внуку Конфуция, Цзы-сы, учит, как проявлять добродетель, воспитывать народ и пребывать в совершенстве. 15) Чун-юн (неизменная середина) произведение внука Конфуция, учит, что полученное человеком от Неба, есть его природа и кто действует в согласии с ней, идет по пути долга, и научается идти по этому пути с помощью указания; каждый, в особенности правитель, должен действовать своим примером и, чтоб иметь влияние, должен стремиться к совершенству; дорога к этой цели лежит по середине. 16) Чжу-шу (бамбуковые книги), о происхождении которых упоминалось выше; (см. стр. 57) бамбуковые таблички с более чем 100000 писанных знаков, содержат, помимо ежегодника, копию с Ицзина и 13 других, частью очень фантастических произведений. Не подлинник, но очень ценное сочинение, вследствие массы преданий, которые оно содержит, представляет книга Кун-цзы-цзя-юй из III-го стол. по Р. X. – изречения Конфуция в кругу его учеников.

Большая часть приведенных сочинений, за исключением Ицзина, сочинений Мэн-цзы и Эр-я, погибло во время истребления книг при Ши-хуан-ди (см. стр. 68) и отыскалось долгое время спустя, часто в неполном виде или в разных несогласных текстах. Прилежание собирателей и толкователей тогда восстановило, что возможно было восстановить, но и китайская критика считает многие места, официально признанные верными, за сомнительные или за подделку. Тем не менее классические произведения китайцев в том виде, как они теперь существуют, должны считаться правдивою картиною времени, в которое они были написаны, или по крайней мере, как они представлялись позднейшим китайцам.

От другого философского направления – даосизма не осталось более древних памятников, чем приписываемая полумифическому Лаоцзы книга «Пути и Добродетели» – Дао-до-цзин. Ли-эр (настоящее имя Лаоцзы – «старого мальчика») родился, по преданию, в 604 г. до Р. X. и, после едва ли достоверного свидания с Кунфуцзы, исчез. Часто встречающиеся в Дао-до-цзине слова – «мудрец», «старец» – доказывают, что и учение Лаоцзы не могло быть ново. То, что Лаоцзы рекомендует как результат мудрости прежних времен, есть полнейшее воздержание и созерцание. Значение слова «Дао» никогда не было вполне разъяснено или понято; как греческое слово «Logos», оно одновременно – причина и действие. Лаоцзы так говорить о Дао: «Оно было неопределенно и совершенно, существовало раньше неба и земли; оно было покойно и неосязаемо, едино и неизменно, все создавало и было неисчерпаемо, мать всех вещей. Я не знаю его имени и называю его Дао; я ищу его имя и называю его Великим; оно течет великим навсегда, оно удаляется и снова возвращается назад, потому Дао – Великий». Другое место дало повод предполагать еврейское влияние: «Мы ищем Дао и не видим его: оно бесцветно, мы прислушиваемся к нему и не слышим его – оно беззвучно; мы пытаемся его взять и не можем схватить – оно бесплотно; то, что бесцветно, беззвучно, бесплотно, нельзя описать, поэтому мы называем его Единое». То обстоятельство, что слова – беззвучно, бесцветно, бесплотно, в китайском тексте звучат – И, Си; Си-вэй, навело Абеля Ремюза, Виктора ф. Штраусса и И. Эдкинса на мысль, оспариваемую всеми прочими синологами, что Лаоцзы этими словами называет еврейского Иегову. Вероятно, хотя, во всяком случае, не доказано индийское влияние на развитие этого созерцательного учения. В космогоническом отношении Лаоцзы стоит на древне-китайской точке зрения: Дао произвело Единое, один – два, два – три; три произвело все. «Все» оставляет темноту, из которой произошло, и идет вперед к свету, а дух пустоты его совершенствует; это означает, что из первичного хаоса, содержащего все зародыши, но называемого пустотой, и. ч. он бесплотный, развивается двураздельная мужская и женская сила, создающая мертвую форму в трех ее высших проявлениях: небе, земле и человеке, которым дыхание дает жизнь».

Дальнейшее развитие учения Дао сводится к тому, что его кульминационной точкой была борьба против конфуцианства и резкая критика Конфуция; Чжуан-цзы, Лию-юй-коу (по латыни Лициус), пожалуй и Ян-чжу, у которого слишком резко выступают эпикурейство и цинизм, стояли, как мыслители, гораздо выше Конфуция и Мэн-цзы (Мен-ко Менциус 371–289 до Р. X.), который сам далеко превзошел своего учителя. Уже при Мэн-цзы начинает резче выступать алхимистическо-некромантическое направление, которое всегда было в даосизме и постепенно берет верх. По мере того, как учение мельчает, жрецы Дао все более покидают занятие философией и обращаются к эксплуатации суеверия. Там, где они добивались влияния на правителей и государственных людей, они всегда вредили здравому развитию.

В противоположность этому падению даосизма, стоявшего вначале выше в духовном отношении, сухая мудрость Конфуция и его школы удержалась на прежней ступени и до сего дня неизменно влияет на китайцев. Конфуцианство учит быть хорошим отцом, чиновником, министром, правителем и императором, исполнять обязанности своего положения и заботиться о том, чтобы подчиненные, дети, народ и чиновники исполняли их и с свой стороны. Начиная с любви ребенка к отцу, и кончая любовью императора к своему народу, философия этой школы обнимает все ступени человеческих отношений: министра к правителю, отца к сыну, мужа к жене, старшего брата к младшему, друга к друзьям, и этим самым она приобрела такое влияние на жизнь как отдельного человека, так и целого общества, что и до сих пор ничто не было в силах его поколебать (см. в. стр. 62).

Само собой разумеется, что высокое духовное развитие, выразившееся в даосизме и конфуцианстве, и существовавшее уже, по свидетельству классических произведений и по словам великих истолкователей этих учений, задолго до Лаоцзы и Конфуция, могло развиться только на почве общего образования и сравнительно высокой культуры. В Чжоу-ли, И ли и Ли-цзи мы находим доказательства строго выработанной системы управления. Права и обязанности всех сословий предписаны до малейших подробностей, каждое время года имеет свои определенные задачи; все действия, которые нужно соблюдать при погребениях, приемах, освящении храмов, на пирах и обедах, при стрельбе из лука и т. д., точно предусмотрены и предписаны; отношения между родителями и детьми и формы, которые нужно при этом соблюдать, также предписаны.

На вооружение и передвижение войск, которым приказания отдаются посредством сигналов, обращено большое внимание. Для езды употребляются открытый и закрытый двухколесные колесницы в одну, две, три и четыре лошади в ряд; для войны служат повозки, запряженные двумя лошадьми и вмещающие трех человек: возницу, копьеносца и лучника; император отправляется на войну с 10000 колесниц. Конница в древнейшие времена, по-видимому, не была в употреблении, но уже во II-м веке по Р. X. есть изображения конных в битве. Оружием было: копье, алебарда, меч, палица и топор, лук и стрелы и самострел; для защиты, по-видимому, употреблялись маленькие щиты и в начале кожаные панцири, которые скоро были заменены кольчугой и пластинчатым панцирем. И в мирных искусствах китайцы сделали значительные успехи уже за 1000 лет до христианской эры. Бронзовые сосуды, по преданию, из времени династий Ся, Шэн и Чжоу, из которых некоторые сохранились до нашего времени (в Бо-гу-ду-лу, которого первое издание относится к 1119–1126 и в Си-цзин-гу-цзян, изданном по приказанию императора Цзян-луна в 1759 г. для его коллекции древностей, есть много изображений зтих сосудов), отличаются превосходной работой и богатым орнаментом из арабесок с животными; встречаются большие и маленькие колокола и колокольчики; красивые работы из нефрита, особенно жертвенные чаши, тарелки и наконечники оглоблей колесниц также находятся в большом количестве. Шелковое производство было, по-видимому, сильно развито, благодаря вниманию, которым оно пользовалось при дворе императора и князей. О гончарном искусстве мало известно. Во II-м и III столетии до Р. X. есть определенные указания на изготовление глиняных сосудов и черепицы, но не подлежит сомнению, что глиняные изделия приготовлялись гораздо раньше, зато фарфор появляется только в VI или VII-м столетии нашей эры.

Об изобретении письменных знаков неизвестно ничего определенного. Из Чжоу-ли, относящегося к ХII столетию до Р. X. следует, что в каждый девятый год историки различных княжеств сходились в столицу государства для сравнения выговора и письменных знаков. По Дай-туну, лексикографу XII-го столетия по Р. X., первые мощные властители династии Чжоу установили в этом отношении порядок и единство, а в «Неизменной Середине», относящейся к V-у веку до Р. X. указывается, что только императору подобает предписывать обычаи, устанавливать меры и назначать знаки: по всей стране колесницы имеют колеса той же формы, и вся письменность пишется одинаковыми знаками. Бамбуковые таблички, соединенные ремешками, служили для письма еще после Конфуция; на них сперва вырезали знаки, а потом рисовали лаковой жидкостью. Изобретение или, по крайней мере, общее употребление волосяной кисточки относится только к 220 г. до Р. X. Позднее вошли в употребление шелк и другие более дешевые ткани; бумага же из древесной коры, конопли, тряпок и старых сетей относится только к 105 г. по Р. X., но шелк употреблялся еще до 418 г. по Р. X.

Древне-китайский рельеф на камне. Плоский орнамент на шестом камне переднего склепа фамилии Ву в. Шантуне (около 150 г. по Р. Х.). В 1/7 наст. величины. Рисовано д-ром Фр. Этнольдом с оттиска, изображенного Эд. Шаванном в его труби „Sculpture sur pierre en Chine».

Объяснение древнекитайского барельефа

У подножия горного хребта Ву-че-шань (Це-юнь-шань) в области Цзя-сан (Шантун) находится обширное и для знакомства с древнекитайской скульптурой чрезвычайно важное место погребения фамилии Ву, процветавшей во II веке по Р. Х.

Поставленные четырьмя сыновьями общему, неназванному отцу в 147 по Р. Х. и преждевременно умершему Ву Нану, памятники эти, из-за своих барельефов, верно передающих жизнь и обычаи младшей или восточной династии Хань, казались интересными даже самим китайцам. В 1786 Хуаном-И (Сяо-чун) были сделаны оттиски их гладкого орнамента, дополнены в 1789 и 1820 Ли-ко-ченом и Лин-чао-юном.

О свойствах этого рельефа Шаваин говорит: Люди и предметы плоски, возвышаются над поверхностью фона приблизительно на 2 мм., они будто вырезаны резцом и затем наклеены на ровную поверхность: тени и детали слегка намечены» (см. отдел «La pierre sculptée» в Paléologues «Lʹart chinois» (Paris.ю 1887).

Изображенные у нас барельефы находятся на 6-м камне передних камер гробницы, имеющем 2 м. Длины и 0,8 м. высоты. Изображение распадается на 2 ленты неравной величины.

Верхняя лента: Две последних колесницы налево, как гласит надпись, принадлежат писцу и военачальнику. На краю слева три дворянина верхами; одна лошадь, смело и неумело нарисованная, повернула голову назад. Направо (на рисунке этого не видно) фигура держит меч и щит, другая – самострел, женщина на коленях, по-видимому, молит о пощаде.

Нижняя лента: Битва, происходящая одновременно на ровной земле, на мосту и на реке на лодках. Направо (видна только самая маленькая часть) находятся, как гласят надписи, колесницы полицейского начальника, собирателя податей и писца; налево – колесницы главного собирателя податей и главного писца.

***

Для знакомства нашего с древней китайской культурой особый интерес представляют остатки внутреннего устройства могильных склепов, сохранившиеся в разных местах Шантунга; два главных места нахождения их лежат у У-цзе-шана и Сяо-тан-шана; в других местах Шантунга находят или отдельные плиты или по две и по три вместе. Они относятся ко II-му столетию по Р. X., главным образом к 147–169 и 125–137, но не подлежит сомнению и по литературным данным, что искусство изготовлять барельефы было распространено в Китае уже во II-м столетии до Р. X. Сцены, представленные на внутренней стороне могильных склепов, и сообщенный нам Эдуардом Шаванн (Е. Chavannes), почти исключительно заимствованы из классических произведений, но, благодаря разнообразию содержания в изображениях колесниц, всадников, борьбы, охоты, рыбной ловли, императорских приемов и торжественных представлений со слонами, верблюдами и обезьянами, дают характерную картину древнего Китая (см. приложенную таблицу – «Древне-китайский рельеф на камне»).

Несколько рисунков дворцов, с богатыми наружными украшениями, имеют дополнительное объяснение в стихотворении, сочиненном Вэнь-вэнь-гао во 2-й половине II-го стол. по Р. X. о «Дворце сверхъестественной чистоты», воздвигнутом королем Гуном, сыном императора Цина во 2-й половине II-го века до Р. X. в Лу в Шантунге. Ван описывает дворец следующими словами: «Совсем наверху, на верхних балках находится много варваров; они, по-видимому, соблюдают правила приличия, так как стоят на коленях и смотрят друг на друга: у них большая голова и тупой взгляд орла; у них громадная голова, с глубоко лежащими глазными впадинами и они широко открывают глаза: они производят впечатление людей, находящихся в опасном месте и исполненных страха; от ужаса они морщат брови и полны беспокойства. Божественные существа находятся совсем наверху на князьке: женщина из нефрита смотрит на окно и смотрит вниз; внезапно взор мутится от обилия шума и видений, как будто там присутствуют демоны и духи. Представлены все многочисленные роды существ, живущих на небе и на земле, разнообразнейшие предметы, чудеснейшие чудеса, боги гор, духи морей: представлены их изображения; красной и синей краской представлены тысячи фигур, 10000 превращений; каждый предмет имеет свое место и свой род; благодаря краске, похож на предмет того же порядка, благодаря искусству, выражена его сущность. Наверху доходим до великого разделения (обоих элементов из хаоса) и до начала древнейшей древности; там пять драконов с двумя крыльями, Жэнь-хуан с 9-ю головами. Фу-си с телом, покрытым чешуей, Нюй-гуа: его верхняя часть туловища переходит в змею. Хаос велик и бесформен, вид его груб и не обделан. Здесь являются блистающие светом Хуан-ди, Тан и Юй; у них колесница Сянь и шляпа Нянь, их плащи и платья – различные части одежды. Внизу видим три династии (Ся, Юй, Чжоу); здесь любимейшие жены императоров и главы восстаний, верные подданные и благочестивые сыновья, выдающиеся мужи и добродетельные жены, мудрецы и глупцы, победители и побежденные: нет никого, кто бы там не был. Дурные примеры на лицо, чтобы отвратить мир от дурного, добрые для того, чтобы поучать потомство». Дворцы, изображенные на плитах склепов, украшены птицами (воронами, фазанами, павлинами, совами, гусями, ястребами) играющими обезьянами, соколом, нападающим на зайца; украшения находятся на князьке крыши и на широких крышеобразных прикрытиях колонн, по-видимому, стоящих открыто; на других плитах находятся изображения сказочных существ из мифического периода, древних императоров и героев, похожих на описанных Ваном.

Место жительства предков Чжоу находилось первоначально вблизи от теперешнего Пинь-чжоу, по среднему течению реки Цзин, левого притока Вей, который впадает в Хоанго. Теснимый варварами Ду, которых он не мог задобрить ни подарками, ни уплатой дани, первый герцог Чжоу, Даньфу (стр. 58) утвердился в 1327 до Р. X. на полпути между Цзином и Вей на горах Чи-шань; его сын Вень-ван перенес резиденцию еще южнее на правый берег Вей у Фын в область нынешнего Синангфу в Шеньси. Предположение, что народ и династия Чжоу были татарского происхождения имеет многое за себя; так, например, проявления шаманского влияния, наблюдавшееся в их время. Колдуны и колдуньи занимали при Чжоу официальное положение, они постоянно сопровождают князя, и в семье и в государстве едва ли что совершалось без их совета. Татарскому же влиянию можно приписать человеческие жертвы (при погребении), упоминаемые в Шицзине, в Лицзи и у Мэн-цзы и встречающиеся еще в начале эпохи ныне царствующей маньчжурской династии (середина XVII ст.).

Создание большого количества ленных государств первыми и вторыми правителями династии можно объяснить двойной потребностью: с одной стороны – упрочить собственную силу дарованием ленных владений родственникам и слугам, с другой – приобрести друзей среди окружающих влиятельных лиц. Так на ряду с 15 братьями первого властителя раздаются ленные владения как потомкам пяти императоров, так и других властителей и заслуженных государственных людей; в общем 55. Кроме того, существует или создается большое количество (около 1800) меньших и больших непосредственных государственных людей. Размеры ленного дара регулировались чином одаряемого и, по-видимому, колебались между 100 ли для князей и графов и 50 – для простых дворян.

Из больших ленов (125 сохранили свои названия), Ци, Лу и Цзао лежали в Шантунге, Янь – в Чжили у теперешнего Пекина, Цзинь, от которого позднее отделились Чжао, Хань и Вэй, – в Шаньси – все к северу от Хоанго; к югу от него в Хэнани – Чжэн (сначала в Шеньси), Сун, Цзя и Вэй; в Шэньси к западу от большого изгиба Хоанго-Цзин по среднему течению Янтсе в Ху-гуан-Чу: наконец, By в теперешнем Цзянсу и Юэ в Чжэцзяне. Созданием этих ленных государств было положено начало падению династии: вместе с падением императорской власти росла власть крупных территориальных владетелей, и факт этот находит себе выражение сначала в семейных распрях внутри самих княжеств, а затем в борьбе между различными ленными государствами.

Первым признаком перемены отношений между императором и князьями было восстание в Лу и восшествие на престол Цзи, убийцы своего брата (1039) без того, чтобы император вмешался в это дело. Му-ван (1001–946) играет большую роль в позднейшей даосской литературе, вероятно, вследствие действительно совершенного им похода против племени Жун; рассказывают, что он посетил Си-Ван-му, мать короля Запада, жившую в Куэн-Луне; посещение это с фантастическими подробностями описано в бамбуковой книге. Ли-ван был изгнан народом в 842 г. за дурную жизнь и жил в изгнании, а в это время управляли его министры. Сын его Сюань-вань (827–782) предпринимал лично или через своих генералов ряд походов против пограничных народов, отпавших от Китая в правление его отца, и покорил их снова.

С воцарением сына Сюань-вана, Ю-вана начинается историческая эпоха. К правлению его относится рассказ о красивой девушке из Бао-Бао-Сы; присланная в подарок князем маленького вассального государства Бао, которое он хотел завоевать, она сумела скоро опутать его своими сетями. Китайские летописцы рассказывают, что, желая вызвать улыбку своей возлюбленной, он приказал зажечь сигнальные огни, которыми вызывались на помощь войска ленных государств; увидев их одураченными, она действительно засмеялась, но за то, когда через несколько лет случилось нападение Жунов и князья не поспешили на поданный знак, император вместе с своей возлюбленной был убит врагами. Его сын и наследник Пин-ван (770–720) перенес резиденцию в основанную уже Чен-ваном, сыном By-вана, (1115) восточную столицу Тун-ту в Ло-яне. С ним начинается век Дун-чжоу, т. е. восточных Чжоу. Дальнейшая история Китая была скорее историей борьбы между различными ленными государствами, чем историей императорского дома, внутри которого царили беспорядки.

В 550 г. при Лин-ване (571–544) в кн. Лу родился Кун-фу-цзы (Конфуций. см. стр. 59) происходивший из боковой линии императорского дома Шэн. Уже в молодые годы он получил должность, вероятно, благодаря влиянию фамилии Ци, одной из трех важнейших в княжестве, от которой он находился в какой-то зависимости, но променял ее около 517 г. на педагогическую деятельность: он собрал молодых людей знатных фамилий, и путешествуя с ними по стране, направился в тогдашнюю столицу государства. Там он встретился, согласно более поздним преданиям, с Лао-цзы, гораздо более старым и занимавшим место смотрителя сокровищницы. Когда он вернулся в Лу, между тремя самыми могущественными семьями княжества Ци, Шу и Ман, начались распри: герцог был изгнан, и Конфуций последовал за ним в соседнее княжество Ци. Не найдя здесь должности, он снова вернулся в Лу, но и тут прошло 15 лет, прежде чем он добился места – сначала первого чиновника города Чжун-ту, затем главного надзирателя общественных построек и, наконец, министра юстиции. По преданию, он отличился на всех трех должностях, но сделался жертвою интриг своих врагов, достигших цели подарком 60 танцовщиц и певиц его герцогу. Вероятнее однако, что семья Ци, доставившая ему все места, сама же и свергла его, когда увидела, что Конфуций пытается сломить власть сильных ленников и разрушить их укрепленные города. Влиянию этой семьи нужно приписать и то, что Конфуций, после долголетних скитаний по стране без должности, только в 483 г. мог вернуться в Лу уже дряхлым стариком. Тут он и умер в 478 до Р. X. 73 лет, ожесточенный крушением всех своих надежд; последние его слова были: «Не является мудрый правитель, никто в целом государстве не хочет сделать меня своим советником, пришло время умереть!»

Конфуций был истинным сыном своего времени и своей страны: старание его не выйти из круга повседневных отношений в жизни и не возвыситься над ним одно могло обеспечить ему продолжительное влияние на соотечественников. Один из его новейших толкователей говорит о нем: «Конфуций говорил предпочтительно об обыкновенном и правильном, а не о чрезвычайном и необычном; он говорил о том, чего можно достигнуть деятельностью и покоющеюся в ней силой, а не о том, что достигается перевесом силы; он говорил об условиях порядка, а не об анархических условиях с их интригами; он говорил о человеческих, а не сверхъестественных предметах; он учил понимать основные положения в писаниях древних и поступать согласно с ними, учил сердечной нравственности и как оставаться верным этическим принципам». Он отвечает на вопрос одного из своих учеников: есть ли такое слово, которое может считаться правилом для поведения на всю жизнь? – «А взаимность, разве не такое слово?»; и на вопрос другого: нужно ли платить добром за зло? говорит: «А чем же тогда платить за добро? Воздавайте за зло справедливостью, а за добро – добром». Этими словами он становится на точку зрения большинства (Лаоцзы в Дао-Цзине является представителем золотого правила) и как бы ясно подтверждает господствовавшую в Китае тогда и позднее кровавую месть. Было бы ошибочно видеть в поучениях и странствиях Конфуция от одного княжеского двора к другому нечто особенное; задолго до него и после него по Китаю странствовали многие со свитой из учеников и приверженцев, часто в несколько тысяч человек; их можно сравнить с еврейскими пророками, брахманскими и буддийскими мудрецами и греческими философами. Полуриторы, полуполитики, они искали при дворах князей занятий и мест; благодаря их самомнению, гордости и притязательности, еще больше, пожалуй, вследствие их материальных требований, они никому не были желательны; князьям и народу они были в тягость, для присяжных государственных людей прямо ненавистны, и потому нигде не могли долго удержаться, даже и там, где раньше находили приют и практическую деятельность и гибли от козней местных дворянских и чиновничьих семей, споривших из-за власти в каждом маленьком государстве. «После смерти Конфуция», как сказано в истории прежней династии Хань (210 до Р. X. – 24 по Р. X.), «учению его пришел конец и, когда умерли его 10 учеников (очевидно подразумеваются только главнейшие), оно было искажено. Явилось большое количество различных текстов Шу-цзина, Ши-цзина и И-цзина; во время беспорядков и споров в период междоусобных войн истина и ложь находились в еще большей распре, а в учениях различных ученых царило большое смущение».

