О монашестве. Книга 2: Как быть монахом в наше время

Многие авторы и составители книг занимаются сбором материалов, которые интересно читать им самим. В этом смысле не стал исключением и данный сборник, составленный из разных источников о монашестве или как быть монахом в наше время. Читая много литературы, где пишется об упадке современного монашества, видя это воочию, хочется показать читателю какой-то выход из этого положения, обнадежить его примерами наших современников. Мы знаем из жизни церкви, особенно из истории старчества, что на Руси уже бывали упадки духовной жизни. Примером является период, когда жил пре. Паисий Величковский. Но всегда в такие времена Господь выдвигал новых светильников веры, глядя на которые многие люди пошли истинным спасительным путем. Помню наставление одного старца молодому монаху: «Не будь современным монахом, будь настоящим монахом. У меня в твои годы от поклонов на коленях образовались как бы наросты, кожа огрубела. И ты иди этим путем, не жалей себя и спасешься».

Очень хочется, чтобы эта книга принесла пользу своим читателям, чтобы они, глядя на наших современников, достигших своими подвижническими трудами высоких духовных дарований, таких как: старец острова Залит Николай Гурьянов, старец Седмиозерной и Спасо-Елиазаровой пустыней Гавриил, Амфилохий Почаевский, Кукша Одесский, оптинские новомученики – иеромонах Василий, иноки Трофим и Ферапонт – получили надежду и пошли бы по монашескому пути, не жалея при этом себя. Этот путь приведет к спасению. Помоги вам Господь.

Жизнь теперь другая. Жизнь более внутренних подвигов. Мы, можем быть, и рады подвиги первых подвижников совершать, но это нам не дано. Обстоятельства жизни такие, что этого с нас не требуется. Но с другой стороны, и нам много дано. Мы не можем оправдываться обстоятельствами жизни. Мы тоже должны подвиги совершать. Время – какое было, такое и есть. Жизнь меняется только внешне. Внутренняя жизнь – всегда велика. “Время не такое, мы не такие...” Какие же не такие? Такие же! Мы сами себя коверкаем.

К Господу Богу идем – значит, должны принести Ему – все. Мы должны быть подвижниками, то есть двигаться к совершенству – к Господу Богу. А мы равнодушны: время не такое, люди не такие, и я не тот (или не такая). Ничего подобного – ты так же устроен. Для всех времен – Церковь, Евангелие, святые учителя. Послушание – выше постов, молитв, самых подвигов великих. Послушание и есть самое трудное. Спрашивай Господа – Он доступен нам, всегда свободен для нас, спрашивай – и все, что нужно, будешь знать. Для человека все возможно, лишь было бы благое желание.

Мы имеем такое дерзновение великое – всегда обращаться ко Господу, во всякое время дня и ночи. Не надо искать особого места, обстоятельств, ехать на край света – Он всегда близ, всегда слышит и ждет тебя. Желает человек с Господом Богом жить и Им одним руководиться – и это все, что нужно. Господь укажет и помощь подаст. Он не считается ни с чем – Он должен спасать и спасет.

Мы как будто не нищие и не убогие, но на самом деле – всецело нищие Духом, и немощные – сердцем: и оттого бессильные на всякое подлинно доброе дело. Мы бесконечно нуждаемся в Твоей, Господи, Святой помощи. Помоги нам, Милостивая наша Матерь – Пресвятая Богородица, приоткрыть свои души – на встречу Твоему возлюбленному Сыну, чтобы не всуе проживали мы свою жизнь. Чтобы не остались безответными перед Праведным Судией – в наш главный час.

Сегодня у искренне, скажем даже «пламенно», обратившегося к Богу, начавшего воцерковляться человека очень часто возникает вопрос: как жить дальше? Легко дать общий, такой, казалось бы, ясный и простой ответ: живи по-христиански, согласно с евангельскими заповедями. Но как это исполнить? – Дело в том, что у человека со временем появляется, не дающее ему покоя, ощущение, что вся его жизнь, ее строй, круг общения, работа, наконец, – это совсем не то, что могло бы позволить ему приблизиться к Богу. Условия этой жизни, требования среды, профессиональные требования, взгляды тех, с кем постоянно приходится иметь общение, – все это и на самом деле нередко вступает в противоречие с законом евангельским, не дает осуществить его во всей полноте, заставляет идти на бесконечные компромиссы. Что же делать тому, кто понимает уже хотя бы отчасти, как надо жить действительно по-христиански, но не находит в себе сил так жить в привычной ему обстановке? Неужели единственный путь – это совершенное удаление от мира, уход в монастырь, уход, более похожий на бегство с поля брани, бегство, которое если и бывает спасительным, то сопряжено тем не менее с чувством какого-то очень горького, трудно переживаемого поражения?

Принятие монашества – сознательный выбор, отклик на таинственный призыв Божий к жизни в полном смысле этого слова «иной», иноческой. От «безысходности», от неумения «найти себя» в монастырь тоже приходят. Приходят и по милости Божией порою обретают здесь понимание подлинной сути монашества. Но это скорее исключение, чем правило. Монашество – путь человека, который имеет одну цель – быть настоящим христианином и в монашестве находит не единственную, а лучшую для себя возможность им стать.

Нет, у каждого из нас дорога своя, и каждый может послужить и угодить Богу на том месте, на которое поставлен, куда привела или сокровенно ведет его Божественная благодать.

Отчего же мучается и «не находит себя» христианская душа, что так беспокоит и угнетает постепенно обостряющуюся христианскую совесть? Господь в Евангелии говорит, обращаясь ко всем, принимающим Его, как своего Спасителя и Бога, и покоряющимся слову Его благовествования: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною¹. И добавляет еще: и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником².

Человек чувствует, что его жизнь в нем еще гораздо сильнее той жизни Христовой, жизни для Христа и во Христе, которая обязательно должна открыться как единственный реальный путь в Небесное Царство. Чувствует, что решимости отвергнуться нет, что крест, едва лишь коснется его плеч, уже внушает ему страх и желание повернуть вспять. И в этом обличает его совесть, сама свидетельствующая, по евангельскому слову, что никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, для Царствия Божия не благонадежен³.

Или, напротив, ревность такова, что человек чувствует в себе лишь одно желание: бежать вперед и вперед, не зная и не разбирая пути, совершая ошибку за ошибкой. Но тут восстает самый разум, не приемлющий этого неосмысленного стремления, прозревающий, что безоглядный «бег к цели» может стать стремительным удалением от нее.

Что нужно здесь христианину, действительно желающему идти за Христом? Наверное, прежде всего рассуждение – то, что, согласно святым отцам, является одновременно и венцом всех добродетелей, и их основанием.

