Относительно намерения Майносцев присоединиться к единоверию, недавно были напечатаны две статьи, одна в «Голосе» 3-го августа, г. Филатовым; а другая в духовном журнале «Православное Обозрение» в сентябрьской книжке 1872 года, профессором киевской духовной академии, Ф. Терновским; но обе эти статьи, очень кратки и не ясны, потому что авторы их не имели у себя подробного известия об этом деле. Я, как очевидец тех событий, которых касаются обе помянутые статьи, и как ближайший участник в них, надеюсь изложить это дело с большой ясностью и полнотой.
Откуда пришли и когда именно поселились при Майноском озере русские рыбаки-некрасовцы, об этом в бытность мою в Майносе, нынешним летом, вот что мне рассказывали старики: «Наши предки были донские казаки и крепко держались старой Христовой веры; за это их преследовали и мучили, особенно в царствование Анны Иоанновны; любимец её проклятый немец Бирон, уже чересчур, начал наших христиан преследовать и мучить: одних бил кнутом, других вешал на виселице, а иных топил в реке. Вот наши казаки терпели-терпели, да и придумали бежать куда глаза глядят от мучительства. Под предводительством атамана Игната Некрасова, донские казаки с женами и детьми, во многом числе, прежде бежали на Кубань, где в подданстве крымском прожили лет 10. Там-то наши женщины усвоили себе одежду татарских женщин, которую и до сих пор не переменяют. Потом перешли в Анатолию, а из Анатоли на Дунай, с Дуная же, при Екатерине II, переселились сюда в Майнос; да вот, с тех пор здесь и живем! Жизнь-то здесь привольная, скота у нас много, рыбы также, хлеб не дорог; турки нас не обижают. Прежде мы отбывали военную повинность, а теперь и этого с нас не требуют; платим лишь небольшую подать: тысяч пятнадцать левов (1000 рублей) со всего села в год. Один только имеем недостаток – давно уже у нас нет попа, без которого обойтись никак нельзя».
Скажу теперь, как я познакомился с майносцами и в каких отношениях ними находился.
С 1860 года, до 1872, почти каждый год, приезжали из Майноса на Афон, по два, а иногда по три человека, для продажи рыбы; а главная цель их всегда была, не удастся ли им на Афоне сманить к себе какого-нибудь попа. Во время каждого приезда на Афон, они более находились среди общества русских, стараясь разузнать не пойдет ли кто-нибудь к ним из русских иеромонахов. А так как я сам был из обратившихся старообрядцев, то некоторые из них приходили и ко мне для беседы. Года три тому назад, чрез этих посетителей Афона, я отправил мое пространное письмо ко всему обществу их единоверцев, в коем советовал им оставить свои неправые толки и обратиться к православной Церкви. Письмо мое было прочитано, но ответа не было. В марте 1872 года, явились снова в наш монастырь, трое рыбаков майноских; в числе их один был уставщик, около 50 лет от роду, человек не глупый, довольно начитанный, но хитрый, Иван Васильев Ващихин; с ним я познакомился следующим образом: однажды выйдя из церкви по окончании вечерней службы, в коридоре услышал такое приветствие: «здравствуй, отец»! Оглянувшись в сторону, с которой слышан был голос, я увидал двух, давно знакомых мне майносцев, и третьего с ними незнакомого: это Ващихин. Все они, по приглашению моему, зашли ко мне в келью; на вопрос мой о цели их прибытия на Афон, они откровенно признались мне, что кроме продажи рыбы, желают найти здесь какого-либо попа. – «Давно у вас нет попа?» – спросил их. – «Да уже года три», отвечали майносцы. – «Как звали вашего последнего попа?» – «Агафодором». – «Сколько времени он у вас поповал?» – «Года полтора» – «Где же он теперь находится?» – «А Бог его ведает, нажил у нас денег да и утек неизвестно куда.» – «Прежде Агафодора, откуда у вас были попы?» – «Да все больше российские. Из Петербурга был отец архимадрит Виссарион, восемь лет у нас прожил, да и помер у нас же. Этот хороший был человек, выпивал мало, дай Бог ему царствие небесное. Потом был у нас отец Алексий, кажется из Вятской губернии, жил года с три, да только покойный много пил и часто ругался с нами скверными словами, за то помер уж больно не хорошо: его заживо съели черви, бывало нельзя мимо его квартиры пройти; вонь-то какая страшная была от него! Потом были два попа Афонские Мельхиседек и Тихон, которые поповали тоже не долго; нажили денег, да и утекли от нас. Мельхиседек бежал на Дунай, там пожил недолго в Серакове, и Сераковцы его убили, за худую его жизнь; а Тихон теперь находится здесь на Афоне и читает псалтырь. На своих попов мы как-то несчастливы; каждый из них приходит к нам, чтобы нажить денег, да уйти от нас; а кажись уж им ли у нас не житье? Мяса много, рыбы также; вина пьют сколько хотят; две, а часто и три бывают у каждого прислуги, денег вдоволь, и мы, чуть на руках их не носим; но несмотря на все это, бегут да бегут от нас, Бог знает куда! Даже никак не можем укараулить.
– Да разве у вас очень богатое село, что жители щедро вознаграждают попа за исправление треб?
– Да хоть и не богатое село, а каждый с последнего дает попу, что он потребует за совершение треб. Вот, к примеру, за венчание, он меньше пяти лир не возьмет! Кто позажиточнее, с того берет 10 лир, а кто находится в малом родстве с невестою, с того сдерёт 20 или 30 лир; занимают деньги, да попу дают; а то не станет венчать, хоть ты тут умри! Поп говорит: коли, у тебя нет денег, так и не женись. А как можно быть не женатому?
Блудно жить – тяжкий грех! Итак, волей неволей, а дают попу за венчание, что он заломит. Уж мы за деньги не тужим, но горюем о том, что теперь нет у нас ни одного попа; теперь накопилось у нас младенцев до ста без крещения, да несколько десятков помолвленных невест и женихов, которые часто ропщут: коли не найдете попа, то мы венчаться пойдем к австрийским попам. А австрийских попов нам принимать не хочется; мы признаем их за еретиков: ведь они приняли священство от запрещенного митрополита Амвросия, грека, который притом был и обливанец. Мы Амвросия знаем; он родом из Артаки, где греки не погружают младенцев при крещении, а поливают; да еще тут же ребенка мылом моют. Это мы сами видели. Теперь же мы и сами не знаем что делать... Хотели было найти себе попа у вас на Афоне, но и тут такого нет. Один было согласился к нам ехать; но когда мы узнали, что он уроженец Киевской Губернии, значит хохол-обливанец, и говорит по-хохляцки, да к тому же еще курит табак, то и отказали ему.
– В каком же монастыре на Афоне вы нашли такого иеромонаха, который согласился идти к вам?