В это время государственного упадка и упадка учений выступил Мэн-цзы. Он родился в 371, тоже в Лу, и происходил от одной из трех могущественных фамилий поделивших в княжестве власть во время Конфуция, а затем лишившихся своего положения и обедневших. Жизнь Мэн-цзы была сходна с жизнью его учителя: он рано собрал в своем родном городе учеников, вносивших, по обычаю того времени, на содержание его известную сумму, смотря по состоянию, но скоро променял эту покойную жизнь на политико-реформаторскую деятельность, отправившись вместе с учениками ко дворам мелких княжеств. До 323 г. он занимал в Ци незначительную государственную должность, по-видимому, без особого успеха, затем он отправился далее в Сун, Су, Цзоу, Тан, Лян, опять в Ци и, наконец, в 309, обессиленный и разочарованный, вернулся в Лу. Здесь он жил в уединении и умер всеми забытый в 289 до Р. X.

Хотя Мэн-цзы, несомненно, был более выдающимся и энергичным человеком, чем Конфуций, однако же прошло более 1300 лет (до 1088 по Р. X.) прежде, чем он был официально признан и получил, хотя и четвертое место среди учеников в храмах Конфуция, а сочинения его были приняты в число классиков (стр. 59). Это официальное пренебрежение, мало гармонирующее с уважением, которое ему оказывалось в литературных кругах, объясняется тем, что в противоположность Конфуцию строго придерживавшемуся верховной власти и могущества императорского дома, и осуждавшему всякое преступление тесных границ церемониала каким-нибудь имперским князем, как ничем не оправдываемую вольность, Мэн-цзы видел непрочность царствующей династии, действительно павшей чрез 40 лет после его смерти, и высказал идею, что императорская власть принадлежит достойнейшему. Кроме того, по его учению, народ был – все. «Народ», говорит он, «самое существенное в стране, затем идут боги земледелия и злаков, а наименее важное – это правитель». При объяснении места из Шу-цзина: «Небо видит, как видит мой народ; небо слышит, как слышит мой народ» Мэн-цзы говорит, «что небо не говорит, и если тот, кому досталась власть, ведет себя хорошо, это доказывает, что небо даровало ему власть; если он ведет себя дурно, кто-нибудь восстанет и возьмет от него власть». Так основатель династии Чжоу сверг последнего недостойного представителя династии Шан и этим показал себя орудием неба. Мэн-цзы даже приглашает короля Сюань, у которого находится, сделать то же и свергнуть династию Чжоу, оказавшуюся недостойной трона. Понятно, что подобные принципы, открыто высказанные, не могли доставить ему расположения властителей, ни современных, ни позднейших, тем не менее они остались существенным противовесом для абсолютистских поползновений китайских властелинов. Рассуждения Мэн-цзы о том, хороша или дурна натура человеческая, возражения против мнения социалистов, что всякий, особенно государь, должен сам снискивать себе пропитание, т. е. сеять, жать и сам все приготовлять, против учения Мо-Ди о всеобщей любви, т. е. благожелательности ко всем, против принципа даосиста Ян-Чжу – «Каждый для самого себя», его философские размышления о предопределении, сыновней любви, страстной натуре и прочее указывают, как кипуча была духовная жизнь в Китае в его время. Может быть там, как в Германии, дробление на мелкие княжества, ограничивавшие политический кругозор князей и народа, способствовало распространению научного развития.

Помимо борьбы между властителями государства, семейные раздоры и борьба за наследство, часто сопровождаемая восстанием и убийствами, так ослабили императорскую власть, что она не в силах была вмешиваться в непрерывную борьбу между вассалами империи. Результаты борьбы, начавшейся в V стол. до Р. X. и окончившейся в 221 по Р. X., очевидны из прилагаемого обозрения, заимствованного из таблиц Арендта.

Сун завоевал Цао в 487; завоеван Ци в 286 (Ци завоеван Цинь в 221).

Чу завоевывает Чэнь в 478; Цай в 447; Цзи в 445; Юе в 334; Лу в 249; Цинем завоеван в 223.

Юе завоевывает By в 473; Чу завоеван в 334 (Чу завоеван Цинем в 223).

Хань делит Цзинь с Чжао и Вэй в 376; завоевывает Чжэн в 375; Цинем завоеван в 230.

Чжао (позднее Даи) делит Цзинь с Хань и Вэй в 376; в 228 завоеван Цинем; также Дай в 222.

Вэй делит Цзинь с Ханем и Чао в 376; Цинем завоеван в 225.

Ци покоряет Суна в 286; Цинем завоеван в 221.

Цинь покоряет Хань в 230; Чжао в 228; Вэй в 225; Цу в 223; Дай и Янь в 222; Ци в 221; присоединяет Вей в 209.

Государство, вышедшее в конце концов победителем из этой борьбы всех против всех и приготовившее гибель императорскому дому Чжоу, было Цинь, сильно подверженное татарскому влиянию. Родоначальник его Фэй-цзы был конюхом императора Сяо (909–895), из династии Чжоу, и получил от него в ленный дар область Цинь. Сын его, граф Циньский правил с 857–848; Во (847–845) был первым герцогом; Хуи-вэнь (337–311) первым королем Цина. В 256 до Р. X. Нань-ван, последний из Чжоу, уступил власть Чжао-сяну из Цина; его второй наследник, Чжуан Сэн (249–247), низложил регента вост. Чжоу, последний отпрыск императорского дома, и этим положил конец династии. Его преемник в Цинь покорил в срок 246–221 дотоле независимые государства Хань, Чжао, Вэй, Чай, Дай, Янь и Ци и в 220 до Р. X. взошел на престол соединенной империи с титулом Цинь Ши-Хуан-Ди, – «первый великий император династии Цинь».

Ши-Хуан-Ди, один из величайших правителей Китая, оставил среди соотечественников очень дурную славу, благодаря двум своим поступкам: сожжению книг и сооружению Великой Стены. Сы-ма-цянь (163–85 до Р. X.) в своих «Исторических Заметках» дает драматическое описание обстоятельств, предшествовавших в 213 г. до Р. X. уничтожению классиков (его, по преданию, избегли книги о лекарствах, земледелии, гаданиях и сочинения Мэн-цзы). В действительности же император, чтоб положить конец постоянной критике литераторов, ссылавшихся на предания древних времен, издал приказ уничтожить все сочинения, содержавшие эти предания, а когда эта мера оказалась недостаточной, то – казнить виновных литераторов. Около 460 ученых, утаивших книги, вместо того чтобы выдать их, и говоривших злые речи против императора, были погребены заживо; а ко всем бывшим в подозрении, закон был применен со всей строгостью. Приказ, изданный по совету министра Ли-сы, гласил, что все хроники, за исключением хроники дома Цинь, равно и все списки Шу-Цзина, Ши-Цзина и Книги 100 школ должны быть сожжены, а кто их утаит, будет заклеймен и послан на работу к Великой Стене. Вполне естественно, что человеку, железной рукой раздавившему ленное устройство, чтобы объединить государство, которое без него и его дома распалось бы на части, были несносны сладкопевцы прошлых времен и даже, может быть, опасны; кроме того подобные меры, как сожжение книг, применялись в Китае и раньше завоевателями и узурпаторами по отношению к летописям покоренных княжеств.

Уже предшественники Ши-Хуан-Ди в последние годы IV ст. до Р. X. воздвигли несколько укреплений против Ху, князей Чжао и Янь и против Жунов, выступивших под названием Сюн-ну. Ши-Хуан-Ди только соединил эти укрепления в одну Великую стену, которая служила достаточной защитой против конных разбойников и тянулась в виде земляного вала в 2500 км. длиной, от Минь-жоуфу, восточнее Лянь-чжоуфу в Ганьсу до Чжили и, может, до самого моря, где позднейшая стена оканчивается у Шанхай-гуана. Он приступил к этой постройке после того, как с большим войском прогнал Сюн-ну; таким образом, постройка стены является не только защитой, но и символом победы; великое движение кочевников, потоком наводнивших Западную Азию и Восточную Европу, объясняется скорее позднейшим усилением Китая и натиском его на номадов севера и особенно запада, чем существованием Великой стены. На сколько можно верить слухам о баснословных массах народа, употреблявшихся для постройки стены, остается неизвестным; даже, по китайским источникам, для постройки употреблялись только каторжники. Но характерно для представлений народа, что в его воспоминаниях постройка Великой стены живет, как единственное время, когда рождение дочери приветствовали радостью, так как дочь нельзя было послать на работу к Великой стене.

Ши-Хуан-Ди (220–210) построил в Сянь-ян у Синангфу дворец, знаменитый А-фан-гун, зала которого в верхнем этаже вмещала 10000 человек, а в комнатах нижнего этажа можно было ставить знамена в 50 фут. высоты. Вдоль этих покоев шла галерея; высокая постройка, служившая проходом, вела к гребню гор, лежавших к югу, другая – через реку Вэй в столицу. По преданию, одни ворота состояли из магнитного железняка и, если воин в железном панцыре или кто- либо с спрятанным оружием пытался пройти через ворота, магнит задерживал его на месте. Подобное же сказание, касающееся действия магнита на железо, находится в истории народного героя Чжугэлян’а (181–234) и объясняется там индийским влиянием; если сага, относящаяся к Ши-Хуан-Ди, не возникла в позднейшее время, в ней можно видеть меры, принятые императором для всеобщего разоружения народа. Из собранного при этом оружия варварами были отлиты колокола и 12 статуй; большинство последних было разбито в 192 г. по Р. X. и пошло на приготовление кэша, некоторые же сохранились дольше III стол. по Р. X.

Для укрепления и поддержания династии Цинь, и дела, созданного первым императором, нужен был ряд выдающихся людей, между тем Ши-Хуан-Ди, имевший резиденцию близ Синангфу, умер уже в 210 г. Похороны его справили с большой торжественностью, и многие из его жен, слуг и ремесленников, занятых работами, последовали за ним в могилу. Старший сын его Фусу был устранен, и на престол взошел младший – Эрши-Хуан-Ди, т. е. второй император; тотчас вслед за этим в ленных владениях, покоренных его отцом, появились другие претенденты, против которых императорские войска боролись сначала успешно, потом неудачно, наконец, в 207 г. до Р. X., евнух Чжао-Гао убил императора и возвел на престол его племянника Цзы-ина; последний же через 64 дня передал власть Лю-бану, герцогу Пэй, сначала чиновнику, а потом первому императору династии Хань. Таков был бесславный конец династии Цинь (206 г.).

Эпоху династии Хань можно назвать эпохой литературной, – а принимая во внимание татарское происхождение предыдущей династии, или, по крайней мере, ее татарское влияние, – также политической и национальной реакции против чуждого владычества и влияния. Основателю династии пришлось вести упорную борьбу, чтобы восстановить в стране порядок и покой. В 36 округах империи восстали претенденты-короли, добивавшиеся по меньшей мере независимости от центральной власти. Лю-бан, крестьянин из нынешнего Цзян, обязанный своим влиянием богатой женитьбе, во главе кучки недовольных, провозгласил себя герцогом Пэй и вместе с Сян-цзи, «Тираном или королем протектором» из западного Чу (Хэнань и сев. Аньхуй) и с племянником умершего в 206 г. Сян-Лян’а, восстававшего уже в 209 г. до Р. X. против дома Цинь, больше всего способствовал падению этого дома. Последний Цинь, Цзы-ин передал ему имперские регалии, но против Сян-цзы, который, как говорят, приказал истребить все войско Циня, сдавшееся ему в количестве 200000 человек, он оказался недостаточно сильным и принял от него титул короля Хань. Но, когда Сян-Цзы или «Ба-Ван» приказал убить сначала Цзы-ина, а затем, в 205 г., и назначенного им призрачного властелина И-Ди (принца Хуай из Чу). Лю-Бан восстал против него и после долгой борьбы победил. В 202 г. Ба-Ван лишил себя жизни и Лю-Бан взошел на престол первым императором династии Хань, под именем Гао-Цзу (Гао-Ди).

Гао-Цзу (202–195) был, по преданию, справедливый и мягкий государь, но и ему пришлось вести постоянную борьбу с восставшей знатью, которой он, в противоположность Цинь’ю, вернул их области; он умер от ран, полученных во время похода. Все, что было несправедливого и жестокого во время его царствования, приписывается его жене, императрице Люй-хоу. Сын их Хуи-Ди наследовал отцу, но при нем, его преемнике (приемном его сыне Шао-Ди) и при посаженном императрицей, после свержения их, принце Хуне из Хеншаня, императрица правила неограниченно; она – единственная женщина, упоминаемая в списках китайских государей, под именем императрицы Люй-хоу или Гао-хоу (187–180). Ее стремлением было, по-видимому, обеспечить престол за своей семьей, но после ее смерти принц Хун был низложен, и сын наложницы Гао-Цзу, живший в уединении, как принц Цая, был возведен на престол под именем Вень-Ди, с помощью Чжау-Бо, старого приверженца Гао-Цзу, после избиения всех членов семьи Лю.

Вень-Ди (179–159), по-видимому, очень много сделал для блага народа. Он уничтожил запрещение книг, не применявшееся уже и при Гао-Цзу, отменил нечто в роде общей воинской повинности, обязывавшей всех служить на границе в возрасте между 23 и 56 годами, и основал военные поселения у Великой стены. Вместо пяти наказаний, бывших в употреблении со времени династии Чжоу, а именно: клеймения, отрезания носа, уродования, кастрации и смертной казни, он ввел отрезание волос и сохранил смертную казнь только для самых тяжких преступлений; он также отменил приказ, по которому семья виновного в известных преступлениях подвергалась наказанию. При преемнике Вень-Ди, сыне его Чэнь-Ди (156–141), в 155 г. вспыхнуло сильное и с трудом подавленное восстание среди важнейших из ленных князей. С самым могущественным из них Чао-Цо, правившим со времени падения династии Цинь, под именем князя южного Юе в Квантунге и Гуаньси, были постоянные распри, но они всегда улаживались; в 196 г. до Р. X. Чао-Цо признал верховную власть императора Гао-Цзу; после восстания при императрице Лю он присоединил к своим владениям Хунань: он умер 100 лет в 137 г. до Р. X. Его внук, наследовавший ему, был покорен Ву-Ди, сыном и наследником Чэн-Ди.

By-Ди (140–87) был, по-видимому, самым значительным из государей этой династии, хотя и находился в руках даосцев, ставших тогда вполне алхимиками и некромантами; но за то он много сделал для развития китайской литературы, оказывая поддержку писателям, устроил публичные экзамены, основал академию и библиотеку, и при нем были возобновлены и объяснены церемонии, составляющие существенную часть китайского образования. Он ввел также обычай годовых девизов (нянь-хао), т. е. обозначение более или менее продолжительного ряда лет особым, приносящим счастье, словом, например, «вечный мир». Таким образом, все события, случившиеся за этот период лет, обозначались, как происшедшие в 1-й, 2-й, 3-й год «вечного мира». В старину эти девизы менялись часто (Ву-Ди при царствовании, продолжавшемся 53 года, имел их 11); со времени же династии Мин, императоры за все время царствования имели только один нянь-хао, по крайней мере известный иностранцам, как таковой, так, напр., Юнг-ло, Ван ли (Мин), Кан-си, Цянь Лун, Гуан-Сюй (маньчжур).

Обыкновенное летосчисление китайцев производится по циклам в 60 лет, и каждый год обозначается словом из двух знаков, из которых один взят от 10 знаков Небесных Сучьев, а другой от 12 Земных Ветвей. Они составляются по порядку таким образом: 10 Небесных Сучьев складываются с 10 Земными Ветвями, потом первый знак из Небесных Сучьев с одиннадцатой из Земных Ветвей, далее второй Небесных Сучьев с двенадцатым Земных Ветвей, затем третий из первых с первым из вторых и т. д., пока 10 Небесных Сучьев повторится шесть раз, и 12 Земных Ветвей – пять раз и таким образом получится число в 60 комбинаций. Изобретение этой системы, употреблявшейся сперва только для целей гаданья, приписывается Да-Нао, чиновнику Хуан-Ти в 2697 г. до Р. X., однако первый вычисленный круг начинается лишь с 2637 г. до Р. X. Для хронологических целей (название годов) эти циклы были впервые введены в эпоху династии Хань, узурпатором Ван-Маном (330–323 гг. до Р. X.), но следы более раннего применения идут гораздо далее: первые самые древние дни, определенные таким образом, падают на года 1732 и 1122 до Р. X. Применение 12 знаков животного круга для хронологических целей, т. е. для цикла в 12 лет, по-видимому, татарского происхождения и упоминается впервые при династии Тан [618–(628)–907], но вошло в общее употребление при Монгольской династии [1206–(1280)–1367]; китайские же летописцы находят следы этих циклов уже в эпоху династии Хань; так, например, говорят о событии, случившемся в год «Крысы». Знаки китайского животного круга были: крыса, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, коза, обезьяна, петух, собака и свинья.

На укрепление своей власти By-Ди, по-видимому, обратил особенное внимание; он снова сломил власть крупных вассалов и в 106 г. до Р. X. заменил 74 округа, на которые постепенно разделилась страна, 13-ю провинциями: 1) Сы ли Цзяо Вэй: северо-западная часть теперешнего Шанси; 2) Ю: Хэнань; 3) и 4) Цзи и Янь: части Шантунга и Чжили: 5) Сюй: части Шантунга и Цзян-су; 6) Цин: восточная часть Шантунга; 7) Цзин: Хубэй и Хунань; 8) Ян: Цзян-су, Цзян-си и Аньхуй; 9) части Хубэй и Сычуань; 10) Лянь: части Шеньси и Ганьсу; 11) Бин: Ганьсу; 12) Ю: части Чжили и Лиаотунга; 13) Цзао: Чуан-дун, Гуан-си и Тонкин. Это перечисление показывает, что самая населенная и потому важная часть государства лежала тогда по обеим сторонам среднего и нижнего течения Хоанго. Китайские источники определяют область, бывшую во владении династии Хань, в 145136405 цинов (1 цин – 100 му), из которых было 8270536 цинов пахотной земли. При этом следует заметить, что подсчет 1874 г. дал только 7386050 цинов, а предшествовавший ему 8150138 цинов пахотной земли, т. е. оба подсчета дали гораздо менее, чем 2000 лет тому назад. Самым главным источником дохода для правительства тогда уже является поземельный налог, установленный в размере части дохода с земли; иногда его временно сокращали до 1/30 или совсем не взимали, напр.: в годы бедствий или в местах, где проезжал император во время своих путешествий. Декларация податей исходила от самих владельцев, за неверное показание наказывали смертью. Платеж производился естественными продуктами; при позднейшей династии Хань – бумажными тканями и шелком. Тринадцать провинций находились под управлением стольких же странствующих надзирателей, – предшественников позднейших губернаторов. By-Ди старался усилить и внешнее могущество страны; походы его против Сюн-ну в 123, 121 и 110 гг. были успешны, но поход 99 г. был неуспешен; 108–106 г. была покорена Корея, и часть ее временно присоединена к Китаю. Старания императора распространить влияние Китая и на Запад повели к отправлению туда различных послов. Самым известным из них был генерал Чжан-циень; посланный к Юе-чжи (Юе-Ти-Геты), бывшим в постоянной вражде с Сюн-ну; он попал в плен, где и оставался долгие годы. После освобождения он опять был послан с дипломатическим поручением в Да-вань (Фергана), а в 122 г. в Си-юй (Туркестан). Благодаря его посредничеству, уже в 115 г. были завязаны дипломатические и торговые сношения с 36 государствами, лежавшими в тех областях. В Аньси и Да-Цине, чаще упоминаемых с того времени, Фр. Гирт усматривает Парфию и Сирию (столица Аньду-Антиохия).

By-Ди, приказавший казнить свою законную жену и наследника, подозревая заговор против себя, назначил своим наследником сына одной из наложниц, а ее заставил покончить самоубийством, чтоб помешать ей сделаться второй Лю-хоу. О последующих императорах этой династии мало можно сказать: это были: Чжао-Ди (86–74); Сюань-Ди (73–49); Ю-ань-Ди (48–33): Чэнь-Ди (32–7): Аи-Ди (6–1 до Р. X); Пин-Ди (1–5 по Р. X.); и Жу-цзы-ин (6–8 по Р. X.). Семейные и гаремные распри и борьба за наследство составляют внутреннюю историю страны; внешнее же влияние Китая, по-видимому, растет: по крайней мере, посольства от Сюн-ну появляются регулярнее и чаще при дворе. Мать императора Кен-Ди принадлежала к семейству Ман, члены которого постепенно захватили власть в свои руки, пока Ван-Ман в 8 по Р. X. не низложил последнего семилетнего представителя западной династии Хань и не приказал провозгласить себя императором, под названием Синь (новая династия).

Старания императоров прежней династии Хань о возрождении китайской литературы (см. стр. 75), по-видимому, увенчались успехом: в императорской библиотеке одних только классических сочинений было 294 собрания (частей) И-цзина, 412 Шу-цзина, 416 томов Ши-цзина, 555 собраний Ли-цзи, 165 книг о музыке, 948 об истории, 229 книг Лун-юи’я, 836 книг ортодоксальных ученых и много другого. Императоры, особенно By-Ди, старались также возбудить и поддержать интерес к литературе.