Вопрос: «как жить дальше?» – поистине ненадуманный и непраздный – на самом деле непременно встает перед каждым, кто от неверия обращается к вере. Многое в жизни, а по существу вся жизнь, нуждается в пересмотре. И собственное поведение, и укоренившиеся привычки и пристрастия, и круг общения, и работа – все это нужно пересмотреть в свете евангельском. И, конечно, то, что признается прямо греховным, без сожаления оставить.

Но есть вещи, не собственно греховные, однако ко греху влекущие. Это то, что является для человека непреодолимым или трудно преодолимым соблазном, случаи, поводы ко греху. Трудно находиться посреди огня и не обжечься и так же трудно жить посреди соблазнов и избегать при этом грехопадений. Поэтому, насколько возможно, христианину необходимо устраивать свою жизнь так, чтобы в ней поводов ко греху, случаев к преткновениям было как можно меньше. Один из древних преподобных отцов, Пимен Великий⁴, говорил, что человеку, стоящему на краю пропасти, очень легко упасть в эту пропасть. Но если он удалится от ее края на значительное расстояние, то опасность падения в нее будет уже гораздо меньше. Так же и человек, живущий среди соблазнов, легко впадает в грехи, а удаляющийся от них падает уже не столь легко.

Мысль о монашеской жизни, о монастыре посещает многих христиан, в которых по обращении ревность к богоугождению бывает сильна; такой путь представляется закономерным, логическим выходом, освобождением от тех пут, которыми так или иначе связывает человека мир. В этой мысли о монашестве – проявление естественного для христианина максимализма: сама по себе она, разумеется, не несет в себе ничего отрицательного. Но вот что существенно: ради чего идти в монастырь? Для того, чтобы было легче, или – на подвиг? От того, как человек это понимает, многое зависит. Хотя, впрочем, как показывает сама жизнь, намерение человека поначалу может быть не вполне верным, однако впоследствии Господь его зачастую исправляет.

И все же монастырь – это не место, куда просто уходят или бегут, к монашеству относятся слова Спасителя: могущий вместить да вместит⁵. В монастырь – приходят. Настоящая монашеская жизнь невозможна без призвания к ней, иначе человек будет тяготиться ею, как неким неудобоносимым игом.

Монашескую жизнь нужно полюбить, понять. Это действительно лучшая жизнь, поскольку именно она дает человеку возможность максимально устранить от себя все, что могло бы послужить ему помехой на пути к Богу. Но это надо увидеть, чтобы сделать вполне осознанный выбор, чтобы уход в монастырь был не каким-то драматическим, вынужденным шагом, а сознательным, продуманным выбором, когда человек, не довольствуясь меньшим, стремится к большему, не удовлетворяясь относительно хорошим, стремится к возможно лучшему. А самое важное, должна быть воля Божия на то, чтобы человек решительно оставил мир и ушел в монастырь.

Ведь и на самом деле, как пишет в одном из своих писем известный духовный писатель минувшего столетия архимандрит Софроний (Сахаров; 1896–1993), благодать «мы получаем... не за подвиги – безмолвие, пост, молитва и прочее, а главным образом за исполнение воли Божией»⁶.

Человеку необходимо ощутить в себе то, что можно было бы назвать Божественным призывом к монашеству, в его сердце должна сначала затеплиться, а затем возгореться любовь к этой мироотречной жизни. Но это должно быть не мимолетное чувство, а чувство, укрепившееся в душе, осмысленное, выстраданное, подтверждаемое уже тем образом жизни, который человек ведет в миру, готовясь к монашеству. Старец Паисий Афонский говорил, что в монастырь можно идти, когда чувствуешь в себе желание быть монахом на сто процентов. А если в душе девяносто девять процентов за монашество, а один процент против, то когда ты придешь в монастырь, это соотношение может со временем сильно измениться, так что ты только на один процент будешь желать оставаться монахом, а на девяносто девять будешь снова вожделевать мирской жизни.

И, кроме того, надо еще очень хорошо понимать, что жизнь монашеская в наши дни, оставаясь, согласно учению святых отцов, установлением Божественным и житием ангельским, стала сложнее, чем когда бы то ни было. Монашество в своем собственном виде в России за годы атеистического режима было практически уничтожено. Сейчас оно только возрождается, причем в условиях для него очень неблагоприятных. Почти нет опытных, знающих монастырскую жизнь наставников, также почти нет или очень редки уже сложившиеся, устоявшиеся монашеские братства, где самая жизнь служила бы для вновь пришедшего в обитель человека назиданием без слов.

Многие монастыри оказываются в наши дни фактически посреди мира, так что через них непрерывно течет поток мирских людей, и это тоже созиданию монашеского устроения и укреплению монашеского духа не способствует. Да и самый характер жизни в современных обителях зачастую определяется тем, насколько они были разрушены и насколько нуждаются в восстановлении, в добывании или зарабатывании средств на их содержание.

Все эти и административные, и хозяйственные заботы требуют постоянных и прочных связей с миром. Поэтому огромная духовная крепость нужна человеку, решившемуся оставить мир и расстаться с тем, что его в этом мире привлекало и держало (а на самом деле практически любого человека в мире что-нибудь да держит), решившемуся оставить мир и снова оказывающемуся в самой его гуще, снова входящему в сложные взаимоотношения с ним.

Но значит ли это, что монашество не дает сегодня человеку сил для внутреннего изменения, а только лишь требует больших трудов и усилий от него самого? Нет, так ни в коем случае сказать нельзя. Монашество требует сил, но оно же и подает по благодати Божией человеку эти силы. Сознательно принятое монашество дает человеку огромную внутреннюю определенность. Христианин, который принимает монашество, осознав его глубинную сущность, его идею, переживает глубочайшее внутреннее изменение. Сущность монашества заключается в том, чтобы всецело посвятить, отдать себя Богу, то есть лишить этот мир, людей каких бы то ни было прав на самого себя и самому отказаться от таких прав, только Бога исповедовать своим единственным Господином и Владыкой. Когда у человека есть такое произволение и его истинность подтверждается самой жизнью, тогда Господь это произволение принимает.

И совершается некое воистину непостижимое таинство. Человек монашествующий остается посреди мира и в то же время совершенно реально ощущает себя этому миру не принадлежащим, ощущает, как Господь словно изъял его из среды этого мира и привлек к Себе настолько близко, что отнять его у Господа мир уже не может. Это состояние, ощущение есть дар Божественной благодати, Божественного милосердия, но он дается лишь тем, кто его ищет с трудом и болью. И легко теряется при нерадении и небрежении.

И это понимание христианства как всецелого предания, посвящения себя Богу⁷, как принятия для себя одного закона над всеми законами, интересами и стремлениями – закона евангельского – должно быть положено в основу жизни христианина. Тогда она приобретает ту необходимую определенность, которая позволяет человеку стоять в ней твердо во все времена, при любых условиях и обстоятельствах.