– Он живет не в монастыре, а на какой-то кельи; хотел-было и другой к нам ехать, тот не хохол, а чисто русский, и мы были рады ему, много его угощали, дали и денег, он нам очень понравился; но к нашему горю, узнали от посторонних монахов на Кареи, что он не поп, а просто монах, недавно пришел из России; вот, поэтому, отказали и ему! Не пойдешь ли к нам, отец? Как бы наши-то были рады! потому что ты, как мы видим, человек чисто русский, крестное знамение кладешь хорошо, усов не постригаешь; да как мы слышали, знаешь и наши старообрядческие книги,– заключил Ващихин смотря на меня:
– Что же я у вас буду делать?
– Как что? будешь поповать, крестить, венчать, исповедовать, причащать, отпевать, погребать и прочее…
– Это дело священническое, а я не священник – простой монах.
– А ведь мы думали, что ты поп! Ну коли ты не поп, то не знаешь ли такого попа, который бы согласился к нам пойти?
– Знаю и даже, пожалуй, не один пойдет к вам с охотою, но только знакомые мне; священники – далеко не такие, какие у вас были! Многим из братий нашей обители известны ваши попы: архимандрит Виссарион действительно был человек ученый; но угрожаемый лишением священнического сана за разные преступления, бежал от церковного правосудия. Иеромонаху Алексею навсегда запрещены были священнодействия. Мельхиседек из греков, никогда не был иеромонахом, а только иеродиаконом; он за худое поведение прогнан был из монастыря с Афона, и, пришедши к вам, попрал свою совесть, назвав себя попом, и совершал принадлежащие одному священнику требы. Иеромонах Тихон, келиот афонский, взят вами не на Афоне, а в Анатолии, где он, как сам теперь исповедуется всеми каждому – имел жену и сына. Первая померла, а последнего отдал одному греку на воспитание. За тяжкое падение он подвергся по правилам запрещению священнодействовать; однако, несмотря на это, у вас он поповал ради пенязей! Одесского архииерейского дома иеромонах Агафодор украл из казначейства большую сумму денег и, как известно, бежал с одной девицей за границу, и за эти преступления он не только подвергался всегдашнему запрещению священнодействия, но подлежал осуждению навсегда в ссылку, с лишением священного и монашеского сана. Но, несмотря на это, конечно, допущен был вами по неведению отправлять у вас поповскую должность. Все эти попы, как вы сами сознаетесь, священнодействовали у вас ради наживы денег!... Теперь посудите сами, друзья мои, можно ли этих попов, признать за истинных пастырей душ? При совершении ими таинств, могла ли действовать благодать Божия, как она действует при совершении таинств законными священниками? Независимо от уголовных преступлений, сделанных вашими попами, они подлежат по канноческим правилам – запрещению, за одно уже то, что самовольно отлучились от своего епископа и от всей св. Церкви.
– Они же сами пусть за свои грехи и отвечают, а мы не будем за них отвечать пред Богом, потому что мы не знаем, кто каков к нам приходит
– Нет, друзья мои, будете и вы отвечать за своих незаконных попов пред Богом, потому что вы, хотя люди не глупые, лишь по одному упорству, не хотите покориться истинным пастырям Церкви, а принимаете к себе наемников, для того собственно, чтобы не вы им, а они вам повиновались!...
– Что же нам делать, коли хорошие, истинные пастыри к нам не идут? Найди ты нам хоть одного хорошего попа; за что мы, да и все наше общество, будем тебя благодарить.
– Не ради благодарности, но из сожаления к заблудшим душам вашим, я, пожалуй, постараюсь найти для вас правильно поставленного и безукоризненного священника, только с тем условием, если вы примете его с благословения патриарха.
– Значит ты хочешь, чтобы мы оставили свою старую Христову веру и приняли новую Греческую? Нет, на это мы не согласимся.
– Нет, я не желаю того, чтобы вы оставляли Христову веру, потому что вера у нас с вами одна; также веруют и греки, как веруем мы; есть небольшая у нас с вами разница в церковных обрядах, но обряды – не догмат веры. Из-за одних обрядов не должно отделяться от Церкви. Впрочем, об этом предмете, мы с вами побеседуем обстоятельные завтра; а сейчас, пойдемте в церковь, к повечерию. – С этими словами я встал, встали также с мест своих и мои собеседники и пошли со мною вместе в церковь. Пришедши на паперть, они по обычаю своему, остановились было там; но я их пригласил идти за мной: они противиться не стали, я их поставил близ правого клироса в три формы, а сам стал позади их. Они, выслушавши великое повечерие, явились и к утренней службе уже без моего приглашения; стояли утреню в тех местах, в которых стояли повечерие. После утрени опять пришли ко мне Майносцы в келью.
– Ну, отец! Хорошо у вас служат попы, читают и поют клирошане, мы ещё нигде подобного не видали. Четыре целых часа шла утреня, и притом в будни. Так долго и у нас нигде не совершается, а о греческих мирских церквах, и говорить не стоит! Раскланиваясь со мной, говорили Майносцы.
– Душевно радуюсь, что вам понравилось наше иноческое богослужение; но знайте друзья: мои, что не везде и в мирских православных церквах совершается богослужение так скоро и небрежно, как вы примечали в некоторых греческих церквах. Чинно, или небрежно, совершать богослужение, зависит от каждого настоятеля церкви. Обвинять всю православную церковь за небрежность некоторых пастырей несправедливо; таковые были и в древние времена. Прочтите-ка со вниманием уважаемую вами книгу – Стоглавник; там вы увидите, с каким небрежением совершалось в то время богослужение, во многих российских церквах. Вот что говорится в 5-й главе Стоглава: «ныне бо видим и слышим, кроме божественного устава, многие церковные чины совершаются не по священным правилам и не по уставу».
– Так-то так, но в ваших церковных книгах много есть перемен; Никон, патриарх, перепортил их: проговорил Иван Васильев.
– Какие же именно вы находите в наших богослужебных книгах перемены и порчу?
– Да вот какие: в наших старопечатных книгах велено молиться двумя перстами, а в ваших-тремя; у наших читается символ веры как следует: «и в Духа Святаго, Господа истиннаго и животворящаго»; а в ваших «истиннаго» – оставили; по нашим служебни; как должно совершать проскомидию на семи просфорах, а у ваших две просфоры убавлено, и совершают только на пяти; по нашим читается и поется двугубое аллилуия, в третьих говорится: Слава Тебе Боже, а у ваших трегубое; значит не славят, а четверят святую Троицу; у наших, при совершении таинств крещения и брака, велено ходить посолонь; а в ваших, против солнышка; а также, крест Христов переменен: вместо восьмиконечного, употребляется четырех – конечный, и самое имя Исусово переменено: вместо Исус, назван Иисус. Да и прочих много есть перемен, о которых ты сам знаешь; а в писании сказано: «аще кто прибавит или убавит едину йоту, да будет проклят». Вот за что мы боимся верить вашим Никоновским книгам; также боимся ходить и в вашу церковь: всему этому причиной был Никон; он всё древнее благочестие изменил. Страшный он даст за это ответ Царю Небесному! Заключил уставщик Ващихин.
