Несколько слов относительно взгляда проф. Н.О. Каптерева на перстосложение древних киевлян, сербов и греков

См. также:

Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. Время патриаршества Иосифа проф. Н.Ф. Каптерев

О перстосложении для крестного знамения и благословения архим. Никанор (Бровкович)

О перстосложении для крестного знамения: (по поводу книги г. Каптерева) проф. Н.И. Субботин

В 1887 году на страницах «Православного Обозрения» (№№ 1,2, 4 и 12) появилась вступительная часть исследования профессора московской духовной академии, H. Каптерева: «Патриарх Никон как церковный реформатор и его противники». В том же году введение это вышло и отдельным изданием, под заглавием: «Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. Выпуск первый. Время патриаршества Иосифа». Чуткие ко всему, что печатается у нас о расколе, ревнители «древляго благочестия» к статье г. Каптерева отнеслись даже более, чем чутко. Знакомые с профессором по его прежнему, не неблагоприятному для старообрядчества, сочинению: «Характер отношений России к православному востоку в XVI и XVII ст.», раскольники были заинтересованы новым произведением г. Каптерева даже прежде выхода его в свет.¹ А как приняли они это произведение, когда оно увидело наконец свет Божий, и рассказать трудно. Желающий подробно узнать об этом пусть обратится к «Летописи» раскола в «Братском Слове».²

Говоря о «книжных исправлениях» при патриархе Иосифе, г. Каптерев обращает свое внимание на тех лиц, которые вели это дело, и доказывает, что «книжными справщиками при (патр.) Иосифе никак не могли быть такие лица, как Аввакум, Неронов, Лазарь и друге противники церковной реформы (патр.) Никона». Книжную справу в патриаршество Иосифа, по мнению г. Каптерева, ведали люди образованные, сознавшие нужду исправления книг по греческому тексту, признававшие полезность научного образования и особенно безусловную необходимость его для книжных справщиков, словом, такие люди, которые не могли испортить печатаемые ими книги. Откуда же в таком случае «всеми признаваемая порча наших церковных книг при патриархе Иосифе»? Обычный взгляд на эту порчу, отвечает г. Каптерев, страдает сильным преувеличением. «Как несправедливо мнение, чтобы книжными справщиками при патриархе Иосифе были известные противники церковной реформы Никона, протопопы: Неронов, Аввакум, Лазарь и другие, так решительно несправедливо мнение, будто бы наши церковные книги при патриархе Иосифе подверглись особой порче и искажению вследствие невежества иосифовских книжных справщиков. Главным и почти единственным основанием для обвинения книжных иосифовских справщиков в невежестве, порче и искажении ими наших книг служит то обстоятельство, что только при патриархе Иосифе в наши печатные церковные книги внесены были в первый раз известные старообрядческие особенности – учение о двоеперстии в крестном знамении, двоение аллилуйи и пр. Но вопрос в том, действительно ли книжные справщики времен патриарха Иосифа должны нести всю вину и всю ответственность за внесение ими в наши церковные книги известных так называемых старообрядческих особенностей, или для того времени эти особенности вовсе не были тем, чем он стали после церковной реформы Никона? В видах более правильного и беспристрастного решения вопроса возьмем важнейшую статью – учение о двоеперстии и посмотрим, откуда и как взялся этот обычай, чтобы видеть, насколько правы были или нет Иосифовские справщики, внося это учение в наши печатные церковные книги».³ Отвечая на поставленный вопрос, г. Каптерев пишет целое исследование.⁴ С крайней резкостью отзываясь о православных полемистах с расколом⁵, он доказывает, что «господствующей и преобладающей формой перстосложения в Московской Руси было двоеперстие», «тоже самое было и в Киевской Руси до Петра Могилы»; что «двоеперстие существовало у сербов, существовало в известное время, как господствующий обычай, и в самой константинопольской церкви, которая и передала его русским при их обращении в христианство»⁶. Эти-то доказательства г. Каптерева и привлекли к его сочинению восторженное внимание раскольников. «Свидетельство от враг совершеннейшее бывает», говорили в старину русские люди. Тоже повторяют и нынешние раскольники. И вот они видят, что «никонианин», профессор духовной академии выступает в качестве обличителя противораскольнических полемистов и в качестве защитника двуперстия, этого величайшего «догмата» раскола... В 1888 году произведение г. Каптерева было утилизировано раскольниками и особенным образом. Известный апологет «Австрийской Иерархии», Онисим Васильев Швецов, ныне «древлеправославной церкви священноинок Арсений», при посредстве типографского станка подарил в том году старообрядческий мир своим сочинением: «Показание всеобдержности двуперстного сложения в древней православной церкви и погрешностей против святого Евангелия в новообрядствующей грекороссийской церкви» [«Яссы (?), 1888, типография Б.Н. П....к»]. Сказав в «Предисловии», что «происхождение двуперстия грекороссийская церковь хотя приурочивала и ко многим еретикам и в нем находила богохульное образование, но наконец принимает его уже и в свое сообщество, а некоторые из ее последователей и происхождение оному признают уже не из общества каких-либо еретиков, но от глубокой древности святой православной вселенской церкви», – сказав это в «Предисловии», Швецов в самом сочинении («глава первая: показание, что двуперстное сложение для крестного знамения и благословения есть апостольское предание во святой церкви, и благочестно изобразует символ православной веры») пишет: «К большей победе последних над первыми (т. e. старообрядцев над православными) о всеобдержном церковном содержании в древности двоеперстия пишут и из новообрядствующих ученые мужи: из греков составители книги Пидалион (Кормчей)...., а из русских Филарет, епископ рижский, в Чтении московск. общества истории и древностей за 1847 т. № 7, и профессор московской духовной академии Каптерев в статье: Патриарх Никон и его противники. Последний, опровергая тех, которые творят, (что) якобы московское невежество времен патриарха Иосифа изобрело двоеперстие, широко проводит историческую черту о существовании в древней церкви двоеперстия. Он на вопрос: какое перстосложение употреблялось собственно в Московской Руси для крестного знамения, как господствующий, признаваемый всею церковью, обычай? говорит»⁷... и т. д. – следуют обширные, буквальные выписки из книги г. Каптерева⁸, которые заканчиваются таким замечанием: «И так, если и не содержатели двоеперстия, но сообщники изменникам оного, дают такое о нем свидетельство, то за древнюю церковную всеобдержность двоеперстия не остается никакой тени сомнения, ибо когда не свои, а чужие со стороны врагов, свидетельствуют о истине, то свидетельства их достоприятнейша суть»⁹.

Книга Швецова получила широкую распространенность среди раскольников, особенно австрийского согласия. Еще большую распространённость приобрело подлинное сочинение г. Каптерева. Мы имеем верные сведения о том, что даже в провинциальной глуши, в далеких деревушках, православным миссионерам часто и очень часто приходится наталкиваться на такого рода сцены. Начинается беседа. После предварительных замечаний миссионер предлагает раскольникам защищать «свое состояние». И вот к столу пробирается какой-нибудь раскольнический грамотей. С торжеством потрясая засаленным №-ом «Православного Обозрения», или читанным-зачитанным произведением г. Каптерева, он заявляет с апломбом: «Что нам, отец, много толковать с тобою! Почитай-ка, что пишут о древнем благочестии умные люди из вас же самих!» ... О заправских старообрядческих начетчиках и говорить нечего.

Эти обстоятельства и вызвали нас на посильную оценку суждений г. Каптерева.

B 1887 году в «Братском Слове» проф. Субботиным начат разбор исследования г. Каптерева о двуперстии и проанализировано все то, что сказано последним о перстосложении в Московской Руси¹⁰. Оставляя поэтому эту часть изложения г. Каптерева в стороне, мы прямо приступим к рассмотрению его мнений о двуперстии у древних киевлян, сербов и греков, тех мнений, которые у г. Субботина, за прекращением его статей о книге г. Каптерева, остались совсем не разобранными, а у преосв. Никанора в его «Беседе о перстосложении для крестного знамения и благословения» («Странник», 1888 – 1890 гг., и отд. издан. Спб. 1890 г.), написанной по поводу сочинения г. Каптерева, рассмотрены только мимоходом. Заметим предварительно, что мы не будем вести речь вообще о личных взглядах г. Каптерева на перстосложение киевлян, сербов и греков, не будем говорить вообще о том, что думает он об этом предмете. Отчасти в основном своем сочинении, а главным образом в своей заметке: «Оправдание на несправедливые обвинения» («Православное Обозрение», 1888 г., ч. IL, стр. 693 – 198; ч. III, стр. 71 – 116), представляющей из себя ответ на статьи г. Субботина, г. Каптерев сказал не мало и таких слов, которые в значительной мере противоречат его суждениям, восхищающим раскольников и смущающих многих не раскольников. Наша речь будет только о неосторожных, резких суждениях профессора, – тех суждениях, которые, быть может и помимо желания их автора, обратились в камень преткновения для многих.

Двуперстие, пишет г. Каптерев, «не было принадлежностью» одной Московской Руси. Что это так, «на это мы имеем прямые и решительные доказательства. По указаниям наших библиографов в Киеве в 1584 году было напечатано небольшое сочинение под заглавием: «Максима инока, како подобает знаменоватися крестным знамением». В действительности это не есть слово Максима о крестном знамении, но произведение неизвестного автора, хотя в нем самое учение о перстосложении изложено согласно с Максимом, именно» – здесь проповедуется двуперстие. «В 1596 году в Вильне была напечатана Лаврентием Зизанием Азбука, в приложении которой помещено было сочинение его брата Стефана Зизания под заглавием: «Изложение о православной вере». В конце этого изложения веры находится особая статья «О знамении крестном», в которой заключается « – учение о двуперстии... «В 1602 году в Вильне была напечатана книга под заглавием: «О образех, о кресте, о хвале Божией и о хвале и молитв святых и о иных артыкулех веры, единое правдивое церкве Христовы». В этой книге, в пятой главе « – повелевается для крестного знамения слагать персты двуперстно... «Около двадцатых или в двадцатых годах XVII столетия в Киеве была напечатана книга под заглавием: «Книга о вере единой, святой, соборной, апостольской церкви», во второй части которой, в статье «О знамении крестном» – речь идет о двуперстии... «Не только в печатных книгах, но и в разных южнорусских рукописных сборниках, где только говорится о крестном знамени, всегда содержится учение о двоеперстии. Так оно находится в тех многочисленных сборниках, которые известны под именем Литовских Просветителей, оно содержится и в той рукописной южно-русской книге о Вере, сочинении киевского михайловского игумена Нафанаила, которая в простом дословном переложении была потом напечатана в Москве в 1648 году». Что же следует из всего этого? Следует то, утверждает г. Каптерев, что «двоеперстие признавали правым, открыто его проповедовали и в первый раз внесли его в свои печатные книги южно-русские ученые, уже по примеру которых и иосифовские книжные справщики внесли учение о двоеперстии в московские печатные книги, заимствовав у киевлян и самую редакцию в изложении этого учения». Следует то, что «и Киевская Русь также, как и Московская, держалась до половины XVII века того же двоеперстия». Следует то, что «двоеперстие существовало в древней Руси, как общий обычай, еще до разделения митрополий, вплоть до самой половины XVII века, когда с начала в Киевской Руси (при Могиле), а потом и в Московской (при Никоне) произведена была однородная церковная реформа»¹¹. Итак, выдвинутые г. Каптеревым свидетельства приводят, по его мнению, к той мысли, что двуперстие, появившись в Киевской Руси одновременно с введением у нас христианства, существовало здесь и до разделения митрополий и после разделения до самой половины XVII века, существовало в качестве обычая всеми признанного, всеобдержного, такого, которого держалась вся Киевская Русь.