И в других областях эпоха западной династии Хань может быть названа особенно блестящей. Если даже выкинуть многое из описаний императорских дворцов и садов того времени, все же остается чему подивиться. В эпоху династии Цинь были уже грандиозные постройки, но императоры династии Хань, особенно Ву-Ди, далеко превзошли их. Император Гао-Цзу велел заложить в Чан-ане в начале II-го столетия до Р. X. город дворцов, имевший в окружности 65 ли (около 33 км.), 12 ворот и 16 мостов и окруженный земляным валом в 35 фут. высоты. Город существовал до 582 по Р. X. и был покинут при императоре Вен Ди из династии Суй, который переселился в Синангфу; земляной вал частями сохранился до сих пор. В этом городе находился дворец императрицы Чжао-Янь, известной раньше под именем Чжао-Фэй-янь (Чжао – летящая ласточка), танцовщицы, которую император Чен-Ди в 18 г. до Р. X. взял в свой гарем и в 16 г. до Р. X. сделал своей женой; внутренние покои дворца были, по рассказам, окрашены в киноварно-красный цвет, потолки покрыты красным лаком, отдельные части стен скреплены медными позолоченными скобками, а лестницы были из мрамора; на балках были вырезаны драконы и змеи, а стены украшены жемчугом, драгоценными камнями, синими перьями королевского рыболова и золотыми лампами; все занавески были из жемчуга, а окна и дверные половинки из стекла.

Большой дворец, построенный Ву-Ди, по преданию, состоял из зданий более 500 ф. высотой; они были соединены высокими сооружениями, на подобие мостов, так что император мог переезжать из одного здания в другое через городские стены и рвы. На крышах дворцов и храмов и на воротах находились медные, иногда вызолоченные бюсты людей, фениксов и чудовищ (флюгера); упоминаются еще бронзовые и каменные фигуры людей, единорогов и других животных, астрономические инструменты, большие колокола и каменный кит в 30 фут. длины; он находился в искусственном озере, которое император приказал вырыть для морских учений своих солдат и для катания женам своего гарема.

Ван-Ман, племянник жены императора Ю-ань-Ди, был назначен генералиссимусом в 6 г. до Р. X. После смерти императора Ань-Ди в 1 г. до Р. X., вдова его, назначенная регентшей, передала ему бразды правления, а год спустя он получил титул герцога-протектора дома Хань. В 3 г. по Р. X. он выдал свою дочь замуж за несовершеннолетнего императора Пин-Ди, а в 5 г. по Р. X. отравил его и заставил бездетную его жену усыновить двухлетнего праправнука императора Сюань-Ди (см. стр. 72); в 8 по Р. X. он сверг его и объявил себя императором. В качестве императора, он вернулся к прежнему разделению земли при Чжоу на 9 полей и отменил рабство: недовольство, вызванное этими мерами, усилилось, когда, вследствие большого похода против Сюн-ну, были увеличены налоги; вспыхнувшее в 19 г. по Р. X. восстание было подавлено; затем новое восстание, во главе которого стояли потомки дома Хань, Лю-Сюан и Лю-сю, было уже успешнее, и, наконец, в 23 г. после нескольких поражений, Ван-Ман был убит собственными войсками.

Между мятежниками и другими претендентами на престол начались распри и борьба; Лю-Сюан, объявивший себя императором после смерти Ван-Мана (по другим источникам, он правил вместо принца Хуан-Яна, которого возвел на престол) отказался два года спустя в пользу Лю-Сю; последний потомок ханьского императора Чэн-Ди (156–141), в 25 г. по Р. X. начал править как первый император позднейшей восточной династии Хань. Большая часть царствования этого Ши-цзу (или Гуан-у-Ди 25–57) была занята борьбой с другими претендентами; только в 37 г. был покорен Лю-Фань, последний из внутренних врагов, а в 41 отражено с успехом нападение правителя Кохинхины: вторая половина царствования этого императора была, по-видимому, настолько мирная, что император приносил благодарственные жертвы в Шантунге на Тайшане, одной из пяти священных гор. При сыне его, Мин-Ди (58–75), главным образом по инициативе его младшего брата Ин'а, буддизм проник в Китай (см. ниже).

Об императорах этой династии мало можно сказать: большинство из них, как например, Шан-Ди (106), Ань-Ди (107–125), Чун-Ди (145), Чжи-Ди (146), Хуань-Ди (147–167), Лин-Ди (168–189) и Шао-Ди (189), вступили на престол детьми при регентстве своих матерей, вследствие чего, конечно, развивались гаремные интриги; когда в 189 г. евнухи увели из столицы императора Шао-Ди и его брата, генерал Юань-Шао погнался за ними и убил их. Внутренние раздоры и борьба с Сюн-Ну, Мань и другими пограничными народами давали случай честолюбивым солдатам захватывать власть в свои руки и влиять на правительство, чем они и злоупотребляли в своих интересах, так что вторая половина царствования династии полна этими захватами министров-узурпаторов и восстаниями против них. В начале царствования династии было сделано много для литературы: в 175 г. установленные тексты пяти классиков были высечены из камня и выставлены в резиденции династии в Лоянге в Хэнани (первая дин. Хань жила в Чан-ане). С Сян-ди (189–220) прекращается позднейшая династия Хань, но уже задолго до ее падения восстание «желтых тюрбанов» и возникновение трех государств: Шу (ю.-з. Китай) при Любэй, Вэй – сев. Китай при Цао-Цао и By (ю.-в. Китай) при Сунь-Цюане положили фактический конец ее господству.

Самым важным событием для всей истории нравственного развития Китая, случившимся в эпоху династии Хань, было введение учения Будды. По известиям, за достоверность которых нельзя ручаться, уже в 217 до Р. X. в Китай прибыли индийские миссионеры, а в 122, после похода китайцев в Ярканд ими был привезен золотой Будда. С этих пор сношения Китая с Индией стали чаще, оттуда проникли слухи о новом учении и в 61 по Р. X. император Мин-Ди отправил в Индию послов за буддийскими книгами и жрецами, может быть под влиянием даосцев, видевших в буддийском отчуждении от мира сходство с собственными воззрениями, или как гласит предание, на основании виденного сна. Как бы то ни было, один из жрецов, Кашиапмаданга, перевел в Лояне одну из Сутр, а в конце II столетия по Р. X. другой индус перевел в Чанане «Лотос хорошего закона».

Развитие буддизма, по-видимому, шло медленно, так как только в начале IV-го столетия упоминается о том, что китайцы начали давать монашеские обеты; в 355 один принц из дома Чжоу, в эпоху восточных Цинь, разрешил это своим подданным, а в 387 император Сяо-ву-Ди построил пагоду в своем дворце в Нанкине. Одновременно возникают большие монастыри в северном Китае и девять десятых простого населения обращается в буддизм. Главным центром буддизма было, по-видимому, царство Цинь (южное Шэньси и Ганьсу), где в 405 было приказано сделать новый перевод священных буддийских книг; с этой целью в Индию было послано за жрецами целое войско, чтобы начать в Чан-ане работу под личным руководством императора и совместно с 800 других жрецов. В то время сношения между Китаем и Индией стали очень оживленными: многочисленные путешественники отправлялись на юг, привозили книги, записывали сказания и описывали свои путешествия; так, Фа-Сянь описывает цветущее состояние буддизма в Татарии у уйгуров, у племен к западу от Каспийского моря, в Афганистане, на Инде, в Средней Индии и на Цейлоне; с этого острова он вернулся морем в Чан-ань после 15-летнего отсутствия в 414 и с помощью одного индийского ученого занялся изданием привезенных сочинений.

В 420 г. пала династия Цинь; ее сменила на севере главным образом татарская – Вэй, на юге – туземная Сун. Князья обеих новых династий вначале отнеслись к буддизму отрицательно: в Be было строго воспрещено воздвигать храмы и статуи, жрецы подверглись преследованию и в 426 издан указ уничтожать образа и книги; при этом многие жрецы были казнены. После смерти первого императора все эти меры были отменены и в 451 было разрешено строить в каждом городе буддийский храм, а 40 или 50 жителям его сделаться священниками, причем сам император брил голову некоторым, желавшим посвятить себя жреческому сану. Также и при дворе правителей Сун преследование буддизма длилось недолго, и правительство вскоре выказало себя особенно благосклонным к нему: с Цейлона и из Капилавасту (родины Шакъя-муни) приезжали посольства, ссылавшиеся на равенство религий и прославлявшие императора Сун из царства Яочэнь (Цзянънань с частями Хэнани).

Заботливость, с которой относились к буддизму, и вызванное этим распространение его давали конфуционистам вполне понятное основание к жалобам и повод к нападкам на новое учение. Уже при императорах Сун в докладах чиновников указывалось на то, что прежняя чистота учения в буддизме исчезла, и чувство благочестия сменилось легкомыслием; любовь к пышности и зависть вытеснили простоту и чистоту: воздвигались новые храмы все с возроставшей роскошью, а о восстановлении старых никто не заботился; потому необходим административный надзор и никто не должен воздвигать священных изображений без предварительного разрешения начальства; открытый уже в 458 г. заговор, в котором главную роль играл буддийский жрец, послужил подтверждением высказанных мнений; императорский указ, изданный по этому поводу, гласит, что среди жрецов есть много людей, бежавших от наказания и давших обет только ради личной безопасности, чтобы, под прикрытием рясы, совершать новые преступления: потому власти должны строго следить за поведением монахов и наказать смертью виновных. Позднейший приказ предписывает еще, чтобы монахи, нарушившие обет воздержания и бедности, вернулись к своим семьям и прежним мирским занятиям, а монахиням одновременно запрещается входить во дворцы и разговаривать с женами императора.

Разногласия между буддистами и конфуционистами давали повод и к публичным пререканиям. При одном из них, состоявшемся в 433 г. при императоре Ву-Ди, из династии Ци, имперский министр Цзы Лян был представителем буддистов. Главное возражение конфуционистов направлено против воззрения, что современное состояние человека объясняется воздаянием за дурные и хорошие поступки его во время прежней жизни. «Люди», говорят конфуционисты, «подобны цветам на деревьях; они растут вместе, и один и тот же ветер ломает их и уносит; одни падают на ковры и занавески – это люди, рожденные во дворцах, другие на кучи мусору – это люди низших сословий». Богатство и бедность объясняются таким образом, не прибегая к учению о воздаянии; кроме того, душа находится в таком же отношении к телу, как лезвие к ножу; душа не может существовать после разрушения тела, как не может быть лезвия, если нет ножа.

В 518 г. Сун-юнь был послан императором Сяо-мин-Ди из Бэй-Вэй в Индию и после долгого пребывания в Кандагаре и Удиане вернулся с 75 сочинениями. В 526 г. один из 28 буддийских патриархов Да-мо (Бодхидхарма) прибыл морем в Китай; упадок буддизма в стране его возникновения заставил его, как и многих из его соотечественников (в Китае, по большей части в Лояне, в начале VI века жило уже 3000 индусов) искать нового отечества. Он посетил сначала Нанкин, но свидание с By-Ди, первым императором из династии Лян (502–549), оказалось неудовлетворительным для обеих сторон; после этого Да-Mo отправился в Лоян и отклонил все позднейшие приглашения By-Ди. Бодхидхарма был представителем мистицизма в буддизме и созерцательности, отрешившейся от всего внешнего: по рассказам, он просидел в Лояне девять лет, не говоря ни слова и повернувшись лицом к стене, что доставило ему в народе имя «святого, смотрящего на стену»; пять раз пытались его отравить, но он умер от старости и передал титул патриарха китайцу, второму из шести восточных патриархов.

Император By-Ди под конец жизни принял обет монашества. Его сын, Цзянь-вэнь-ди, покровительствовал даосизму и пытался согласить его с буддизмом; даосцы, противившиеся этому, были казнены в 558 г. Император By-Ди, из династии Чэнь, тоже сделался монахом. При первом императоре из династии Сун, Вень-Ди (581–604), буддизм пользовался полной терпимостью: в конце своего царствования Вень-Ди запретил всякое разрушение святилищ и икон буддистов и даосцев. Также императоры династии Тан, вначале (618) относившиеся неприязненно к буддизму, стали к нему благосклонны: в особенности же второй император династии, Тан-Цзун (627–649), при котором в 639 г. сирийские христиане пришли в Китай, был к нему милостив: когда Сюань-Цзан, ушедший в Индию в 629, без императорского разрешения, вернулся после 16-летнего отсутствия, император принял его очень милостиво и поручил ему в Чан-ане перевод привезенных в 637 г. сочинений. По слухам, в Китае было в то время 3716 монастырей. В 714 началось сильное преследование буддистов: 10000 жрецов и монахинь должны были вернуться в свои семьи; несмотря на это, некоторые жрецы сохранили государственные должности, а индусам было поручено установление календаря. При позднейших императорах династии Тан, особенно при Су-Цзуне (756–762), Дайцзуне (763–779) и Сянь-Цзуне (806–820) буддизм сделал большие успехи, и когда в 819, при императоре Сянь-цзун, Хань-Ю (Хань-Вэн-Гун) восстал против перевезения одной буддийской реликвии в императорский дворец, он был изгнан и послан губернатором в совершенно варварское в то время Чаочжоу в Квантуне.

В 845 году при императоре Ву-Цзуне было третье и особенно сильное преследование буддистов: 4600 монастырей с 40000 мелких зданий было разрушено, имущество храмов конфисковано и обращено в правительственные здания, колокола и статуи расплавлены для приготовления кэша, а 260000 жрецов и монахинь должны были вернуться в мир. Но уже при преемнике By Цзуна, Сюяньцзуне, разрешено строить новые монастыри, хотя несколько лет спустя запрещены новые пострижения в монахи. Император Инь-цзун был такой-же ревностный буддист, как его преемники и властители позднейшей династии Тан (923–936 г.). При позднейшей кратковременной династии Чжоу (856–960 г.) многие храмы были упразднены и оставлены только 2694, а жрецам было запрещено самобичевание и уродование. Первые императоры северной династии Сун (960–997) относились менее благосклонно к буддизму, их преемники, наоборот, особенно милостиво, хотя они самовластно вмешивались в то, что касалось названия храмов, монастырей, жрецов и даже самого Будды.

И при этой династии сношения с Индией были оживленные, и влияние индийского буддизма на китайский по прежнему довольно значительно. Существенную поддержку буддизм нашел в (Юань) монгольской династии (1280–1368 г.). Кублай-Хан, занимавший китайский престол с 1280–94, под именем Ши-Цзу, был приверженцем буддизма: храмы, посвященные древней национальной религии Китая, были обращены в буддийские, а даосизм был преследуем. Кублай при этом имел больше в виду своих монголов, чем китайцев; прежде, чем соединить китайское государство под своим скипетром, он заботился о распространении учения Будды среди своих соотечественников и старался дать им образование через гоши (народных учителей). Его преемники следовали его примеру. Перепись, предпринятая в конце XIII-го стол., показала 42418 буддийских храмов и 213148 монахов в Китае. Упоминаются также часто переводы с тибетского, находившие применение, и безнравственные изображения (только у монголов), перешедшие в тибетский буддизм из брахманского культа Шивы; китайские буддисты, по-видимому, и тогда искали поучения и вдохновения в Индии. Китайский жрец, Дао-ву отправился сухим путем в Индию и вернувшись, по обычаю, морем, привез оттуда в Китай целый ряд сочинений; этот факт, случившийся в первое время монгольского владычества, есть и последний в своем роде.

К удивлению, национальное восстание китайцев против монголов, окончившееся полным уничтожением их власти, не повлекло за собой подобного же явления в области религии; наоборот – первые властители национально-китайской династии Мин выказали явное расположение к буддизму. Только в 1426 г. были приняты меры против усиления монашества: лица, желавшие поступить в монастырь, должны были подвергнуться испытанию, а в 1450 г. было постановлено, что ни один монастырь не имеет права на владение более чем 60 му земли (мера, подобная этой, была уже и при монголах). При Ши-цзуне (1522–66 г.) попытки конфуцианистов вызвать преследование буддистов были отклонены правительством и имели последствием только разрушение храма в императорском дворце.

Первый правитель из ныне царствующей Маньчжурской династии Ши-Цу (1644–1661) был приверженцем учения Будды, но уже преемник его Шэн-цзу обратился, больше из политических соображений, к конфуцианству. По той же причине преемники его особенно благоприятствовали ламайскому богослужению среди своих тибетских и монгольских подданных; сооружение ламайских храмов и монастырей в месте пребывания правительства – в Пекине – начинается с того же времени.

Если попытаться уяснить себе влияние буддизма и жрецов его на китайцев, то приходишь к выводу, что, помимо личного политического влияния приверженцев и проповедников индийского учения на отдельных императоров и государственных людей, его нужно искать в области философии и филологии. Выдающейся является попытка ввести алфавит для односложного языка и письма китайцев: в III-м столетии начали с 16 символов а в VI-м при династии Лян окончили 36-ю; изобретатель последнего ряда, жрец Шэнь-Гун и его преемники научили китайцев письменно изображать звуки их языка; заслуга немаловажная, хотя по истечении столетий, при изменении в самом языке, практическое значение ее отчасти утратилось. И в литературном отношении буддизм оказался плодотворным; было время, когда буддистских книг было больше, чем конфуцианских: так в истории династии Сун (589–618 г.) упоминается о существовании 1950 различных буддийских сочинений. Влияние буддийского мировоззрения и учения на философское развитие китайцев было тоже значительно, особенно, что касается космогонии. Оно очень резко выступает у наиболее значительного из современных толкователей древних классических учений Чжу-Си (1130–1200 г.), сочинения которого и до сих пор составляют авторитетное основание того, что можно назвать официальным конфуцианством (стр. 92). За последние 150 лет среди самих китайцев замечается более резкая критика его, главным образом, за слишком явное буддийское влияние, но несмотря на это, авторитетность его не пострадала. Для огромной массы народа учение, перемешанное со всевозможными собственными и чужими, даосскими и китайскими сказаниями и мифами, и где от первоначального буддизма мало что уцелело, сделалось в полном смысле слова народной верой или вернее суеверием. Конфуцианство, даосизм и буддизм играют одинаковую роль в жизни народа, при том не одних только низших классов; буддизм сумел сохранить свое значение при расставанье с этой жизнью: при погребении, как императора, так и беднейшего из его подданных, буддийские обряды и чтение священных книг стоят на первом плане.

Эпоха трех враждующих царств, во всем течении китайской истории самая тяжелая для историка, но в памяти китайского народа она оставила живейшее впечатление; этому не мало способствовал знаменитый исторический роман «Сань го чжи», который описывает в 120 отделах историю 3-х царств. Один из героев и романа, и истории, Гуань-юй, присяжный брат и генерал при Лю-бэй’е, умерший в 219 г. по Р. X., в XII столетии был канонизирован, а в 1594 г. возведен в боги войны, под именем Гуань-ди, а Чжу-гэ-лян (Кун Мин), другой генерал Лю-бэй’я, и теперь еще самый популярный герой и идеал всякого китайского государственного человека, играющий главную роль в дюжине китайских драм.

Восстание «Желтых Тюрбанов», охватившее всю страну (стр. 74), было косвенным поводом к падению позднейшей династии Хань, хотя она и без того пала бы от козней государственных людей и генералов, старавшихся выкроить себе области из обрывков государства. Одним из самых счастливых среди этих выскочек был Цао-цао, сын незначительного офицера, отличившийся в 184 г. в борьбе с «Желтыми Тюрбанами», а в 192 г. объявивший себя наместником теперешнего Шантунга. До этого он соединился с Юань-ша (см. стр. 74) и разбил генерала Дун-чжо, который в 189 г. низложил императора Шао-Ди и возвел на престол другого брата Сянь-Ди; умертвив императрицу мать и низложенного императора, Дун-чжо приказал сжечь Лоян, имевший 80 километров в окружности, со всеми его дворцами и постройками, и перенес столицу в Чан-ан; вскоре после этого он был убит (192 г.) одним из своих офицеров. Цао-цао воспользовался этим случаем и, победив Люй-бу, приверженца Тун-Чо, захватил власть в свои руки и (195 г.) объявил себя генералиссимусом империи, а в 213 г. принял титул герцога Вэй.

При этой попытке его прежние союзники обратились в противников. Лю-бэй, потомок принца Цин из Чуньшан’я, сына императора Цзин-Ди, умершего в 141 до Р. X., по занятию цеховой продавец соломенных башмаков, отличился также во главе добровольцев (185 г.) в борьбе с «Желтыми Тюрбанами», позднее он сражался против Дун-чжо, а при попытке Цао-цао захватить верховную власть, восстал и против него и, при падении династии Хань, объявил себя в 220 г. императором меньшей династии Хань (Шу), хотя в то время владел только одним княжеством Шу.

Третий, пользовавшийся успехом военный предводитель, был Сунь-Цэ, сделанный Цао-цао маркизом By. После его смерти, ему наследовал (200 г.) брат его Сунь-Цюань, который отрекся от Цао-цао и успешно отразил нападения и его и Лю-бэй’я, его зятя, однако ж в битве при Хэ-фей он был разбит и после долгой борьбы в 221 г. должен был признать главенство Цао-цао: в 229 г. ему удалось вернуть себе хотя номинальную независимость; он принял также титул императора Да-ди и основал династию By.

Таким образом, в 20-х годах третьего века по Р. X. было три царства: Вэй, занимавшее всю северную половину теперешнего Китая, со столицей Ие(е), нынешним Чжан Дэфу в Хэнани; By – занимавшее восточную часть южного Китая с устьем Ян-цзы, со столицей Нанкин (тогда Цзянь-Е) и Шу – в западной части южного Китая, главным образом в теперешней провинции Сычуани, со столицей Ичжау, нынешнее Чэнъдуфу. Вся эпоха трех царств наполнена междуусобной борьбой: в 263 г. Вэй уничтожает Шу, а в 280 г. By. В самом Вэй царствующий дом свержен с престола в 265 г. Сы-ма-Ян’ем (Цзинь-Ву-ди) внуком генерала Сы-ма-и (умер 251 г.), игравшего большую роль в первые года борьбы трех царств. Его сын, Сы-ма-чжао, министр третьего императора династии Вей, Феи Ти (240–253 г.) был сделан принцем Цзинь и под этим именем его сын основал в 265 г. новую династию.