– Напрасно, друзья мои, вы подозреваете патриарха Никона в порче книг; он не портил, а исправил книги. В греческой Церкви и в прочих церквах, за пределами России, не было Никона, но книги и обряды церковные употребляются такие, какие у нас.
– Тут в Греции, раньше попорчены книги и обряды церковные вскоре по взятии Турками Константинополя: это они, проклятые Турки, повредили Христову веру.
– Напрасно так говорите. Туркам не было никакой надобности до церковных книги обрядов; скорее Турки могли бы совершенно истребить христиан, или обратили бы их в магометанство. Если, как вы думаете, вера у Греков и других народов на востоке повреждена, после взятия Турками Константинополя, то после этого нужно считать уклонившимися от истинной веры российских, уважаемых вами патриархов: Иова и Филарета, которые приняли постановление от греческих патриархов: один от Иеремии Цареградского, другой от Феофана Иерусалимского, бывших в то время в России. В несправедливости вашего обвинения, будто Турки испортили православную веру на востоке, вас обличает вами же уважаемая книга: »Вера»; во второй главе этой книги говорится: «На востоце, аще и царство опровержено, но вера и Церковь, благодатию Христовою сияют, не уклоняя ни на десно, ни на шуе, верных сынов своих препровождают к горнему Иерусалиму. Турки ни в чем не повреждают веры, только грошовую дань берут от Греков»... и проч. Книга «Вера», напечатана при царе Алексее Михайловиче и патриархе Иосифе. Вообще в этой книге много есть статей, противоречащих вашим убеждениям. Но об этом до другого раза, а теперь не время: звонят к часам; пойдемте молиться в церкви; а по окончании часов приходите опять ко мне на беседу.
– Спаси тебя Христос, что ты нами не гнушаешься, мы готовы послушать твоих доказательств о том, что в России были такие церковные книги и обряды до Никона патриарха, какие теперь употребляются в вашей Церкви: выходя из кельи моей, проговорили Майносцы.
После того, я неоднократно беседовал с майносскими поверенными, доказывая им, что церковные книги не испорчены, а исправлены, что эти книги намеревались исправить еще прежде Никона патриарха уважаемые ими патриархи, но не исправили по неимению в то время учёных людей, и что почитаемые у старообрядцев новыми церковные обряды были употребляемы российской Церковью, до патриарха Никона, в древние времена. При этих беседах я руководствовался выписками из старописьменных и старопечатных книг Адриана Озерского, книгами митрополита Григория, обличением Феофилакта Лопатинского, Розыском, Пращицею и некоторыми сочинениями современных писателей против мнимого старообрядчества. Никогда ни от кого не слыхавши и этих доказательств, майносцы слушали их со вниманием от меня, но высказанного мною, вдруг, разумеется, понять не могли, и вот что говорили: »Хотя доказательства твои, быть может, и справедливы, но наше общество ни за что не согласится переменить своих старых книг и обрядов; мы воспитались в этих обрядах, и так привыкли к ним, что лучше согласимся умереть, нежели их оставить».
– Я согласен с вами, что нажитые привычки трудно оставить, они побеждаются лишь при помощи Божией. Впрочем, наша Российская православная Церковь, по снисхождению к немощным чадам, дозволяет употреблять в единоверческих церквах вами любимые книги обряды и при совершении богослужении. Подобное снисхождение, быть может, сделает для вашего общества и Константинопольская церковь. Советую, вам обратиться с просьбой к Константинопольскому патриарху, чтобы он назначил и благословил какого-либо священника совершать у вас по вашим старым книгами обрядам богослужение.
На это, немного подумавши, майносцы отвечали; совет твой хорош, мы не прочь принять к себе священника, хотя и с благословения патриарха, но не знаем, согласится ли принять его в наше общество? Притом у нас нет таких людей, которые бы могли похлопотать, об этом деле у патриарха.
– Пойдемте-ка друзья мои со мной к нашим честным старцам, которые посоветуют вам лучше меня, что нужно делать.
Майносцы согласились последовать со мной. Пришедши в келью русского духовника, отца Иеронима, они поклонились ему в ноги и приняли от него благословение. Отец Иероним, сочувствуя их духовным нуждам, беседовал с ними довольно долго с отеческою ласкою и любовью. Он посоветовал двоим из них отправиться в Майнос, для совещания с обществом, согласно ли оно будет принять к себе священника по благословению патриарха. Если общество будет согласно, то в таком случае обещался им на первый случай отпустить из монастыря любого иеромонаха для временного богослужения, пока оно изберет из среды своей достойного человека для рукоположения во священники; притом еще обещал по слать кого-нибудь с майносскими поверенными в Константинополь похлопотать об этом деле в патрирахии. Столь же ласково принял их и тоже советовал им второй наш русский духовник, архимандрит Макарий.
– Понравились очень нам честные ваши отцы Иероним и Макарий; мы решились благой совет их исполнить: говорили мне майносцы, выйдя из кельи отца Макария.
И действительно, двое из них немедленно отправились с Афона в свое селение Майнос, для совещания с обществом насчет принятия к себе священника по благословению патриарха, на правах единоверия; а третий, уставщик, вышеупомянутый Иван Васильев Ващихин, остался в нашем монастыре ожидать, пока приедет кто-нибудь из Майноса, с известием от общества, согласно ли оно, или не согласно принять к себе священника, на правах единоверия, установленного в российской Церкви. Ожидая этого известия, Ващихин прожил у нас целый месяц. Это время года было самое лучшее для душевного назидания, – время Великого поста – седмицы пятая и шестая, страстная и пасха. Ващихин без упущения на каждую службу ходил в церковь; в промежуток богослужения, занимался чтением обличающих раскол книг, которые я ему давал. К сожалению, все это мало подействовало на закоснелого Иоанна: он был упрям, спорил неосновательно и редко делался сговорчивым. Напрасно я старался убедить его, чтобы он, в это драгоценное для христиан время, исповедался и причастился св. Таин, которых от рождения до пятидесятилетнего возраста не принимал по закоснению в своих заблуждениях. «Тогда буду причащаться, когда у нас будет свой поп! «отвечал он. Говорил он еще: Почти на все обряды вашей Церкви я смотрю теперь так себе, равнодушно, но щепоть и брадобритие, до того мне кажутся противными, что если бы я мог, то так бы и погнал всех брадобритников и неистово полагающих на себе крестное знамение, щепотников, из церкви вон! – Брадобритие такой тяжелый грех, что его не может загладить самая мученическая кровь; а кто не крестится двумя персты, якоже и Христос, тот проклят есть. Щепотники и брадобритники не войдут в царствие небесное. Туда их ни за что не пустят и скажут им: идите отсюда в огонь вечный, понеже вы исказили у себя образ Божий брадобритием; попрали истинный крест Христов и возлюбили бесовское махание по лицу своему».