Однако такое внутреннее устроение не приобретается единовременно, оно требует большого труда, складывается, укрепляется очень постепенно. И потому нельзя не согласиться со словами великого оптинского старца преподобного Амвросия о том, что, конечно, «жить можно и в миру, только не на юру», то есть нужно устраивать свою жизнь, ее внешние условия так, чтобы они не препятствовали, а, напротив, помогали нашему христианскому возрастанию. В словах этих есть очень большая правда, пренебрегать которой было бы неразумно.

Есть сам человек как самостоятельная, свободная личность, делающая свой выбор по отношению ко времени и к вечности и несущая ответственность за этот выбор. Это «внутренняя», если можно так выразиться, реальность. Но есть реальность и «внешняя», с которой нельзя не считаться, которую невозможно игнорировать, поскольку она все равно присутствует в нашей жизни и многое определяет в ней. Эта реальность – среда, в которой человек трудится и живет, его дом, его профессия. Профессия, в частности, значит достаточно много. Человек «привязан» к своему профессиональному занятию, оно не только дает ему средства к существованию, нет, оно весьма часто становится для него главным способом самовыражения, «реализации» себя, превращается в то, с чем он себя ассоциирует, «чем» себя самого считает.

А между тем профессии есть очень разные, и характер профессии, место работы человека не могут не оказывать своего влияния на формирование его личности и на его христианскую жизнь. Если человек до своего обращения к Богу учительствовал, был воспитателем в детском саду, врачом, рабочим на заводе, то, скорее всего, его работа не станет для него препятствием на пути к христианскому совершенству. Напротив, эти виды профессиональной деятельности сами дадут ему прекрасную, возможность воплотить свое христианство в жизнь, сделать свой повседневный труд самым настоящим служением Богу.

Но если новообратившийся христианин был прежде, скажем, боксером-профессионалом, журналистом из бульварной газеты, фотографом в доме моделей или рок-музыкантом, то вряд ли среда, в которой он жил и работал до своего прихода в Церковь, не будет его тяготить, вряд ли не обусловит те или иные преткновения или падения. Да и вообще пребывание в подобной среде, угождение человеческим страстям, умножение и без того переполняющей наш мир лжи уже само по себе греховно для человека, просвещенного познанием Бога.

Можно допустить, что примеры, приведенные здесь, кому-то покажутся нереальными, выдуманными, так что станет непонятно, зачем говорить о подобных «вымышленных» ситуациях. Та почва, о которой тут говорится, совсем не представляется пригодной к произрастанию на ней христианства. (Естественно, речь идет не о преподавательской среде, не о врачах и рабочих, а о людях, работающих в шоу-бизнесе, о профессиональных спортсменах и рок-музыкантах.)

Но согласиться с таким недоверием на самом деле нельзя. Эти примеры, может быть, нечасты, но они совершенно реальны. Господь действует всюду, и только Он один знает человеческое сердце, знает; что под оболочкой греха еще теплится живая, способная познать Его, уверовать в Него, душа. И Господь ищет, находит эту душу и привлекает ее к Себе. Хотя бы эта душа по своей жизни была последней блудницей, но она же, по истинному слову Тертуллиана⁸, всегда по своей природе остается христианкой. Главное, чтобы возможность ее оживления, восприятия ею просвещения Божественным светом не была еще утрачена до конца. Главное, чтобы было еще к чему привиться в ней Божией благодати. И Господь буквально трудится над каждой человеческой душой, пока только человек еще жив, никого не оставляет; ни от кого не отступает совершенно.

Можно ли привести случаи такого обращения в качестве наглядной иллюстрации в этом издании? Да, подобными примерами полна вся история Церкви, и было бы удивительно, если бы их не знал священник, если бы с такими случаями не приходилось сталкиваться ему. Но есть среди них, быть может, особенно поразительные. Некоторые уже широко известны, поскольку связаны с именами людей популярных и многими почитаемых.

Так, однажды автору, пришлось познакомиться с человеком, который когда-то был музыкантом в достаточно известной рок-группе, а затем оставил свою профессию и поступил послушником в один из удаленных от больших городов малоизвестных российских монастырей. Там он принял монашеский постриг и по прошествии какого-то времени был рукоположен в священный сан. Наше знакомство с ним, состоялось в ту пору, когда он служил в этой обители иеромонахом, и можно сказать, что вряд ли кто-либо смог бы тогда каким-то образом догадаться о его прошлом (автору о нем рассказал близко знакомый ему человек). Одним из моментов, повлиявших, так или иначе, на путь и на решение этого бывшего рок-музыканта, была мученическая кончина иеромонаха Василия (Рослякова), с которым он когда-то вместе учился и к которому приезжал в Оптину пустынь, когда отец Василий был еще жив.

Другой человек, о котором бы также хотелось сказать, был замечательным спортсменом, борцом, причем его спортивная карьера только начиналась, и все главное было в ней еще впереди. Придя в Церковь, очень скоро он увидел, что всевозможные соревнования и турниры, в которых надо было участвовать, приходятся в основном на субботние и воскресные дни, что лишает его радости присутствовать за богослужением. На протяжении какого-то времени он достаточно регулярно пропускал в таких случаях службу. А затем стал пропускать соревнования. И кончилось дело тем, что спорт был оставлен: душа подсказывала, что одно с другим (веру и борьбу) совместить трудно. Сейчас, по принятии монашеского пострига, он служит Богу в священном сане.

Конечно, оба этих примера очень яркие: тут и далекая от церковного благочестия среда вначале, и резкий поворот и решительный выбор в пользу монашества затем. Есть много примеров, гораздо менее поразительных, но также показательных. Но суть и тех, и других в том, что для человека в Церкви начинается новая жизнь. И жизнь эта часто «вытесняет» его из той старой жизни, к которой он привык, или старую жизнь – из него, или наполняет ее новым содержанием. Зависит все это от многих обстоятельств: отличных качеств, склада характера самого человека, от рода его профессии, от внешних условий, в которых он находится. Однако главное остается в сущности своей неизменным: придя ко Христу, человек не может жить так, как жил прежде, без Христа. И различие не должно ограничиваться лишь тем, что теперь по субботам, воскресеньям и в праздники он станет бывать в церкви, исповедоваться и причащаться. Апостольское слово – люди, взятые в удел, – обязательно должно проявиться в реальности на нем самом. И для этого все равно необходим выбор (внешний или внутренний, но выбор) между «старым» и «новым».

Чаще всего человек сам, хотя, разумеется, и не без помощи Божией, должен идти к своему выбору. (Правда, это в том случае, если он вообще сознает необходимость такой выбор сделать.) В нас очень глубоко проник какой-то страшный потребительский дух, дух комфортности, причем не только на плотском, но и на душевном уровне. Поэтому порой человек, придя к Богу, удовлетворяется поначалу фактом того, что он уже пришел, ему совершенно невдомек, что он только-только вступил на путь и надо будет еще очень долго и мучительно по нему идти. Да, христианская жизнь – это непрестанный труд, непрерывное искание, человек вначале подобен слепому, не разбирающему пути. Так в Евангелии говорится об одном из слепых, исцеленных Господом, что сначала он увидел неясно – видел людей, словно деревья, – и лишь затем прозрел совершенно⁹.