Приведенные г. Каптеревым свидетельства обнимают время c конца XVI до сороковых годов XVII стол.; самое древнее из них относится приблизительно к 1584 году. Но можно ли на почве этих свидетельств строить выводы даже о том, какого перстосложения держалась Киевская Русь в первое время после разделения митрополий, т. e. более чем за сто лет до 1534 г. (с 1461 года до издания слова «Максима инока»)? А г. Каптерев, отправляясь от своих посылок- свидетельств, ведет такую речь: «двоеперстие существовало в Древней Руси, как общий обычай, еще до разделения митрополий, с самого начала введения у нас христианства». Факты XVI, конца XVI, и XVII вв., обращаются у г. Каптерева в посылку для категорического суждения о временах X века!.. В довольно многих сочинениях южнорусских писателей XVII в. можно находить мысли, близкие к латинству и протестантству¹². Что сказал бы г. Каптерев, если бы мы, перечислив подобные книги, заявили: «Киевские ученые XVII в. проводили в своих сочинениях не строго православные идеи; очевидно, что латинские и протестантские лжеучения появлялись на нашей почве еще до разделения митрополий, с самого начала введения у нас христианства?» Не назвал ли бы он подобное заявление по меньшей мере крайне поспешным? А чем же основательнее его заверение о двуперстии «с самого начала введения у нас христианства?»

Г. Каптерев, кажется, и сам сознает неустойчивость своей постройки и потому старается подкрепить ее такого рода соображением. «Киевская Русь в церковном отношении, с первых времен введения у нас христианства до конца второй половины XVII века, всегда находилась в зависимости от константинопольского патриарха, под его высшим ведением и водительством... При таких условиях в южнорусской церкви никак не могло появиться, а тем более так долго существовать двоеперстие в крестном знамении, если бы оно действительно было только позднейшим новоизмышленным искажением единственно правой и единственно древней формы перстосложения – троеперстной. Если же греки, сами уже употреблявшие в XVI и XVII столетиях троеперстие, оставляли однако у киевлян двоеперстие, то это показывает, что они видели в русском двоеперстии древний, прочно установившийся и потому привычный для народа обычай и притом такой, в котором они, греки, не находили ничего предосудительного или несогласного с истинным православием»¹³. Если расчленить эту слитную речь г. Каптерева, то соображение его нужно формулировать таким образом: если бы греки, под высшим ведением и водительством которых находилась Киевская Русь до конца XVII ст., считали: a) троеперстие единственно правой и единственно древней формой перстосложения, б) двуперстие же обрядом новым и неправым, то они не допустили бы двуперстию проникнуть в южнорусскую церковь; двуперстие «долго» (?) существовало в Малороссии; следовательно, взгляд греков на троеперстие и двуперстие был иной, и значит двуперстие (и на деле) явилось в Киевской Руси не как искажение сложения троеперстного: оно существовало здесь, как обычай «древний, прочно установившийся и потому привычный для народа».

Мы затрудняемся перечислить все логические и фактические промахи, которыми переполнен этот силлогизм.

1) Если бы греки считали неудобным «оставлять» у киевлян двуперстие, они не «оставляли» бы его здесь; греки «оставляли» у киевлян двуперстие; значит, они видели в нем обычай «древний, прочно установившийся» и т. д. В 1596 году Стефаном Зизанием издано было в Вильне толкование на 15 огласительное слово св. Кирилла Иерусалимского. В этом толковании, между прочим, сказано: «О похожению Духа Святого все святые держалися, и на соборе первом Ниценском, и втором Константинопольском вселенском у вызнаню вери так положили. А на третьем соборе вселенском в Ефесе, где Келестина папу Римского прокляли»¹⁴ и т.д. «Киевская Русь в церковном отношении, с первых времен введения у нас христианства до конца второй половины XVII века, всегда находилась в зависимости от константинопольского патриарха. При таких условиях в южно-русской церкви никак не могло появиться» мнение о папе римском Целестине, как об еретике, если бы это мнение представлялось грекам неразумным. Рассуждая так, как рассуждает г. Каптерев, мы должны признать, что в XVI в. известного защитника православия (против Нестория), римского первосвятителя Целестина, признанного церковью святым (память его 8 апреля), иерархи греческой церкви готовы были считать еретиком. – Около 1602 г., по всей вероятности в Вильне, была напечатана книга под заглавием: «О образах, о кресте, о хвале Божией»… В сочинении этом – книги: Иисуса Сирахова, Товита и Маккавейская выставляются, как книги канонические¹⁵… Итак? Итак, должен сказать г. Каптерев, если захочет остаться верен себе, греки «оставляли» у киевлян мнение о неканонических книгах, как книгах канонических потому, что не находили в этом мнении «ничего предосудительного или несогласного с истинным православием». Вот до чего придется договориться, если практиковать такие способы доказательств, какие употребляет г. Каптерев!

Греки не «оставляли» у киевлян ничего такого, что не считали нужным оставлять. Почему же так должны мы думать? Потому, что «Киевская Русь в церковном отношении» … и т.д.? Но что же следует из всего этого? Следует ли отсюда то, что греки считали нужным налагать свою руку на все, в чем южно-руссы в церковном отношении разнились от греков? Следует ли отсюда то, что греки знали все особенности церковной жизни Южной Руси, особенности не только церковно-бытовые, но и церковно-литературные? Следует ли отсюда и то, что греки имели фактическую возможность не оставлять у киевлян того, что они считали подлежащим изъятию?

2) Если бы греки считали троеперстие «единственно правой и единственно древней формой перстосложения», то они бы не допустили двуперстия в южную Русь… Что греки могли допустить двуперстие в Киевскую Русь только в том случае, если бы у них не было взгляда на троеперстие, как на перстосложение единственно правое, это понятно: раз всякое другое перстосложение кроме троеперстного представлялось бы грекам перстосложением не правым, разрешать употребление его греки, конечно, не нашли бы возможность. Но почему же, допуская двуперстие, греки необходимо должны были смотреть на троеперстие, как на форму перстосложения не только не единственно правую, но и не единственно древнюю? Почему выдвигая соображения, так сказать, догматические, они непременно должны были выставлять в данном случае и справки историко-археологические? По словам самого г. Каптерева, двуперстие есть «позднейшая форма перстосложения по отношению к древнейшей – одноперстию»: «в первые века христианства знаменовались в крестном знамении одним перстом»¹⁶. Что же? Греки ввели у себя двуперстие потому, что не считали одноперстие обрядом «единственно древним», – потому, что «в первые века христианства знаменовались в крестном знамении»... не одноперстно только? Ужели в самом деле г. Каптерев думает, что обряд в церковное употребление может войти только тогда, когда, так сказать, на дороге ему не стоит другой «единственно древний» обряд? По известным причинам и в известное время в церкви греческой начал утверждаться обычай преподавать мирянам Тело и Кровь Христову вместе, при помощи лжицы. Ведь не думает же г. Каптерев, что греки допустили этот обычай потому, что на прежний обычай – причащаться отдельно Тела Христова и отдельно Крови Христовой – они смотрели, как на обычай не «единственно древний». Почему же в таком случае г. Каптерев проводит такую мысль относительно перстосложения? Мы не хотим говорить, что греки XVI–XVII вв. непременно относились к троеперерстию, как к перстосложению единственно древнему. Очень может быть, что и они представляли дело так, как представляют его нынешние исследователи древностей (в том числе и православные полемисты). Очень может быть, что и они читали и слыхали о древнем одноперстии. Мы хотим сказать, что положение г. Каптерева если бы греки видели в троеперстии обряд единственно древний, то они не допустили бы двуперстия, – произвольно. Греки XVI-XVII столетия могли видеть в троеперстии обряд единственно древний (содержа троеперстие сами и находя его у других «народов христианских от Востока и до Запада», содержа его давно, со времен незапамятных, греки могли и забыть о древнем одноперстии) и тем не менее могли оставлять и двуперстие, раз они, греки, в нем не находили ничего предосудительного или несогласного с истинным православием.

3) Если бы греки видели в двуперстии обряд неправый и новый, то они не оставляли бы его у киевлян... Бесспорно, если бы греки могли оставлять или не оставлять у киевлян то, что считали нужным оставить или не оставить, они не потерпели бы здесь двуперстия, раз оно представилось бы им обычаем предосудительным или несогласным с истинным православием. Докажи, поэтому, нам г. Каптерев то, что греки, сии уже употреблявшие в XVI и XVII столетиях троеперстие, оставляли однако у киевлян двоеперстие, мы, ничтоже сумняся, повторили бы вместе с ним; значит, греки не считали двуперстие обычаем неправым. Но почему же греки для того, чтобы оставлять у киевлян двуперстие, должны были видеть в последнем обряд не только правый, но и непременно древний? Почему они не могли отнестись благосклонно к двуперстию потому одному, что не находили в нем «ничего предосудительного или несогласного с истинным православием?». Почему в данном случае им необходимо нужно было ставить еще вопрос о древности двуперстия? Быть может, греки, ведавшие в XVI–XVII вв. Киевскую Русь, были воспитаны на каких-либо особенных представлениях о церковных обрядах? Г. Каптерев этого не говорит. Наоборот, он замечает, что между греками, оказывавшими влияние на церковную жизнь южной Руси, были «люди ученые».¹⁷ Или, может быть, самый обычай, который подлежал суду греков, самое перстосложение для знамения крестного требовало каких-нибудь необычных, экстраординарных отношений к себе? Г. Каптерев не говорит и этого. Напротив, излагая свой взгляд на этот предмет, взгляд, тождественный, по его словам, со взглядом церкви константинопольской в половине XVII в., г. Каптерев пишет: «придавать тому или другому перстосложению в крестном знамении значение догмата, характер неизменяемости, значит или вовсе не знать историю перстосложения, или заведомо искажать ее из неправильно-понятых полемических целей»¹⁸. Что же выходит теперь? Те условия, которые выдвигали в XVI–XVII вв. греки, допуская в Киевской Руси двуперстие, эти условия, по мнению г. Каптерева, не представляли из себя ничего необычайного, были в порядке вещей. То, чего требовали греки от двуперстия, должны были требовать и все иерархи церкви православной от всех церковных обрядов. Всякий обряд может быть допущен в церковную практику лишь в том случае, если церковь не только не находит в нем ничего неправославного, но и видит в нем древний, прочно-установившийся и потому привычный для народа обычай. Никаких новшеств церковная обрядность не знает. И в этой области – «аще кто приложит некое, анафема да будет!». Вот общее положение, на котором зиждется аргументация г. Каптерева... В последнее время положения этого начинают избегать более рассудительные из самих раскольников. Вынужденные считаться с несомненными фактами, предоставляемыми дониконовской стариной, они сознаются, что «приложения» были и во время «святой старожитности», и только добавляют, что приложения эти делались тогда не в осуждение прежних святых Божиих и с мыслями благочестивыми и праведными. Не думаем, чтобы положение это серьезно принимал и сам г. Каптерев. Во всяком случае, проводя в одном месте данную мысль, в другом он с решительностью заявляет: православной церкви «принадлежит право, как устанавливать и освящать своим употреблением те или другие церковные обряды, так и производить в существующих обрядах те перемены, какие, по ее мнению, необходимы по требованию известных обстоятельств, в видах ограждения и упрочения православия.¹⁹ Не думаем, чтобы г. Каптерев серьезно принимал указанное положение, и вот почему. Он пишет: «если двоеперстие, как господствующая форма перстосложения, и употреблялась в православной церкви ранее троеперстного перстосложения, то все-таки и само оно не было однако первоначальной и древнейшей формой перстосложения, a позднейшей и видоизмененной из древнейшей – единоперстия, так как в первые века христианства знаменовались в крестном знамении одним перстом».²⁰ И в другом месте: «c точки зрения древности существования обряда, и двоеперстие... есть позднейшая форма перстосложения по отношению к древнейшей – одноперстию»²¹. Итак, православная церковь вместо единоперстия в свою практику ввела в известное время двуперстие. Смотрела ли она при этом на двуперстие, как на обряд древний? По словам самого же г. Каптерева – нет. Двуперстие явилось, как форма перстосложения новая, видоизмененная из древнейшей – единоперстия. С течением времени православная греческая церковь «заменила у себя двоеперстие более естественным и свойственным всякому христианину троеперстием»²² Принимала ли она при этом во внимание древность троеперстия? По мнению г. Каптерева, – не принимала. «Появление двоеперстия и продолжительность его существования в православной греческой церкви зависело исключительно от монофизитства, только во время борьбы с ним имело свой смысл и значение. Как скоро борьба с монофизитством прекратилась, то и сама греческая константинопольская церковь, желая и самой формой перстосложения в крестном знамении отличаться не только от монофизитов-одноперстников, но и от несториан, строго державшихся двоеперстия, с которым они соединяли свои еретические представления об образе соединения двух природ во Христе, заменила у себя двоеперстие троеперстием»²³.