В среду, на Фоминой неделе, 1872 года, приехал в наш монастырь из Майноса сам старшина, атаман Никита Лаврентьев; он привез от всего Майноского общества ответ, что оно согласно принять к себе священника, по благословению константинопольского патриарха, с тем условием, чтобы этот священник совершал у них богослужение по старым книгам и обрядам. Вместе с тем, Лаврентьев, от имени же своего общества, просил честных наших старцев, чтобы они избрали из монастырской братии способного человека и послали вместе с Майносцами в Константинополь, похлопотать в патриархии о разрешении иметь в Майносе желаемого ими священника, с тем,чтобы потом этот монастырский поверенный побывал в Майносе, для разъяснения некоторым жителям майноским разных недоумений. Но главная просьба майносцев состояла в том, чтобы честные наши старцы назначили одного из обители иеромонаха, который бы мог, по благословению патриарха, временно совершать у них богослужение, по их старым книгам и обрядам. С отеческой любовью, честные старцы нашей обители: игумен Герасим и русские духовники, Иероним и Макарий, вняли прошению майносцев.
Они немедленно, сверх моего чаяния, избрали и послали меня с майносскими поверенными, Лаврентьевым и Ващихиным в Константинополь. Прошение от имени майносцев к святейшему патриарху, по благословению старцев, было приготовлено мною в монастыре. Мая 12-го, мы прибыли в Константинополь, а 13-го я представился с рекомендательным письмом от монастыря к русско-императорскому, чрезвычайному послу Николаю Павловичу Игнатьеву, который принял живое участие в возложенном на меня обителью поручении и в тот же день, при отъезде своем из Константинополя в Россию, поручил своему советнику Кумани войти в сношение с патриархией относительно майносского прошения. По совету моему, Никита Лаврентьев и Иван Ващихин отправились в Майнос, для собрания от общества подписей к приготовленному прошению. Чрез три дня они возвратились с прошением, за подписью общества и с приложением сельской печати. Для подачи прошения с ними вместе прибыли в Константинополь еще три человека поверенных от общества майноского. 20-го мая, я представился с пятью майносцами святейшему патриарху Анфиму. Майносцы вместе со мною приняли от патриарха благословение и после сего подали ему свое прошение. По прочтении его, патриарх сказал: «Дело ваше один я решить не могу, я его предложу на рассмотрение всего синода; он соберется чрез три дня, тогда приходите сюда и мы скажем вам решение «Отпустивши майносцев, патриарх оставил меня одного и вопросил меня: по какому случаю я с ними знаком? Я ему объяснил все обстоятельства дела. Выслушав, патриарх благословил и одобрил мое намерение.
24 мая я опять явился с майносцами в патриархию; было полное собрание членов синода, присутствовал и сам патриарх; на этот раз я взял с собою драгомана, который кроме русского знает хорошо и греческий язык. Чрез четверть часа, нас позвали в присутствие синода; я вошел с майносскими поверенными в синодальную залу, где св. патриарх сидел впереди всех иерархов на диване; с правой и с левой стороны на двух диванах сидели по восточному обычаю члены синода. Посреди зала стоял небольшой стол, при котором сидел протосинкел; он, по приказанию патриарха, читает все подаваемая в синод прошения вслух всех членов. Поклонившись патриарху в ноги и принявши от него благословение, мы отошли в сторону. Патриарх приказал протосинкелу читать прошение от майносцев вслух. По выслушании, патриарх обратился к майноским поверенным с сими словами: «вы знаете содержание этого прошения?» Знаем, отвечали они. На это св. патриарх, после минутного молчания, проговорил следующие утешительные для майносцев слова: «Великая Церковь, с духовною радостью и любовью, готова принять вас в свое общение; по прошению вашему, мы благословляем вам взять одного иеромонаха из русского Пантелеймонова на Афонской горе монастыря, для временного отправления богослужения, пока вы изберете из среды своего общества достойного человека, для поставления во священники». Майносцы в знак благодарности поклонились в ноги патриарху, с словами: «Спаси вас Христос, что вы нас не гнушаетесь». А я в свою очередь, нужным счел обратиться к синоду с сими словами: «Ваше святейшество! покорнейше прошу вас, принять к сведению сие: у этих просителей, некоторые церковные обряды, не согласны с обрядами нашей православной Церкви; а они желают, чтобы благословенный вами священник совершал у них богослужение, по их обрядам». «Если в этих обрядах нет догматической погрешности, то мы благословляем, предоставляя впрочем тебе, как их катехизатору, и твоей совести, и совести иеромонаха, который послан будет к ним из вашего монастыря, совершать богослужение по их обрядам.
Чрез два дня ты приди сюда, мы приготовим тебе три бумаги: одну в ваш монастырь; другую к кизическому митрополиту, в епархии которого находятся эти просители, а третью бумагу в их селение Майнос». Так ответил на мои слова патриарх; а из членов синода, никто не сказал ни одного слова.
Чрез два дня, я опять представился патриарху, взяв с собою на этот раз одного только уставщика Ващихина. Святейший Анфим вручил мне означенные три бумаги, за подписом своей руки и всех членов синода, с приложением патриаршей печати; притом приказал мне отправиться немедленно в свою обитель, для доставления одной бумаги на имя честных её старцев, которым предписывалось назначить одного иеромонаха и вместе со мною отправить в селение Майнос, для временного исправления богослужения; и остальные две бумаги я также должен был лично доставить по назначению, наперед побывавшие в своей обители. После этого казалось, что все дело кончено, прошение майносцев патриархией вполне было удовлетворено; теперь скоро у них будет правильно поставленное священство и единоверческая церковь, которой в Турции доселе не бывало; но на самом деле вышло совсем иначе, как объяснено будет ниже. Майноские поверенные были очень довольны решением патриарха; четверо из них отправились в свое селение Майнос, с приятной вестью для всего их общества, что у них скоро будет давно желаемый священник; а я с Ващихиным отправился на Афон, в свою обитель, за священником. Выданные мне патриархом в незапечатанных конвертах бумаги написаны были на греческом языке и по прибытии моем в монастырь переведены были на русский язык. Вот содержание этих бумаг.