Подобно сему и в духовной жизни прозрение происходит постепенно. Человек лишь со временем начинает «видеть» в своей жизни Бога, начинает нащупывать путь, которым к Богу можно приблизиться, не какой-то абстрактный путь, не чей-то, а именно свой,

Человек, сердцем находит свой путь к Богу. Сердце свидетельствует ему о верности этого пути – как внешнего, так еще в большей степени внутреннего – состоянием необыкновенного мира, покоя и отрады, состоянием, которого он прежде никогда в такой мере, скорее всего, не испытывал.

Как мы уже отмечали и как свидетельствует опыт, нередко случается, что для человека, пришедшего к Богу, становится невозможным обитание в прежней среде, где до этого момента протекала его жизнь. Так бывает в тех случаях, когда эта среда искушает, соблазняет, вредит внутренней жизни. Но порой человеку становится уже вообще не под силу даже просто жить среди людей неверующих, чуждых ему по духу, он буквально задыхается среди них. Сказать, что это некая «норма», что верующий человек среди неверующих жить не может, безусловно, нельзя.

Однако нельзя и не согласиться с тем, что тяжко жить среди людей, не понимающих тебя, для которых то, что ты почитаешь самым главным, единственно важным, не более чем пустой звук. Для христиан естественно стремиться к единению, причем не только к духовному, но и к земному. Поэтому часто получается, что верующие люди, если и не уходят в монастырь, то меняют, по крайней мере, место работы, приходят на работу в Церковь.

Но и такой путь, как и монашество, возможен далеко не для всех и даже не для многих. Во-первых, это бывает сопряжено с какими-то материальными потерями. Во-вторых, тот, кто думает найти в церковных структурах и организациях некую совершенно идеальную, неземную жизнь, нередко переживает серьезное разочарование: ведь и в Церкви тоже люди, верующие, но тем не менее со своими немощами и недостатками. Хотя, без сомнения, человек, решившийся прийти трудиться для Церкви, обретает для себя очень многое. Прежде всего, он получает возможность реально служить Богу, хотя бы это служение и представлялось далеко не блестящим, самым скромным. Затем он все же находит людей, более близких ему духовно, по крайней мере, так же, как и он, ищущих спасения. И это очень немало. Ну, и самое главное, такой приход в Церковь – это возможность более полно отдать себя Богу, приблизиться, таким образом, к Нему.

Итак, необходима воля Божия, человек должен ощущать призвание Божие к тому, чтобы оставить свою работу, свою профессию и посвятить себя служению Церкви. В чем это призвание выражается? – Во внутренней потребности полнее отдать себя Богу, в убеждении, что того, что он делает, недостаточно, его душа жаждет гораздо большего и большего ожидает от него Господь.

А если такого призвания нет, то надо оставаться на своем месте и добросовестно, как учит Евангелие, трудиться, не стыдясь своей веры, но являя ее самими делами своими; таков самый общий, разумный, «средний» путь.

Священнику нередко приходится сталкиваться с людьми, спрашивающими его: «Как же узнать точно, какой путь именно мой?» Как ответить на это?

Ни один человек не появился на свет стихийно или случайно. И затем ничего случайного не происходит в его жизни. Еще прежде существования этого мира Господь знал каждого из нас, каждый из нас – Его творческий замысел, причем уникальный. Блаженный Августин в своей «Исповеди» говорит, что Господь любит каждого человека так, как если бы он был единственным. И при этом решительно всех любит так же, как и каждого. Мы, люди, не какая-то однородная масса пред Богом, не какая-то безликая толпа, в которой одним больше, одним меньше – значения не имеет.

Нас на земле уже несколько миллиардов, но нет ни одного человека, который был бы для Бога безразличен. Мы все дети Божии, верные и неверные, любящие и нелюбящие, пламенеющие сердцем и ко всему равнодушные. Мы настолько разные, разные, прежде всего по отношению к Богу, но все равно любимые Господом и дорогие для Него.

И о каждом из нас у Господа есть Свой Промысл, можно сказать, некий идеальный план, то лучшее, чем каждый из нас мог бы стать. Мы об этом плане-замысле чаще всего не знаем, даже не догадываемся. А Господь хочет исполнения его, ибо желает для нас спасения и вечного блаженства. И Он обязательно приоткрывает этот Свой замысел человеку, который стремится его узнать.

Способов ответить человеку на этот главный вопрос у Бога много – если только это действительно важно для его вечной участи. Но как сподобиться ответа? Все заключено, по сути, в евангельских словах: Ищите и найдете, стучите, и вам откроют, просите, и дастся вам¹⁰, то есть сам человек должен молиться, чтобы Господь открыл ему его путь, молиться словами Псалмопевца: Скажи мне, Господи, путь, воньже пойду, яко к Тебе взях душу мою¹¹.

В жизнеописании известного афонского старца Ефрема Катунакского есть такой характерный пример. Некоторый молодой человек пришел к этому выдающемуся подвижнику, чтобы спросить, действительно ли ему стоит избрать для себя монашеский путь. Он ожидал, что прозорливый и наделенный многими благодатными дарами старец сразу же даст ему ответ. Но отец Ефрем вместо этого спросил юношу, какого святого тот более всего почитает. Юноша ответил, что почитает более всего святителя Нектария, Эгинского чудотворца¹².

– Вот и помолись ему – посоветовал старец, – «Святый Нектарие, я не знаю, какой из двух путей больше подходит мне, но ты ведь святой и знаешь об этом лучше меня – просвети, чтобы я избрал правильный путь».

– А что дальше? Как я пойму, что отвечает святой и чего хочет Бог?

– Изнутри почувствуешь: к чему склоняется сердце в мире и покое, туда и следуй.

– А если, несмотря на это, я совершу ошибку?

– Святой, которому ты помолишься, тебя чуть-чуть подтолкнет туда, куда нужно¹³.

Закономерен, конечно, вопрос, действительно ли этого, то есть молитвы, достаточно, чтобы узнать волю Божию, чтобы Господь откликнулся на обращение к Нему человека. Однако вся суть в том, что обращаться к Богу, молиться можно по-разному. И молитву искреннюю, сердечную, подкрепленную самой жизнью человека, Господь слышит всегда.

Такая молитва не может быть искусственной, придуманной. Она рождается в душе молящегося, который должен действительно возжаждать ответа на свой вопрос. Ему необходимо перестать интересоваться тем, чего хочет от него мир, чего хотят от него люди, отказаться от того, чего хочет сам. Он должен желать всем сердцем узнать, что угодно Богу, познание воли Божией должно стать для него решительной необходимостью, и тогда Господь откроет ее. Но откроет тогда... когда человек в сердце своем решится эту волю исполнить.