Г. Каптерев, таким образом, сам указывает два факта, которые являются в качестве отрицательных инстанций против общего его положения. Мало этого. Он указывает факты безусловно-аналогичные с тем частным фактом, по поводу которого идет вся наша речь, – с фактом «оставления» греками у киевлян двуперстия, и таким образом дает нам посылки для такого вывода. Заменяя одноперстие двуперстием, греческая церковь не смотрела на последнее, как на обряд древний, – наоборот, видела в нем обычай новый, вводя вместо двуперстия троеперстие, греческая церковь опять-таки не задавалась вопросом о древности вводимого обряда; значит, заключаем мы по аналогии, и в том случае, когда греки «оставляли у киевлян двуперстие, они поступали так вовсе не потому, что находили двуперстие обычаем древним», или, по меньшей мере, поступали так не непременно потому, что видели в двуперстии обряд «прочно установившийся и потому привычный для народа». Мало и этого. Доказывая, что греки ничего не возражали против киевского двуперстия потому, что видели в нем обычай не только правый, но и старый, доказывая, что по этим же причинам греки не вооружались и против русского двуперстия, г. Каптерев пишет: «Константинопольский патриарх Паисий, в ответ на вопрос патриарха Никона относительно перстосложения в иерейском благословении, от имени константинопольского собора, прямо и решительно говорит, что оно имеет в виду изобразить иерейской рукой имя Мессии, а какими это будет сделано перстами – дело безразличное, и тем ясно дает понять, что константинопольская церковь, от лица которой говорит патриарх, сущность дела полагает здесь не в том или ином перстосложении, а в самой мысли, выражаемой им, так что, если человек держит правильную мысль, то уже совершенно безразлично будет, как он и какие именно персты слагает. Само собою понятно, что если относительно важнейшего архиерейского или иерейского благословения вполне допустима свобода того или другого перстосложения, то тем более конечно эта свобода допустима относительно обычного знаменования себя крестом каждым христианином, лишь бы только мысль, выраженная тем или другим перстосложением, была строго православна. Вот точка зрения православной константинопольской церкви на то или другое перстосложение в крестном знамении и в архиерейском благословении, официально выраженная в соборном послании константинопольского патриарха Никону. Этим вполне объясняется то явление, что константинопольская церковь, сама употребляя в последнее время исключительно троеперстие, в тоже время допускала существование двоеперстия и в Московской и в Киевской Руси и у сербов, и вовсе не предпринимала каких-либо мер для замены его у них троеперстием, так как знала, что с двоеперстием русские и сербы соединяли ту же самую православную мысль, что и греки с троеперстием»²⁴. После такого заявления со стороны самого г. Каптерева, конечно, совершенно излишне продолжать дальнейший разбор его «соображения». Сам автор подрывает его в корне.

Собранные в книге г. Каптерева свидетельства о двуперстии в Киевской Руси все относятся к позднему времени, к концу XVI и первой половине XVII веков, и потому никоим образом не могут быть трактуемы, как прямые и решительные доказательства защищаемого г. Каптеревым мнения. О том, какое перстосложение существовало в южной Руси с самого начала введения у нас христианства, о том, какое перстосложение держалось здесь и до разделения митрополий, и после разделения митрополий вплоть до восьмидесятых годов XVI века, они не говорят и в говорить не могут, касаясь только конца XVI и первой половины XVII веков. Но и относительно этого времени они представляют данные далеко не решающего значения. Было уже упомянуто о том, что некоторые южнорусские сочинения XVII века по местам не свободны от идей, отдающих латинством и протестантством. Скажет ли г. Каптерев, которому эти сочинения известны, конечно, лучше, чем нам, – что южнорусская церковь XVII века повинна в неправильных мыслях? Ужели об учении церкви он станет судить, по отрывочным словам тех или других частных писателей? Равным образом, можно ли допустить, что приведенные г. Каптеревым свидетельства, заимствованные из печатных и рукописных южнорусских книг, говорят о двуперстии, как «общем», «всеми признанном» обычае южной Руси конца XVI и первой половины XVII веков? Почему мы должны отказаться от более естественной мысли, которую мимоходом высказывает и сам г. Каптерев, что эти свидетельства указывают на то, что двуперстие «проповедовали» в своих печатных книгах отдельные южнорусские ученые²⁵, что двуперстие пользовалось правом гражданства в литературе, что это было литературное мнение, и только всего? Вспомним аналогичный, a потому и безусловно полновесный, случай из истории Московской Руси первой половины XVII столетия. Свидетельств «о существовании» здесь двуперстия в это время можно указать и указано г. Каптеревым даже больше, чем относительно Киевской Руси. И однако ж, какой беспристрастный историк решится, на основании их, утверждать, будто общеупотребительным и признаваемым всей церковью за единственно правильное перстосложение в крестном знамении здесь было двуперстие? Какой историк не придаст всего подобающего значения тому обстоятельству, что и швед Петрей²⁶, и голштинец Олеарий²⁷, и патриарх Никон²⁸, и целый великий Московский Собор 1667 года²⁹, и автор «Жезла Правления»³⁰, и русский простолюдин Посошков³¹, и митрополит сибирский Игнатий³², и автор «Сказания О миссионерских трудах Питирима, архиепископа нижегородского»³³, и многие другие писатели³⁴ согласно свидетельствуют, что в первой половине XVII века в Московской Руси некнижные люди, которые не знали «Феодоритова» писания, крестились троеперстно? Несомненно, что московские грамотеи первой половины XVII века увлекались двуперстием, что московская письменность пропагандировала это перстосложение. Но не менее несомненно и то, что на ряду с ревнителями двуперстия в Московской Руси были и последователи троеперстия, что простой некнижный народ держался неизменно «издревняго обычая» знаменоваться тремя первыми перстами. Так было в Руси Московской. Так, даже более чем так, должно было быть и в Руси Киевской.

В Москве, при исправлении богослужебных книг, фанатики-грамотеи произвели целый бунт из-за двуперстия (и других своих литературных преданий). В Киевской Руси издание при Петре Могиле «новых» книг, содержащих учение о троеперстии, не вызвало и тени волнений. Не явный ли это знак, что здесь двуперстие не было даже настолько распространенным перстосложением, насколько было распространено оно в Руси Московской? Иначе, как же южноруссы без протеста оставили бы посягательство на «общепринятое», «исконное» у них двуперстие? Ведь «они же», скажем словами приснопамятного архиепископа одесского Никанора, «в продолжении веков, как и в эту самую эпоху, лили кровь свою за свою старую веру против польщизны, за свои старые благочестивые обряды против унии. Как же это могло произойти, что ни одна душа даже рта не раскрыла, когда Петр Могила с единомышленниками отвергли якобы общераспространенный старый обряд двуперстия, и тут же сряду ввели новоизмышленный обряд троеперстия? Или западно-pycсам необычно было восставать против собственных иерархов? Но восставали же они против своих же архиереев, принявших унию. Против своих же родных архиереев ратовали они, когда всем напряжением народных сил отбивались от унии в продолжении целых веков. Как же могло произойти, что ни один из православных 3aпадно-руссов не сказал ни единого слова против митрополита Петра Могилы?»³⁵ Это во-первых. Известно, затем, что Большой Московский Собор 1667 г., на котором присутствовали святители южнорусские, повелел «знамение честнаго и животворящего Креста творити на себе треми первыми персты десныя руки», между прочим, изрек: «Тако имут вси народи христианстии, мнози язы́цы, иже суть во православии, от Востока и до Запада предание издревле»³⁶. Если бы двуперстие в качестве всеобдержного обычая существовало в Киевской Руси в конце XVI – первой половине XVII веков, если бы киевский народ только при Петре Могиле научился знамению трехперстному, как бы представители этой церкви позволили себе торжественно объявить троеперстие своим старым, «издревним» обычаем? Не доказывают ли, наоборот, решительные слова киевских иерархов, что двуперстие, которое проповедовали некоторые южнорусские сочинения, ни в народ, ни в иерархию не проникло, что народ и иерархия держались принятого от предков древнего троеперстия? Это во-вторых. Давно замечено, наконец, что и белорусы и малоpocсы никогда не обнаруживали и теперь не обнаруживают ни малейшей склонности ни к старообрядчеству вообще, ни к двуперстию в частности. Всем знакомым с Белоруссией и Малороссией хорошо известно, что здесь, даже в соседстве с целыми поселениями забеглого великорусского раскола, никто не крестится двумя перстами, а все православные держатся троеперстия. На раскольников все глядят здесь дико, как на чужих. Раскольническое перстосложение между коренным, не великорусским, населением и в Белой и в Малой России явление неслыханное, небывалое³⁷. О чем ином говорит это примечательное обстоятельство, как не о том, что книжные речи о двуперстии в юго-западной Руси народу были известны еще менее, чем в Руси Московской?

Итак, на указанные г. Каптеревым свидетельства мы можем и должны смотреть, как на отголосок литературного и только литературного мнения Киевской Руси конца XVI и первой половины XVII веков. Но и к этому литературному мнению мы обязаны относиться с крайней осмотрительностью и осторожностью, если только хотим «исследовать спорные вопросы исторически, строго научно, без предвзятых, установившихся полемических тенденций».

Преосвященный Никанор, рассматривая выдвинутые г. Каптеревым южнорусские книги, между прочим, замечает, что во всех этих книгах мы читаем одну и ту же статью о крестном знамении, именно статью, которая впервые издана была в киевском (1584) подложном слове якобы Максима инока³⁸. Не согласиться с мнением автора нет никакой возможности.

Начнем с Азбуки Лаврентия Зизания (1596 г.). Содержащаяся здесь статья Стефана Зизания «О знамении крестном» (она помещена в конце книги, после «Изложения о православной вере»), несомненно, составлена на основании статьи «Максима инока, како подобает знаменоваться крестным знамением». Вот обе эти статьи:

После Азбуки Зизания г. Каптерев делает выдержку из сочинения, напечатанного, как полагают⁴², в Вильне в 1602 году, и озаглавленного: «О образех, о кресте, о хвале Божией, о хвале и молитве святых, и о иных артыкулех веры единое правдивое церкве Христовы» … и проч. На самую теснейшую связь учения о перстосложении этого сочинения с учением слова «Максима инока» указывал в свое время еще о. Виноградов в исследовании «О Феодоритовом слове»⁴³. И указание это должно быть признано безусловно основательным. Полная зависимость рассуждения о двуперстии книжки «О образех» от слова «Максима инока» бросается в глаза при первом взгляде на оба эти свидетельства. Приведем начальные фразы их:

Относительно следующего своего свидетельства, свидетельства «Книги о вере единой святой соборной апостольской церкви»⁴⁶ сам г. Каптерев заявляет, что оно учение о двуперстии излагает «вполне согласно с приведенной сейчас выдержкой из книги «О образех, о кресте, о хвале Божией... и о иных атрибутех веры»⁴⁷. И действительно, мы здесь читаем буквально тоже самое, что содержится в книге «О образех»:

«Яво и в святом крещении треми в воду погруженми тридневное Христово погребение и въскресение быти показуется... Тому подобно и знаменованием честнаго креста все сполу доброй веры таинство учит нас вызнавати таемне. Або вем, заучением трох палцов посполу, то есть великаго и малаго и третего, што подле малаго исповедуется таемница божественных трох упостасей» ... и т. д.⁴⁸

Из разных рукописных южно-русских памятников, проповедующих двуперстие, г. Каптерев указывает Книгу о вере, – «сочинение киевского михайловского игумена Нафанаила, которая в простом дословном переложении была потом напечатана в Москве в 1648 году» и «многочисленные сборники, которые известны под именем Литовских Просветителей»⁴⁹. Книга игумена Нафанаила («Книжица, или списание о вере православной, о святой церкви восточной, о изряднейших правоверных артыкулах, от божественного писания путного ради случая, в гонении от нужды, вкратце собрана»), написанная в 1644 г.⁵⁰, говоря о сложении перстов для крестного знамения, буквально повторяет текст киевской (Захариевской или Азариевской) «Книги о вере», 1619 года⁵¹, («Зложение, читаем у Нафанаила, трех пальцов правой руки посполу, то есть великого и малого и третьего, что подле малого, исповедуется таемница Божественных трех ипостасей Отца, Сына и Св. Духа, единого Бога в трех лицах. Протяжением же двоих пальцов» … и т.д. Рукоп. Ундольского, ныне Румянцевского музея, № 427, л. 126–127⁵² и, следовательно, свое учение о перстосложении излагает в зависимости от книги «О образех» и слова Максима инока. «Многочисленные сборники, которые известны под именем Литовских Просветителей», представляют из себя не что иное, как списки книги «Православная вера», только под другим названием⁵³. А эта последняя книга, на ряду с другими статьями, содержит в себе целиком сочинение «О образех» (все двенадцать глав этого сочинения)⁵⁴ и, значит, в своем учении о перстосложении только переписывает то, что сказал, на основании слова «Максима инока», автор двенадцатой книжки «О образех».