При императорах дома Цзинь, из которых западные жили в Лояне, а восточные в Нанкине, в государстве возникали повсюду маленькие независимые царства, отчасти под властью чужих татарских правителей (время 16 царств). Карл Арендт приводит 18 следующих:

1) Хань, с 319 г. Чжао, позднее Цян-Чжао (раньше Чжао) в Шаньси (304–329)

2) Чэн, с 338 г. Хань или Чэн-Хань в Сычуене (304–347 г.), столица Чэн-Ду.

3) Лян или Цянь-Лян (прежний Лян) в Ганьсу (317–376 и 386–387 г.).

4) Хоу-Чжао, 319–352 г. (350–352 г.), названное претендентом Жянь (или Ши) Мин и также Вэй.

5) Янь или Цянь Янь (прежнее Янь) 345–370 г.

6) Цинь, Да Цинь или Цян Цин (351–394 г.).

7) Дан (338–376) в северной Шаньси, под властью дома To-ба Сиен-пи (тунгусов), основавших в 386 г. северное Вэй.

8) Хоу Янь (позднее Янь), 384–407 г. (ср. № 18).

9) Си Янь (западный Янь) в Шеньси (384–394 г.).

10) Хоу Цинь (позднее Цинь) в Ганьсу (384–417 г.), основано Яо-Чжаном в Бэй ди (цзин ян фу).

11) Си Цинь (западный Цинь) в Ганьсу (385–400 и 409–431 г.), основано Ци фу Го эн’ем в Лун-ю (Минь чжау).

12) Хоу-Лян (позднее Лян) в Ганьсу (386–403 г.) от него отделились:

13) Нань Лянг (южный Лянг) в Ганьсу (397–404 и 408–414 г.) основан в 397 г. домом Ду фа татар Сиен-пи-и

14) Бэй Лян (северный Лян) в Ганьсу (397–439 г.), основан Дуан Е, с 401 г. управлялся Хунну‘сцем Цзюй, цзюй Мэн сюнь.

Нань Янь (южный Янь) в Хэнани (398–410 г.) основан Му-юг-Де в Хуа-Дай.

16) Си Лян (западный Лян) в средней Азии вокруг Дунь хуана (400–421 г.) за сев.-западным выступом Великой Стены.

17) Ся или Да-Ся (большое Ся) в Ганьсу (407–431 г.), основанное Сюннусцем Хо лянь Бо бо.

18) Бэй Янь (сев. Янь) 407–436 возникло из Хоу-Янь (№ 8) основано Чао-Юн’ом.

Эти государства, выростающие, как грибы, и также быстро погибающие, доказывают слабость центрального правительства в эпоху династии Цзинь. Вся ее история, разве за исключением времени первых правителей, наполнена внутренними раздорам и борьбой с возникающими царствами, во главе которых стоят то императоры, то короли, также постоянно враждующие между собой. В 304 г. Лю-Юань основывает королевство Хань, а в 308 г. принимает титул императора. В 310 г. ему наследует Лю-Цун, который в 311 г. берет в плен императора дин. Цзинь, Xyaй-Ди, и приказывает отвезти его в свою столицу Пин-ян в Шаньси; в 313 г. Лю-Цун убивает его и возводит на престол Мин-Ди, который в 316 г. тоже убит в Пин-яне. Юан-Ди, первый император восточной династии Цзинь (317–22 г.), переносит столицу в Нанкин. В 350 Му-жун, с 349 г. император дин. Цянь-Янь, завоевывает Цзи-чэн, теперешний Пекин и делает его своей столицей. В 371 г. принц Гуй-чжи, свергнув с престола императора их Цзинь, Ди-И, правившего с 366 г., объявляет себя императором Цзянь-вэнь-Ди. В 403 г. мятежник Хуань Сюань захватывает престол, на который, по убиении его, вновь вступает сверженный им император восточной династии Цзин-Ай-Ди (397–418 г.). В 418 г. Лю-Юй убивает его и возводит на престол младшего брата Ань-Ди, Де-Вэнь: в 420 г. Гун-Ди (прежде Де-Вэнь) отказывается от престола в пользу Лю-Юй’я. Последний, подобно Лю-Бэй’ю, продавец соломенных башмаков, благодаря военным способностям, дослужившийся до генерала, отличился в борьбе против Хуань-Сюан'я и был назначен Ань-Ди первым министром, а в 420 г. взошел на престол, как первый император династии Сун.

Только в 439 году пало последнее из пяти царств, еще существовавших самостоятельно при вступлении на престол By-Ди, основателя Сунской династии; последние два царства Бэй-Янь и Бэй-Лян были присоединены в 436 и 449 г. к Даи, возникшему из царства Бэй-Вей (сев. Вей), которое с 386 г. захватывало все новые области в сев. Китае, пока, наконец, достигло размеров Вей – одного из «трех царств». Династия Сун, насчитывающая за короткий период от 420–479 г. восемь императоров, пала вследствие внутренних раздоров; четыре императора ее были убиты, предпоследний, Цан-У-Ван или Фей-Ди, в 477 г. фельдмаршалом Сяо-Дао-чэн’ом, который в 479 г. принудил отказаться от престола посаженного им же Шунь-Ди, а потом приказал казнить его и всю его семью.

Сяо-Дао-чэн, возведенный в 479 г. в принцы Ци, был, под именем Гао-Ди, основателем династии Ци (479–502 г.). Из семи ее императоров, бывших, по-видимому, особенно кровожадными тиранами, четверо было убито; последний – Хэ-ди-Сяо-Ян’ем, захватившим власть в 502 г. под именем первого императора династии Лян (502–557 г.). Столицей этой династии был Нанкин. Ву-Ди, прежде Сяо-Янь (502–549 г.) был энергичным императором, который в начале правления сделал много для конфуцианства, а позднее для буддизма и храбро отражал нападения Вэй. Последние года его правления были омрачены внутренними раздорами, окончившимися в 557 г. низложением его пятого преемника Цзин-Ди (убит в 558 г.).

В 557 г. вступает на престол победоносный мятежник, Чэнь-Ба-Сянь, как первый император династии Чэнь. При новой династии продолжает существовать возникшее с 550 г. царство Хоу-Лян в Хэнани и Хубэйе, а в Шеньси с 581 г. положено начало позднейшей династии Суй. И династия Чэнь падает, вследствие семейных раздоров и споров из-за наследства и беспутной жизни ее правителей; в 587 г. Ян-Сянь занимает Хоу-Лян, а в 589 г., берет в плен последнего императора династии Хоу-чжу и этим свергает ее; затем, как первый император династии Суй, под именем Вэнь-Ди или Гао-Цзу, он входит на престол и объединяет под своей державой все государство.

Династия Бэй-Вэй (386–534 г.) была татарского происхождения; чем большее количество ее подданных становилось оседлым, тем сильнее обострялись отношения ее к остававшимся еще кочевым татарским племенам, так что Мин-Юань-Ди (409–423 г.) решил построить в защиту от их нападений вал длиной в 2000 ли. Позднее, отношения к родственным племенам, по-видимому, улучшились и возникли обширные торговые сношения с севером и западом до Оби и Байкальского озера. Преданные попеременно то даосизму, то буддизму, императоры то преследовали приверженцев обоих учений, то покровительствовали им: распри и война с югом отнимали время и силы у государства, а семейные раздоры ослабляли могущество императорского дома, под конец погрязшего в злодействах.

В 534 г. восстал Гао-Хуань, наместник одной из провинций империи; император Сяо-Ву-Ди бежал в Чань-ань (Си-ань-фу) в Шеньси, делающийся столицей Си Вэй – западного Вэй (535–557 г.), с появлением ее первого правителя Вэнь-ди в 535 г., после того как, Сяо-Ву-ди в конце 534 г. отравлен первым министром Юй-вэнь-Тай. Гао-Хуань провозгласил в 534 г. в Лоянье Юань-Шань-Цзяня императором восточного Вэй Дун Вэй, под именем Сяо Цзин Ди (534–550 г.); столицею нового царства (Бэй Вэй совершенно изчезает) становится Чжан дэ фу в Хэнани. Несколько лет спустя сын Гао Хуаня, Гао Ян (550 г.) основал на развалинах Дун Вэй, Бэй Ци (550–577 г.) северное Ци. В 557 г. на месте Си Бэй возникло северное Чжоу или Бэй Чжоу (557–581 г.) при Юй Вэнь цзио, убитом в том же году: убийца – Юй Вэнь Ху возвел на престол Мин Ди. В 576 г. Император Ань Дэ ван из Бэй Ци взят в плен By Ди из Бэй Чжоу, а в 577 г. Бэй Ци сливается с Бэй Чжоу; в 581 г. та же судьба постигает Бэй Чжоу через Вэнь Ди и наконец, после присоединения Хоу Ляна (587 г.; см. выше) в 589 г. совершается объединение империи династиею Суй.

Вэнь ди (581–604) предпринял съемку страны и устроил новое управление, сделав отдельные округа правления зависимыми друг от друга. Он покровительствовал литературе и торговле и сделал тщетную попытку ввести в Китай индийское деление на касты. В 604 г. он был, как говорят, убит своим сыном Гуаном, который наследовал ему под именем (Суй) Ян-ди (605–617). Чан Ань в Шеньси Лоян в Хэнани и Цзян Ду (Ян Чжоу в Цзян Си) были тремя столицами империи. Однако уже в 613 г. в различных частях страны восстали «императоры» новых маленьких государств. Ли Юань, герцог Тан, или правильнее его сын Ли-ши-минь, в 617 г. посадил на место императора Ян Ди, предававшегося разврату и совершившего два неудачных похода против Кореи, Гун Ди (Ю) а после него Гун Ди Тун II убитого в 619 году. Ли-ши-минь возвел затем на престол своего отца в качестве императора династии Тан, под именем Гао Цзу.

Правление Гао Цзу (618–626 г.) было почти сплошь наполнено борьбой против 20 слишком узурпаторов, существовавших еще со времени династии Суй или же восставших в разных частях страны и объявивших себя независимыми королями (Ван) или императорами. Последний из этих «корольков», Ши ду, провозгласивший себя уже в 617 году повелителем Лян, был побежден только в 628 году. Этим фактом Танская династия была признана во всей стране. Гао Цзу, уставший от правления, отказался от престола в 626 году, и его сын Ли-ши-минь начал править под именем Тай Цзуна (627–649). При нем, одном из самых значительных правителей, везде было спокойно. Племена, жившие еще независимо на южном берегу, были включены в состав китайской империи, границы которой простирались теперь на западе до Каспийского моря. В нынешнем китайском Туркестане были устроены 4 наместничества и за пределами самого крайнего из них, Кашгара, многие племена признавали верховную власть Китая, выражавшуюся в учреждении шестнадцати начальнических мест. Китайское влияние простиралось до Согдианы, Хорасана и Непала; в 643 г. греческий император Феодосий послал посольство в Чан-ань. Гао Цзу и его сын много сделали для литературы и образования китайского народа; они устроили школы и экзамены, а Тай Цзун написал свод законов для своих чиновников.

В конце царствования он предпринял поход против Кореи, законченный успешно только при его сыне. Гао Цзун (650–683) был слабым развратником, при жизни и после смерти которого Ву-Хоу, императрица By (см. рис. 2 приложенной таблицы «Герои и героини китайской истории») играла большую роль. В начале она была одной из второстепенных наложниц Тай Цзуна, и после его смерти в 649 г. удалилась в буддийский женский монастырь. Когда Гао Цзун начал видимо подпадать под влияние одной из своих придворных дам, его жена вспомнила о прежней возлюбленной своего свекра и привлекла ее ко двору. Здесь By Чжао (ее первоначальное имя) заняла уже в 654 году первенствующее место. Вскоре ей удалось оттеснить и погубить настоящую императрицу, а в 674 г. она сумела провести назначение своего племянника By Сань-сы в герцоги Чжоу; сама же она и ее супруг (с 655 г.) приняли титул императора и императрицы Неба. После смерти императора (683) она посадила на престол двух своих сыновей Чжун Цзуна и Жуй Цзуна, но уже в том же году взяла правление в свои руки. С 684 по 705 г. она правила самовластно и жестоко, но так успешно, что, будучи низложена вызванным из изгнания Чжун Цзуном, она пользовалась почетом до самой смерти, вскоре затем наступившей. Она лучше всего известна под именем By Цзэ-тянь. Чжун-Цзун почти утративший умственные способности во время долгого изгнания, был игрушкой в руках своей честолюбивой и распутной жены, императрицы Вэй Хоу, отравившей его в 710 г. и посадившей на престол его сына Чжун Мао; однако последнего также вскоре удалили и заместили возвращенным из ссылки Жуй Цзуном (710–712). Его сын Лун Цзи восстал, взял штурмом дворец, убил императрицу Вей и был признан своим отцом императором.

При Сюан Цзуне (также Тан Мин Хуан; 712–756) как при дворе так и в стране происходила величайшая неурядица. Император находился вполне в сетях своей возлюбленной Ян-гуй-фэй. Гуй фэй следующий титул за именем (фамилией) императрицы; трех сестер ее он также взял в свой гарем; а ее и ее родных осыпал знаками милости. Среди его любимцев мужчин первое место занимал Ань Лу-шань, татарин, раньше Алашан; будучи поставлен во главе большого войска, против тюркских и татарских племен, он объявил себя в 755 году независимым и обратился против столицы. Во время бегства император был вынужден восставшими солдатами отдать приказ своему любимому евнуху (и министру) Гао Ли-ши задушить Ян Гуй-фей; солдаты же публично казнили брата и сестру его возлюбленной. Этот эпизод послужил темой для одной из лучших Китайских народных баллад. Вообще время танской династии и особенно эпоха Сюань Цзуна было высшим расцветом китайской поэзии. При нем жил и умер знаменитый китайский лирик Ли Тай-бо. Ань Лу-шань был убит одним из своих сыновей в минуту успеха; его потомки, из которых каждый погиб от руки убийцы, жили в пограничных областях, пока в 763 году с умерщвлением последнего из них не была восстановлена там снова императорская власть.

Су-Цзун (756–762) был слабым правителем, находившимся совершенно в руках своей любовницы, Чжан Лян-ди, возведенной, благодаря влиянию евнуха Ли фу-го, в звание императрицы. Поссорившись с ней, Ли воспользовался смертью императора и приказал убить и императрицу. При Дай Цзуне (763–779 г.) он сначала пользовался большим влиянием, но был затем казнен вместе с другими евнухами. Восстание пограничных народов, вызванное недовольными китайцами, было подавлено в 765 г. стараниями генерала Го Цзы-и, который уже при прежнем императоре играл выдающуюся роль. Дэ Цзуну (780–805), при желании, не хватало настойчивости и силы провести в управлении страной разные реформы и особенно сломить (в каждой из десяти Дао было часто по нескольку наместников) власть наместников провинций, которые отчасти обратились в наследственных повелителей; император принужден был бежать и мог вернуться обратно в столицу лишь после долгой борьбы. И в других реформах он не имел бо̀льшего успеха. Попытка министра Ян Янь отменить поземельный налог, барщину и уплату податей естественными продуктами и заменить их денежной податью, уплачиваемой по полугодиям, окончилась в 781 году казнью реформатора. За последние годы правления императора во всех областях царствовал большой беспорядок, и должности отдавались лицам, которые могли заплатить дороже.

С этого времени танская династия катится по наклонной плоскости вниз: правители ее или находятся вполне во власти даосских обманщиков, или в руках евнухов, которые некоторых из них низлагают или убивают. Попытки наместников стать самостоятельными ведут все к новым восстаниям, которые с трудом удается подавить. В 880 г. Хуан Чао овладел столицей и провозгласил себя императором; лишь в 884 г. он был побежден и то лишь с помощью татарских пограничных войск. Чжу Цюань Чжун, один из приверженцев Хуан-Чао, перешедший на сторону императорских войск и получивший командование, начал играть крупную роль. Евнухи, убившие многих принцев императорского дома, попытались увезти императора Чжао Цзуна; Чжу привез его назад в Чан-ань, в 904 году его убил, а на престол посадил его сына Чжао Сюань Ди; устранив всех чиновников и принцев, от которых он мог ожидать помехи своим планам, Чжу в 907 году низложил императора. Этим кончается танская династия, и Чжу Цюань Чжун является первым императором позднейшей династии Хоу Лян, под именем Тай Цзу.

Герои и героини китайской истории. (По оригинальным китайским картинам на шелковой бумаге)

Сверху налево: I. Цзяо-гуе-фу-иен, героиня-предводительница кучки добровольцев в конце VI-го столетия нашего летосчисления.

Внизу налево: II. Ву-Цзе-тян, знаменитая императрица (625–705).

Внизу направо: III. Ю-фей, национальный герой и великий патриот (1103–1141).

Сверху направо: IV. Ху-Да-хай, предводитель авангарда и верный друг основателя Минской династии (2-я половина XIV-го столетия нашего летосчисления).

Еще перед падением танской династии в разных частях страны возникли независимые государства. К ним примкнули и другие, в которых сторонники танской династии с успехом боролись против узурпаторов династий Хоу Лян и последующих. Китайцы часто называют это время «позднейших пяти династий» также временем «десяти государств»; из них (Цянь) Шу находилось в Сы-чуани, By в Цзян-су, Минь в Фу-цзяни, By Юе в Чжэ-цзяне, Нань Хань в Гуан-дуне. Чу в Хунани, Цзин нань в Ху-бэй’е. Кроме того, были особые государства: Ци в Шеньси и Ганьсу и Янь в Чжили (Пекин). На севере и западе два татарских племени, кидань (Ляо) и Ся, овладели обширными областями и основали, первые с 937 г., вторые с 1031 г. свои государства.

Из пяти династий царствовала первой «позднейшая династия Хоу Лян» (907 до 923), которая в действительности владела только Хэнань’ю и Шантунгом; второй император ее, Мо Ди, погиб от руки узурпатора из княжества Цинь, по имени Ли Цунь сюй, тюркского происхождения. Последний основал в 923 г. под именем Чжуан Цзуна позднейшую Хоу-танскую династию, которая прекратилась уже в 936 году после бесславного правления четырех императоров, из которых последний, Фей Ди, окруженный киданями, сжег себя вместе с дворцом в Ло-яне. Посаженная киданями позднейшая династия Хоу-Цзинь, бывшая от них в зависимости, была ими же уничтожена: в 946 году кидане овладевают столицей Кай-фын-фу в Хэнани и уводят в плен императора Чу Ди. После короткого междуцарствия Лю Гао вступает в 947 году на престол под именем Гао Цзу, будучи первым императором позднейшей Хоу-ханьской династии; ему удается принудить киданей уйти. Но уже его сын Инь Ди погибает в 950 г. от руки генерала Го Вэй, который, будучи провозглашен своими солдатами императором, вступает в 951 г. на престол под именем Тай Цзу, как первый император следующей Хоу-Чжоуской династии. Но уже его внука Гун Ди свергает с престола в 960 г. генерал Чжао Чуан Инь, провозглашенный своими войсками императором.

Эта борьба происходила почти исключительно в долине Хоанго; в южной и западной части Китая господствовало тогда относительное спокойствие.

Тай Цзу (960–976), первый император северной сунской династии, оказался дельным человеком, хотя его солдаты вытащили его из палатки в пьяном виде и одели в императорскую одежду; после долгой и упорной борьбы он восстановил в стране покой и порядок. Цзин Нань, одно из 10 государств, покорилось в 963 г., Хоу-Шу в 965 г., Нань-Хань в 971, Нань-Тан в 975, Ву-Юе в 978 г., и Бэй-Хань в 979 г. Таким образом, все царство, за исключением областей, находившихся во власти китайцев и Ся, было объединено в руках Тай Цзуна (976–997 г.). Правление Чжэнь Цзуна (998–1022) и Жэнь Цзуна, были также счастливы для страны, хотя последний вынужден был купить у киданей позорный мир. Больше успеха он имел у Нин-Ся, живших в Ганьсу, которые, по крайней мере признали его власть; это продолжалось однако лишь до 1038 г., когда Ся-ван Чжао Юань Хао принял императорский титул. Во время болезни Жэнь Цзуна, также в первые годы царствования его преемника Ин Цзуна, крупную роль играла императрица Цао (Цао-хоу) в качестве правительницы; однако она должна была удалиться главным образом по настоянию знаменитого государственного деятеля Хань Ци. Ко времени Шэнь Цзуна (1068–85) относятся интересные попытки реформ, которые министр Ван Ань-ши, сам известный ученый и писатель, основывал на предписаниях и обычаях древней Чжоуской династии (1200 до Р. X.). В главных чертах вопрос касался отеческого вмешательства правительства в мелочи земледельческого быта. Для всего населения была снова введена система десятинной доли с взаимным поручительством членов; также была введена милиция с общей воинской повинностью по округам. Крестьянам давали каждую весну ссуды из государственной казны, а осенью они должны были возвратить их после уборки хлеба с 20%. Отбывающие барщину должны были откупаться также деньгами от работы. Протесты некоторых высших сановников (Хань Ци, Сы-ма Гуан, Су-ши и др.) указывали на то, что недобросовестность и подкупность чиновников сделают невозможным выполнение этих реформ и действительно, они не удались главным образом по этой причине. Борьба обеих партий продолжалась с переменным успехом при разных императорах почти 40 лет; наконец, победили старо-консерваторы: хотя Ван Ань-ши был канонизирован, и таблица его была выставлена в храмах Конфуция одного долго спустя после его смерти, последовавшей в 1086 г., он был лишен всех воздаваемых ему почестей и теперь живет в народной памяти, как «бесстыдный министр».