Человеку нужно обращаться к Богу с молитвой, исходящей из сердца. У каждого эта молитва будет звучать по-своему, однако общий смысл ее таков:

«Я искренне верю, что все возможно Тебе, Господи. Верю, что каждое мое слово, каждая мысль, каждое движение моего сердца ведомы Тебе. И вот я молюсь, Господи, прошу, чтобы не принадлежать мне больше этому миру, людям, самому себе, но принадлежать только Тебе одному. Ты Сам будь моим единственным Господином и Владыкой, войди в мою жизнь и руководи ею, как это угодно Тебе. Войди в мое сердце и воцарись в нем. Я знаю, что оно, мое сердце, грешное и лукавое, будет противиться этому, будет испытывать от этого боль, но есть во мне что-то, что заставляет об этом просить. Это Твоя благодать, Господи, стучится в двери моего сердца, и я не могу не отворить их».

Такая молитва не остается без ответа. А всегда ли отвечает Господь на нее непосредственно, Сам... Без сомнения, да. Только ответ этот может выражаться различно. Порой человек ощущает его как некий голос, безмолвно звучащий в душе, или как уверенность (как говорили святые отцы, «извещение сердца») в том, какой путь избрать. Иногда Господь отвечает через других людей. Но чаще всего Его воля, по слову преподобного Варсануфия Великого, открывается в самих обстоятельствах жизни.

Господь Сам выстраивает всю жизнь человека, как отклик, как ответ на молитву. И человеку остается уже только либо принять, либо не принять это. Если он примет открывающийся ему по его молитве путь, то в этом – его счастье, хотя бы даже путь этот изобиловал скорбями и всевозможными тяготами. Если же, напротив, откажется, то ни истинного покоя, ни счастья не найдет уже, наверное, ни в чем и никогда. Не то что бы не спасется, нет, но только жизнь его все равно будет исполнена горечи от того, что он отверг Божий дар, который сам испросил.

Маловерие, или слабоверие, современного человека легко может усомниться в реальности этих слов. Но то, о чем в них говорится, реально настолько, насколько реальна наша вера, насколько реально то, что есть Господь.

Довериться Богу – это самый верный выбор, но оказывается, что это еще и подвиг, требующий мужества и самоотвержения. Однако в этом подвиге заключается все.

Есть замечательное рассуждение о послушании воле Божией. Это послушание понимается обычно как жертва: человек имеет собственную волю и, отказываясь от нее, приносит ее в жертву Богу. Но послушание воле Божией не жертва, ибо что мы можем принести Богу, в чем бы Он нуждался? Послушание – путь к обретению Божественной милости и Божественных даров. Отвергнув свою волю, так часто сплетающуюся с волей демонской и губящую нас, предавшись воле Божией, мы получаем возможность соделаться причастниками Божественной жизни, войти в нее. Господь никого не влечет в эту жизнь насильно, но вводит в нее только тех, кто сам дает, «позволяет» Ему себя вести.

Неразумно не решаться довериться Богу. Однако это неразумие – спутник нашего младенчества в вере. И что делать тому, кто действительно ищет свой путь, молится Богу о его обретении, но притом... не готов принять воли Божией? Если это верующий, искренний человек, то лучше всего ему от сердца исповедовать перед Господом свою немощь, принося покаяние в своем недоверии Тому, Кто сотворил, искупил Его Своей Божественной Кровью, хранит и спасает; покаяние в недоверии к Тому, Кто любит его неизреченной и недомыслимой любовью. И если сил довериться нет, то, по крайней мере, покориться тому, что творит с ним Господь, покориться Промыслу Божию о себе. Не роптать, не малодушествовать, не отчаиваться, но учиться за все благодарить Бога – и за радостное, и за скорбное, благодарить хотя бы устами, если жестокое и холодное сердце этой благодарности не ощущает. Благодарить устами для того, чтобы научиться благодарить и сердцем.

Нужно заставлять себя исполнять волю Божию в том, в чем она для нас ясна, вообще чаще спрашивать себя:

– А что хочет от меня в этом случае Господь?

Спрашивать и не пренебрегать тем ответом совести, который в большинстве случаев бывает совершенно очевидным.

Нужно понуждать себя заканчивать каждую свою молитву словами Спасителя, изреченными в Гефсиманском саду: Не моя воля, но Твоя воля, Отче, да будет¹⁴. И отходить после этого от молитвы с чувством, что сказал в ней правду.

Тогда труд и живой опыт дадут все же человеку то, чего он не имеет. Человек опытно познает милость и любовь Божию, это знание станет достоянием уже не только его ума, но, что гораздо важнее, достоянием сердца. И это знание, эта уверенность человека в Боге дадут ему силы довериться Богу, предаться Богу совершенно.

А тогда определится и путь, кончится мучительное томление и «искание себя», потому что доверившегося Господь поведет Сам – так, что не нужна уже будет молитва: Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду, а довольно будет простого сердечного утверждения: «Буди, Господи, на все воля Твоя!».

Молитвы:

Господи, я человек грешный и не разумею, как должно, но Ты, Милостивый, вразуми меня, как нужно поступить. .

Молитва свт. Иоанна Златоуста:

Дай, Господи, сейчас моему недостоинству также благодать разумения, чтобы распознавать приятное для Тебя, а для меня полезное, и не только распознавать, но и совершать, чтобы не увлекаться и не прилепляться к пустому, чтобы сострадать страдающим и снисходить к грешникам.

* * *

Наибольший вред делу нашего спасения наносит гордость. Это когда человек, начав подлинную духовную (или монашескую) жизнь, думает, что уже исправился, грехов уже меньше, делаешь угодное Богу, приносишь пользу людям и рассказываешь о своих «подвигах и добрых» делах.

Кто пристально следит за собой, видит свои грехи – как песок морской, себя – постоянно падающим, а всех других – лучшими себя. Еще одно горе: не иметь христианской любви, в том себе не сознаваться и не сокрушаться перед Богом в отсутствии самого необходимого. Если нет у нас любви, чем на Суде Божием мы будем отличаться от неверующих? Полезнее же всего: Смирение, Милосердие, Любовь неложная, какую заповедал нам всей Своей Жизнью Христос. Уже от начальной Любви появляется чувство подлинной вины перед Любящим нас Господом. А вслед за покаянием – идет молитва – мать всех добродетелей.

Молитва св. праведного Иоанна Кронштадтского:

Господи! Имя Тебе – Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося человека! Имя Тебе – Сила: подкрепи меня изнемогающего и падающего! Имя Тебе – Свет: просвети мою душу, омраченную житейскими страстями! Имя Тебе – Мир: умири мятущуюся душу мою! Имя Тебе – Милость: не переставай миловать меня. Аминь!