Таким образом, бесспорно, что все собранные г. Каптеревым южнорусские статьи о двуперстии упираются в одну статью, в слово «Максима инока». Это слово проходит чрез все «печатные и рукописные южнорусские книги», проповедующие двуперстие. Оно «бродит»⁵⁵ по письменности и оседает здесь в тех или иных, в общем, немногочисленных, вариациях.

Теснимые со всех сторон католиками и протестантами, не останавливавшимися ни пред какими средствами для подавления православия, и, между прочим, выпустившими целую тучу разного рода писаний, православные ревнители Киевской Руси по необходимости тоже должны были взяться за перо. Начинается спешная литературная деятельность киевских ученых. Но именно вследствие своей спешности, а отчасти и других обстоятельств, деятельность эта принимает компилятивное направление. Не располагая временем, а отчасти и другими средствами, для самостоятельного разъяснения тех или иных вопросов, православные писатели ограничиваются переделкой старых подходящих материалов, а иногда и просто переписывают или перепечатывают то, что было написано раньше⁵⁶. На ряду с другими статьями в киевской литературе начинает теперь странствовать и слово «Максима инока». Оно попадает в «Азбуку» Зизания. Оно переносится в книгу «О образех», a отсюда и в другие печатные и рукописные южнорусские книги: книга «О образех», которой особенно посчастливилось в южнорусской компилятивной литературе⁵⁷, полностью вносится в Литовский Просветитель, большей половиной входит в Азариеву «Кингу о Вере»⁵⁸, а отсюда в значительной мере утилизируется и киевским игуменом Нафанаилом⁵⁹.

Принимая во внимание все вышеизложенное, мы затрудняемся учение о двуперстии, высказанное южнорусскими писателями, назвать в строгом смысле даже и литературным мнением этих писателей. Сочинения киевских ученых не дают нам собственных, безусловно собственных суждений их авторов по вопросу о перстосложении. В этих сочинениях мы находим лишь пассивное повторение, пассивное непротивление статье о двуперстии, которую в виде злополучного слова «Максима инока», печальный случай дал в руки киевлян.

Маленькая брошюрка (всего два листика in quarto), изданная «накладом велебного его милости епископа Луцкого и Острожского, отца Кирила Терлецкого» (по мнению библиографов, в Остроге, около 1584. Каратаев, – «Хронологическая роспись славянских книг», Спб., 1861, стр. 16. Ундольский, – «Очерк славяно-русской библиографии», Москва, 1871, столб. 16), которая содержит в себе слово «Максина инока», примечательна уже по своему заглавию. Она надписана: «Максима инока, како подобает знаменоватися крестным знаменем. Глава 40». Последние слова заглавия прямо указывают на то, что брошюрка имеет самое тесное отношение к полному собранию сочинений Максима Грека, что она воспроизводит то «Сказание, како знаменоватися крестным знаменем», которое встречается во многих древнейших списках сочинений Максима, при чем в самом древнем из них, в списке Хлудовской библиотеки, № 73, писанном в 1563 году, представляет (точнее представляло)⁶⁰из себя именно 40 главу собрания.⁶¹ А самый текст брошюры не оставляет в этом и тени сомнения. Классическое место о перстосложении здесь излагается слово в слово согласно с «Сказанием». Очевидно, при помощи московских выходцев в юго-западную Русь (в роде князя Курбского) или благодаря каким-либо иным посредством, великороссийский сборник Максимовых сочинений с пресловутым «Сказанием» о крестном знамении из Московии попал в руки юго-западных ученых и был употреблен последними для своих надобностей. В 1588 году этим сборником воспользовался «многогрешный и хуждший в христианех убогый Василий» (по мнению Востокова, князь Константин Острожский, во святом крещении Василий), который взял из него статью «О исхождении всесвятаго и животворящаго Духа» (в предисловии к ней Василий пишет: «Еднакже не от своих умышлений, но от некоих трудолюбивых старец в духовном любомудрии въспитанных, паче Максима инока св. афонскыа горы сожителя, он же от божественных писаний и святых богоносных отец вселенских учителей, избравши, будучи у православного Государя великого князя московского, написал против таковаго суемудрия некоего Николая немца, с которого писания его и мы Божьею помощью... елика сила вкратце избравши, зде написахом»)⁶². В 1618 году одно из сочинений Максима грека переиздал (на церковно-славянском языке) неизвестный автор, скрывший свое имя под буквой З.⁶³ В 1619 г. двумя словами Максима воспользовался Захария Копыстенский, поместивший в своей «Книге о Вере» «Преподобного Максима трека... иж не годится некому придавати што, або уймовати в Бозком вызнаню, або склад непокаляной христианской веры, Слово 1» и «Того ж преподобнаго Максима грека отповеди и розвязаня противнех силлогизмов, заметов и отпоров о похоженю Св. Духа, слово 2»⁶⁴. А с 1596 года пошла в ход в киевской письменности и та глава Максимова сборника, которая содержала «Сказание, како знаменоватися крестным знамением». Что же оказывается таким образом? Оказывается то, что западнорусская наша письменность, не содержащая оригинальных суждений по вопросу о перстосложении, мало того, что варьирует всего на всего только одну статью о двуперстии, но и варьирует такую статью, которая своим происхождением обязана не Киевской Руси: в киевской литературе бродит чужое, заносное, случайное слово о крестном знамении.

Еще замечание. Г. Каптерев хочет доказать, что «иосифовские справщики, внося в ваши церковные печатные книги учение о двуперстии в крестном знамении, никак не могут нести за это ответственности, никак не могут подвергаться за это порицанию и укоризнам, ибо они ратовали в этом случае за общеупотребительной и всею церковью признаваемый тогда обычай»⁶⁵. Он выдвигает ряд свидетельств, будто бы «неопровержимо и согласно доказывающих, «что в Московской Руси с конца XV до половины XVII века, общеупотребительным и признаваемым всей церковью за единственно правильное перстосложение в крестном знамении было двуперстие», а затем приводит «неопровержимые данные», будто бы не оставляющие никакого сомнения и в том, что двуперстие в качестве общего обычая существовало и в Руси Киевской. Г. Каптерев, таким образом, пытается уверить нас, будто «важнейшая» из «известных старообрядческих особенностей», то «учение о двуперстии», которое внесено «в наши печатные церковные книги» при патриархе Иосифе, было признаваемо церковью «за единственно правильное, обязательное для всех православных» и в Московской Руси с конца XV до половины XVII века, и в Руси Киевской «с самого введения у нас христианства… вплоть до самой половины XVII века». Правда, в своем «Оправдании на несправедливые обвинения» г. Каптерев заявляет, что, приводя свидетельства о двуперстии, он имел в виду «порешить общий вопрос о преобладающем (?) значении той или другой формы перстосложения» и вовсе не думал доказывать непрерывное существование на Руси той определенной формы двуперстия, какой учит Кириллова книга и какой держатся раскольники⁶⁶. Не спорим: очень может быть, что г. Каптерев не думал доказывать это последнее положение. Но, бесспорно, и то, что оно проскользнуло в его статью и потом заставляет нас считаться с ним.

Проф. Н.И. Субботин, анализируя выставленные г. Каптеревым свидетельства, доказывающие общеупотребительное будто бы существование двуперстия в Московской Руси, не раз ставит на вид г. Каптереву, что эти свидетельства противоречат себе самим и далеко не сходятся с тем «определенным выражением» двуперстия, которое дается «иосифовскими псалтирями и Кирилловой книгой и которое признается единственно верным теперешними раскольниками».⁶⁷ То, что говорил проф. Субботин по поводу «московских» свидетельств г. Каптерева, нужно сказать и относительно свидетельств, заимствованных из печатных и рукописных юно-русских книг». Единственно правой и «определенной» формой «важнейшей» из «известных так называемых старообрядческих особенностей», раскольники признают ту форму перстосложения, которая описана в «иосифовских» псалтирях и в Книге Кирилловой. Здесь повелевается для крестного знамения: «три персты вместо сложити, великий и малый, и третий, что подле малого…, два же перста, вышний и средний великий вместо сложити и протягнути…, той же средний великий перст мало преклонити». Из южнорусских книг о таком, точно таком перстосложении не говорит ни одна. Слово «Максима инока», книга «О обрядех», киевская «Книга о Вере», Литовский Просветитель и книга игумена Нафанаила требуют и вышний и средний персты иметь протянутыми. Азбука Зизания, расходясь со всеми этими книгами, не сходится и с книгой Кирилловой. Она говорит о «склонении того, что при великом до среднего». Если не предполагать здесь простой опечатки, если не читать: «склонение того, что при великом, да среднего» (т.е. склонение того, что при великом, и среднего)⁶⁸, то необходимо признать, что Зизаниева статья «О знамении крестом» заповедует преклонять не велико-средний палец, а палец указательный, – «тот, что при великом»⁶⁹.

Покончив с Киевской Русью, г. Каптерев обращается к прочим славянским странам и находит, что двуперстие существовало и «у других славянских православных народов, кроме собственно русских»⁷⁰.

В дальнейшем рассуждении г. Каптерев эти «другие православные славянские народы» скромно выступают в виде одного только народа сербского.

«О существовании двоеперстия у других славянских православных народов, кроме собственно русских (т. е. о существовании двуперстия у сербов), имеются некоторые положительные данные»⁷¹. О каком существовании? О существовании в качестве обычая общепринятого или только терпимого? Г. Каптерев ставит тезис очень решительный. Говоря о Московской и Киевской Руси, он вел речь о двуперстии, как об обряде общеупотребительном и признаваемом всей церковью за единственно правильный⁷². Переходя к Греции, г. Каптерев опять трактует двуперстие, как господствующую и преобладающую форму в крестном знамении, как правое и обязательное для православных перстосложение⁷³. В середине между рассуждениями о России и Греции г. Каптерев помещает свое рассуждение о сербах и помещает без всяких смягчающих пояснений, употребляя общую фразу: «о существовании» двуперстия у сербов и т.д. Какое впечатление производит эта фраза, благодаря указанному контексту, говорить излишне. Но это еще не все. В речи о сербах г. Каптерев, между прочим, замечает: «отрицать после этих свидетельств тот факт, что сербы афониты около половины XVII века потому именно стали на сторону московского двуперстия…»⁷⁴ и т.д. «Сербы афониты стали на сторону московского двуперстия» ... Не знаем, что хотел сказать г. Каптерев этой своей фразой, но думаем, что непредубежденный читатель⁷⁵ усмотрит в ней не одно признание простого «существования» у сербов двуперстия. И так, исследование г. Каптерева, быть может и помимо воли автора, ставит православных сербов на одну доску с великороссами и киевлянами, и относительно сербов старается доказать, будто в древние времена все они крестились двумя перстами.

«О существовании» двуперстия у сербов имеются, говорит г. Каптерев, «некоторые положительные данные». «Прямые и решительные данные», которые обещал представить г. Каптерев, когда начинал свою речь о двуперстии за пределами Московской Руси, теперь сменяются уже «некоторыми» данными. Дальше «некоторые» данные разрешаются всего на два свидетельства.

Второе из этих свидетельств относится к 1618 году. Дата первого требует уяснений.