1) «В русский на Афоне монастырь. Вручитель вам настоящего патриаршего, рекомендательного письма, преподобнейший в монасех, кир-Михаил, сокиновиат ваш, огласитель пребывающих в панормском селении «Майнос» епархии кизической, недавно возвратившихся в православие переселенцев из России, был послан ими, отправляется по нашему соизволению церковному, дабы согласно прописанному вами к его превосходительству, здесь состоящему послу Российской Империи, приискать из всего братства вашего, одного иеромонаха по его выбору, на то, чтобы поставить его в сказанном селении для духовного надзора за помянутыми новопросвещенными. Итак заповедуем вашему преподобию, дабы вы, в виду возвращения к православным догматам целой христианской общины, с усердием приявши прошение её, дали ей иерея, какого она изберет для сказанной боголюбезной цели, и снабдивши его законным отпускным видом, прислали его к нам, в сопутствии и поименованного посланного, дабы он (иерей), и от нас будучи снабжен нужными рекомендательными письмами, как кто его преосвященству, митрополиту кизическому, так и к вышесказанным новопросвещенным, отправился туда для исполнения дела священного его посольства. Божия же благодать и беспредельная милость буди с вами. 1872 г. Июня 1.
2) «Митрополиту кизическому Никодиму. Преосвященнейший митрополит кизический, пречестный экзарх всего геллеспонта, во Св. Духе возлюбленный брат и сослужитель нашей мерности, господин Никодим! Благодать буди вашему преосвященству и мир от Бога. Прилагаем, при настоящем нашем братском послании, копию с прошения, поданного нам от пребывающих в панормском селении «Майнос», из России переселившихся казаков, и еще другую с письма отцов священной во св. Горе киновии русской, из коих удостоверяемся, что сказанные епархиоты ваши, совершая доселе христианское богослужение по некоторым погрешительным обычаям, как приняли их со времени императрицы Екатерины II, ныне возвращаясь в недра православия и не имея священника для исправления религиозных их нужд, просили Церковь послать к ним иерея, из священной на святой Горе киновии русской. Итак приняв благосклонно усердное их прошение и теперь же послав к ним приличный ответ, мы вместе с тем написали и священной киновии, побуждая оную послать к вам иерея, одного с ними языка, который по прибытии сюда, в сопутствии посланного огласителя их Михаила, члена реченной киновии, будет снабжен нужным к вашему преосвященству рекомендательным посланием нашим, дабы он, признанный и вами начальственно, потом отправился на свое дело. Сие к сведению и руководству вашему. Благодать же Божия и беспредельная милость буди с вами. 1872 г. Июня 1. »
3) «Жителям селения Майнос. Честнейшие старшины и прочие благословенные христиане, жители селения Майнос, епархии кизической чада, в Господе нашем возлюбленные! Благодать буди вам и мир от Бога! Посланное к нам общее с подписями и печатями прошение ваше мы благосклонно приняли и увидели с душевною радостью и веселием, что вы, были объяты светом истинного богопознания, возвратились на путь спасения, лобызая священные догматы православия, почему мы, благосклонно принявши православное ваше исповедание, возвещаем вам настоящим нашим патриаршим посланием, что святая Христова Церковь не только приняла вас с отверстыми объятиями в недра православия, но и на прошение ваше о послании в общество ваше иерея, по желанию посланника и огласителя вашего монаха Михаила, мы благосклонно согласились и по этому вручили его преподобию письмо наше, написанное к игумену и отдам сущей на св. Горе священной киновии русской, чрез которое поручаем им, чтобы они, избравшие из всего братства их иерея, на то способного, послали его к нам, мы же, снабдившие его нужными наставлениями и рекомендательными письмами к его преосвященству, митрополиту кизическому, начальнику вашему, отправим его к вам, дабы он назирал вас душевно и исполнял религиозные ваши нужды. Сие в ответ и уведомление вам. Божия же благодать и беспредельная милость буди с вами. 1872 г. июля 1.
Итак ни в одной из этих бумаг не было упомянуто тех слов, которые высказал святейший патриарх, в присутствии всего своего синода, что по прошению майносцев дозволяется избранному ими в нашем русском монастыре на Афоне иеромонаху совершать богослужение по сохранившимся у них старопечатным книгам и обрядам, на правах единоверия, установленных в русской церкви. Не видя в бумагах этих слов, честные старцы пашей обители весьма были озабочены. Легко может случиться, рассуждали они, что по смерти патриарха Анфима, другой патриарх спросит нас и бедных майносцев: «кто вам позволил совершать богослужение по таким книгам и обрядам, которых в греческой Церкви никогда не бывало»? Если нет на это позволения на бумаге, нам отвечать будет тяжело. Да этого мало, что будущий патриарх спросит о сем, он пожалуй провозгласив еще анафему за такое нововведение в греческой Церкви!... Поэтому честные старцы решились просить вторично патриарха, чтобы он, высказанное им на словах благословение относительно богослужения по старинным книгам и обрядам в Майносе, благоволил выразить хотя в одной бумаге, по крайней мере в бумаге на имя кизического митрополита Никодима, в епархии которого находится селение Майнос. Впрочем честные старцы предписание патриаршее к ним не замедлили исполнить. Избрали одного из русских иеромонахов Израиля и послали вместе со мною в Константинополь, чтобы мы, побывавши лично у патриарха и получивши от него благословение, отправились к своему назначению в Майнос. С нами вместе отправился наш русский второй духовник, отец архимандрит Макарий. Последнего просил поверенный Ващихин, от имени всего своего общества, для освящения одной из их часовен на церковь, ибо он надеялся, что на таковое святое дело константинопольский патриарх преподаст ему и всем нам свое благословение; но и в этой надежде ошиблись.
Июня 22-го все мы трое представились патриарху Анфиму; он принял нас со вниманием; на просьбу же нашу, чтобы в бумаге к кизическому митрополиту выражено было его благословение совершать богослужение иеромораху в Майносе по русским старопечатным книгам и обрядам, он, обратившись ко мне, вот что сказал: «ты напиши мне подробное объяснение о этих обрядах, я рассмотрю его сам, рассмотрит и синод, и тогда скажу вам положительное решение относительно этого дела». Поклонившись патриарху, мы вышли от него. Объяснение я не замедлил представить, переведши оное на греческий язык; приложил к нему также копию с прошения московских старообрядцев и копию с резолюции московского митрополита Платона, в 16 пунктах 1800 г., тоже на греческом языке. Патриарх в это время находился на острове Халки, в Богословском монастыре, для экзамена учеников, – там были с ним и все члены синода. Я представился патриарху с иеромонахом Израилем; вместе с нами явились к нему и пять человек майносцев, которые нарочито приехали за нами из Майноса в Константинополь. Принявши от меня приготовленное мною объяснение об обрядах употребляемых при богослужении в русских единоверческих церквах, святейший патриарх сказал: «теперь рассматривать эти бумаги мне некогда; я пробуду здесь 10 дней; а когда приеду в Константинополь, рассмотрю их с членами синода и скажу вам наше решение. Преклонившись патриарху, я сказал ему: «ваше святейшество! в продолжении означенного вами срока, благословите меня и иеромонаха Израиля, побывать в ним не замедлили исполнить. Избрали одного из русских иеромонахов Израиля и послали вместе со мною в Константинополь, чтобы мы, побывавши лично у патриарха и получивши от него благословение, отправились к своему назначению в Майнос. С нами вместе отправился наш русский второй духовник, отец архимандрит Макарий. Последнего просил поверенный Ващихин, от имени всего своего общества, для освящения одной из их часовен на церковь, ибо он селении Майнос, для ознакомления с майносским обществом, которое чрез своих представителей, находящихся теперь здесь, усердно просило нас о том». Патриарх отвечал: «хорошо, очень хорошо, Бог вас благословит». Я испросил еще его благословение, но просьбе майносцев отслужить у них молебен с водосвятием, на что он также соизволил и благословил.