* * *

Ведь по творениям отца современного монашества свт. Игнатия Брянчанинова главная цель монашества – это исполнение Евангельских заповедей, усвоение духа Евангельского, следование за Христом.

Свет мирянам – монах, а монахам – Ангелы.

Вскоре после пострижения монах Феофан вместе с другими новопостриженными иноками был представлен святителю Филарету, митрополиту Киевскому, который обратился к ним со следующими словами наставления: «Храните больше всего чистоту души и тела: это должно быть вашим главным отличием от прочих людей; если сохраните вашу чистоту, Господь Иисус Христос вселится в вашем сердце, и тогда вам больше ничего не нужно, ничто не повредит вам, ничто не обременит вас. Для сего будьте трезвы, воздерживайтесь не только от хмельных напитков, но и от многоядения, во всем наблюдайте умеренность. Предайте себя в волю Божию, совершенно предайте. Не думайте о возвышениях, не позволяйте мечтам входить в голову; не оскорбляйтесь, если возвышают человека, по вашему мнению, недостойного. Будьте там, где поставят; будьте довольны тем, что дадут. Верьте, что доброго монаха Бог никогда не оставит: это невозможно! Молитесь как можно чаще, если можно, имейте Господа Бога в сердце и устах – и он будет с вами всегда».

Новопостриженные посетили духовника Киево-Печерской Лавры и Киевской духовной академии, известного своей подвижнической жизнью и строгим благочестием иеросхимонаха Парфения, чтобы получить от него совет и благословение на новую жизнь во Христе. «Вот вы, ученые монахи, – сказал прозорливый старец, – набравши себе правил, помните, что одно нужнее всего: молиться и молиться непрестанно умом в сердце Богу, – вот чего добивайтесь». Этот совет юные иноки приняли себе за правило и старались каждый по мере своих сил и даров благодати выполнять в течение всей своей жизни.

* * *

По словам одного современного подвижника благочестия в наше время для монаха две вещи должны быть самыми тяжелыми – это никогда не думать о женщинах и научиться молиться. Очень тяжело остаться всю жизнь целомудренным в наш прелюбодейный век.

Боже веди чистыми стезями тех, кто идет за Тобой!

Считая монашество Богоустановленным и уподобляя его подвигу мученичества, святитель Игнатий Брянчанинов никогда не отделяет его от Богоустановленного христианства.

«Монашество, – по справедливому заключению святителя Игнатия, – основано на христианстве, зиждется и держится на нем... монашество – вид его (христианства), особенное проявление».

Если преуспевает в мире христианство – наступает и расцвет монашества; если же ослабевает христианство в мире – клонится к упадку и монашеская жизнь. Упадок нравственности монахов находится в тесной зависимости от нравственности мирян. Между христианами, живущими в мире, и монахами-христианами, живущими в монастырях, по наблюдениям святителя Игнатия, всегда существовала самая тесная связь.

«Жители монастырей, – пишет он, – не слетели туда с луны или с какой другой планеты; они вступили из среды земного грешного мира. Нравственность, которую осуждают «миряне» в монастырях, образовалась посреди мира, питается, поддерживается сношениями с миром».

В дни жизни святителя Игнатия монашество подвергалось со стороны многих светских лиц справедливым и еще чаще несправедливым нападкам.

Вступая в защиту монашества, истинный поборник иночества писал: «Многие ныне жалуются на него (монашество), видя или отыскивая в нем разные недостатки; но монашество – барометр, который, стоя в уединенной комнате, со всех сторон замкнутый, с точностью показывает состояние погоды на улице, – состояние вообще христианства».

Основываясь на свидетельствах старцев-иноков, с которыми святитель Игнатий так часто любил беседовать, он пришел к выводу, что еще в начале XIX столетия вступало в монастырь много лиц, сохранивших девство, никогда не вкушавших вина, хорошо изучивших Священное Писание и творения св. отцов и не расстроивших своего воображения чтением пустых светских книг, людей, не растративших свое здоровье злоупотреблениями, привыкших часто посещать храм и имеющих многие другие благочестивые навыки. Они, получив строгое благочестивое воспитание в миру, становились строгими и сильными монахами по душе и телу.

Но во время прохождения самим святителем Игнатием многотрудного монашеского поприща нравственность христиан значительно понизилась. «Ныне ослабевшее христианство приготовляет и доставляет, соответственно своему состоянию, слабых монахов», – пишет он.

Долгая жизнь в монастырях убедила владыку в том, что вступление в его время девственника в монастырь было величайшей редкостью, почти не встречалось среди вступающих лиц в монастырь людей, не стяжавших в мире порочных навыков и не расстроивших злоупотреблениями своего здоровья. Большинство вступавших в монастырь были слабы телом и душою, с расстроенным воображением, с притупленною совестью. Для подобных людей борьба с собой, личный подвиг нравственного совершенствования был, – по заключению владыки Игнатия, – весьма затруднителен. «Вступили они в монастырь, – пишет он, – сняли мирские одежды, облеклись в черные иноческие, но навыки и настроение, получаемые в мирской жизни, остались с ними и, пребывая неудовлетворенными, приобретают новую силу».

Сознавая ослабление христианства и тесно связанного с ним монашества, святитель Игнатий с горечью видел в этом «недуг общий!» и призывал как монахов, так и мирян: «Восплачем о нем вместе и вместе позаботимся об исцелении его!»

Рассмотрим, какая точка зрения сложилась у святителя-аскета о монашестве его времени.

Несмотря на то, что во времена святителя Игнатия на Русской земле были сотни обителей, открывались новые монастыри, во многих обителях воздвигались великолепные храмы и монастырские здания, многие обители изобиловали насельниками, духовный взор богомудрого архипастыря за всем этим внешним благоустройством видел картину весьма малоутешительную. Как при встрече с любым человеком владыка видел состояние души того, с кем он беседовал, и никогда внешность человека и его мирское положение не имели преобладающего значения для составления мнения о нем, так и внешнее благоустройство монастырей Российских не остановило преосвященного Игнатия произнести весьма скорбные для его сердца слова. В конце своей жизни в 1864 году владыка писал своему другу игумену Антонию: «О монашестве я писал Вам, что оно доживает в России, да и повсюду, данный ему срок, отживает оно век вместе с христианством. Восстановления не ожидаю. Восстановить некому...» В другом письме к нему же святитель Игнатий сравнивает положение монастырей с весенним снегом в последних числах марта и первых апреля; снаружи кажется, что «снег как снег», а под низом его уже повсюду весенняя вода, которая растворит снег при первой «вспомогательной атмосферной перемене». С большой грустью великий поборник монашества в России отмечал, что в обителях «весьма часто актерской наружностью маскируется безнравственность» и что «истинным монахам нет житья в монастырях от монахов-актеров».

В чем же скрывались причины столь бедственного состояния монастырей при их видимом благоденствии и процветании?