И в другом отношении, особенно в философском и антикварно-литературном это время было очень оживленным. Но мерилом для государства была все-таки его военная мощь; и в этом отношении династия оказалась слабой после первого славного периода; в конце концов она пала от натиска уже существовавших и возникших на границе татарских царств. В 907 г. Абаоцзи, вероятно, начальник тунгузского племени, добравшийся через Амур и реку Ляо до северной границы Китая, основал там государство киданей; а в 916 году он положил основание под именем Тай-Цзу ляосской династии (916–1125 г.), владение которой простиралось от Амура до сев. Чжили и от Лиаотунгского залива до пустыни Гоби (Шамо); после долгой борьбы кидане ограбили Китай, унизили его и принудили к уплате дани; наконец, в лице татар – Цзинь (Нюй Чжэн, Ню-чи), предков ныне господствующих в Китае маньчжуров, для них вырос сперва равносильный, а затем более могущественный противник. Угрожаемый Ляо, император Хуй Цзун (1101–25) обратился к Агуде, князю цзин’ей за помощью против Ляо, с которыми последний сам воевал. Агуда, принявший под именем Тай Цзу (1115–1122) титул «императора дин. Цзинь», согласился на эту просьбу. Его брат и наследник Тай Цзун покорил в 1125 г. царство Ляо, взяв его столицу и уведя в плен последнего императора Тянь Цзу Хуан-ди. Дэ-цзун (Элюй да-ши), член императорской фамилии, бежал на запад и основал в Средней Азии царство Кара-Китай, черных киданей, или династию Си Ляо (западных Ляо), которая была уничтожена в 1201 г. ханом монголов Найманов. Китайцы нисколько не выиграли от уничтожения Ляо, так как цзиньцы оказались еще более опасными врагами. Принудив Китай к уступке области и к уплате контрибуции, они в 1125 г. снова вторглись через границу, взяли в 1127 г. Лоян и увели с собой в плен императора Цинь Цзуна (1126–1127). Их царство, столицей которого сначала был Ян (Пекин), простиралось до Хэнани, где столицей сперва был Кай-фын-фу, а затем стал более южный Юнь-нин-фу. Возведенный ими на престол с титулом императора дин. Чу в 1127 г. Чжан Бан-чан, раньше чиновник, отказался еще в том же году, и на престол вступил Гао Цзун, девятый сын Хуй-Цзуна, как первый император южной сунской династии.

Беспрерывные нападения цзиньцев заставили Гао Цзуна (1127–62), имевшего сперва резиденцию в Нанкине, перенести уже в 1138 г. в Линь-нань (Хан-чжоу) в Чжэ-цзяне. Борьба китайцев с цзиньцами иногда бывала успешна. Особенно отличился против них генерал Иo-Фэй; но его попытка убедить императора к решительному нападению на врагов империи не имела успеха вследствие несогласия по-видимому, подкупленного цзиньцами министра Цинь Гуй’я. В конце концов Иo-Фэй и его сын были посажены в тюрьму и в 1141 г. казнены. В 1179 г. Иo-Фэй был канонизирован, а его противник еще и до ныне находится в презрении у народа и китайских летописцев. В истории южной Сунской династии, заполненной рядом стычек сначала против цзиньцев, затем против монголов, отрадно отметить развитие занятий философией, достигшее расцвета в экзегетической школе Чжу Си (1130 до 1200 г.). Его работы о классических сочинениях и работы его учителей, Чжоу Дунь-и и Чжэн-дэ Сю и других до сих пор являются главными источниками ортодоксального миросозерцания.

Борьба с цзиньцами, которым Китай платил и номинально и фактически дань, истощила силы страны, пока, наконец, самим цзиньцам с начала XIII столетия не пришлось плохо в борьбе с монголами. Договор, заключенный императором Ли Цзуном (1225–64) в 1233 г. с Угэдэйем, наследником Чингис-хана, принес монголам большую выгоду, хотя китайские войска и одержали крупную победу над цзиньцами; монголы овладели Цай-чжоу в Юнь-нин-фу, причем погибли Ай Цзун и Мо Ди, два последних императора Цзиньской династии. Все попытки китайцев удержать наступление монголов покорностью и оружием не имели успеха; в 1276 г. монгольский генерал Баян (Бо-янь) завоевал Хан-чжоу, взял в плен императора Гун-ди почти со всеми членами императорского дома и увел всех на север. Старший сын Ду-цзуна (1265–74), Чжао Ши, которому удалось спастись от врага, был девяти лет провозглашен императором, в Фу-чжоу, под именем Дуань Цзуна; однако он должен был вскоре бежать от наступления монголов в Квантунг, где и умер в 1278 г. Его младший брат Ди Бин бежал со своими последними спутниками на остров Яй-шань где в 1279 г. на них напали монголы. Когда битва была проиграна, министр Лу Сюфу прыгнул с 9-летним императором на спине в море и утонул. Этому примеру, по преданию, последовали многие из придворных молодого императора, чтобы не попасть в руки монголов. Таким образом, прекратилась южная Сунская династия одновременно с порабощением китайского народа монголами.

Темучин, более известный под именем Чингисхана, родился в 1155 г. и был сыном начальника нирунских монголов; после продолжительной борьбы он стал начальником племени, а после победы над своим главным соперником, в 1203 г., Ван-ханом, он был избран главой всех монгольских племен. Он утвердился в Каракоруме и отправился оттуда на завоевание мира; в 1209 году он подчинил себе уйгуров; в 1220 г. – харезмийцев, и в 1223 г. он разбил при Калке русских, бывших с куманцами в союзе. Во время похода против тангутов он умер в 1227 г. (год падения западной династии Ся), на горе Лу Бань-шань в Ганьсу. На Китай он влиял только косвенно, тесня Цзиньскую династию. Его титул императора и китайское имя Тай Цзу (с 1206 г.), вероятно, более поздние почетные названия. После короткого правления его сына Тулуя (Тули, 1227–29) ему наследовал его третий сын Угэдэй хан (Огодай, по-китайски Тай Цзун), от 1229 до 41. При нем, после уничтожения династии Цзинь, монголы стали непосредственными соседями китайцев. И на запад царство их распространялось все дальше; набеги их против северной России (1237–38), против южной России до Волыни и Подольской губернии (1240), против Польши, Силезии, Моравии (1240–41), Венгрии (1241–42) наводили ужас на Восточную Европу и вместе с тем приносили туда известия о Китае. Три больших государства, основанных в Азии: Персия, Туркестан и Золотая Орда на Волге, признавали, хотя быть может лишь по имени, верховную власть Китая; то же было и при Тимуре, завоевателе Индии. Властители этих трех царств получали из Китая росписи, выправляли оттуда свои назначения и печати. Военнопленные составляли лейб-гвардию китайского императора: так в 1330 г. был образован полк из русских; многочисленные посольства покоренных князей приносили дань Угэдэю.

После смерти Угэдэя, его жена Най-ма-чжэнь, 6-я королева, правила страной, пока его старший сын, Гуюк-хан (Гуй-ю; по-китайски Дин-Цзун) не вступил в 1246 г. на престол. Однако, этот правитель умер уже в 1248 г. Снова императрица Огул Гайтмыш приняла в Каракоруме правление до прибытия сына Тулуя, Мунхэ хана (Мэн-гэ; по-китайски Сянь цзун; 1251–59); последний находился по большей части в Шаньду (Ксанаду) в ю.-в. Монголии, в летней резиденции, и умер там же. Его правление было занято борьбой против южной Сунской династии, которая во время господства его младшего брата Кублай- хана [Ху-би-ле, по китайски Ши цзу (1260–1204)] была в 1279 г. совершенно уничтожена. Первая борьба Кублая была направлена против претендента его же национальности, Арикбуги (Алибуго), восставшего в Каракоруме; будучи разбит в 1261 г., он был принужден бежать и в 1264 г. покорился. В том же году Пекин был провозглашен столицей под названием Чжун-ду (средняя резиденция), а в 1271 г. Кублай принял для своего дома название Юаньской династии. Из Кореи, покорившейся перед тем монголам, они попытались основаться на Киу-Сиу, но этой попытке помешали японцы; дипломатические переговоры с Японией, которые должны были повести к подчинению, протекли безрезультатно; большая же эскадра, посланная Кублаем в 1281 г. в Японию, была почти совершенно уничтожена страшной бурей. Несмотря на эту неудачу, при Кублае в стране был мир и покой; вся она была разделена на двенадцать провинций; при его управлении по возможности считались уже с привычками китайцев. Большой Императорский канал, начатый частью при династиях Суй, Сун и Цзин был закончен, и в прочем страна развивалась успешно. Известия Марко-Поло, жившего от 1275 до 1292 г. с своими обоими дядями, Николо и Маттео, при дворе великого хана и в разных частях страны, и много рассказывавшего об ее богатстве и сокровищах («Marco Millione»), косвенно способствовали открытию Америки (см. т. I, стр. 351), так как Колумб отправился, «чтобы поехать на корабле с Запада на Восток», т. е. с целью открыть Маньци, Южный Китай.

Наследник Кублая, Тимур (Темур; по-китайски Чэн цзун; 1295–1307) снова ввел почитание Конфуция, учение которого его предшественники терпели, но не чтили; по примеру его преемники живо интересовались классической литературой, – этим однако они не добились любви своих подданных. Вообще монголы не были дурными правителями; они старались облегчить тяготы народа, но воспоминание об ужасах монгольского нашествия было еще слишком свежо: каждое естественное бедствие, постигавшее страну, ученые и народ считали и называли наказанием неба. При дворе, конечно, играли роль и евнухи; император Шодепала (Ин-цзун) был в 1323 году убит своим спальником Те-ши, однако семейных распрей, так сильно способствовавших падению прежних династий, не было почти вовсе. Лишь в 1328 г., по смерти императора Есун Тимура (Тай-динь-ди) начались такия распри. Вэнь-цзун или Тоб Тимур, сын Хайсана (Хай-шань, Ву-цзун; 1308–11) овладел престолом и изгнал Асу-цзина (Ацзакба), сына Есун Тимура из Шан-ду, который также принял титул императора. Старший брат Хо-ши-ла (Мин-цзун) был признан в 1328 г. Тоб Тимуром законным престолонаследником, и вступил на престол в Монголии, однако уже в 1229 г. он умер во время посещения своего младшего брата, как полагают от отравы. Вэнь Цзун царствовал затем до 1332 года и умер в Шан-ду.

Илинь чжи-бань, семилетний сын Хо-ши-ла был посажен на престол, но умер в том же году; его старший брат То-хуань-ти-мур (Шунь Ди; 1333–68) наследовал ему, являясь последним правителем из монгольской династии. Правление Шунь Ди началось с землетрясения, кровавого дождя и других явлений, которые вместе с неурожаями и наводнениями способствовали возбуждению народа. Особенно сильно раздражили его приказы, изданные по поводу регулирования Хоанго, и требовавшие для этого повышения податей. В 1348 году начались первые волнения; в 1351 г. восстал один ложно-император Сюй Шоу-хуй в Хубэй и в 1353 году – другой. Чжан Ши-чэн в Цзян-су. Сюй Шоу-хуй был уже в 1363 г. устранен Чэнь Ю-ляном, который называл себя императором Хана; Чжан Ши-чэн объявил себя в 1363 г. королем By и в 1367 г. был замещен Чжу Юань-чжаном. В 1355 г. появился в качестве императора Суна в Ань-хуе Хань Линь-эр, а в 1363 году объявился в Сы-чуани Мин Юй-чжэнь в качестве императора Ся. Самый крупный из этих претендентов был Чжу Юань-чжан, родившийся в крайней бедности; сначала он был буддийским жрецом, затем поступил на службу к Го Цзы-сину, провозгласившему себя в 1353 г. князем Чжу Яна в Аньхуе. По смерти тестя, Чжу, завоевавший во главе части боевых сил, собранных им, в 1355 г. Нанкин и в 1367 г. провозгласивший себя королем By, стал самым главным противником монголов. В 1368 г. он принял императорский титул с династическим названием – Мин, в том же году его генералы завоевали (см. рис. 4 на табл. при стр. 88) Пекин, из которого бежал последний император из монголов, Шунь Ди и через проход Нань-коу спасся в те самые степи, из которых вторглись некогда его предки в Китай.

Если вполне верить надписи, найденной в 1625 году на памятнике в Синангфу, в XVII столетии, и вероятно, несправедливо подвергшейся сомнению, – то первым христианским миссионером был несторианец; он пришел в Китай в 635 году. На памятнике он называется «Олобянь», быть может, – это извращенное китайское название для «монах», а религия, о которой дается довольно неопределенное понятие, называется благородным учением Да Цинь (Сирия, ср. стр. 77). Привезенные Олобянем книги были, с разрешения императора, переведены, и была разрешена публичная проповедь. Император танской династии Тай Цзун определенно выразил свое одобрение учению и позволил построить церковь, в которой был поставлен его портрет. Гао Цзун также покровительствовал учению. Позже времена стали тяжелее, но Сюань Цзун (712–756) опять покровительствовал учению, и при нем прибыл новый миссионер, Кихо. При Дэ Цзуне (780–805) был, наконец, воздвигнут в 781 году вышеупомянутый памятник. Надпись, сделанная по китайски, частью в поэтической форме, содержит добавления на сирийском языке (эстранжело), из которых видно, что уже тогда в Китае работало много несторианских священников (надпись содержит 67 имен); они находились под властью нескольких викарных епископов, из которых первый назывался папой Цинстана (Цинистан-Китай) (ср. том IV, стр. 212). По позднейшим сведениям между несторианцами и церковью в Сирии продолжали существовать дальнейшие сношения, пока успехи ислама не положили им конец. В 845 г. священников Да Цина, как говорили, числом около 3000 человек, постиг приказ By Цзуна, повелевавший им и буддийским монахам вернуться в мир. Несмотря на это, несторианцы удержались в Средней Азии и Китае. (Пресвитера Иоанна, вероятно сказочную личность – можно отождествить с Вань-ханом, соперником Темучина (ср. стр. 92). Они имели в стране много приходов и церквей и играли некоторую роль при дворе монгольских князей и императоров; особенно среди женщин и некоторых высших чиновников они достигали обращения в христианство. Они погибли вместе с монгольской династией, не оставив следов своей деятельности.

При монгольской династии в Китай проникли также первые римско-католические священники, сначала, конечно, в качестве дипломатических послов пап и светских князей. Успехи монголов в Западной Азии и Восточной Европе с одной стороны и все более угрожающее и растущее могущество ислама в Сирии и Египте с другой, направили внимание руководящих пап и князей, участников крестовых походов, на возможность союза с монголами против общего врага, ислама; это воззрение оценили также и Чингисиды. Если попытка создать подобный политический и военный союз осталась без результата, то это зависело от того, что папы и монгольские князья, вместо того, чтобы ограничиться ближайшими практическими целями, преследовали более обширные планы (расширение господства). Несмотря на это, отчеты папских и других послов, отправившихся в Китай и Монголию сушею, представляют много интересного. Папа Иннокентий IV, первый послал еще до собора в Лионе (1245 г.) на восток посольство, состоявшее из доминиканцев под предводительством Николая Анзелина (Анзельм из Ломбардии). В августе 1247 г. они натолкнулись в Харезме на войско генерала Баху-Нояна, отославшего их обратно с двумя татарскими (монгольскими) послами, для передачи папе письма генерала (1248 г.). Несмотря на то, что письмо было написано в невежливой форме и папа в нем приглашался подчиниться, последний обошелся с послами очень вежливо, чтобы сохранить возможность дальнейших сношений. Иннокентий послал впрочем с первой миссией двух францисканцев: Лаврентия Португальского, назначенного папским легатом на Восток, и Иоанна из Плано-Карпини, который начал путешествие из Бреславля с Венедиктом из Польши. Последние добрались первыми до Батыя; он послал их дальше в лагерь Угэдэя, куда они прибыли в июле 1246 г., как раз к восшествию Гуюка на престол. Они застали там русских и венгерских священников и золотых дел мастера, по имени Космос. Сам Гуюк, сын несторианки, имел среди женщин гарема и среди своих высших чиновников христиан, которым он разрешал исповедывать свою религию. В ноябре послов отпустили с ответом великого хана; они отклонили из предосторожности сопровождение татарских послов, чтобы последние не видели распри между христианскими государями и этим не были бы ободрены к дальнейшим нападениям. Обратный путь через Россию, Польшу, Богемию и Германию был затруднителен: они прибыли к папе только в конце 1247 г.

Между тем король Людовик IX получил в начале 1247 года предложение Баху подчиниться ему, – но это приглашение осталось без ответа: в 1248 г. к нему пришли на Кипре послы Ильчикадая, преемника умершего Баху, предложившие ему союз против магометан и сообщившие, что Ильчикадай и сам великий хан, христиане. В ответ на это сообщение Людовик послал в 1249 г. из Никозии посольство к великому хану, состоявшее из доминиканцев под предводительством Андрея из Лонжюмэ. Посольство должно было передать различные реликвии и пригласить хана быть твердым в христианской религии. Посольство, которое шло через Персию, для переговоров с Ильхи, застало смерть Гуюка, умершего в лагере великого хана (1248). Правительница Огул Гайтмыш (Оч-ву-ли-хай-ми-ши, 1248–51) приняла приношение за дань и отослала послов с подарками обратно; послам так и не удалось узнать, верны ли слухи о сообщенном обращении; – они вернулись в 1251 г. к королю в Сен-Жан-д’Акр.

Хотя и недовольный превратным толкованием своего посольства, Людовик послал в мае 1253 г. новых послов, францисканцев Вильгельма Рубруквиса и Варфоломея Кремонского с целью обращения. Они отправились через Константинополь и степи между Днепром и Доном и достигли в июле лагеря Джагатая, который отослал их к Сартак-хану, сыну Батыя (это было на расстоянии трех дней пути по ту сторону Волги); но Сартак не хотел взять на себя ответственность позволить им жить и учить в стране и послал их к Мунхэ. При дворе его они нашли в декабре 1253 г. много несторианских священников, которым оказывалось предпочтение перед магометанскими имамами и бонзами. При богослужении их присутствовал Мунхэ с семьей, но скорей из равнодушия. Он сам был очень суеверен и не предпринимал ничего, не спросив предварительно оракул из лопатки (ср. стр. 5). Они сопровождали Мунхэ в Каракорум, где нашли золотых дел мастера из Парижа, Гильома Буше. Там у них, по повелению Мунхэ, был диспут с священниками других религий. Мунхэ отпустил, наконец, Рубруквиса (Варфоломей остался там, так как не захотел опять ехать через пустыню) с письмом к королю Людовику, в котором он принял титул сына Неба и высшего властелина, опровергал сообщение послов Ильчикадая и Огул Гайтмыш и приказывал королю жить по предписаниям Чингисхана. Рубруквис встретил после 2-х месяцев пути Сартака, который направлялся в лагерь Мунхэ и который, как сообщал его «каплан», только что крестился. В сентябре 1254 г. Рубруквис прибыл в лагерь Батыя, который возил его месяц с собой; наконец, он вернулся через Кавказ, Армению и Сирию назад и прибыл в августе 1255 г. в Триполис, откуда он послал королю Людовику свой отчет в Акр.

Папы также не бездействовали, хотя и преследовали на этот раз скорее религиозные, чем политические интересы. В 1278 г. Николай III послал к великому хану пять монахов, относительно пребывания которых ничего не известно. В 1292 г. прибыл в Южный Китай отправившийся туда морем в 1289 г. францисканец Иоанн из Монтекорвино; он поехал в Ханбалык (Пекин), откуда в 1305 и 1306 гг. мог сообщить о своих успехах; в 1307 г. он был назначен епископом Ханбалыка. В этом и 1312 году ему послали несколько посвященных епископов и других священников, из которых, кажется, прибыли не все. В Пекине, Цайдуне (Чжан-чжоу или Цзинь-цзю) и Ян-чжоу были епископства, церкви (в Пекине три) и приходы. Когда Иоанн из Монтекорвино умер в 1328 г., виды миссии миноритов были по-видимому благоприятны, хотя Андрей из Перуджии, епископ Цайтуня жаловался в 1326 г. на то, что среди магомеган и евреев нельзя добиться обращений, и что многие из крещеных язычников не следуют по стезям христианства. За то существовала, как он прибавлял, полная свобода вероисповедания, и просветительной деятельности миссионеров не ставилось препятствий. Монах Одорих из Порденоне, приехавший морем в 20-х годах XIV столетия в Китай и проживший там 3 года, вернулся через Тибет и также подробно сообщил о религиозных делах. Последние сведения о Китае исходят от Иоанна Мариньоли, который был в Пекине в 1342–46 гг. папским легатом. После этого прекращаются все сведения. Правда, Урбан V пытался в 1370 г. помочь положению дел, послав папского легата, архиепископа и около 80-ти духовных лиц в Пекин; но ни об одном из них не было больше известий. Католическая миссия исчезла в волнениях, связанных с гибелью монгольской династии так же, как и несторианская. Враждебное отношение националистской минской династии в Китае ко всем иностранцам, рост влияния ислама в Средней Азии и переход властителей и народов в ислам едва ли объясняют вполне это печальное явление; ненависть народа против чуждого учения и против чужих учителей способствовала его гибели.

Первые годы первого императора из дома Мин (Да Мин, Великий Мин), Тай Цзу (по девизу² его правления называется обыкновенно европейцами Хун-ву; 1368–98) были посвящены окончательному изгнанию монголов и подчинению претендентов внутри страны. Мин Чжэнь, император Ся (или Шу), покорился в 1371 г., в этом же году был покорен сын последнего монгольского правителя, который до сих пор держался в Сычуани и Юньнани. Сам Шунь Ди, бежавший в Сев. Монголию, был преследуем китайцами и умер, окруженный в Иньчане; его сыну удалось спастись после падения города в 1370 г. Национальное движение китайцев имело результаты и заграницей: Корея и Аннам прислали дань, и японцы, от времени до времени опустошавшие из мести берега Китая, были временно усмирены после морской победы, одержанной будто бы китайцами у островов Лиу-киу. В 1381 г. было подавлено восстание в Юнь-нане. Император, живший в Нанкине, позаботился о новой организации страны и об ее управлении: он разделил государство на 13 провинций (Шаньси Восточный и Западный, Шантунг, Хэнань, Хучуан, Сычуань, Юнь-нань, Суйчжоу, Ганьси Квангтунг, Фуцзянь, Цзяньси и Чжэцзан, а каждую провинцию на фу, чжоу и сянь (префектура, округ и подокруг); это сохранилось и до сих пор. Внук Тай-цзу, Хуй Ди (Цзянь-вэнь) наследовал ему, но уже в 1403 г. он был сослан своим дядей, Тай Цзуном, Юн-ло (1403–24), жившим до того времени в Пекине, как король Янь, в буддийский монастырь. Тай Цзун ввел в Пекине, где он сам жил, а также и в Нанкине двойное правительство с двойными министерствами и т. д. Беспорядки, возникшие в стране и направленные против него, как узурпатора, он подавил беспощадно; но одновременно он усилил уважение к Китаю заграницей. В 1406–11 г. он вел войну с Тонкином, которая окончилась, правда, только временным покорением страны, а в 1419 г. он разбил японцев, вторгшихся в Лиаотунг. Экспедиции (посольства?) отправлялись под начальством евнухов Чжэн Хэ и Махуаня (Бинь) в Сиам, Цейлон, Яву, Суматру, Бенгалию и до Чермного и Персидского моря. Китайское влияние по-видимому существовало и пользовалось весом во многих из этих стран. Цейлон признавал более 50 лет политическую верховную власть Китая; в 1422 г. пришло посольство в Китай из Адена; позже оно явилось из Египта (1441) и Самарканда (1481). Главной заботой императора было однако отражение постоянных набегов монголов, вызвавших перенесение резиденции в Пекин и укрепление Великой стены посредством верков, возведенных между столицей и Калганом и увеличенных его преемниками. Он сам вел несколько походов против монголов, и всегда победоносно, но без продолжительного успеха, и умер во время такого похода.