По прибытии из о. Халки в Константинополь, мы начали собираться в Майнос, до которого нужно было ехать восемь часов по Мраморному морю на пароходе и потом четыре сухопутно на конях. Атаман Никита Лаврентьев немедленно отправился один вперед, чтобы сделать распоряжение, для встречи нас в селении, которой, разумеется, мы не желали. Перед поездкой в Майнос, мы нужным сочли объяснить наше намерение российско-императорскому послу, который, одобривши его, пожелал сам лично видеть майноских поверенных, находившихся тогда в Константинополе; я не замедлил представить ему Ващихина и еще двоих с ним майносцев; он принял их ласково и в заключение вот что сказал им: «берегите отправляющихся к вам отцев, они люди почтенные и для вас нужны».
Давнее намерение побывать в Майноссе наконец осуществилось самым делом; 7 июня 1872 года мы собрались в путь. Сопутствовали мне нашего русского Пантелеймона монастыря, кроме иеромонаха Израиля, монах Иосиф и послушник Алексей. К нам присоединился один русский поклонник, из г. Ярославля, единоверец, купеческий сын Николай Корнилов. Он ездил с нами из одного любопытства чтобы посмотреть на русское селение, находящееся в азиатской Турции, от времен Екатерины II. Нас сопровождали четыре маносца (в числе коих был неразлучный Ващихин.) 8 числа утром высадились мы с парохода на азиатский берег в Бандрома. По осмотре наших вещей в таможне, мы находились часа два в этом городе, пока майносцы приискивали для нас лошадей с повозками. Так как близ этого города нет монастыря и монахов, то жители онпго смотрели на нас с особенным любопытством, особенно потому, что мы монахи русские и едем в русское соседнее им селение Майнос. О нашем появлении в их городе дошло до сведения митрополита. Последний приказал представить всех нас к себе на лицо. Ему было донесено, что майносские липоване везут к себе каких-то четырех русских попов и потому он пожелал видеть нас. «Откуда вы?» серьезно смотря на нас, спросил митрополит, когда мы представились ему с одним манойсцем. – С Афонской горы, из русского Пантелеймонова монастыря, отвечали мы ему. – « Зачем же вы сюда приехали?» продолжал допрашивать владыка, внимательно осматривая нас с головы до ног. Когда мы ему объяснили цель нашей поездки в Майнос и сказали, что мы едем туда по благословению патриарха Анфима, он вдруг переменил свое суровое обращение на ласковое, пригласил садиться и потребовал для нас кофе. Он говорил с нами с полчаса и о майносцах отзывался, что они люди добрые, но упорные раскольники, не слушают его архипастырских увещаний и не обращаются к православной Церкви. В заключение, митрополит записал наши имена, пожелал нам успеха в нашем предприятии и мы, откланявшись ему, вышли от него. Выехав за город, мы увидели пред собою ровную и хлебородную землю, пространством верст на десять, подобную которой редко можно встретить во всей Турецкой империи. Пользуясь прекрасной погодой, хорошей дорогой и рысистыми лошадьми, мы ехали скоро, верст по десяти в час. На встречу изредка нам попадались вооруженные Турки и Черкесы, которые производили на нас неприятное впечатление. На половине дороги, встретил нас майноский атаман Никита Лаврентьев; он соскочил с лошади, радушно раскланялся с нами и приветствовал нас словами: «милости просим!» потом опять сел на свою лошадь, помчался на ней что было силы и тотчас скрылся с глаз наших, хотя и мы ехали большой рысыо. Проехавши два часа от Бандры, мы увидели развернувшееся пред нами, обширное майноское озеро, на 30 верст в квадрате; на западном берегу его, видно было и русское селение, названное по озеру – Майнос. Не доезжая до Майноса верст семь, провожавшие нас майносцы посоветовали нам остановиться на один час, под предлогом покормить лошадей, но на самом деле они желали, чтобы за это время майносцы имели возможность приготовиться к торжественной встрече ожидаемых ими гостей. Не подозревая этой цели, мы остановились близ источника хорошей воды, в лощине, покрытой роскошной зеленью, скрывавшею от нас вид Майноса, и провели здесь время больше часу. Поднявшись с этого места и не доехавши трех верст до селения, мы увидели идущих к нам на встречу во многом числе жителей майносских; впереди всех шло около ста человек обоего пола детей, от пяти до пятнадцатилетнего возраста; поравнявшись с нами, они поклонились все вдруг до земли. Вслед за детьми, на расстоянии ста саженей, шли мужчины, старых, средних и молодых лет, более ста человек; поравнявшись с нами, все они сделали тоже, что и дети, – поклонились до земли. Позади всех, тем же земным поклоном встретили нас женщины и девицы, старых, средних и молодых лет, тоже около ста человек. Все эти люди были одеты по праздничному и все их три группы, соединясь в одну, провожали нас до самого селения. На всех лицах заметна была радость; потому что все они были убеждены, что теперь к ним прибыл и навсегда у них останется давно ожидаемый священник. В конце селения опять встретил нас старшина оного, Никита Лаврентьев, с почетными стариками и проводил до своего дома; вне дома, на улице, стоял стол покрытый белой скатертью, а на столе лежали хлеб и соль. Отблагодарив за такой радушный привет старшину и все общество, я попросил их прежде всего дозволить нам побывать в их часовне. Просьба моя была исполнена: мы вошли в небольшую каменную часовню, устроенную наподобие церкви с иконостасом и царскими вратами. За нами вошли старшина, уставщики, весь собравшийся на улице народ, который наполнил всю часовню. Войдя, мы положили семь поклонов, по старообрядческому обычаю и приложились к местным иконам. Потом я, обратившись к предстоящей публике, сказал короткое словцо, приличное месту и случаю. Из часовни сопровождаемые атаманом и народом, мы пришли в дом первого. В передней избе был накрыт для нас стол, за который мы, по приглашению хозяина, и уселись; вместе с нами сел сам хозяин Никита Лаврентьев и по его приглашению, уселись также некоторые почтенные старики, грамотеи и уставщики двух часовен. Перед обедом мы прочитали обычную молитву: Отче наш». Иеромонах Израиль, благословил трапезу. Майносцы молились вместе с нами. Кроме застольных в избе сидели на скамьях и стояли на ногах, около пятнадцати человек; также на дворе и на улице под окнами толпились мужчины и женщины. Все они с напряженным вниманием смотрели на нас; все желали слышать, что мы будем говорить с их вожаками.