Святитель Игнатий ясно указывает эти причины. Мы уже говорили о тесной связи, которую видел преосвященный между христианским миром и монашеским.

В ослаблении христианства вообще в людях заключалась первая и основная причина ослабления монашества. «Ослабела жизнь иноческая, как и вообще христианская; ослабела иноческая жизнь потому, что она находится в неразрывной связи с христианским миром, который, отделяя в иночество слабых христиан, не может требовать от монастырей сильных иноков, подобных древним, когда и христианство, жительствовавшее посреди мира, преизобиловало добродетелями и духовной силой».

Вторая не меньшая причина ослабления монашества, по мнению истинного монаха-епископа Игнатия, состояла в почти повсеместном оставлении в монастырях внутреннего духовного делания, которому он, вслед за святыми отцами, придавал первостепенное значение.

«Важная примета кончины монашества, – писал он, – повсеместное оставление внутреннего делания и удовлетворение себя наружностью напоказ».

«В современном монашеском обществе, – пишет он в другом письме, – потеряно правильное понятие об умном делании. Даже наружное благочинное поведение... почти всюду оставлено...» «Теперь все искоренилось, осталась одна личина благочестия, сила иссякла. Может быть, кроется где-либо, как величайшая редкость, какой-либо остаток прежнего. Без истинного, умного, делания монашество есть тело без души».

Как следствие оскудения духовного подвига в монашестве явилось в России почти полное оскудение истинных старцев-руководителей, способных вести за собой монашествующих к духовному преуспеянию.

Несмотря на столь плачевное состояние монашества в духовном отношении, святитель Игнатий имел в себе столько внутренней силы, основанной на вере во всеблагой Промысл Божий, что умел и в современном ему монашестве отыскать положительные стороны и верил в духовное преуспеяние будущих иноков. Он писал: «...еще монастыри, как учреждение Святого Духа, испускают лучи света на христианство, еще есть там пища для благочестивых, еще есть там хранение евангельских заповедей, еще есть там строгое догматическое и нравственное Православие; там, хотя редко, крайне редко, обретаются живые скрижали Святого Духа».

Такой живой скрижалью Святого Духа был, прежде всего, сам автор этих строк. Он, проведя большую часть своей жизни в обителях, несмотря на многие несовершенства монастырей своего времени, в конце своей жизни выражал полное удовлетворение избранным образом жизни. В 1861 году святитель писал своему другу Михаилу Чихачеву: «Великая к нам милость Божия, приведшая нас в монастырь. Это благо выше всех земных благ».

Посвящение владыкой Игнатием пятого тома своих творений специально в «приношение современному монашеству» наглядно говорит о том, что он верил в возможность духовного преуспеяния иноков в его время и в будущие времена.

Сознавая истинное положение монашества своего времени, владыка с любовью писал, а в конце своей жизни собрал и напечатал свои произведения и принес их в «дар возлюбленным отцам и братиям, современным инокам». И, несомненно, святитель Игнатий верил, что его творения, содержащие учение о духовном подвиге иноков, будут способствовать воспитанию истинных иноков.

Относясь к монашеству с большой любовью и благоговением, святитель Игнатий признавал, что в Божественное установление, каковым он признавал монашество, может в практической жизни проникнуть злоупотребление человеческое.

Хорошо зная положительные и отрицательные стороны монашеской жизни, владыка лучше, чем кто-либо, понимал, чем можно возвысить монашескую жизнь.

Во времена святителя Игнатия многих интересовал вопрос возрождения монастырей. Предлагались возможные меры к этому. Но все эти предложения, исходившие чаще всего от холодного ума, полного незнания практической жизни монашеской, а иногда и открытой неприязни к монашеству, не могли, конечно, принести ему пользы.

В одном из писем к игумену Антонию владыка с полной решительностью обличал все предложения «теористов» – называл он так лиц, практически незнакомых с монашеством. Преосвященный писал: «...ныне некоторые... берутся за поддержание монашества, не понимая, что оно – великая Божия тайна. Попытки таких людей лишь смешны и жалки: они обличают их глубокое неведение и судеб Божиих, и дела Божия: такие умницы и ревнители, что ни сделают, все ко вреду. Заметно, что древний змий употребляет их в оружия умножения в монастырях житейской многопопечительности и подьяческого характера, чем решительно уничтожается дух монашества, исполненный святой простоты».

Одной из мер к улучшению монашества, по мнению многих «теористов» того времени, было издание закона, воспрещавшего вступление в монастырь молодым людям. Этой мерой светские люди думали устранить всякие соблазны в монастырях. Святитель Игнатий не одобрял это намерение. По данному вопросу он писал: «Мера, по наружности столько благоразумная, долженствующая по соображению теории плотского мудрования оградить и возвысить монашество, в сущности есть не что иное, как мера сильная и решительная к уничтожению монашества».

На основании своего собственного опыта преосвященный Игнатий считал, что к изучению «науки из наук» – монашества – нужно приступить в юном возрасте, со свежими способностями, с полной восприимчивостью и с неистраченной душевной силой.

Монашество доставляет человеку самые глубокие и основательные познания в «экспериментальной психологии и в Богословии», сообщает деятельное живое познание о человеке и Боге. Если к светским наукам, для лучшего восприятия их, лучше приступать в юном возрасте, то тем более монашество – наука, открывающая путь к христианскому совершенству, – должно быть изучено с раннего возраста.

Каждому монаху предстоит борьба с греховным естеством. Вступивший на этот путь борьбы в юном возрасте достигает больших результатов, т.к. он не скован еще греховными навыками и его воля не расслаблена греховными прихотями.

Святитель Игнатий из опыта знал, что лучшими монахами бывают те, кто вступил в монашество в юном возрасте.

Преобладающее большинство вступающих в монастыри состоит из юношей. В зрелом возрасте в монастыри вступают очень немногие, а в старости редкие.

Вступившим в обитель в зрелом и в пожилом возрасте очень трудно бывает привыкнуть к монастырской жизни, они часто возвращаются в мир и, по замечанию святителя Игнатия, даже не могут понять, что значит «монашество».

Те же из них, кто остается в обителях, редко бывают способны к истинному монашескому деланию и чаще всего могут усвоить лишь внешнюю сторону монашеской жизни.

На основании тщательного изучения житий святых святитель Игнатий убедился, что большинство преподобных иноков вступило в монастыри в юном возрасте (около 20 лет).

«Старость была признана святыми отцами неспособной к монашеской жизни, – пишет преосвященный Игнатий, – ...она окрепла в навыках, в образе мыслей, притуплены ее способности... Напротив того, многие отцы вступили в монастыри в детском возрасте и достигли высокого духовного преуспеяния по причине целости произволения, непорочности, прямого стремления к добру и восприимчивости, столько свойственных детскому возрасту».

На основании всего вышеизложенного святитель Игнатий в долгие годы управления тремя обителями всегда с радостью принимал в свою обитель юных и очень был осторожен, принимая поступающих в зрелом возрасте.