«В 1650 году», рассказывает г. Каптерев, «известный старец Арсений Суханов, сопровождая из Москвы иерусалимского патриарха Паисия и прибыв с ним в Молдавию, остановился в метохе сербского афонского Зографского монастыря⁷⁶. Игумен и братия этого метоха, которые были сербы, говорили Суханову, что греки-афониты сожгли на Афоне московские печатные книги по следующему случаю: некто у них был старец честен-сербин, житием был свят и во всем искусен, и леты стар, жил в ските и держал книги московские у себя и крестился крестным знамением по-московскому, как писано в книге Кирилла Еросалимского, что напечатана в Москве, да и прочих де тому же учил. Узнав об этом, греки-афониты призвали старца на собор к ответу и назвали московские книги еретическими. И он де им говорил, что есть у них книги старинные сербские письменные, а в них де написано о крестном знамении так же, как и в московских. И ту де книгу письменную, сыскав, принесли на собор и спущали с московской печатной книгой, и все де сошлось слово в слово против московской печати⁷⁷. И московские печатные книги, и сербскую старую рукописную книгу, в которой заключалось учение о двуперстии, греки-афониты сожгли, причем главным деятелем в этом явился ахридский митрополит Даниил, который в то время случился на Афоне. Суханов собрал о сожжении русских книг на Афоне точные сведения от очевидцев, и так как Даниил ахридский в это время находился уже в Молдавии, то он и был привлечен к ответу иерусалимским патриархом Паисием, которому жаловался на него Суханов⁷⁸. Передав «показание» архиеп. Даниила (в общем согласное с рассказом молдавских старцев) и сославшись далее, для подтверждения факта сожжения афонитами старой сербской книги, на донесение старца Чудова монастыря Пахомия, который «так же, как и Суханов, сопровождал из Москвы иерусалимского патр. Паисия», и на «Очерк путешествия по Европейской Турции» Григоровича, г. Каптерев на этом и оканчивает свою речь о данном факте. Очевидно, рассказ Арсения Суханова представляется ему вполне ясным и правдоподобным. Г. Каптерев не находит ничего невероятного в том, что в 1650 году нашлась старинная сербская книга, написанная 130 лет тому назад, в которой учение о крестном знамении «все сошлось слово в слово против московской книги» и именно против «Книги Кирилла Еросалимского, что напечатана в Москве». Нам думается, что в повествовании «Старца строителя» этот последний пункт несколько «сумнителен».

Решая вопрос о том, «насколько и как московские собиратели Кирилловой книги воспользовались южнорусскими произведениями (теми произведении, механическая выборка из которых дала Кириллову книгу), что в них они переделали, насколько внесли в них своего», г. Каптерев обращается к «дословному сличению сочинения Михаила (Рогова) с его источниками. Относительно четырнадцатой главы Кирилловой книги это сличение утверждает г. Каптерева в той мысли, что настоящая глава: «О кресте, чего ради знаменуем лице свое крестообразно» – переложено из Азаревой веры, или Просветителя литовского; начальных слов главы: «во истину не презре нас Господь Своим милосердием» ... нет в Азаревой вере, нет и в Просветителе; «но далее идет буквально сходно с Азариевой верой, кроме вставки в Кирилловой книге в учении о перстосложении следующих слов: «той же средний великий перст мало преклонити, исповедуется тайна, еже есть Сын Божий преклонь небеса и сниде на землю и бысть человек нашего ради спасения»; затем в Кирилловой книге, сравнительно с Азаревой верой, встречается новая вставка, именно: приводится известное слово о крестном знамении блаженного Феодорита, которого нет в Азаревой вере; далее следует опять дословная выписка из книги о Вере; конец трактата этой книги не вошел в Кириллову книгу, где помещены: известное сказание о чуде святого Мелетия и слово о крестном знамении Максима грека, вовсе не имеющиеся в книге о Вере⁷⁹. Итак, сам г. Каптерев соглашается, что московские составители Кирилловой книги в 14 главу своего сочинения, представляющую в общем переложение прежнего трактата о перстосложении, внесли и нечто свое. Нам остается добавить, что некоторые из этих вставок проповедуют новшества, которых не только не знали Азариева Вера и Просветитель литовский, но некоторые и вообще были неизвестны до 1641 г. (7150 г. сентябрь месяц), когда вышла в свет Псалтирь, где напечатана та статья о крестном знамении, которая впоследствии дословно была повторена Кирилловой книгой⁸⁰. B этой статье, между прочим, приводится так называемое «Феодоритово» слово – подложное, русское слово о перстосложении, делающееся известным у нас с половины XV столетия. «Феодоритово» слово здесь гласит: «…два перста, вышний да средний великий вместе сложити и простерти, великий же перст имети мало наклонно»… Такая редакция Феодоритова слова совершенно неведома древней нашей письменности. В настоящее время известно не малое количество списков этого слова и между всеми ими нет ни одного, который бы относился ко времени до 1641 г. И содержал бы учение о наклонении великосреднего перста. Древнейшие списки слова, не называя поименно пальцев, говорят о наклонении двух перстов, («а два перста имети наклонена, а не простерта»); списки так называемой Даниловкой редакции, повелевая «три перста равны имети вкупе, большой да два последних», о двух перстах по прежнему учат: «а два перста имети наклонена, а не простерта»⁸¹. Несомненно, поэтому, что слова: «два перста... простерти, великий же перст имети мало наклонно» внесены в текст «Феодоритова» слова издателями московской Псалтири 1641 г.⁸² А если все это так, то каким же образом сербская книга, написанная в 1520 году, могла «слово в слово» сойтись с московской книгой «Кирилла Еросалимского»? Каким образом могло очутиться в ней «Феодоритово» слово с тем наставлением «велик перст имети мало наклонно», которое сочинено было московскими издателями только в 1641 году? Этого мало. Если в сербской книге «все» сошлось слово в слово против московской книги, то, значит, в ней содержалось и слово Максима грека о крестном знамении, то слово, которое в книге Кирилловой заключает главу «О кресте». Но каким же образом Максим грек в 1520 году мог занять место на ряду с такими авторитетами, как «блаженный Феодорит», как «богословесный, святый муж» Мелетий, патриарх антиохийский?! Да и могло ли в 1520 г. существовать самое «Сказание Максима грека» о перстосложении? Ведь Максим, прибывший к нам в Россию, в 1518 г., в это время только-только еще начинал знакомиться с славянским языком. Поневоле, таким образом, приходится несколько ограничить правдоподобность записи Суханова [и это тем необходимее, что запись эта содержится в сочинении, о котором преос. Макарий пишет: «надобно помнить, что Арсений записывал свои прения с греками не во время самих прений, а уже после» ...]⁸³. Поневоле приходится допустить одно из двух: или признать, что в сербской книге учение о крестном знамении, действительно, «все сошлось слово в слово против московской книги», но самая книга написана не в 1520 году, а гораздо позднее, или согласиться, что книга писана в 1520 году, но учение ее о крестном знамении далеко не то «определенное выражение» двуперстия которое дает Книга Кириллова.

Проповедники широкой распространенности у сербов двуперстия, конечно, с большой охотой примут второе предположение. Станем и мы на их сторону⁸⁴, – согласимся, что старая сербская книга должна быть отнесена к 1520 г.

«Существование» у сербов двуперстия г. Каптерев доказывает двумя свидетельствами. Свидетельства эти касаются времени с 1520 по 1618 год и, следовательно, дают нам право рассуждать не вообще о сербах, а о сербах только этой эпохи⁸⁵.

Какое же беспристрастное, строго-научное суждение можно составить на основании данных свидетельств? В 1520 г. написана была где-то на сербском языке книга, проповедовавшая двуперстие. Через сто лет, в 1618 г., в Угорцах, с речью о двуперстии вышла в свет другая книга. Что же доказывают эти два факта? Могут ли они доказывать то, что с 1520 г. по 1618 весь сербский народ, вся сербская церковь, как общеобязательный обычай, содержала двуперстие? Две сербские книги и весь сербский народ!!.

Несомненно, что двуперстие не было господствующим перстосложением в церкви сербской.

1) История не знает никаких волнений сербского народа из-за вопроса о перстосложении. А такие волнения были бы неизбежны, если бы троеперстие, несомненно господствовавшее в церкви сербской около времени Ясского собора 1640 г., явилось на смену общепринятого обычая креститься двумя перстами. 2) В 1656 г. Сербский патриарх Гавриил, гостивший в то время в России, на вопрос патриарха Никона о перстосложении, вместе с другими восточными иерархами писал: «Предание прияхом с начала веры от святых апостол и святых отец и святых седми соборов творити знамение честнаго креста с треми персты десные руки, и кто от христиан православных не творит тако, по преданию восточныя церкве, еже держа с начала веры даже до днесь, есть еретик и подражатель арменов»⁸⁶. Если бы двуперстие господствовало в сербской церкви с 1520 по 1618 г., патриарх сербский едва ли бы позволил себе выразиться так решительно. 3) Представитель сербской церкви был на Большом Московском Соборе 1667 г. А собор этот торжественно заявил, что креститься тремя перстами «имут вси народи христианстии, мнози язы́цы, иже суть во православии, от востока и до запада, предание издревле и до ныне неизменно держат». 4) И к расколу вообще, и к раскольническому перстосложению в частности православные сербы всегда относились и относятся совершенно так же, как относились и относятся к ним малороссы с белорусами. У сербов нет и тени двуперстия.⁸⁷

Итак, цитируемые г. Каптеревым две сербские книжки далеко не выражают общего обычая сербской церкви. Они могут быть лишь выразительницами частного мнения сербских книжников.

Обратимся к самим книгам сербским. О каком двуперстии учила книга, написанная в 1520 г., ни нам, ни г. Каптереву неизвестно, а потому и речи об этой книге быть не может⁸⁸.

B книжке, напечатанной в Угорцах в 1613 году, статья «О знамении крестном», по словам г. Каптерева, излагается «вполне сходно, исключая некоторых отдельных слов, с изложением учения о троеперстии (о двуперстии?) Стефана Зизания, как оно было изложено в прибавлении к Азбуке 1696 (1596?) года»⁸⁹. Говоря проще, составитель данной книжки учение о перстосложении списал с Азбуки Зизания. А если это так, то понятно, что напечатанное в Угорцах «Собрание в кратце словес от божественного писания» нисколько не говорит нам о взглядах сербских писателей, – о собственных взглядах их. Подвернулась этим писателям белорусская Азбука, взяли они оттуда статью о перстосложении, а как сами рассуждали о сложении перстов, это еще вопрос. Правда, г. Каптерев, указав на данную книжку, пишет: «Понятное дело, что православные сербы (а сколько их было?) не могли бы печатать и пользоваться этой книжкой (как пользовались сербы «Собранием», г. Каптерев ничего не говорит), если бы видели в ней на первой же странице неправославное учение о перстосложении, противоречившее существовавшему всегда у них обычаю троеперстия. Если же они могли решиться печатать в своих учительных книгах (т.е. в своей книге) учение о двоеперстном крестном знамении, вопреки тогдашнему греческому троеперстию (это «вопреки» здесь не при чем: мало ли чего не делалось «вопреки» грекам?), то, конечно, только потому, что находили оправдание для этого в своей собственной церковной практике, могли сослаться на свои древние книги, как это было на Афоне, подтверждающие двоеперстие.⁹⁰ Странные вещи проповедует г. Каптерев! По нему выходит, что если какой-нибудь компилятор или издатель переносит в свою книжку то или другое мнение, то это значит, что сей компилятор или издатель смотрит на это мнение, как на мнение православное, согласное с существующею практикою, и даже в действительности находит ему оправдание и в современных обычаях и в «древних книгах». В московском издании (1648 г.) Нафанаиловой компиляции, известной под именем «Книги о Вере», на листе 10 сказано: «Бог Слово Иисус Христос Сын Божий Единосущный Отцу родился плотию в Иерусалиме» ... Что же? И сам Нафанаил думал, что место рождения Иисуса Христа был Иерусалим, а не Вифлеем, и оправдание для такой мысли находил в киевских «древних книгах»? В 1627 году в Москве после предварительных исправлений издан был, с разрешения патриарха Филарета Никитича, катехизис Лаврентия Зизания. В этом катехизисе, между прочим, говорится, что «неисполнившие епитимии пребывают в злых и богомерзких делах своих и тако зле поживше скончаются»⁹¹, что одной из существенных частей таинства покаяния является «удовлетворение или отмщение и мучение грехов… от отца духовного восприятое»⁹²? Что же? «Православные москвичи не могли бы печатать и пользоваться этой книжкой, если бы видели в ней неправославное учение о так называемом удовлетворении (satisfactio), противоречившее существовавшему всегда у них учению об епитимиях, как мерах исправительных. Если же они могли решиться печатать в своей учительной книге учение об удовлетворении, вопреки тогдашнему греческому учению об епитимиях, то, конечно только потому, что находили оправдание для этого в собственной церковной практике, могли сослаться на древние книги, подтверждающие сатисфакцию»? Другими словами, московские справщики, так энергично обличавшие Лаврентия за его учение о сатисфакции⁹³, патр. Филарет, с решительностью высказавшийся против этого учения⁹⁴, и все русские люди того времени в действительности содержали латинскую ересь? Нет, компиляторы – издатели XVII века нередко проводят такие суждения, для которых не только не находят оправданий «в своей церковной практике», но которые идут в разрез и с их личными воззрениями. А потому до тех пор, пока не будут показаны нам оригинальные сербские статьи о двуперстии, мы и о сербах будем держаться такого же мнения, с каким относимся к киевлянам: ни откуда не видно, чтобы двуперстие было даже частным литературным мнением сербских грамотеев.