– Ну, честные отцы, мы вашему приезду так все рады, что у нас теперь словно какой-нибудь великий праздник. Такими словами начал разговор Никита Лаврентьев.
– Да спасет вас Христос за такое радушное гостеприимство! отвечали мы. После этого началось продолжительное радушное угощение. Было перемены четыре рыбы; потом яйца, молоко. За каждою переменой подносился каждому гостю большой стакан красного вина; кто не пил, того хозяин всячески упрашивал и умаливал выпить хоть немного. Такое умаливание показалось нам скучным, но мы переносили его, чтобы не оскорбить гостеприимного хозяина Разговор майносцев за обедом был самый оживленный. Под влиянием лозного, домохозяин и его друзья готовы были продержать нас до самого вечера за обедом и продержали бы, если бы, просидевши целых два часа, мы не попросили освободить нас из-за стола.
Обычай у майносцев, усердно подчивать гостей, сохранился древнерусский: домохозяин, наливши рюмку водки, или стакан вина и держа в левой руке, правой рукой изображает крестное знамение, с произношением вслух Иисусовой молитвы; потом обращаясь к гостям, поднявшись с места и кланяясь, говорит: «благословите честные отцы! будьте здоровы господа! будь здоров Иван Васильевич! Василий Иванович! Карп Семенович!» и так переберет по имени и отечеству всех присутствующих гостей, кивая головой пред каждым, а потом вновь перекрестясь, выпивает. Тоже самое делает и каждый гость, пред выпивкой из каждого стакана. Употребляя водку и вино, майносцы не пьют ни чая, ни кофе; даже нет ни в одном доме, во всём селении, самовара или кофейника. Они считают за великий грех употребление чая и кофе.
10-го июля, в день Положения ризы Христовой, после служения всенощной и по прочтении часов, иеромонах Израиль отслужил молебен Спасителю и Божией Матери с водоосвящением. Во время служения молебнов и водосвятия, вся часовня была наполнена народом; а по окончании служения все до одной души подходили ко кресту и окропляемы были иеромонахом св. водой.
Майносцы несказанно радовались и утешались той надеждой, что теперь этот священник останется у них навсегда. Они прежде слышали, что патриарх благословил взять одного иеромонаха из русского монастыря на Афонской горе, с тем, чтобы он совершал у них богослужение по их любимым книгам и обрядам. Значит все дело кончено, теперь этот иеромонах здесь, хлопотать об нем больше нет никакой нужды.... Но, к сожалению, бедные майносцы радовались не долго, и радость их обратилась скоро в сетование. Утром, накануне нашего отъезда из Майноса в Константинополь, в квартиру нашу пришел уставщик успенской часовни Семен Адрианович, и просил иеромонаха окрестить одного больного младенца; но так как мы от патриарха не имели благословения, до окончания дела совершать таинства, то посему не могли удовлетворить просьбу Адриянова; притом объяснили ему, что по совершении таинства крещения, нужно младенца помазать и св. миром, а мира при нас нет.
– Да у нас есть свое миро: отвечал Семен Адриянов.
– Ваше миро сомнительное, им помазывать нельзя, заметил я Адриянову. На это он ничего не возражая, вышел из пашей квартиры. Вечером, кроме Адриянова явились к нам атаман Никита Лаврентьев, уставщик Ващихин и два почтенных майносца. Они начали спрашивать: почему миро, хранящееся у них, мы признаем сомнительным? и откуда мы возьмем миро, для помазывания их младенцев?
– Потому именно мы не признаем ваше миро за действительное, что освящение его может совершать только епископ, а епископов во всем вашем старообрядческом обществе нигде нет и не было около двухсот лет, с тех пор, как ваши предки отделились от нашей православной Церкви. Освященное же миро, мы можем для вас получить от патриарха в то время, когда получим от него же разрешение на бумаге совершать прочие таинства по вашим книгам и обрядам, – ответил я.
– Наше миро привезено было из России; оно освящено еще при древнем благочестии, до патриарха Никона; а у Греков теперь мира нет, оно утонуло в Мраморном море, вместе с престолом из св. Софии, который везен был на корабле, при осаде Константинополя. Так проговорил Ващихин.
– Никак я не ожидал это слышать от тебя, Иван Васильич; такое понятие о таинстве мира простительно быть может кому-нибудь другому, но не тебе. Драгоценный и священный престол, взятый из Софийского собора и везенный на корабле, положим, действительно утонул в Мраморном море, но зачем ты присовокупил к престолу св. миро? Положим наконец, что с престолом вместе везена была в сосудах и часть мира, и это миро с престолом опустилось также на дно моря; но Церковь Христова осталась на земле, доселе пребывает и будет пребывать до скончания века, её не могут одолеть и самые врата адовы, по обетованию Христову. В Церкви Христовой, как прежде были, так и ныне есть и всегда пребудут епископы; им дана от небесного архиерея Иисуса Христа власть, совершать освящение мира, как и прочие все шесть таинств; они совершали прежде, совершают ныне и будут совершать эти необходимые таинства, для спасения верных, пока будет существовать мир. Кажется, я много доказывал тебе, что греческая церковь осталась нисколько не поврежденною в догматах веры до сего времени, хотя и находится более 400 лет под игом неверных Турок. Итак, для чего же ты, подымаешь еще неуместный вопрос о таинстве мира, которого будто бы теперь в греческой церкви более не существует? проговорил я, с удивлением смотря на Ващихина...
– Так-то так, а только мы лучше согласились бы принят миро от российской Церкви, чем от патриарха. Уж больно нам греки не нравятся. Нам кажется, нет у них древнего благочестия. Все они прельстились бесовской травой табаком, курят малый и старый, даже курят сами попы и архиереи; какое уже там будет миро! А в российской церкви этого не слышно, там попы и архиереи живут много лучше, потому что третий Рим Москва еще не совсем пал, и там еще есть благочестие. Поэтому нельзя ли вам похлопотать, чтобы миро для нас можно было достать от российской, а не от греческой церкви? – проговорил Ващихин.
Большего мне стоило труда, чтобы убедить Ващихина и его единомышленников в том, что российская Церковь во всех догматах и обрядах согласна с греческою и что освящение мира точно также совершается в греческой церкви, как оно совершается и в Русской.
По выслушании моих доказательств, вожаки майноские несколько (как заметно было) убедились в их истине; но все-таки просили нас, хоть на первый случай, для успокоения совести немощных своих братий, взять миро не от патриарха, а от русского архимандрита, который находится в Константинополе при русском посольстве. Чтобы успокоить немощных в разуме, мы обещались удовлетворить просьбу вожаков майноских, если только будет это возможно.