Наследнику Тай Цзуна пришлось бороться с теми же врагами. Ин Цзун (Чжэн-тун; 1436–49) был разбит монголами, взят в плен, увезен за большой выкуп и отпущен на свободу только в 1457 году; он снова принял правление до 1464 г. под девизом Тянь Шунь. При его преемнике Сянь Цзуне (Чэн-хуа; 1465–87) продолжались вторжения монголов, которые побудили правительство построить еще более обширные укрепления. И внутри страны, особенно в области Мяо и Яо в Гуан-си и Гуй-чжоу вспыхнули восстания, подавленные только после долгой борьбы в 1467 году. При Сяо Цзуне (Хун- чжи; 1488–1505) возобновились нападения монголов с переменным счастьем; к этому присоединились при Ши Цзуне (Цзя-цзин; 1522–1566) частые большие нападения японцев на область Ян-цзы в 1550 и на Фукиен. В 1516 году появились у Кантона и португальцы, первый посланник которых прибыл в 1520 г. в Пекин; отведенный обратно в Кантон, он должен был поплатиться там жизнью за злодеяния своих соотечественников, которые в качестве морских разбойников враждовали с властями и населением.

Во время правления Шэнь Цзуна (Вань-ли; 1573–1620), одного из энергичных императоров этой династии, произошли три факта, которые должны были иметь величайшее значение для Китая и для всей В. Азии. В 1581 году в Китай прибыл морем первый иезуит; в 1618 году в нынешнюю Маньчжурию вторглись маньчжуры, потомки уничтоженной в 1234 году монголами династии Цзинь, под предводительством Айсинь-Гиоро, названного впоследствии Тай-Цзу; они утвердились сперва в Син-цзин’е, затем в Мукдене (Шэн-цзин), и китайцы не могли их оттуда вытеснить, наконец, с 1592–98 г. продолжалось японское господство над Кореей, во время которого Китай помогал своему вассалу войском, так как сам боялся нашествия японцев. Этому войску, пришедшему на помощь к упорным корейцам, удалось создать японцам такие препятствия, что после переменных битв и тщетных дипломатических переговоров, Хидейоши, умирая, отозвал свои войска назад в Японию.

Несмотря на несомненный успех, с этого времени Минская династия клонилась к упадку. Евнухи и гаремные интриги, господствовавшие всегда в Пекине, все более усиливались при слабых императорах. Не хватало ни войск, ни денег, и маньчжуры стали нападать чаще и все с большим успехом: в 1623 г. они владели уже всем Лиаотунгом, а в 1629 г. они доходили уже до Пекина и Тянь-цзиня; и их с трудом прогнали обратно. В 1622 г. правительство обратилось в Макао и навербовало там против маньчжуров корпус в 400 человек, состоявший из португальских и китайских разбойников, вооруженных ружьями; но в конце концов их не пустили в дело из боязни, что они могут обратиться против правительства. Во всей стране было брожение; в Шаньси, Хубей и Сычуани начались беспорядки, отчасти вызванные голодом. В то время, как генерал By Сань-гуй с трудом защищал северную границу от наступления маньчжуров, находившихся с 1627 г. под предводительством Тай Цзуна (1627–43), мятежный Ли Цзы-чэн направился в Пекин, павший после короткой осады в 1644 году. Хуай-Цзун (Чун-чжэн), правивший с 1628 г. по-видимому, доброжелательный, но слабый человек, лишил себя жизни, убив предварительно жену и дочь. С ним прекратилась Минская династия. Ли Цзы-чэн провозгласил себя императором, но скоро принужден был покинуть обращенную в развалины столицу перед наступлением маньчжуров, с которыми соединился By Сань-гуй.

По почину Франциска Ксавье, намеревавшегося после своей работы в Японии отправиться в Китай, но умершего на пути туда в 1552 г. на острове Сань-цяне, – и по совету иезуита Александра Валиньяни, посетившего Макао, правитель Индии послал в 1579 г. в Китай двух иезуитов, Руджиеро и Матвея Ричи. В 1581 г. им удалось достигнуть Кантона через Макао и после бесконечных затруднений основать миссионерские станции в Квантуне, Гуанси и позднее в Нанкине. В 1601 г. Риччи прибыл в Пекин, где приобрел общее уважение. Он был того мнения, что при обращении нужно по возможности щадить воззрения китайцев. Но уже (он умер в 1610 г.) преемник его Николай Лонгобарди, им же вызванный, не разделял его мнения и этим самым положил начало распрям, которые 100 лет спустя были так пагубны для католических миссий. Быстрые успехи миссионеров скоро возбудили зависть и ненависть чиновников и ученых, и уже в 1616 г. из Пекина вышел указ схватить всех миссионеров; но мера эта была приведена в исполнение лишь в Пекине и в Нанкине. Когда в 1618 г. начались вторжения маньчжуров, миссионеры были призваны обратно, чтобы поддержать правительство советами и особенно для того, чтобы отлить пушки. Это время было самым счастливым для миссионеров так как до 1627 г. они насчитывали в 7-ми провинциях 13000, а 10 лет спустя более 40000 обращенных.

С падением Минской династии ничего не изменилось в положении миссионеров; первый император маньчжурской династии, Ши Цзу (Шунь Чжи) назначил в 1645 тогдашнего начальника миссии, Адама Шалля из Кельна председателем астрономического ведомства и сохранил к нему до смерти (1661 г.) расположение. Но в малолетство его преемника Шэн Цзу (Кан-си) правители прибегали к суровым мерам против миссионеров; и только после перехода правления к самому императору в 1671 г. был взят обратно приказ об изгнании их. Восстание By Сань гуй’я в Юнь-нане (1673 г.) доставило преемнику Шалля, Вербисту, возможность оказать услугу отливкой орудий. Вследствие этой и других услуг влияние миссионеров при дворе росло, так, что когда провинциальные власти Чжэ Цзяна в 1691 г. начали преследовать иностранных священников и туземцев-христиан, то император в следующем же году снова подтвердил указом терпимость христианской веры.

Козни французов и распри в среде разных христианских орденов и миссионеров повели к гибели миссии. Папский патронат в Индии, к которому принадлежал и Китай, был передан португальской короне. Эта монополия казалась несовместимой с все возростающим интересом Франции к Индо-Китаю и В. Азии вообще. Патер Александр де Родѐ из Авиньона и герцогиня Эгилльон, при поддержке французского правительства, добились у папы Александра III назначения трех французских епископов для Сиама, Тонкина и Китая. Так как нельзя было найти ни одного иностранного корабля, который бы согласился отвезти их на место назначения, то это послужило поводом к основанию Compagnie des Indes (ср. том VII, стр. 105), за которой позже возникли (с 1698 г.) разные Compagnies de la Chine. Одновременно были основаны в Париже с целью привлечь духовенство в предполагаемые миссии в 1663 г. Missions étrangères; уже в 1685 г. по инициативе Кольбера оттуда отправился в Китай ряд учеников. Что французские миссионеры и тогда ставили вопросы торговли и политического влияния на первый план, не подлежит сомнению; этим объясняется позднейшее озлобление против них. Однако толчок к преследованию христианства в Китае дали распри религиозного характера между самими миссионерами. Даже между иезуитами мнения расходились относительно некоторых вопросов; дело шло главным образом об обрядах при почитании Конфуция и предков; так как Риччи и большинство иезуитов не придавали им никакого идолопоклоннического значения, то они их допускали; доминиканцы же, более фанатичные, а позже лазаристы и священники из Missions étrangères высказались против этого воззрения. Папы колебались в своем решении. Инокентий X (1644–55) высказался за доминиканцев, Александр VII в 1656 г. за иезуитов, а Инокентий XI (1676–89) допускал церемонии, поскольку на них можно смотреть, как на гражданские. Наконец, епископ Майгро (в 1693) запретил исполнение обрядов лазаристам, назвав объяснения иезуитов папе во многих пунктах ложью. Иезуиты отказались подчиниться этому решению и в 1699 году обратились к императору Кан-си за разъяснением, которое последовало вполне в их духе. В Риме между тем Конгрегация инквизиции высказалась против иезуитов, – это подтвердил и Клементий XI в 1704 г. В то же время в Пекин был послан патриарх антиохийский Турнон, чтобы там прийти к соглашению. Он не осмелился обнародовать папский декрет; но Кан-си, вероятно через иезуитов, пользовавшихся им для проведения своих планов, узнал о происшедшем; он еще резче вмешался в дело, когда Майгро объявил ему, что не может признать императора судьей в деле, которое подлежит решению только одного св. Престола. Кан-си изгнал Майгро и приказал Турнону оставить Китай. Так как последний все еще боялся обнародовать папский указ, как исходящий от папы, то он резюмировал решения и обнародовал их, как свое личное мнение. Кан-си ответил на это арестом: Майгро отвели в Макао; здесь португальцы посадили его в темницу, где он и умер в 1710 году. Клементий XI издал в 1718 году буллу «ех illa die», которая грозила полным отлучением всякому, кто не следует папскому постановлению 1704 году и послал в Пекин нового легата, патриарха Александрийского, Меззабарбу. Кан-си однако не хотел ничего слышать о дальнейших переговорах и объявил, что Меззабарба, прибывший в 1720 году, может оставить прежних миссионеров в Китае, а всех других может взять с собой назад в Рим, где папа может приказывать им, что хочет; китайцам же, которым он один может приказывать, запрещается слушаться папских приказов. Меззабарба обнародовал тогда папскую буллу с дополнениями, разрешавшими запрещенные обычаи, если на них смотреть, как на чисто гражданские; но этот срединный путь не удовлетворил ни в Пекине, ни в Риме. Меззабарба получил от императора строгий приказ покинуть Китай и взять обратно привезенных им миссионеров, папа Венедикт ХIII отказался от своего легата и подтвердил решение Клементия XI буллой «Ех quo singulari» которая и до сих пор в силе.

Таким образом, в борьбе светской власти с духовной первая победила и оставалась победительницей в течение следующих 100 лет. Могла ли политика иезуитов привести к большему успеху или даже к обращению Китая в христианство, должно остаться под сомнением; во всяком случае, поступки их противников, как в Японии (стр. 27), так и в Китае, ускорили начало борьбы и обострили ее в значительной мере. Уже при наследнике Кан-си, Юн-чжэн’й (1723–35) преследование христиан приняло более резкий характер. Хотя Дзянь-лун (1735–95) оказывал лично большое расположение иезуитам, оставшимся в Пекине после уничтожения ордена (1773), и при нем, и при Цзя-цине (1796–1820) продолжались кровавые преследования против туземцев-христиан и против миссионеров, тайно находившихся в стране.

Перемена произошла только в 1845 и 1846 гг., когда император Дао Гуан (1821–50) по совету императорского комиссара Ци-ина, вызванному стараниями французского посланника de Lagréné, разрешил своим подданным исполнение обрядов христианской церкви, а миссионерам, которые находились внутри страны, приказал переселиться к своим властям в открытые порты. Договоры 1858 и 1860 г. разрешали миссионерам проникать даже внутрь страны и жить там продолжительное время; кроме того, договор 1860 г., благодаря подлогу, совершенному французским драгоманом, дал право владеть там земельной собственностью. С этого времени католическая миссия в Китае, за исключением более или менее ограниченных местных преследований, могла развиваться без помехи. Она насчитывала до боксерского движения (1900 г.) в 31 апостолическом викариате около 530 европейских миссионеров и 535000 туземцев-христиан.

Самая древняя протестанская миссия в Китае была голландская; она возникла в 1624 г. на Формозе при основании Нидерландско-Ост-индской компании, и с ее изгнанием в 1662 г. погибла. В 1684 г. были выпущены последние оставшиеся в живых пленные голландцы и вместе с ними на острове исчез всякий след деятельности этих миссий. Другие протестантские миссии, особенно английская, американская и германская, начали свою деятельность лишь после приобретения англичанами Гонконга (1841) и после мира в Нанкине (1842). Они терпели, как и католические от неприязни властей, ученых и населения. До 1900 г. протестантские миссии в Китае насчитывали приблизительно 40000 участников и около 1300 миссионеров, из которых 700 были женщины.

Существовали ли какие-нибудь и какие именно сделки между маньчжурами и By Сань-гуй’ем, трудно определить. Китайцы часто утверждают, что маньчжуры овладели Китаем при помощи нарушения договора; с другой стороны однако установлено, что маньчжуры нашли полную поддержку при покорении страны не только у By Сань-гуй’я, но и у многих других полководцев; этих последних они наградили владениями, данными сначала в ленную зависимость. После взятия Пекина, где на престол вступил Фу-линь, под именем Ши Цзу (Шунь-чжи; 1644–1661) во все части страны были посланы войска под командой маньчжурских князей и китайских генералов, для покорения сторонников Минской династии и других претендентов, восставших повсюду Ли Цзы-чэн был постепенно оттеснен до Сы-чуани и лишил себя жизни. Принц Фу, принявший в Нанкине императорский титул, был побежден в 1647 г.; в Фу-цзяни, где был провозглашен императором принц Тан, в Чжэ-цзяне, где провозгласили императором принца Лу, а на западе – принца Гуй, борьба шла с переменным счастьем; но в конце концов везде победили маньчжуры. В 1659 г. за исключением Юнь-нани и Гуй-чжоу в стране было восстановлено спокойствие, и боровшиеся там банды были сломлены в течение следующих лет (претендент бежал в Бирму и был оттуда выдан).

Только на Формозе держался сын разбойника, известного под именем Коксинги. Его дед Чжэнг Чжи Лун долгое время беспокоил южные берега Китая морскими разбоями и затем в борьбе против маньчжуров стал на сторону минов; после первоначального успеха он был много раз побежден и сдался маньчжурам; его сын Чжэн Чэн-гун, изгнанный из Амоя, отправился на Формозу и отнял ее у голландцев. Отец был казнен в Пекине; в 1661 г. сын же, названный португальцами Коксингой, умер 1662 г. на острове, который его сын Чжэн Кэ-шуан передал маньчжурам только в 1683 г.

После покорения страны союзники из китайцев были щедро одарены. Ву-Сань-гуй стал наследственным князем Юнь-нани и Сычуани, Шан Кэ-си – князем Квантунга а Чэн Цзи-мао – владетелем Фу-цзяни. Когда в 1674 г. восстал Ву Сань-гуй, князья Квантунга и Фу-цзяни остались верны маньчжурам; но их старшие сыновья, Шан Чжи-синь и Чэн Цзян-чжун присоединились к восставшему. By Сань-гуй умер в 1678 г.; несколько месяцев спустя было подавлено восстание на западе а в 1680 г. было везде восстановлено спокойствие. Император Ши Цзу умер уже в 1661 г.; ему наследовал его второй, восьмилетний сын, Шэн Цзу (Кан-си; 1662–1722): в его правление произошла большая часть вышеописанных фактов. Во время восстания By Сань-гуй’я возникли и в Монголии беспорядки, вызванные ссорой между Галданом (Го-эр-дань), начальником элеутов, и Цэваном, начальником халхассцев; это потребовало вмешательства китайцев. После двух походов, в которых Кан-си отчасти принимал личное участие, в 1699 г. был разбит Галдан, который умертвил себя. Его прежний противник Цэ-ван вторгся позднее в Тибет, находившийся под защитой Китая; его победили лишь после многолетней борьбы (1721 г.) Кан-си поссорился и с русскими, надвигавшимися в Сибирь; его войска завоевали заложенный русскими Албазин, и только мир в Нерчинске положил конец враждебным действиям. Кан-си много сделал для блага страны и ревностно покровительствовал китайской литературе: при нем императорскими комиссиями был издан названный по его имени большой словарь и энциклопедия «Цинь-дин Ту-шу-цзи-чэн», – в 5020 томах; Кан-си является также автором «священного эдикта», состоящего из 16 правил, которые народ должен соблюдать; он был многократно разъясняем при его преемниках.

Его наследником был его 4-й сын, Ши Цзун (Юн-чжэн; 1723–35), при котором преследование христиан приняло особенно суровую форму. Было разрушено свыше 300 церквей, а изгнанием миссионеров отовсюду за исключением Пекина и Кантона, более 300000 христиан-туземцев лишились духовных пастырей. И при этом императоре происходили частые войны с монголами и с жителями Туркестана, покоренными только в 1734 г. Попытки подчинить Китаю мяо-цзы в Юньнани и Гуй-чжоу имели лишь отчасти успех. Умершему внезапно императору наследовал его старший сын Гао Цзун (Цзянь-лун; 1736–95), при котором империя и династия достигли наивысшего расцвета. Восстания в Хунани и Гуан-си, позже в Сычуани были подавлены лишь после трехлетней борьбы в 1749 г. Волнения в Монголии, возникшие вследствие споров из-за наследства в 1745 году, заняли много времени, особенно после того, как Амурсана, ставший сперва на сторону китайцев, после поражения при Даваци (Цэ-ван да-ши) сам поднял знамя мятежа, потому что ему была отдана лишь часть покоренной области; он был побежден в 1759 году и бежал в русские пределы, где вскоре умер от оспы. Так как князья Коканда, Кашгара и Яркенда помогали Амурсане, то китайские войска пошли на них, и в конце 1759 г. овладели этими областями. В 1769 г. после многолетней борьбы, была покорена Бирма и принуждена платить дань; в 1789 та же участь постигла Аннам. Восстание в Формозе было подавлено в 1787 г., а раньше после многолетней борьбы, восстание мяо-цзы в Сычуани, причем мяо-цзы были почти все истреблены. Наконец, (1787–92) китайское войско добралось до Непала и принудило гуркинцев в 1791 признать себя данниками Китая; поводом для этого похода были вторжения гуркинцев в Тибет и их попытки принудить Тибет к уплате дани.

Постоянные походы и частые путешествия, предпринимаемые императором по стране, способствовали в значительной мере расстройству финансов государства, хотя и увеличивали его славу; этому и возвышению пошлин следует, конечно, приписать несчастия, постигшие династии при следующих императорах. Нельзя отрицать интереса ко благу народа у Цзянь-луна и его предшественников. Управление было правильно и облегчено разделением страны на 18 провинций вместо 13. При этом из В. Шаньси стал Шэнси, из 3. Шаньси – Шаньси и Ганьсу, из Хучуана – Хупань и Хубэй, из области Пекина – Чжили (сама столица образует особое окружное управление Шунь-тянь-фу) и из области Нанкина – Цзян-су и Ань-хуй. Такое разделение осталось и до сих пор. Цзянь-лун отказался в конце 1795 г. от престола, чтобы не править дольше своего деда Кан-си (60 лет) и умер в 1799 г.

При его преемнике Жэнь Цзяне (Цзя-цин; 1796–1820) в различных провинциях, вероятно вследствие подстрекательства тайных обществ, вспыхнули восстания, подавленные лишь с трудом и большими издержками. Дважды совершены покушения на жизнь императора членами секты «белых лилий». Южные берега страны беспокоили и грабили морские разбойники. Как это часто бывает на востоке, с уменьшением могущества правительства росло его высокомерие. При Цянь-луне в 1793 г. с английским посланником виконтом Джорджем Макартнеем (позже губернатор Капской колонии; ср. т. Ill) обращались очень вежливо, но он в общем ничего не достиг; при Цзя-цине русский граф Юрий А. Головкин в 1806 г. был с границы отослан назад за то, что не хотел сделать кэтоу перед столом, покрытым желтым сукном, а Вильям Питт, барон Амхерст был в 1816 г. выслан из Пекина за то, что отказался тотчас после приезда представиться императору в дорожном платье.

До императора Сюань-цзуна (Дао-гуан; 1821–50) Китай не приходил ни в мирные, ни враждебные столкновения с иностранцами вообще и с державами по ту сторону моря, – если не считать разные посольства португальцев, испанцев, голландцев, русских и англичан. Чужестранцы, посещавшие Китай, были или беспокойная, опасная сволочь, разбойники, производившие насилия и терпевшие от насилия, или купцы, которые ради наживы должны были много сносить от чиновников и китайского народа. Тот факт, что купцы, находившиеся в Кантоне, единственной гавани, открытой с давних пор для торговли, имели представителями не чиновников, а купцов, и то, что англичане были представлены только агентами Ост-индского общества, – способствовал усилению презрения китайцев, тем более, что китайскому купцу отводилось самое низкое место среди населения. Когда кончилась в Китае в 1834 г. монополия Ост-индской торговой компании, и место ее заняло английское правительство, то стало ясно, что существующая бесправность иностранцев не может более продолжаться. Попытка китайцев помешать торговле опиумом была предлогом, а не поводом к первой войне с Англией; она началась в 1840 г. и привела после не бесславного сопротивления китайцев к миру в Нанкине (1842 г.). С этого времени иностранцы в Китае из положения только терпимости вступили в положение законной охраны. Одновременно для иностранной торговли были открыты пять гаваней: Кантон, Амой, Фучжоу, Нин-бо и Шанхай; а остров Гонконг, приобретенный уже в 1841 г. был формально уступлен Англии. В 1844 г. следовали договоры с Францией и С. Штатами; во французском договоре добились и позволения исповедовать христианскую религию (ср. стр. 94).