Относительно перстосложения древних греков небольшое замечание сделано г. Каптеревым уже в самом начале его книги, в главе II. Правда, замечание это направлено здесь скорее по адресу русских, чем греков; но, во всяком случае, оно касается и греков. Сущность дела в следующем: на ряду с другими обрядами, греки, по мнению г. Каптерева, принесли к нам при св. Владимире и двуперстие, которого сами держались в то время. Почему нужно думать так? Потому что если бы греки дали нам троеперстие, «то оно, конечно, и утвердилось бы у нас уже в то время вместо двоеперстия, так как митрополиты греки естественно постарались бы ввести на Руси тот обряд, который господствовал и всеми принимался в греческой церкви, а русские, так как авторитет греков в то время еще ничем не был поколеблен в их мнении, охотно подчинились бы требованиям своих митрополитов»⁹⁵. Соображение не совсем новое⁹⁶ и по меньшей мере обоюдоострое. Г. Каптерев соглашается, что на границе XV-XVI века у нас начинаются горячие споры о перстосложении, являются «нападения» на двуперстие⁹⁷. А если это так, то, став на его точку зрения, мы можем говорить: греки и сами не крестились двумя перстами и двуперстия не передавали русским, потому что «если бы двуперстие проникло к нам при митрополитах греках, то оно, конечно, и утвердилось бы у нас» уже в то время вместо троеперстия, так как митрополиты греки»... и т.д. В подробном своём исследовании о двуперстии г. Каптерев пишет: «На вопрос, откуда у русских и у других православных славян (т. e. просто у сербов) взялось двоеперстие в крестном знамении, ответ, очевидно, может быть один: они могли заимствовать двоеперстие только у своих общих просветителей христианством греков… Греки научили новопросвещенных русских творить крестное знамение таким же образом, как они сами творили его в это время. А так как правым и обязательным для православных греки считали тогда двоеперстное перстосложение, то, конечно, и русских они научили знаменовать себя в крестном знамении двумя перстами. Вот когда и откуда появилось на Руси двоеперстие в крестном знамении!»⁹⁸. Итак, по словам г. Каптерева, древние греки «правым и обязательным для православных» перстосложением признавали двуперстие. «В греческой православной церкви существовал очень продолжительный период времени, кода двоеперстие было в ней господствующей и преобладающей формой в крестном знамении⁹⁹. Этот продолжительный период обнимал и то время, когда русские принимали от греков христианство. А потому то, что содержалось в качестве общеобязательного обычая тогда у греков, это же, как такой же общеобязательный обряд, перешло в то время и к нам, в Россию¹⁰⁰.

Первым доказательством в пользу греческого двуперстия является следующее. Давая ответ на вопрос патриарха Никона относительно перстосложения в крестном знамении, Константинопольский собор «только указывает на существующий у современных греков обычай и на его полное соответствие с православным вероучением». Собор не решается сказать, что единственно древняя и православная форма перстосложения в крестном знамении есть только троеперстная, современная греческая, и что двуперстие по отношению к троеперстию есть уже позднейшая, искаженная форма перстосложения. Ответ собора можно перевести таким образом: «греки употребляют в крестном знамении троеперстие, и они вполне правы, потому что исповедуют этим правое православное вероучение, а русские могут держаться своего векового (!) обычая – двоеперстия и будут также правы, если они, конечно, соединяют с этим правую православную мысль». Такой ответ собора можно объяснить только тем, «что ученый Мелетий Сириг, которому принадлежит составление соборных ответов на вопросы (патриарха) Никона, хорошо знал, что… русское двуперстие некогда существовало и у самих греков, от которых оно вместе с принятием христианства и перешло к русским»¹⁰¹.

Прежде всего г. Каптерев не верно отзывается об ответе Константинопольского собора. Он сам приводит этот ответ,¹⁰² а здесь прямо и ясно замечается:…«мы все имеем древнее обыкновение по преданию покланяться, имея первые три перста соединенными вместе в образ св. Троицы…»¹⁰³. Можно ли после этого говорить, будто Константинопольский собор в своем ответе «только указывает на существующий у современных греков обычай»?! Равным образом, где в подлинных словах Собора г. Каптерев находит хотя бы то самый слабый намек на то, что патриарх константинопольский Паисий и прочие члены собора видели в русском двуперстии «вековой» обычай русских? Каким образом ответ греков, ни словом не обмолвившихся о русском перстосложении, можно перефразировать так, как перефразирует его г. Каптерев: «... русские могут держаться своего векового обычая – двоеперстия»?! Бесспорно, затем, что Константинопольский собор не именует двуперстие перстосложением «не древним и не правым»: совсем умалчивая о двуперстии, собор не называет его ни «вековым», ни новым обычаем. Но следует ли отсюда, что собор «не мог» сказать по крайней мере того, что двуперстие по отношению к троеперстию – более поздняя форма перстосложения? Почему, напр., Паисий и проч. греки не заводят речи о двуперстии? «На двадцать четвертый (вопрос), в котором спрашиваете, как подобает христианину изображать свой крест, т.е. какими перстами, отвечаем» …

Вот на какой вопрос дает ответ Константинопольский собор! Он говорит о том, как подобает креститься, а не о том, как давно появилось двуперстие. Допустим, впрочем, даже и то, на чем настаивает г. Каптерев. Допустим, что греки намеренно и с умыслом умолчали о двуперстии. О чем может свидетельствовать такое отношение греков к двуперстию? Г. Каптерев сам предупредительно указывает нам точку зрения православной константинопольской церкви на перстосложение в крестном знамении. Это официально выражено в соборном послании патриарха Паисия: признание «свободы относительно обычного знаменования себя крестом каждым христианином, лишь бы только мысль, выражаемая тем или другим перстосложением, была строго православна»¹⁰⁴. И этой точкой зрения «вполне объясняется то явление, что константинопольская церковь... вовсе не предпринимала каких-либо мер для замены двуперстия... «Именно этим и объясняется то обстоятельство», почему «ученый Мелетий Сириг» преднамеренно не сказал ничего о двуперстии, если только он умолчал о нем «преднамеренно»: он не сомневался, что «с двоеперстием русские соединяли ту же самую православную мысль, что и треки с троеперстием».

«Что у греков в древнее время вместе с другими формами перстосложения существовало и двоеперстие, на это имеются прямые данные»¹⁰⁵ Ряд таких данных в пользу двуперстия г. Каптерев начинает давно известным¹⁰⁶ свидетельством одного неизвестного грека XII века. «Один грек XII века», пишет он, «обвиняет латинских архипастырей в том, что они благословляют пятью перстами, а знаменуют себя подобно монофелитам одним перстом, между тем как персты в знаменованиях должны быть располагаемы так, чтобы ими обозначались два естества (в Христе) и три лица (в божестве)». Cotelerio: Ecclesieae Graecae monumenta, t. III, p.500-XXIV, 502-XXVI, 507-LVII, 508-LVIII и 670»¹⁰⁷.

Довольно неопределенная цитата г. Каптерева, кажется, заключает ту мысль, что замечание грека относительно должного перстосложения, – ходячее замечание древней письменности, – повторяется у одного Котелерия, напр., несколько раз. Берем книгу Котелерия и на стр. 500 под § XXIV читаем: «Μετὰ τῶν πέντε δακτύλων πλαγίωϛ πῶϛ τάχα σταυρὸν ποιοῦσι, καὶ τὴν ὄψιν κατασφραγίζονται οὕτωϛ (Quinque digitis oblique quodammodo crucem formant, et hac ratione faciem suam consignant)» – и только всего. Обращаемся к стр. 506 – 508 и здесь под §§ 57 и 58 читаем: Латиняне впадают в ересь армян и яковитян и подобно им «μόνῳ καὶ τῷ δακτύλῳ, τὸ πρόσωπον σφραγίζονται [uno autem soloque digito vultui signum crucis imprimunt]» – и только. Слова неизвестного грека, которые указывает г. Каптерев, содержатся в сочинении: «Contra Romanum pontificem». Сочинение это входит в состав статьи: «Tractatus contra errores Graecorum, editus Constantinopoli in aedibus fratrum Praedicatorum anno Domini 1253»¹⁰⁸ В извлечении из «Трактата» сочинение издано в «Observationes et Notae in libros Calecae»¹⁰⁹, а также Гергенрётером в «Monumenta Graeca ad Photium ejusque historiam pertinentia»¹¹⁰. Составителями «Трактата» сочинение извлечено из бумаг латинского писателя Гугона Этерианского¹¹¹. Те слова, которые имеют в виду г. Каптерев, в данном сочинении читаются таким образом «Quinque digitis quomodo aliqui (Latinorum) benedicunt et cum police faciem signant, tamquam Monotheletae. Cum igitur debeant disponi digiti in consignationibus, quod per eos duae naturae significentur et tres personae, prout Christus monstravit, quando in coelum ascensurus discipulis manibus elevatis benedixit»¹¹².

Преосв. Никанор, разбирая это свидетельство, между прочим, пишет: «Неизвестно, есть ли это перевод с греческого. Если перевод, то он очень плох и обличает в переводчике плохого знатока латинского языка, вероятно какого-либо невежественного грека... Быть может неблагонамеренный латинянин... сам сочинил (это обличение), чтобы выставить своих противников – греков со стороны невежества, и потом записал»¹¹³. Но если даже и не делать подобного предположения о не подлинности данного свидетельства, и тогда нельзя придавать ему такого значения, какое придается ему г. Каптеревым.

B противоположность греческой церкви, употреблявшей отдельное перстосложение для благословения и отдельное для крестного знамения, церковь латинская рано начала безразлично пользоваться одним и тем же перстосложением и для крестного знамения, и для благословения. Так, папа Лев IV (847–855) предписывает совершать благословение (benedicere) тремя первыми перстами¹¹⁴. По свидетельству августодунского пресвитера Гонория¹¹⁵ (первой половины XII в.¹¹⁶) и парижского доктора Гиберта Торнаценского¹¹⁷ (XIII в.¹¹⁸), латинские пастыри, действительно, благословляли тремя перстами. А между тем папа Иннокентий III (1198–1216) говорит о троеперстии как о таком перстосложении, которое употребляется в церкви латинской и для крестного знамения¹¹⁹. А епископ туденский Лука (ХIII в.¹²⁰) и прямо говорит: «мы знаменуем себя и других тремя простертыми перстами»¹²¹. С ранних пор некоторые из латинян стали допускать у себя и другую особенность: при осенении крестом себя и других начали небрежно складывать персты. Папа Лев IV пишет, что уже в его время очень многие из подведомственного ему духовенства благословляли «кружа и расставляя пальцы» («in circulo et variatione digitorum»)¹²². Можно думать, что эта небрежность заключалась, между прочим, в том, что некоторые из латинян, имея благословлять тремя первыми перстами¹²³, не пригибали к ладони двух последних пальцев и, таким образом, в сущности, благословляли пятиперстно¹²⁴. Но несомненно, что вследствие небрежного отношения к перстосложению часть латинян еще с IX века перестала надлежащим образом складывать три первых перста, вместо того, чтобы соединять эти персты концами вместе, латиняне не редко ставили большой палец отдельно от указательного и велико-среднего. Такую небрежную постановку пальца наблюдал у своего духовенства папа Лев IV, почему и требовал, чтобы большой палец соединялся и даже заключался внутрь соединенных указательного и великосреднего. Такой способ латинского благословения был известен грекам. Существование его в латинской церкви не оспаривается и самими раскольниками нашими, «Латини», говорят поморские ответы, «не согбают трех перстов, пальца и дву последних, палец имут особь стоящь вкрай длани, два же перста последняя ко длани приклонена, два же: указательный и великосредний простерта; и крестящеся на главу и чрево два перста полагают, на оба же рама палец внешнею страною»¹²⁵.