Итак, относительно мира майносцы успокоились; но они сильно взволновались, когда узнали, что иеромонах Израиль собирается вместе с нами ехать в Константинополь....
– Ты куда же, отец, собираешься от нас? со скорбью вопрошали они иеромонаха.
– В Константинополь, отвечал он.
– Зачем?
– Как зачем? К патриарху за благословением.
– Да ты уже был у патриарха и получил от него благословение для служения у нас. Зачем же еще ходить к нему?
– Я получил благословение от патриарха только побывать в вашем селении и отслужить молебен с водосвятием, что и исполнил; а на совершение таинств он мне благословения не давал, до окончания дела. Рассмотревши подробное объяснение о ваших старых обрядах, быть может и благословит патриарх совершать мне по ним богослужение, – проговорил иеромонах
13-го июля, с большой скорбью проводили нас майносцы из своего селения. Не покиньте нас несчастных, честные отцы, Бога ради поскорее приезжайте к нам. Вы видите, какую мы терпим нужду без попа. Сколько младенцев накопилось некрещеных! сколько женихов ц невест помолвленных и сколько помирают без покаяния! Так говорили они со слезами на глазах, провожая пас за селение. Сам атаман Никита Лаврентьев провожал нас до города Бандры, а уставщики: Иван Ващихин и Семен Адриянов до Константинополя. Последние были посланы обществом майноским с нами, чтобы узнать о решении, какое сделает патриарх, относительно их церковных обрядов.
16-го июля мы явились в патриархию, где в тот день было собрание членов синода, под председательством патриарха,
– Бывши в Майносе, что вы там видели? велико ли это селение, сколько в нем всех домов, сколько там душ обоего пола, что вы могли сделать за все время вашего там пребывания и все ли то общество согласно присоединиться к св. Церкви? – так вопрошал нас святейший Анфим.
– В настоящее время насчитывается в Майносе 150 домов, около 800 жителей обоего пола. Они имеют два небольшие молитвенные дома. Кроме религиозных бесед с этим обществом, мы только могли, по их желанию, отслужить молебен Спасителю и Божией Матери с водоосвящением, имея на это благословение от вашего святейшества. Все это общество без исключения желает присоединиться к св. нашей православной Церкви, но вместе с тем желает сохранить у себя те русские старые церковные книги и обряды, о которых уже известно вашему святейшеству из моего подробного объяснения. Сими словами ответил я патриарху.
– Ты потрудись внушить майносцам, чтобы они приняли обряды нашей православной Церкви, если вполне желают присоединиться к ней, проговорил св. Анфим
– При всем искреннем моем желании исполнить возлагаемое на меня вами послушание, оно мне кажется неисполнимым. Скорее майносцы останутся при прежнем своем заблуждении, нежели согласятся переменить свои старые церковные книги и обряды, к которым они привыкли от младенчества – ответил я патриарху.
– Не отчаивайся в этом добром деле, тебе Бог поможет; святая Церковь, для которой ты трудишься, будет за тебя к Нему молиться. Допустить же эти обряды при богослужении, о которых ты объяснил нам, мы не можем, – сказал патриарх.
– В двуперстии, употребляемом майноскими липованами, для крестного знамения, есть догматическая погрешность, – прибавил один из членов синода. – На эти слова патриарха и митрополита, я выразился так: из сожаления ко многим погибающим душам, я сыновне прошу вас, оказать такое архипастырское ваше снисхождение к майносцам, какое оказала к подобным людям наша русская православная Церковь. Если бы в объясненных вам мною церковных обрядах была какая либо догматическая погрешность, тогда и наша русская православная Церковь не могла бы оказать того материнского снисхождения, которое оказала попа к заблудшим чадам её, русским старообрядцам. Относительно же перстного сложения, употребляемого русскими старообрядцами, а также и майноскими жителями, для крестного знамения, я осмелюсь сказать, что в нем нет догматической погрешности, потому что старообрядцы, делая на себе крестное знамение двумя перстами, выражают ту мысль, что Иисус Христос есть Бог и человек. А такие понятия о Иисусе Христе православны.
По выслушании моих слов, помянутый член синода, приподнявшись с своего места и сложивши три перста, серьёзно сказал: «вот так должно креститься, так и ты научи их слагать персты для крестного знамения!» А патриарх заключил: ты не оставляй майносцев без внимания, побеседуй еще с ними, быть может они и согласятся переменить двуперстное на трехперстное сложение.
– Не надеюсь порадовать успехом ваше святейшество в этом деле; посему прошу вашего благословения отправиться мне в свою обитель на Афон; там предстоит праздновать храмовой праздник св. великомученика и целителя Пантелеймона, и там посоветовавшись с нашими честными старцами, быть может, если угодно будет Богу, я еще побываю в Майносе для религиозных бесед с майноскими жителями. Так выразился я пред патриархом.
– Хорошо! Бог благословит! ответил он.
Принявши благословение от патриарха, мы отправились из патриархии и объявили поверенным майносским о решении её относительно их церковных обрядов. С душевною скорбью они расстались с нами и отправились в Майнос, – хотя мы и утешали их надеждою, что усердное желание иметь у себя законное священство Бог поможет исполнить им со временен.
Пред отъездом на Афон, я нужным счел представиться русскому посланнику; выслушав от меня рассказ о нашей поездке в Майнос и об отзыве патриарха относительно русских старых церковных обрядов, он посоветовал мне подождать несколько времени, пока патриархия окончит болгарский вопрос, а майносцев не оставлять без внимания. При этом его высокопревосходительство обнадеживал меня, что со временем относительно этого дела легко будет уладить с патриархиею.
Ласковая беседа и основательный совет этого высокого покровителя православных христиан в Турции совершенно ободрили меня в скорби о неуспехе в возложенном на меня обителью поручении. По прибытии же моем на Афон, честные наши старцы еще более утешили меня скорбного и выразили надежду, что если угодно будет Господу Богу, то Он поможет майносцам иметь у себя правильно поставленное священство и церковь, на правах единоверия.
Проведя храмовой праздник, успенский пост и в праздник самого Успения Божией Матери причастившись святых Христовых Таин, я опять начал собираться в Майнос; честные старцы св. обители нашей нужным сочли еще послать меня туда для того, чтобы жители майноские после своей неудачи принять правильное священство, не вздумали пригласить к себе какого-нибудь беглого или от лжеиерархии австрийской попа. А когда исполню это поручение, благословили меня съездить на Дунай, для бесед с проживающими там старообрядцами, которые принадлежат в одной секте с Майносцами.
Это новое послушание, возлагаемое на меня честными отцами, сначала казалось мне непосильным, но я не мог отказаться от него и надеясь на святые их молитвы, начал собираться в путь.
Но отчет об этой поездке отложу до другого времени.
Русского Пантелеймонова, на Афоне,
монастыря инок Михаил
Сентябрь 30 дня
1873 года.