Не один только исход первого столкновения с европейской державой сильно повредил престижу династии, но и вообще все правление Дао-гуана не было особенно счастливо. Восстание на Формозе, в Гайнане, мятеж Мяо-цзы, подавленный лишь с трудом, восстание Чжэгангира в Туркестане (1825–28), потребовавшее от Китая больших усилий, способствовали ухудшению финансового положения правительства и населения. Это, равно как и патриотическое недовольство на слабость правительства в отношении к чужестранцам, и споры кланов в Гуань-си вызвали при преемнике Дао-гуана, Вэнь-цзуне (Хсиен-фенг или Сянь-фын; 1850–61) восстание длинноволосых мятежников (Чан-мао или Тайпингов, по девизу их будущего императора). Восстание началось в 1850 г. под предводительством некоего Хун-сюцюаня, обучавшегося короткое время в Кантоне у американского миссионера Робертса и объявившего себя младшим сыном Бога и братом Христа. Быстро и победоносно он прошел от Гуань-си до Ян-цзы, завоевал в марте 1853 года Нанкин и провозгласил себя императором. В мае этого же года часть войск тайпингов переправилась через Ян-цзы и начала наступление на север. После переменного счастья они овладели Цинь-хай-ем у императорского канала, где их скоро окружили императорские войска, к которым дошло воззвание монголов. В апреле 1854 г. на выручку тайпингов пришло войско; оно достигло своей цели, но, несмотря на отдельные победы над императорскими войсками, тайпинги были оттеснены в мае этого года обратно за Хуан-хэ. Эта неудача решила судьбу восстания; дальнейшие походы тайпингов обратились в грабеж, и конец восстания наступил бы еще раньше, если бы правительство не пришло в новые столкновения с иностранцами. Попытки Китая обойти исполнение договоров и особенно недопущение иностранцев в Кантон (см. таблицу при стр. 96) вызвали в 1857 году вторую войну с Англией. Франция, у которой убили одного миссионера, присоединилась к Англии. Взятие форта Дагу и занятие Тянь-цзиня повели к переговорам и к заключению договора (июнь 1858 г.), по которому открывались еще гавани и на время допускались чужие представители в Пекин. Однако, когда послы Англии и Франции в июне 1859 года появились перед Таку Дагу с тем, чтобы отправиться в Пекин для ратификации договора, их не пустили туда и попытку их добиться допущения силой отбили с большим уроном. Таким образом, дело дошло до 3-й войны Англии и Франции с Китаем. 20-го августа 1860 г. были взяты форты Дагу, 18 сентября были разбиты китайцы при Чань-цзя-вань, 21-го у Ба-ли-цзяо Ch. G. М. А. А. Кузен Монтобаном (графом Паликао) и 13 октября был окружен Пекин. После того, как англичане 18-го октября разрушили императорский увеселительный замок Юань-мин-юань, в наказание за предательское пленение и жестокое обращение с английскими парламентерами, 24 и 25-го октября были подписаны в Пекине новые договоры, по которым разрешалось продолжительное пребывание чужих представителей в столице. Союзные войска очистили Пекин, но оставили занятыми до выполнения договора Тянь-цзинь, форты Дагу, Шанхай и Кантон.

Сянь-фын бежал при приближении союзников в Жэ-хэ и умер там 22-го августа 1861 г. Когда его вдова и мать его единственного сына в сентябре вернулась в Пекин, они свергли сообща с двумя братьями покойного императора принца Гуна (умер в конце апреля 1898 г., см. рис. 1 приложенной таблицы: «Четыре влиятельных китайца XIX столетия») и Чуня и совет регентов, будто бы назначенный императором, и провозгласили себя правительницами. Мать молодого императора Му-цзуня (Тун-чжи; 1862–75) упоминается часто позднее, как западная императрица – мать Цзы-си. Приняв власть, правительницы увидели, что страну раздирают восстания. В Нанкине еще находился император Тайпингов; с 1860 г. Нянь-фэй, конные разбойники опустошали север страны: в Юнь-нани, где в 1856 г. вспыхнуло восстание мусульман, возникло при султане Сулеймане-ибн-абдур-рахмане в Далифу самостоятельное государство; в китайском Туркестане и Или господствовал Якуб-хан, а Ганьсу и Шэньси находились почти всецело в руках мятежных магометан. В 1864 г. пал Нанкин, после того как император тайпингов покончил самоубийством; год спустя были побеждены последние банды «длинноволосых мятежников»; в 1868 г. был конец восстания Нянь-фэй; в 1872 г. пал Далифу и год спустя пал последний оплот тамошних повстанцев; в 1878 г. было подавлено восстание в Туркестане после смерти Якуб-хана, умершего 31-го мая 1877 г.; в 1873 г. было подавлено восстание в самом Китае. Или (Кульджа), занятый русскими во время волнений в этих областях и в 1879 г. отданный России по договору, заключенному Чун-хоу (или Хоу; см. рис. 3 на приложенной таблице) в Ливадии, был возвращен Китаю по Петербургскому трактату маркиза Цзэна (см. рис. 2 приложенной таблицы) 1881 г. за вознаграждение и урегулирование границы.

Четыре влиятельных китайца коца 19 столетия

Объяснения к портретам на обороте

Сверху налево: И-синь, принц Гун, родился 11 января 1833 года, брат императора Сянь-фына (1860–61), министр иностранных дел; после смерти брата регент вместо малолетнего Тунчжи (родился 5 сентября 1855 г.), терпим и расположен к реформам; поэтому в 1884 г. был лишен своего почетного звания, но в 1894 году был снова призван в качестве президента Тцзунли-ямыня.

По фотографии синьора Beato Beato, литографированной Day&Son, из сочинения Robert Swinhoes: «Narrative of the North China Campaign of 1860»; London, 1861).

Снизу налево: Чун-Хоу (Тхун-хоу), первый настоящий китайский посланник в Европе (в 1870/71 во Франции), заключил в 1879 г. неблагоприятный договор в Ливадии относительно Кульджи, который был отменен маркизом Цзеном (1881).

(По фотографии 1868 года.)

Справа наверху: Ю-юн, наследный маркиз К. Т. Гир Хан Цзен, родился в 1839 году в провинции Хунань в одной из древнейших китайских семей, в 1879 году посланник при русском дворе, в 1881 добился возврата Россией Или, в 1882–85 посланник в Лондоне и Париже, в 1885–86 в Лондоне и Петербурге, член Тцзунли-ямыня, умер 12-го апреля 1890 г. в Пекине.

(По фотографии конца 70-х годов)

Внизу справа: Ли-хун-чжан, родился 14-го февраля 1821 года в деревне Вейлун, в округе Хофей в провинции Анхуй, в 1848 г. в Академии Ханлинь, в 1853 г. секретарь Цзен-го-Фаня, генерал-губернатора обоих Цзян, отца маркиза Цзена, в 1861 г. губернский судья в Чжэцзяне, затем губернатор Цзянсу, получает потомственное дворянство, в 1864 г. генерал-губернатор обоих Цзян, в 1870 г. генерал-губернатор Чжили и главнозаведующий северными портами, в 1872 г. великий канцлер империи, в 1895 г. вел переговоры о мире с Японией (покушение в Симоносеки), умер 1901 г.

(По раскрашенной от руки фотографии See Tay в Шанхае)

***

Столкновения с иностранными державами к сожалению не позволяли китайскому правительству направить внимание исключительно на внутренние дела. Япония овладела в 1880 г. островами Лю-цю (Лиу-киу) подвластными Китаю. Французское наступление на Тонкин и Аннам повело в 1883–85 году к войне между Францией и Китаем, окончившейся признанием французского протектората над этими странами, подвластными Китаю; в 1886 г. Англия заняла Бирму, находившуюся в подобных же отношениях к Китаю.

Глубже повлияла на китайские дела вражда с Японией. Корея, вассал Китая, была вынуждена в 1876 г. заключить договор с Японией, по которому для японской торговли было открыто несколько портов. В 1882 г. по совету Китая последовали новые договоры с иностранцами; но уже в июне того же года вспыхнуло восстание, направленное главным образом против японцев, которое было подавлено китайцами. В 1884 г. восстали в Сеуле радикалы в союзе с японцами, но народ опять в конце концов обратился против японцев. Эти волнения, также улаженные Китаем, повели к дальнейшим переговорам между Японией и Китаем. В 1885 г. обе державы пришли к соглашению и отозвали свои войска из Кореи под условием заблаговременно известить друг друга, если потребуется чье-нибудь вмешательство. Это условие улучшило на несколько лет отношения.

В 1891 г. произошло одно из движений, повторяющихся от времени до времени и направленных против туземцев христиан и чужих миссионеров, – на этот раз в долине Ян-цзы-цзяна; оно было, как говорят, подготовлено одним из тайных обществ Гэлао-хуй и быстро разрослось. Благодаря общим усилиям иностранных послов, движение было, наконец, подавлено; но к сожалению, этим случаем не воспользовались для того, чтобы убедить китайское правительство в серьезности требований и единодушии иностранных держав. Таким образом, был посеян зародыш для дальнейших затруднений, связанных с вопросом о миссионерах и иностранцах. Восстание секты Тонгхаков в Корее повело в 1894 г. к вмешательству Китая. Япония выразила против этого протест, вызвавший войну, которая окончилась миром в Симоносеки в 1895 г. (ср. выше, стр. 46–47).

Вмешательство Poccии, Германии и Франции спасло Китаю Ляотунгский полуостров; однако, претензии России и Франции на благодарность и предупредительность Китая в смысле железнодорожных и горнозаводских концессий, начали оказывать вредное действие на настроение в стране. Убийство двух немецких католических миссионеров в Шантунге в 1897 г., и вызванная этим для Германии необходимость заботиться самостоятельно и энергичнее, чем доселе, о безопасности немецких подданных и интересов в Китае, послужили поводом к заарендованию Цзяо-чжоу (в январе 1898): вскоре затем последовали подобные же сделки с Россией относительно Порт-Артура и Далянь-вань, с Англией – относительно Вей-хай-вея и Францией относительно Гуань-чжоу-фу. Это нарушение целости страны, многолетние неурожаи в Шантунге и прежде всего экономические затруднения, вызванные раздачей концессий иностранным обществам, вызвали весной 1900 г. «восстание боксеров», которое, исходя из Шантунга, сперва обратилось против туземцев-христиан, затем против миссионеров и, наконец, против всех иностранцев в Пекине и Тянь-цзине. Император Тун-чжи умер 13 января 1875 г. после трехлетнего самостоятельного царствования; ему наследовал, принадлежащий к тому же роду, двоюродный брат его, Цзай-тянь (Гуан-сюй), сын принца Чуня (до 1888 г. при регентше императрице-матери Цзы-си). Его избрание не отвечало китайским предписаниям; а так как он вдобавок оставался бездетным, и в 1898 г., вероятно, согласился на невыполнимые планы реформ Кан-ю-вея, заключавшиеся в заговоре против прежней императрицы-регентши, то ему в преемники усыновили в сентябре 1898 г. Бу-цзаня, внука принца Дуаня, тоже брата Сян-фына; отец Бу-цзяня, принц Дуань играл крупную роль в боксерском движении против иностранцев; он, по-видимому запутал правительство и двор в это движение, первой жертвой которого из иностранцев пал 20 июня 1902 г. в Пекине германский посланник барон Клементий фон Кеттелер. После двухмесячной осады заключенные в посольствах послы и другие иностранцы были освобождены в средине августа европейскими, американскими и японскими войсками. Двор бежал в Шэньси, а войска, посланные в Китай под предводительством германского генерал-фельдмаршала графа Альфреда фон Вальдерзее, предпринимали до апреля 1901 г. отдельные экспедиции внутрь провинции Чили, до тех пор, пока из нее не были вытеснены китайские войска. Продолжительные переговоры повели к наказанию нескольких главнейших виновников, к обещанию крупных вознаграждений и принятию ряда мер, делающих невозможным повторение подобных происшествий. После подписания окончательного протокола в июне 1901 г. большинство иностранных войск покинуло Китай. Двор вернулся в декабре в Пекин; здесь в январе 1902 г. иностранные послы были приняты императором и императрицей-регентшей.

Китай – единственное большое государство на земле, которое устояло с древнейших времен до настоящего времени. Более молодой, чем Египет и западно-азиатские царства, он может с гордостью оглянуться на свою достоверную историю, непрерывную в течение более 2500 лет; для предыдущих же 1500 лет достаточно материала, дающего право заключить, что страна и тогда уже имела сравнительно высокую цивилизацию. Построенная на преданиях древнего времени конфуцианская премудрость за 600 лет до Р. X. была основой той же китайской нравственности и политической философии, какою мы застаем ее и теперь. Отцовская власть, влияние семьи и рода (клана) существуют в Китае теперь, как и 2500 и более лет тому назад. Ни даосизм, в философском и поэтическом отношении стоящий много выше, но приблизительно однородный с конфуцианством, ни буддизм, занесенный 600 лет позднее в Китай, не могли существенно повлиять на нравственные понятия китайского народа: оба эти учения обратились и растворились в суеверия, между тем как конфуцианство еще и поныне образует основу внутренней и внешней жизни всех классов народа. Отдельное лицо в Китае имеет цену: уже тот факт, что не только в теории, но часто и на практике, только личные познания дают возможность или почти уверенность в успехе, подтверждает это; тем не менее отдельного человека нельзя представить себе вне семьи и рода: тысячелетние предписания и обычаи держат его в крепких оковах, которые, действуя с одной стороны как охрана и опора, препятствуют с другой всякому свободному развитию.

И политические влияния оказались бессильны по отношению к издревле-укоренившемуся обычаю. Можно, правда, найти воззрения и обычаи, обязанные своим существованием господству чуждых династий, влиянию чужих учений и примеров; шаманство и человеческие жертвоприношения при похоронах, повторяющиеся до половины XVII столетия, – будут такими явлениями. Однако китайская культура сумела подчинить себе чужих пришельцев и приобщить их к себе. Династии татарского, монгольского и маньчжурского происхождения, временно владевшие всем Китаем или частями его, и еще до сих пор владеющие им, все подпали влиянию китайской культуры и даже способствовали ее сохранению больше, чем национально-китайские династии. Существовaние этих династий, проникновение учения Будды в Китай и присутствие многочисленных магометан в крае – все примеры, говорящие против далеко распространенного воззрения о неподвижности китайской культуры. В религии, философии, литературе и искусстве, а особенно в художественной промышленности, отразилось средне-азиатское, индийское, отчасти даже японское, а с XVII столетия и европейское влияние. Остались до некоторой степени неподвижны только основы семьи и государства, а с этим самым и воспитание, и управление; также сохранились обычаи древней государственной религии и соединенное с ним и с конфуцианством почитание предков.

История китайского государства не представляет отрадного зрелища, но ничем не отличается от истории других азиатских народов в прошлом и настоящем. Многоженство с гаремами и евнухами – несчастие, от которого гибнут все династии. Сильная личность захватывает власть, побеждает своего противника и овладевает всем государством или частью его; его первые потомки следуют по его стопам и умножают или по крайней мере сохраняют его достояние; затем начинается вырождение, евнухи становятся советниками, часто также исполнительными чиновниками князей; родные любимых жен осыпаются владениями, титулами и должностями; наместники и генералы становятся независимыми, пока один из них не провозгласит себя генералиссимусом и регентом и не создаст на месте свергнутого с престола императора новую династию. В правящих фамилиях убийство – повседневное явление: в течение тысячелетий почти треть правителей погибла насильственной смертью. На мужчин гаремный режим повлиял в смысле вырождения хуже, чем на женщин; по крайней мере, несмотря на низкое положение, которое обычай и закон отводит китайской женщине в семье и обществе, можно встретить на троне ряд женщин отличившихся в качестве опекунш своих сыновей или правительниц страны (см. табл. при стр. 82). Если их часто упрекают в распущенности, то это объясняется или придворной клеветой или тем фактом, что преобладание мужских качеств у женщин часто связано, по-видимому, с потерей добродетели.

Заграницей неустойчивость и распадение различных правительств были менее заметны; наоборот, величина и единство государства вызывали уважение к нему. Убогость слабых правительств стушевывается для стоящего вдали, в сравнении с подавляющим впечатлением, производимым энергичным и счастливым правителем; далекие расстояния и редкость сношений окружали страну, бывшую для всей В. Азии тем, чем была Греция и Рим для Европы, таким ореолом, который часто вел к ошибочному представлению о действительных условиях. Такие ошибки бывали не только в старину; более всего способствовали ошибочному представлению отчеты католических миссионеров в XVII и XVIII веках. События 1894–95 годов изменили это; при этом границу перешли в обратную сторону. Нечто подобное было с рядом открытий, приписываемых китайцам, напр., порохом, который будто бы открыли китайцы. Об его баллистических свойствах они узнали только от иностранцев в начале XV столетия а с самим порохом они познакомились вероятно лишь в V или VI столетии также от чужих. Производство фарфора упоминается только с VII столетия по Р. X.; также сомнительно, не узнали ли китайцы о применении магнита на кораблях от других народов: раньше они употребляли его, показывая на колесницах к югу. За то печатанье на деревянных досках было им знакомо на 500 лет (922 г.) раньше, чем оно было открыто в Европе (1440); в Китае были в употреблении также подвижные буквы с начала XI столетия, хотя они попадались редко. Употребление каменного угля в Китае древнее, чем в Европе; из соляных источников в Сычуани, с простыми буровыми скважинами в 700 метров глубиной, натуральный газ добывается для отопления уже целые столетия. Висячие мосты на бамбуковых канатах, проволоках и цепях, длиной в 100 метров, – явление не редкое. Плотины в сотни километров длиной охраняют ниже лежащие местности от речных и морских наводнений, а некоторые из храмов, пагод и дворцов (см. приложенную таблицу: «Китайские резиденции в Кантоне») по справедливости возбуждают удивление иностранцев. Литье бронзы процветало уже в 1200 году до Р. X.; китайские шелковые материи славились в Риме и Византии: всем известно, что дала китайская художественная промышленность в виде фарфора, финифти, эмали, лака и сотне других отраслей. Только восстание тайпингов положило конец этим отраслям промышленности. Как опустошения 30-ти летней войны нанесли Германии раны, которые не могли зажить целое столетие, так Китай страдает еще и теперь от вреда, нанесенного ему восстанием, прекратившимся лишь в 1865 г.

Было бы опрометчиво на основании настоящего заключать о будущем страны. Во всяком случае нельзя забывать, что с проведением столь многими рекомендуемых реформ, Китай перейдет из числа страдательных государств в ряды деятельных и наступающих; тогда он будет играть не маловажную роль уже в силу массивности своей территории и населения. Цзо-цзун-тан, подавивший восстание в Ганьсу и Туркестане, Чан-Читун, сильно способствовавший ограничению боксерского восстания на севере страны. Ли-хун-чан (см. рис. 4 на таблице при стр. 100), умерший 6-го ноября 1901 года, и оказывавший на судьбу своего отечества такое огромное влияние с 1870 года, года избиения французских миссионеров в Тянь-цзине, Юан-ши-кай, бывший губернатор Шантунга и нынешний генерал-губернатор Чжили и другие лица доказывают, что Китай не будет чувствовать недостатка в людях, которые будут в состоянии защитить интересы своей родины.

Корея, названная так от древнего слова «Корай» (Каоли), была в продолжение большей части своей истории яблоком раздора и ареной для споров соседних наций. На в. Азии от материка выдвигается на протяжении более 12⁰ почти прямо с севера на юг узкий полуостров, лишь в немногих местах шириной более 2⁰; на С.-З. он ограничен рекой Ялу, а на севере Тумен-улой. Его западный берег омывается Желтым морем, восточный – Японским; на юге он отделяется от Японии узким проливом, запертым почти на половину разными островами (см. карту при стр. 4 и 52). Известная европейцам от португальцев под именем «Кория», страна называлась арабами в IX ст. по Р. X. Сила (Синра, по одному из корейских государств того времени; китайцы называют его Тун-кво [восточное королевство]). Туземное название – Цзо-сионь (утренний покой; поэтому ее часто называют «страной утреннего покоя»).

Китайские резиденции в Кантоне

Так называемый „храм неба» с двойной крышей: во время пребывания императора в Кантоне он служить ему резиденцией.

Приемная (садовый домик) летнего дворца Татарскаго генерала; построена на выветрившемся граните.

Объяснение построек (см. выше)

Китайской архитектуре несвойственны монументальная величина и прочность. Как и у первобытных полинезийских народов ее легкий материал – дерево и кирпич – уступает место плитам только в мощных терассах и надлестничных постройках; все формы ее стиля мелки и, если достигают обширных размеров в царских дворцах и храмах, то исключительно только повторением и сопоставлением отдельных маленьких построек, заключенных в одну общую ограду. Свободное развитие художественной фантазии в китайской архитектуре невозможно, вследствие строгости и узких рамок строительных предписаний начальства: каждому домовладельцу предписано определенное, отвечающее его чину число колонн, и цифрами установлено взаимное отношение всех частей; только в части усадьбы, скрытой от глаз прохожего, допущен простор для фантазии строителя. Китайское строительное искусство применяет своды, если не считать фундамента, лишь для ворот и мостов; но и в последнем случае ненастоящие своды в виде выступов часто заменяют настоящий клинчатый свод. Куполов оно почти вовсе не признает. Верхушки к оригинальным постройкам с куполами встречаются, хотя в очень малом количестве, в храмах культа неба. Деревянные стропила всех построек, остающиеся иногда внутри без крыши, иногда же закрываемые задвижными полями, поддерживают выдающуюся и снаружи закругленную черепичную крышу; стропила поддерживаются деревянным остовом из подпорок, форма которого основана, конечно в главных частях, на законах тектоники, а в некоторых частях также и на законах решеток, происшедших из плетенья. Стена между этими подпорками несет только свою тяжесть. Она, как говорит Semper, точно ширмы, возведенные из кирпича, – основа для обоев; она не предназначена для опоры и поддержки, поэтому ее символизируют всегда, как нечто подвижное, надвинутое с боку, и совершенно независимое от тяжести крыши. Благодаря этому круглые, по большей части деревянные, и лишь в императорских дворцах мраморные колонны остова могут быть поставлены то спереди, то сзади, то вдвинуты в стену. В первом случае они образуют веранду перед зданием, во втором их спереди вовсе не видно, в третьем они видны наполовину. Их подножия обыкновенно состоят из простых круглых вздутий, их макушки часто увенчаны, как в Индии, консолевидными кронштейнами, которые принимают иногда форму дракона, символ китайского неба и императорской власти, иногда форму других сказочных символических животных. В остальном, говоря словами Semрег’а, решетка в китайском строительном искусстве образует фон для орнамента; она является то в виде настоящей бамбуковой решетки в облицовке нижней части внутренних стен, то в виде более прочной перегородки с изящно перемежающимся, иногда вычурным геометрическим узором на наружных стенах садовых беседок и других легких зданий; то в виде тектонической постройки из дерева в перемежку с сваями и ветвями, особенно в том месте, где верхние легкие части здания соединяются с массивной нижней частью.