Насколько можно судить по сохранившимся памятникам, особенности латинского перстосложения обратили на себя внимание греков в XI веке. С половины этого столетия греческие полемисты иногда начинают ставить латинянам на вид и допускаемые последними неправильности в сложении перстов для знамения крестного и благословения. Делались эти указания так же, как и вообще велась греками полемика и с латинянами, и с ариянами. Позднейшие греческие полемисты обыкновенно находились под сильным влиянием своих предшественников. Они не редко руководствовались их примером в выборе предметов, достойных обличения, пользовались их аргументацией, позволяли себе делать и буквальные заимствования. Характерны те изменения, которые делали при этом последующие писатели полемисты в речах писателей предыдущих. Многое такое, что первоначально высказывалось в виде предположений, с течением времени принимало характер действительного факта. Многие особенности латинской обрядности, которые на первых порах рассматривались просто как странные по своему внешнему виду, или как только двусмысленные по своей идее, мало по малу переходили в особенности почти еретические. Таково было общее направление греческой полемики. Так, в частности, полемизировали греки с латинянами и по вопросу о перстосложении.

Из всего того, что было сказано греками по этому вопросу в периоде времени до XIII века, в настоящее время известно следующее:

№ 1. Несправедливо приписываемое патриарху Фотию сочинение неизвестного автора: «Περὶ τῶν Φράγγων καὶ τῶν λοιπῶν Λατίνων»; 16 обвинение латинян: «Μετὰ τῶν πέντε δακτύλων πλαγίως πῶς κατασφραγίζονται (=se signant) καὶ ῠστερον μετὰ τῆς ἀντίχειρος τὴν ὄψιν ἐπισφραγίζουσιν¹²⁶».

№ 2. Славянский перевод этой статьи («О фрязех и прочих латинах»); 16 обвинение: «Пятью пьрсть страноною (страною) некако благословляють и последи палцем лице перекрещивають»¹²⁷.

№ 3. Послание киевского митрополита (1104–1121) Никифора (грека) к князю Ярославу Святополчичу; 12 обвинение латинян: «Крестятся пятью пьресы, и последи палцем лица своя мажут»¹²⁸.

№ 4. Сочинение Иоанна, митрополита клавдиопольского (половины XII в.), об опресноках; 13 обвинение латинян: «Καὶ τὸν τίμιον σταυρὸν έκ ποίων ἐμάθετε μετὰ τῶν πέντε δακτύλων σημειοῦν ἐπὶ τοῦ μετώπου, καὶ τηνικαῦτα μετὰ τοῦ ἀντίχειρος ἐπισφραγίζεσθαι, τὴν τῶν μονοθελήτων αἵρεσιν κἀν τούτῳ προσποιούμενοι»¹²⁹

№ 5. Переделанная из Керулариева послания статья: «Τὰ παρὰ τῶν Φράγγων παρὰ τὴν ὀρθόδοξον πίστιν... εἰσι ταῦτα»; в славянском переводе этой статьи 20 обвинение латинян: «Честный крест пятми перьсты назнаменуют на чалех, с великим же печатлеют, якоже Монофелит, иже едину волю на Христе глаголют»¹³⁰.

№ 6. «Index accusationum (Graecorum) contra Latinos»; 32 обвинение: «Quiuque digitis oblique et celeriter cruces efformant, et faciem ita consignant»¹³¹.

№ 7. «Τὰ αἰτιάματα τῆς Λατίνης Ἐκκλησίας¹³²». Выдержки из этого сочинения, напечатанного у Котелерия, нами уже приведены¹³³.

№ 8. Opusculum неизвестного грека XII, – то сочинение, 16 обвинение которого содержит интересующие нас слова: «Cum igitur debeant disponi digiti in consignationibus» … и. т. д.

Все обвинения, таким образом, очень похожи одно на другое, особенно если рассматривать их со стороны буквы. Нужно думать, поэтому, что все они представляют из себя варианты одного первоначального обвинения. Принимая же во внимание самый способ латинского перстосложения, против которого должны были вооружаться греки¹³⁴, а главное -соображаясь с общей схемой¹³⁵ и некоторыми характерными особенностями рассматриваемых полемических замечаний¹³⁶, можно предполагать, что первоначальное замечание говорило о перстосложении латинян: 1) для благословения и 2) для крестного знамения и имело приблизительно такой вид: «латиняне благословляют пятью перстами как-то боком, а крестятся одним перстом». Как бы там, впрочем, ни было, скоро греческие полемисты довольно неудачно начали сливать в одно две различных части обвинения и притом сливать двояким образом. Одни из них стали говорить исключительно только о совершении латинянами крестного знамения: латиняне «знаменуются (κατασφραγίζονται) пятью перстами как-то боком и потом пальцем лице свое (τὴν ὄψιν) знаменуют» (№1); или: латиняне «крестятся пятью персты и последи пальцем лица своя мажут» (№ 3 cp. также № 4,5, 7). Другие полемисты повели речь только о латинском благословении: латиняне «пятью перст страною некако благословляют и последи пальцем лице перекрещивают» (№2), – перекрещивают пальцем, очевидно, «лице» благословляемого¹³⁷. Или: латиняне «пятью перстами как-то благословляют и пальцем лице знаменуют» (№ 8). Речь опять о благословении и только об нём одном; латиняне благословляют как-то пятью перстами и (потом) пальцем.

Думаем, что это несомненно: и связь второй части обвинения (говорим о № 8) с первой, трактующей о благословении (benedicunt), и указа, в противовес, латинскому заблуждению, одного только «правого» обычая, и способ обозначения этого обычая (consignatio), и, наконец, сущность основания, подкрепляющего данный обычай (Christus… benedixit), – словом весь характер обвинения с необходимостью приводит к мысли, что неизвестный автор ведет речь только о благословении, что он, как выражается совершенно сторонний в нашем деле свидетель, Гергенрётер, von der Benediction spricht¹³⁸. А если все это так, то слова г. Каптерева, будто «один грек XII века обличает латинских архипастырей в том, что они благословляют пятью перстами, а знаменуют «себя» (?) подобно монофелитам одним перстом», – не точные слова: грек XII века обличает латинское духовенство за то, что оно благословляет как-то пятью перстами и (потом) одним пальцем. А сообразно с таким своим обличением, неизвестный греческий автор и в своей заметке о «правом» греческом обычае ведёт речь исключительно об одном благословении. Его прибавка: Cum igitur debeant disponi digiti in consignationibus... имеет такой и только такой смысл: латиняне благословляют подобно монофелитам, между тем как при святительском осенении персты должны быть располагаемы так, чтобы через них означались два естества во Христе и три Лица в Божестве. Как совершают Крестное знамение, как крестятся латиняне, и как должны складывать персты для осенения крестом себя православные греки, автор сочинения «Contra Romanum pontificem» не говорит ни слова, а потому при решении вопроса о молитвенном перстосложении древних греков рассуждения его ни «прямых», ни косвенных «данных» представить не могут¹³⁹.

Сославшись на слова неизвестного грека XII в., «прямые данные» свои г. Каптерев продолжает указывать таким образом. «Монах Петр из Дамаска, писавший около 1157 года (хотя некоторые думают и утверждают, что он жил гораздо ранее¹⁴⁰, говорит, что в крестном знамении «два перста убо и едина рука являют распята Господа нашего Иисуса Христа во двою естеству и едином составе познаваема». Но более раннее и очень важное свидетельство об употреблении греками двоеперстия в крестном знамени принадлежит несторианскому митрополиту Илие Гевери, жившему в конце IX и в начале X века»..., который говорит, что мелхиты (т. е. несомненно, православные греки) изображают крест двумя перстами¹⁴¹. И то и другое свидетельство, последнее с таким именно пониманием его, на котором так настаивает г. Каптерев (мелхиты – православные греки), давно известны и давно оценены¹⁴². Оба, указываемые г. Каптеревым, писатели упоминают о двуперстии, которое употребляли православные сирийцы, православные, жившие среди монофизитов и монофелитян; а потому свидетельства их не могут быть рассматриваемы, как свидетельства, говорящие об обычае и церкви константинопольской.

Силу подобного соображения сознает и сам г. Каптерев, почему и пытается выдвинуть «такой факт», который будто бы «ставит вне всякого сомнения существование (конечно, всеобдержное существование) двуперстия в самой константинопольской церкви в начале XI столетия. Этот факт заключается в следующем. Ассеман, словами яковитского писателя Bar-hebraeus'a, рассказывает, что в 1029 году яковитский патриарх Иоанн VIII Абдон был вызван византийским императором в Константинополь. Здесь собрался собор с целью обратить яковитян в православие; но они оставались непреклонными. Тогда снова устроили собрание и когда после долгого спора не могли преклонить яковитян к своему мнению, «потребовали от них единственно того, чтобы не примешивали елея в евхаристии и крестились не одним перстом, а двумя... Таким образом в 1029 году константинопольский патриарх, вместе с другими греческими епископами, желая обратить в православное яковитского патриарха Иоанна VIII и его спутников, торжественно потребовал от них на соборе, чтобы они крестились не одним перстом, но двумя. Ясное дело, что в начале XI века как сам константинопольский патриарх, так и другие греческие иерархи в крестном знамении употребляли двоеперстие, которое они и считали истинно-православным перстосложением; вопреки монофизитскому одноперстию»¹⁴³.

Не будем много говорить о сомнительной подлинности данного свидетельства. Заметим только, что относиться к нему слишком доверчиво едва ли возможно. Событие, о котором рассказывает яковитский писатель Григорий Bar-hebraeus (он же Abulpharagius), имело место в 1029 г., (от P. Хр.¹⁴⁴), а Григорий жил в конце XIII в.¹⁴⁵ Откуда он заимствовал сведения о константинопольском соборе? Велась ли в самом деле на этом «соборе» речь о перстосложении? Если велась, то действительно ли греки настаивали на двуперстии? Не приписывает ли Bar-hebraeus собору такого требования, которое ему приходилось слышать от своих соседей, греков Армении и Сирии?¹⁴⁶

Допустим, впрочем, что все то, что находит в хронике Bar-hebraeus'a, подлинно. Предупредительная любезность специалистов ориентологии позволила нам ознакомиться с сирским текстом рассказа Bar-hebraeus'a. Говоря о том «знаменовании», которого требовали греки от яковитян, Bar-hebraeus употребляет слово «sor». Слово это соответствует латинским figurare и formare (от глагола «sor» существительное «surto» – figura, forma). В сирской библии оно встречается, напр., в Гал.3:1, (msor sir»), где соответствует греческому глаголу «προεγράφη» ( – depictus fuerat – предначертан был; буквально с сирского: «что Он изображая изображен бых»...) и Гал.4:19 («nett sir»), где представляет перевод слова «μορφωθῇ» ( – formetur – изобразится). Слова Bar-hebraeus'a, таким образом, должны быть переведены именно так, как и переводит их Ассеман: греки настаивали на том, чтобы яковитяне «изображали крест не одним перстом, но двумя (neve crucem unico digito, sed duobus formarent)»¹⁴⁷. Но если таково было требование греков, то еще вопрос, о чем именно шла речь в данном случае, говорили ли греки об известном перстосложении для крестного знамения, или же они упоминали о перстосложении для благословения. Полная уместность подобного вопроса станет еще более очевидной, если мы обратим внимание на терминологию сирских писателей, трактующих о священническом благословении. Дионисий Bar Salibi, изъясняя литургию и останавливаясь на осенении священником св. Даров, пользуется глаголом «resam» («Cur sacerdos corpus et sangvinem cruce signat»¹⁴⁸, глаголом, который находим в Рим.8:29; «προώρισε συμμόρφους ( – предустави соообразных быти...)», и который, следовательно, переводит тоже греческое слово, что и глагол «sor» (Гал.4:19). Иаков Эдесский много рассуждает о благословении священником евхаристической жертвы, народа и особенно диаконов, при чем один раз употребляет слово «r^ešam» и до шести раз такой неопределённый глагол, как глагол «ъ^еbad», имеющий значение: «совершать», «делать» ( – facere)¹⁴⁹. Итак, нет никаких оснований непременно принимать тот перевод рассказа Bar-hebraeus’а, которые выставляет г. Каптерев. Нет никаких оснований думать, будто яковитский патриарх говорит: греки требовали от яковитян, чтобы они «крестились» не одним перстом, но двумя. Очень возможно, что греки вели речь о перстосложении не молитвенном, но благословляющем.

Предположим даже, что патриарх Абдон слышал от греков речь о перстосложении для крестного знамения.

Комментируя рассказ Bar-hebraeus'a, г. Каптерев не раз повторяет: константинопольский патриарх вместе с другими греческими епископами торжественно на соборе требовал от яковитян, чтобы они крестились двумя перстами¹⁵⁰. Как видно, г. Каптерев хочет особенно оттенить то положение, что требование креститься двумя перстами исходило от церкви константинопольской. Но положение это боле чем сомнительно. Вот характерные подробности повествования Bar-hebraeus'a¹⁵¹. Яковитский патриарх Иоанн VIII Абдон (Mar Ioannes Bar Abdun) обвиняется перед византийским императором в том, что он совращает греков в свою ересь. Обвинителем является Никифор, православный митрополит Мелитины (в Малой Армении¹⁵²), «condiscipulus imperatoris». Император шлёт послание «ad Khursuburgium judicem», в котором предписывает отправить Абдона в Византию. В это время Никифор мелитинский распространяет в народе неблагоприятные для яковитян вести, а когда эти последние являются в Константинополь, он отправляет перед ними глашатая, который объявляет всем, что яковитяне – отступники от правой веры. Абдон и яковитские епископы предстали перед патриархом «халкидонцев» (т. e. чтителей Халкидонского собора). Но Никифор убеждает последнего не вступать с ними в исследования о вере. Когда, на требование греков исповедовать два естества во Христе, Абдон заметил, что яковитяне ни в чем не изменили исповедания своих отцов, встал мелитинский митрополит и сказав: «ты отвергаешь исповедание императора», ударил Абдона в щеку…Яковитян отвели в монастырь. «Потом, устроивши другое собрание, призвали (advocarunt)¹⁵³ патриарха (константинопольского) и епископов (греческих) и посадили перед ними патриарха (Абдона) и Элию симнадийского; когда же после долгих убеждений увидели, что эти не уступают, сказали: только не примешивайте елея в освящаемую частицу и не изображайте креста одним пальцем, но двумя». Яковитян снова отправили в заточение. Никифор мелитинский успел убедить некоторых их яковитян отказаться от своего учения и дать «chirographum», какой он и отнес императору, говоря: если только будешь иметь терпение и не слишком скоро возвратишь их обратно, все они согласятся с нами…

Не ясно ли, что главным действующим лицом во всем настоящем событии был «condiscipulus imperatoris», мелитинский митрополит Никифор? Не очевидно ли, что требование, которое поставил греческий «собор» яковитянам, было редактировано не кем иным, а именно «мелитинцем». А если это так, то свидетельствует ли это требование о взглядах церкви константинопольской? Правда, оно высказано было в присутствии константинопольского патриарха. Но почему же не допустить, что и данный патриарх не протестовал против него потому, что, подобно патриарху Паисию, не считал своего перстосложения единственно правильным, – потому, что не видел в двуперстии «ничего предосудительного, или несогласного с истинным православием?..»

Сделаем еще уступку. Допустим, что «на собор» 1029 г. константинопольские греки требовали от яковитян, чтобы они крестились двумя перстами. «Продолжительная и упорная борьба с монофизитством, которую пришлось вести греческой церкви», говорить г. Каптерев, «естественно заставила православных греков придавать особенно важное значение двоеперстию, как видимому и понятному для всех знаку принадлежности известного лица к православной церкви»¹⁵⁴. Правда ли это? Не совсем. Случай, который описывает Bar-hebraeus, несомненно, – случай единственный в своем роде.

И до половины X века, когда отношения греков к армянам были исполнены миролюбия и умеренности, и во второй половине X, и в XI веке, когда эти отношения сделались гораздо суше и враждебнее, при переговорах о соединении греческой и армянской церквей никогда не заводили речь о перстосложении. Главное требование, которое обыкновенно повторялось во все это время представителями греческой церкви при сношениях с армянской, как conditio, sine qua non соединения, – было требование признать халкидонский собор вместе с каноническим посланием Льва I и принять учение о двойстве естеств, воль и действий во Христе. К этому основному требованию прибавлялись иногда и некоторые другие требования, но ни в одном случае не присоединялось такое условие, которое было высказано в 1029 г.¹⁵⁵А если это так, то рассуждение г. Каптерева не представляет ли из себя обобщение одного частного факта, обобщение не только произвольное, но и положительно несправедливое? В 1029 году константинопольский «собор» выставил яковитянам требование креститься двумя перстами. Это так. Но каким же образом, исходя из этого единичного, экстраординарного случая, мы можем утверждать, будто константинопольская церковь в борьбе с монофизитством вообще «придавала особенно важное значение двуперстию», – каким образом мы можем утверждать это, когда притом положительно знаем, что ничего подобного не было?

Пусть, впрочем, греки вообще требовали от яковитян, чтобы последние совершали крестное знамение двумя перстами. Но значит ли это, что греки и сами крестились двуперстно? Значит ли это, что они и вообще «правым и обязательным для православных» перстосложением считали двуперстие? Почему нельзя думать и утверждать, что константинопольские греки рекомендовали яковитянам такое перстосложение, которое употребляли не сами константинопольцы, а православные соседи яковитян, жители Армении? Почему нельзя предполагать, что константинопольская церковь обращала внимание армян на то православное перстосложение, которое было распространено в Армении и которое, действительно, являлось «видимым и понятным для всех знаком принадлежности известного лица к православной церкви», а не к общине яковитской?

Г. Каптерев пишет: в 1029 году греки в крестном знамении употребляли двоеперстие; но менее чем за 50 лет до этого русские приняли христианство от греков; «понятно, что просветители русских христианством греки прежде всего научили их творить на себе крестное знамение, как внешний, видимый для всех знак их обращения и принадлежности к христианству; понятно, что греки научили новопросвещенных русских творить крестное знамение таким же образом, как они сами творили его в это время», т. е. научили молиться двуперстно¹⁵⁶… Греки, по словам г. Каптерева, употребляли двуперстие потому, что смотрели на него, как на понятный для всех знак принадлежности известного лица не к монофизитству. То обстоятельство, почему двуперстие держалось в константинопольской церкви, объясняется «борьбой и постоянным совместным жительством с монофизитами». «Троеперстие, эта самая естественная для христианина форма перстосложения»¹⁵⁷,не могло сделаться в греческой церкви «всеобщим господствующим обычаем» исключительно только благодаря борьбе с монофизитством. И вот, научая русских крестному знамению, «как внешнему, видимому для всех знаку их обращения и принадлежности к христианству», греки необходимо передают новопросвещенным двуперстие, видимый знак принадлежности христианина не к монофизитству.

Просвещая Русь евангельским светом, наставляя ее в основных догматах христианства, догматах троичности и единосущия, константинопольская церковь, пренебрегая «более естественным и свойственным всякому христианину» троеперстием, навязывает России символ антимонофизитства, навязывает видимый знак удаления от такой ереси, о которой Русь не имела и представления, с которой она «вовсе не соприкасалась»…¹⁵⁸ «Вот когда и откуда появилось на Руси двоеперстие в крестном знамении!» Да, «появилось», если дело происходило так, как рассказывает г. Каптерев…

Собранные г. Каптеревым свидетельства, все вообще и каждое порознь, решительно не в силах подкрепить его взгляда. То бесспорно, что в первое время христианства существовал обычай творить крестное знамение одним перстом. Бесспорно, и то, что в древние же времена, когда одни из православных крестились тремя перстами (свидетельства Кирилла Иерусалимского и Ефрема Сирина), некоторые, под влиянием борьбы с монофизитством, стали знаменовать себя двумя перстами, несомненно и то, что и в последующие века в Сирии и Армении, где монофизитство действовало с особой силой, продолжало существовать двуперстие. Но выше сомнения и то, что там, где монофизитство мало занимало собой умы людей, напр., в церкви константинопольской, господствовало древнее троеперстие, за которым оставалось то великое преимущество, что оно для всех выражало один из самых важных, можно сказать важнейший догмат христианства – догмат троичности и единства Божества. Из церкви константинопольской троеперстие перешло и в наше отечество, при просвещении его христианством, перешло, как «внешний, видимый для всех знак обращения и принадлежности к христианству». Прошли века. Трудно сказать, когда и как, быть может, из Сирии через посредство иерусалимских паломников, в России проник обычай молиться и двуперстно. Новое заносное мнение вступило в борьбу с старым, изначальным обрядом. Послышались речи: «аще кто не крестится двумя перстами, якоже и Христос, да есть проклят». Раздались и ответные голоса: «аще кто не крестится тремя перстами, да будет проклят». Какой-то грамотей, желая примирить споривших, выпустил в свет подложное «Феодоритово» слово, в котором доказывал, что крестное знамение нужно совершать и тремя и двумя перстами вместе, что нужно молиться троеперстно-двуперстно. Нашлись книжники, которые наклонили «Феодоритово» писание в другую сторону, которые переделали его в том смысле, что креститься нужно двуперстно – троеперстно, – двумя и тремя перстами вместе. Новый подлог получил довольно широкое распространение в нашей письменности. Начали появляться статейки, проповедовавшие оригинальное, русское, двоеперстно-троеперстное сложение, такое сложение, которое, не говоря уже о Греции (Сирии и Армении), и у нас, в России, было совсем неизвестно до появления так называемой Данииловской, искаженной редакции «Феодоритова» слова¹⁵⁹.Статейки эти из Московской Руси проникли и в южнорусскую письменность, а отчасти и в письменность сербскую. Как-то плохо только авторы этих статеек справлялись на первых порах с некоторыми не несущественными деталями своего учения. Говоря о двух перстах, они то требовали иметь их наклоненными, то повелевали держать их простертыми, то вели речь, наконец, о наклонении одного указательного пальца. Так, «Феодоритово» слово «Данииловской» редакции, узаконяя двуперстие, учит «два перста имети наклонена, а не простерта». Стоглавый собор говорит о том, что нужно простереть два перста и только указательный «мало нагнуть» при этом. «Сказание Максима грека» говорит исключительно лишь о «протяжении» двух перстов. Последнее учение вместе с «Сказанием Максима» распространяется в южнорусской и отчасти сербской литературе и из Южной Руси снова возвращается в Русь Московскую, где принимается издателями книги о Вере и Малого Катехизиса. И только лишь издатели Псалтири 1641 года выдвигают «определенное выражение» двуперстия, то выражение, которое и принимается нашими раскольниками.

Вот беспристрастный ответ на вопрос, откуда и как взялось то перстосложение, которое проповедуют книжные справщики времен патриарха Иосифа. Ответ этот не блещет новизной¹⁶⁰.Нет в нем и эффектной «широты» воззрений. Но за то он и свободен от того, чем так сильно страдает исследование г. Каптерева: свободен от натяжек, произвольных обобщений, преувеличений и т.п. Он свободен от того, на что так метко, хотя, конечно, и невзначай, указал Швецов, сказав, что профессор Каптерев «широко проводит историческую черту о существовании в древней церкви двоеперстия».¹⁶¹ Да, широко провидит г. Каптерев свое мнение. Жаль только, что он расширяет нерасширимое, расширяет ту небольшую черту, какую давали ему бывшие у него под руками «некоторые положительные данные».

Иван Никифоровский