Для художественного впечатления здания, развивающегося, главным образом, в перпендикулярном направлении, решающим фактором является преобладание далеко возвышающейся над стенами вогнутой закругленной крыши. Крыша эта, обыкновенно шатровая и только в редких случаях с выступами фронтона, представляется всегда ребристой, из-за полых кирпичей, покрывающих друг друга; она несет иногда на верхних коньках глиняные фигуры змей, драконов и других зверей наряду с богатыми ажурными балками, усаженными зубами дракона. Такая крыша венчает храмы, хижины, дворцы, башни и ворота и встречается даже, хотя и в простой форме, без балок, на стенах заборов. Выдающейся особенностью китайских построек является то, что крыша для усиления впечатления нередко удваивается вверх, а иногда даже утраивается, так что здания имеют несколько этажей крыш, одну над другой. Знаменитые, господствующие над городами и деревнями китайские башни имеют от 9 до 16 этажей, из которых каждый ограничивается выступом крыши. Отвесные линии этих этажей так сильно стушевываются перед насаженными крышами, что кажется, будто нагромождены друг на друга не этажи, а крыши, увешанные по бокам колокольчиками. Не раз высказывалось мнение, что форма китайской крыши есть подражание татарской палатке; Fergusson опровергает его, указывая на преобладание в палатке конической формы. Английский исследователь скорее видит в крыше очень практичную форму, приноровленную к китайскому вкусу и одновременно задерживающую как потоки дождя, так и солнечные лучи. Для общего впечатления всех китайских построек, характерной чертою является как у зажиточных, так и у простых, очень богатая, часто яркая окраска, покрывающая все здание за исключением массивного каменного цоколя. Кирпичные стены покрыты цветной штукатуркой; деревянные части построек выкрашены в пеструю краску, иногда сверх того еще лакированы; но употребление желтых и зеленых глазированных черепиц, по-видимому, составляет привилегию храмов и императорских зданий.

(Большею частью по Karl Wоеrmann, «Geschichte der Kunst aller Zeiten und Völker», Band 1).

***

Отрогом гор, образующих в Маньчжурии до некоторой степени северный пограничный вал Кореи, идущим многими извилинами с севера на юг, Корея делится на две неравные части, из которых восточная, гористая имеет крутой берег, почти лишенный рек, гаваней и островов, между тем как западная, ниспадающая к Желтому морю, имеет большие реки, много гаваней на расчлененном берегу и бесчисленные острова в мелком море. В зависимости от характера поверхности, запад самая населенная, поэтому в коммерческом и политическом отношении самая важная часть страны. На восток от центральных гор находятся три провинции, а пять, с главным городом Сеулом, лежат на западной стороне. Климат колеблется в широких пределах; в то время, как весной горы покрыты цветами азалий и лето тропически жаркое, зима очень холодна; тигр, спускающийся с покрытых снегом высоких частей страны в равнины, имеет густой мех своего маньчжурского сородича.

Площадь Кореи приблизительно в 218650 кв. км. имеет 7–8, по некоторым, даже 10000000 населения. Если мы и здесь будем следовать Бэльцу (ср. стр. 4 и 54), то последнее принадлежит корейско-маньчжурскому типу, который является самым чистым маньчжурским. В действительности же и в Корее происходило сильное смешение северо-азиатских рас, среди которых находились и айны (ср. далее). Достоин внимания тот факт, что особенно часто встречающийся здесь тип имеет нечто семитическое. Но и для Кореи, как и для соседних с нею стран, Китая и Японии, нет точных сведений, ни относительно ее древнейшего населения, ни происхождения позднейших пришельцев, ни о времени этой иммиграции. По китайским источникам в 1132 г. до Р. X. Кицза, сторонник незадолго перед этим низвергнутой династии Шан (стр. 57), переселился с 5000 спутников в Цзо-сионь (быть может, юг теперешней Маньчжурии), покорил и цивилизовал туземцев. Это предание признается также официально корейцами за начало сношений с Китаем. Есть ли в этом какая-нибудь правда, или Кицза играл, быть может приписываемую ему в Цзо-сионе роль в Фуйю, лежавшем от него к северу, трудно определить; в Фуйю по крайней мере была цивилизация, похожая на древне-китайскую; также трудно установить время проникновения китайской, особенно конфуцианской культуры. Конфуцианство и буддизм были принесены в Японию Кореей.

Древнейшие отношения Кореи к Китаю до начала II-го столетия нашего летосчисления можно назвать сплошной борьбой между китайским севером, часто называемым Иöнь, и северной Кореей, которая временно распространялась далеко на 3. от ее теперешних границ. В собственной Корее находился на севере Цзо-сионь (Корай), а к югу от него лежали две области, западная – Махань и восточная – Чжинь-хань; обе они были населены независимыми племенами, по-видимому сильно смешанными с китайскими беглецами. Когда в Китае добилась власти прежняя династия Хань (ср. стр. 69), она предъявила права на Иöнь и завоевала его в 206 г. до Р. X. Оттуда пришли в Цзо-сионь беглецы, где их предводитель Вэ-мань низложил короля и сам овладел царством в 194 г. до Р. X.; его столица Ван-хиен находилась к востоку от Тадон-гана. Король Ки-цзунь из Цзо-сиони бежал в Махань, где его дружелюбно приняло племя «ста фамилий (Бо-цзи) и сделало своим начальником. Так как это племя стало позже главным в Махани, то возникающее там государство получило название Боцзи (также Кудара и Пэкчже). После падения династии Цинь (206 г. до Р. X.) бежали в Шинхан также и китайцы и положили там основание будущего царства Синра (Силла Синьло). При внуке Вэ-маня, Ю-гуй в 108 г. дело дошло до войны между Цзо-сионем и Китаем; последняя окончилась в 107 г. полным поражением корейцев, занятием их столицы, смертью короля и господством китайцев в Корее. Это господство окончилось только с падением ханьской династии (стр. 72).

За это время к северу от Цзо-сиони и к югу от Фуйю образовалось новое царство, Когу-риö, которое к началу нашего летосчисления пришло в соприкосновение с китайцами и вскоре вступило во вражду. Но эти отношения, и заступившее их место Бохай меньше повлияли на судьбы Кореи, чем борьба между тремя образовавшимися на самом полуострове государствами. – Боцзи, Синра и Kopио. Боцзи было первым из этих государств, на которое повлияли конфуцианизм и буддизм: к концу IV ст. по Р. X. оба учения утвердились там прочно. Борьба Koгу-риö, Корио и Синры заполняет значительную часть истории Кореи, которая была в 660 г. покорена Китаем. Десять лет спустя, буддийский монах поднял знамя восстания против китайцев и с помощью японцев сделал сына прежнего короля, Хосо, князем страны. Но Пэкчже был побежден, и значительная часть населения выселилась в Корио и Японию. Корио, успешно отразивший разные нападения, в конце концов также покорился китайцам, так что из трех королевств только Синра сохранила подобие независимости.

Синра поддерживала во время Таньской династии (618–907; ср. стр. 82) тесные сношения с Китаем, и ее столица Кион-чью была настоящим центром китайско-корейской культуры и буддизма. Там был изобретен корейский алфавит Нидо, который, быть может, послужил образцом для японского, принятого 100 лет спустя. Синра постепенно заняла всю восточную половину страны; война, предпринятая в 733 г., по совету Китая, против Бохай, окончилась, правда, несчастливо, но в общем государство сохраняло свое положение, пока в 912 г. буддийский монах Кунво не восстал против слабого короля. Кунво был скоро побежден генералом Оань-гионом; последний объявил себя сам властителем и сделал Пхиöн-ян и Касиöн центрами своего правления. В короткое время ему удалось покорить весь полуостров и основать объединенное государство под названием Кориö (он был по преданию потомок князей древнего Когу-риö). Он основал свой двор в Сонто, лежащем более в центре (ныне Касион, приблизительно в 50 км. от Сеула) и умер в 945 г. Его преемник объявил себя опять данником Китая, который объединился после долгой внутренней борьбы при северной сунской династии (стр. 90). Претензии, предъявленные королем Kopиö, на основании своего родства с князьями Koгу-риö и Похай на Лиатунг, повели к столкновению с татарами-киданями (династия Ляо; ср. стр. 85), жившими в северном Китае и находившимися тогда на высоте своего могущества. Корейцы были в 1012–14 много раз разбиты киданями, и, только благодаря союзу с татарами Нючи (Цин), они могли защищаться от своих сильных врагов. Когда в 1230 г. монголами было уничтожено государство Цин, победителю покорилась и Корея; однако убийство монгольского посла (1231) вызвало в 1240 г. вторжение монголов в Корею. После продолжительного сопротивления король покорился и отправился в 1276 г. ко двору хана Мэнгу, чтобы лично признать его верховную власть. Преемник Мэнгу, Хубилай-хан, сделал Корею базисом для своих планов, задуманных против Японии (ср. стр. 21 и 86). Без сомнения помощь, оказанная корейцами монголам в 1266 и 1281 г., потери, при этом понесенные корейцами от японцев, и опустошения, произведенные у корейских берегов японскими пиратами в последние столетия, в значительной мере способствовали отчуждению между обоими народами. Корея была наставницей Японии почти во всех искусствах и науках и оставалась ею долгое время; нет сомнения, что Корея сама имела высокую цивилизацию; в Японии находятся корейские бронзовые изделия, из XVII столетия, подтверждающие это. Теперь однако в Корее из этих искусств ничего не сохранилось, что было бы жизнеспособно; даже остатки древнего искусства исчезли.

После падения монгольской династии в Китае (1368), династия Мин потребовала от Кореи возобновления существовавших раньше вассальных отношений. Король Кореи, 32-й из династии Ван, отказал. Его войско однако не захотело идти против китайцев; король был низложен, и И-сиöн-ге, предводитель повстанцев, основал в 1392 г. династию, еще ныне правящую в побочной линии. Новый дом вполне слился с Китаем: были приняты календарь и летосчисление, управление и одежда китайцев, так что в настоящее время Корея, более чем 250 лет спустя после падения династии Мин, дает верную картину Китая, каким он был в то время. И-сиöн-ге был энергичный правитель. Он перенес правление из Сондо в Хань-ган близ Хана, ныне Сеул (т. е. столица) и разделил государство на 8 провинций: Хам-хиöн-до, Кан-уонь-до, Кион-сан-до с Сна-Ю близ Японского моря, Чжиöлла-до, Чун-чиöн-до, Хуан-хö-до, Пхиöн-ан-до с юга на север по берегу Тихого океана. Буддизм был почти совершенно задавлен; в Сеул между прочим не смел вступать ни один жрец; на место буддизма стало неподвижное конфуцианство, обратившееся почти в государственную религию. Новой династии приписывают также отмену в корне татарских и совершавшихся, как передают, до того времени человеческих жертвоприношений и закапыванья живых слуг и т. п. при знатных похоронах. Первые преемники И-сиöн-ге были энергичные люди, усилившие централизацию управления и заботившиеся о благе народа; в политическом отношении они тяготели, по азиатскому обычаю, к обоим могущественным соседним государствам: Китаю и Японии, так как посылали обоим регулярно посольства, на которые смотрели с большим или меньшим правом, как на принесение дани. Внутренняя борьба в Японии во вторую половину XV и в первую половину XVI столетия (стр. 23), падение сегуната при Асикага, к которым обыкновенно посылались эти посольства, небезопасность сношений от японских пиратов, повели в 1460 г. к прекращению этих посольств.

Это поведение корейского правительства так же, как и фантастическое желание Хидейоши покорить Китай, повлекло за собой нападение японцев на Корею (1592; ср. стр. 30). Быстрым победоносным маршем японцы завоевали 25-го мая Фузан и уже 18 дней спустя Сеул, из которого король и двор бежали в Пинь-ян (Пхионг-ян). В июле японцы достигли Тадона (Тай-донг), перешли его после удачной стычки и взяли Пинь-ан. Король бежал в Анжю (Анджу). Дальнейшее наступление японцев было задержано тем, что флот их, который должен был поддержать их запасами и т. д., был почти совершенно уничтожен корейцами при Фузане. Теперь вмешались и китайцы, призванные корейцами на помощь. Их авангард взял 27-го августа штурмом предместья Пинь-ана, но в самом городе был уничтожен японцами почти совершенно. Так было до февраля 1593 г., пока главные силы китайцев, с которыми соединились остатки корейских войск, не появились снова перед Пинь-аном; 10-го они взяли штурмом город и предводителю японцев, христианину Юкиная Кониши, которого покинули на произвол судьбы стоявшие дальше к югу предводители, ничего не оставалось более, как вернуться в Сеул. Здесь он соединился с другим главным начальником, буддистом Кийомассой Като. В марте произошла битва; побежденные китайцы вернулись назад в Пинь-ан, лишь слабо преследуемые японцами, которые также сильно пострадали.

Поэтому возобновление уже раньше начатых мирных переговоров, главнейшим посредником которых был китаец Чин-И-кей, с обеих сторон встретили с радостью. Несмотря на протесты корейцев и Като, был заключен договор, по которому Японии были уступлены три самые южные провинции Кореи; к этому присоединилось данничество Кореи по отношению к Японии, возобновление прежних торговых сношений с Китаем и Японией, брак Тайко-самма с дочерью китайского императора и признание его равноправности. До вступления этого договора в силу, японцы должны были отправиться к берегу близ Фузана и там занять 12 пунктов. 23-го мая 1593 г. японцы очистили Сеул и отправились в обратный путь во время которого за ними медленно следовали союзники; здесь произошли снова столкновения, поведшие было к возобновлению войны, если бы мирные стремления Кониши не увенчались успехом. Китайцы отступили на север; часть японских войск отправилась на кораблях в Японию; частью здесь, частью в Пекине велись дальнейшие переговоры. В октябре 1595 г. прибыло, наконец, в Японию китайское посольство и было принято 24-го Тайко в Фушими; но послание, привезенное им от императора Шен-Цзуна содержало только для Тайко диплом «короля Японии», как его давали раньше сегунам из семьи Асикага.

Снова возгорелась война. Чин-И-кей, роль которого никогда не была ясна, был взят в плен своими соотечественниками и казнен; обе стороны послали в Корею подкрепления. В январе 1597 г. японцы разбили корейский флот и победоносно проникли до Сеула. Но уничтожение японского флота китайско-корейским принудило их в свою очередь отступить к морскому берегу; при этом они страшно опустошили страну и разрушили древнюю, почтенную столицу Синры, Чхöнг-ю (Кион-чжю). Поведению японцев следует приписать ту ненависть, которую с того времени чувствует к ним корейский народ (ср. выше. стр. 104). На юге борьба сосредоточилась вокруг крепости Ульсан, которую осадили союзники и в которую устремилась значительная часть японских войск после сильных стычек. Когда здесь нужда достигла высшей точки, японское войско разбило 9-го февр. 1598 г. вышедших им навстречу китайцев и корейцев и 13-го освободило крепость. Этим последним успехом японцев закончилась главная война. Был, правда, ряд мелких морских и сухопутных стычек, но незадолго до смерти, последовавшей 8-го сентября 1598 г. Тайко отозвал свои войска в Японию обратно.

Корея вышла из войны победительницей, но страшно ослабела. Сношения с Японией были возобновлены лишь в 1623 г., когда объединенная и окрепшая Япония при Иемитсу, втором сегуне из династии Токугава, потребовала от Кореи присылки посольства с данью. Первое посольство появилось в 1624 году в Иедо. Сегуны нашли однако скоро издержки этих посольств, не имевших реального значения, слишком значительными, и приказали их прекратить. С того времени сношения между обеими странами ограничивались Фузаном, где под строгим контролем была допущена торговля, Тсусимой, князь которой (как говорят, корейского происхождения) всегда стремился к поддержанию сношений, и Сатцумой, куда во время похода в Корею были доставлены корейские пленники, ставшие печниками; Сатцуму от времени до времени посещали корейские джонки.

С соседями китайцами отношения у Кореи остались дружескими. Когда в 1616 г. маньчжуры начали угрожать Минской династии, последняя опустошила с согласия корейского правительства, чтобы предотвратить вторжение противника, полосу земли на правом берегу р. Ялу, приблизительно в 100 км. шириной и 480 км. длиной: существовавшие здесь деревни были разрушены, а жители изгнаны; на китайской стороне эта пограничная полоса была укреплена деревянным палисадом и двойными и тройными фортами. Когда затем вторжения маньчжуров стали чаще, китайское правительство потребовало поддержки от своего вассала, Кореи; поддержка была охотно оказана. После этого в 1627 году маньчжуры вторглись в Корею, разбили соединившихся китайцев и корейцев и окружили Сеул, пока король, бежавший на остров Кан-хоа, не покорился им. Но едва они ушли обратно, он изменил своим обещаниям. Маньчжуры снова напали на него, и в 1637 г. король принужден был заключить договор, по которому он совершенно отказался от Минской династии, дал заложников, признал обязательство платить дань, обещал устроить базар на границе Ляотунга и посылать ежегодно посольство для принесения установленной дани. После завоевания Пекина эта дань была несколько раз понижаема, пока она, как сумма, потеряла всякое значение; срок посылки этих посольств был установлен трехгодичный.

По-видимому появление христианства в Корее относится к концу XVI ст., но первый иностранный миссионер пытался проникнуть в нее только в 1791 году, но и то безуспешно; одновременно произошло первое преследование туземных христиан. Наконец, в 1835 г. удалось французскому миссионеру из Missions etrangères de Paris, П. Мобану, и затем вслед за ним и другим проникнуть в Корею, но еще в том же году были казнены три миссионера с 130 христианами-туземцами. Следующие миссионеры проникли в Корею в 1842 г.; преследования продолжались; в марте 1866 г. девять французских миссионеров претерпели мученическую смерть; лишь трем из них, между прочими епископу Риделю, удалось спастись. Этот случай был принят французами к сведению, и так как в Пекине отклонили за него всякую ответственность, то французы послали в Корею экспедицию, которая в октябре 1866 г. разрушила несколько фортов, но после нанесенного ей корейцами поражения должна была уйти, не имев успеха. За этой французской экспедицией в 1871 г. последовала американская, которая должна была собрать сведения о судьбе шхуны «Генерал Шерман» и о пребывании ее экипажа, а также попытаться вступить с корейцами в сношения. Подвергшись нападению со стороны китайцев, американцы разрушили ряд укреплений на реке Хан, однако также вернулись назад.

Счастливее оказались японцы: вскоре после восстановления власти микадо, правительство его потребовало возобновления данничества, – что Корея отклонила с презрением. Когда же в сентябре 1875 г. на матросов военного корабля напали солдаты из корейских фортов, японское правительство отправило в Корею экспедицию; 27-го февраля 1876 г. был подписан договор, по которому гавань Фузан была открыта немедленно в 1880 г., а в две другие, Гензан и Ниизен (Чемульпо) были допущены дипломатические и консульские представители, – Япония же признала независимость Кореи. Так как примыкающее к этому событию открытие Кореи и для других держав (1882), волнения в 1882 и 1884 гг., китайско-японское соглашение в Тьенцзине в 1885 и китайско-японская война 1894–95 годах, уже были описаны в истории Японии (стр. 48) и Китая (стр. 100–101), то здесь следует объяснить только внутренние условия Кореи, поскольку они вызвали эти обстоятельства или являлись их последствием.

В 1864 г. угасло прямое поколение основателя династии Ни. Король Чжиол-цзон (Чел-чон), царствовавший 31 год, умер без наследников. Старшая из его трех оставшихся жен овладела правлением и назначила преемником Чжиол-цзона, тринадцатилетнего сына принца Ик-сиöна; однако Ик-Сиöн сумел захватить власть в свои руки и пользовался ею до 1873 года, как Тä-уöнь-гунь (Тай-ин-кун, господин великого двора) безгранично и жестоко. Ему, врагу всех иноземцев и всякого прогресса, нужно приписать преследования христиан и отчуждение от иностранцев. Лишь с вступлением на престол молодого короля Ик-сиöна (прежде Ли-ши; 1873) наступила перемена к лучшему; ее следует справедливо приписать королеве, вышедшей за него замуж в 1866 г., и происходившей из дворянского рода Мин. Вся дальнейшая внутренняя история Кореи наполнена ожесточенной борьбой между королевой и Тä-уöнь-гунем, окончившейся ее убиением, замышленным японским посланником Миура 8-го октября 1895 г. Но и Тä-уöнь-гунь умер немного лет спустя бессильным, сломленным человеком. Роль, которую японцы и Япония играли во внутренних неурядицах в Корее – безотрадна; естественно, что прогрессивная партия в Корее примкнула к ним и искала их поддержки; однако то обстоятельство, что при различных восстаниях и политических убийствах японцы, то прямо, то косвенно играли такую видную роль, бросает тень на методы Японии, которыми она открывала своей цивилизации доступ в Корею. Честолюбивые ссоры в среде крупных дворянских семей, Мин, Ким, Ли, Ни и других, и происходившая из-за этого борьба были всегда проклятием для страны и в новейшее время существенно способствовали обеднению ее и возможности чужого вмешательства во внутренние дела.

После убийства королевы король находился долгое время во власти лиц, принимавших в нем участие; но 11 февраля 1896 г. он с наследником бежал в русское посольство и вернулся только слишком год спустя в перестроенный дворец. С того времени он принял титул императора (12 октября 1897 г.), главным образом, вероятно, для того, чтобы этим осуществить понятие независимости, не связанное с королевским титулом. Место соперничества между Японией и Китаем в Корее теперь заняло соперничество Японии и России. Разные соглашения относительно Кореи, бывшие между этими двумя державами (между прочим в 1896 г.), не могли помочь делу. «Страна утренней зари» для Японии теперь еще более несомненно является главным поводом для вооружений, ведущихся с лихорадочной поспешностью и серьезно угрожающих ее финансовому положению. Будет ли иметь желательный успех договор, заключенный 30-го января 1902 г. между Англией и Японией (стр. 49), по которому обеими державами до известной степени гарантируется целость Кореи, должно остаться вопросом открытым.³