Зная из своего целожизненного опыта, что как воспрещение молодым людям вступать в обитель, так и другие надуманные меры не принесут пользы монашеству, святитель Игнатий в то же время всей душой сознавал необходимость возрождения монашества. При этом он понимал, насколько трудное это дело и с какой осторожностью и осмотрительностью нужно приступать к нему.

В одном из писем он писал епископу Леониду: «Спаси Вас, Господи, за любовь вашу к монашеству... Старые здания должно исправлять с большой осмотрительностью и знанием дела; иначе исправление может превратиться в разрушение».

Владыка Игнатий в глубине души своей сознавал, что никакие внешние мероприятия не способны улучшить состояние монашества, что возродить его могут лишь «мужи духоносные», знающие как теорию, так и практику монашеской жизни, что возрождение монашества должно начаться изнутри, из самого монашества.

Знал святитель Игнатий и то, что возрождение монашества не произойдет до тех пор, пока каждый инок не будет вести правильную духовную жизнь.

В своих богомудрых творениях он преподал как современному ему монашеству, так и всем последующим поколениям иноков прекрасное руководство для прохождения правильного внутреннего подвига, который один может возродить греховное человеческое естество. «Духовный подвиг образует истинных, сознательных монахов. Он один может ввести в монастыри и поддержать в монастырях строго-нравственный порядок, образуя в братстве духовную силу и связь», – писал святитель Игнатий. Лишь правильная духовная жизнь инока приводит его к духовному обновлению, и в этом обновлении каждого инока заключается тайна возрождения всего монашества.

Мы для того и вступаем в монастырь, чтобы открыть в себе скрытно живущие страсти и отношение нашего естества к духам злобы, которым оно поработилось произвольно. Для того мы разрываем узы с миром, оставляем общество человеков, родственников, имущество, чтобы увидеть наши внутренние узы и расторгнуть их десницей Господа.

* * *

К несчастью нашего времени... многие, вступая в монастырь, занимаются одним земным и пребывают чуждыми монашеской цели и монашеского направления; сверх того, примером своим и влиянием потрясают и других неутвержденных. Что ж делать? Такое положение очень бедственно; но и это бедственное положение должно возлагать на волю Божию и от души признавать, что мы не заслуживаем другого положения, а если бы заслуживали, то правосудный и милосердный Бог непременно даровал бы оное. Таковые размышления доставляют душе, истинно ищущей Бога, мир и спокойствие: потому что Слово Божие определило нам успокоение душевное находить в едином смирении и самоукорении.

* * *

Монастырская жизнь открывает человеку его немощи.

* * *

От печали не должно идти в монастырь, в который можно вступать только по призванию. Все, сколько их знаю, поступившие в монастырь по каким-либо обстоятельствам внешним, а не по призванию, бывают очень непрочны и непременно оставляют монастырь с большими неприятностями для монастыря и для себя.

* * *

Пребывание в монастыре без искреннего желания вести жизнь монашескую, и потому устраняя от себя то поведение, которое требуется правилами святых отцов, может служить только вредом и поведет насилуемого в такой жизни к самым печальным последствиям.

* * *

Что делать! Ныне время такое, что не в одной вашей обители беспорядок от утраты истинного понятия о смирении и благочестии по Богу. Если же Бог терпит таковым непорядкам, то мы тем более должны терпеть. А скорби, нам прибывающие от этих беспорядков, послужат нам вместо истинного делания, потому что инокам последних времен повелено спасаться скорбями.

Монашество не есть учреждение человеческое, а Божеское, и цель его, – отдалив христианина от сует и попечений мира, соединить его, посредством покаяния и плача, с Богом, раскрыв в нем отселе Царствие Божие. Милость из милостей Царя царей – когда Он призовет человека к монашеской жизни, когда в ней дарует ему молитвенный плач и когда причастием Святого Духа освободит его от насилия страстей и введет в предвкушение вечного блаженства.

* * *

Преподобный Нил говорит, что непременно подобает монашествующему жить по преданию св. отцов: хотя мы и не можем сравниться с отцами, но непременно должны жительствовать в их направлении и стяжать с ними единение в духе.

* * *

Монашество есть установление Божественное, при посредстве которого христианство достигает своего высшего развития. В числе правил этого Божественного установления имеется и то, чтобы вступали в монашество люди с истинным произволением и подвергали это произволение прежде принятия обетов строгому рассмотрению и испытанию.

Имеющим холодное и колеблющееся произволение строго воспрещено вступление в монашество.

* * *

Инокам последнего времени суждено спасаться скорбями. Искусных старцев нет. Боговдохновенные уставы иноческие и жизнь потрясены установлениями плотского разума человеческого; духовное преуспеяние исключительно какого-либо лица опасно, потому что непременно влечет имеющего его к превозношению и уничижению ближнего. По сим причинам осталось израбатывать спасение одним крестом. Таков удел ныне спасающихся.

Ослабела жизнь иноческая, как и вообще христианская; ослабела иноческая жизнь потому, что она находится в неразрывной связи с христианским миром, который, отделяя в иночество слабых христиан, не может требовать от монастырей сильных иноков, подобных древним, когда и христианство, жительствовавшее посреди мира, преизобиловало добродетелями и духовной силой. Но еще монастыри, как учреждение Святого Духа, испускают лучи света на христианство; еще есть там пища для благочестивых; еще есть там хранение Евангельских Заповедей; еще там – строгое и догматическое, и нравственное Православие; там, хотя редко, крайне редко, обретаются живые скрижали Святого Духа. Замечательно, что все духовные цветы и плоды возросли в тех душах, которые, в удалении от знакомства вне и внутри монастыря, возделали себя чтением Писания и святых отцов, при вере и молитве, одушевленной смиренным, но могущественным покаянием. Где не было этого возделания, там – бесплодие.

* * *

Ныне трудно найти монастырь благоустроенный! Во многих обителях воздвигаются различные здания значительных размеров, которые дают обители вид как будто процветания. Но это обман для поверхностного взгляда. Самое монашество быстро уничтожается. Душевный подвиг почти повсеместно отвергнут; самое понятие о нем потеряно.

* * *

Надо понимать дух времени и не увлекаться прежними понятиями и впечатлениями, которых в настоящее время осуществить невозможно. Важность – в христианстве, а не в монашестве; монашество в той степени важно, в какой оно приводит к совершенному христианству.

В духовной жизни есть феномен, понять который без внутреннего опыта трудно, а определить словом – почти невозможно. Чем бытийно глубже явление, тем труднее оно поддается внешней словесной интерпретации.

Монашество охватывает всю духовную жизнь человека, поэтому понять его можно, лишь пережив и прочувствовав его – ведь невозможно понять, что такое любовь, не испытав ее в своем сердце. Поэтому мы укажем лишь на некоторые характерные свойства и признаки монашества, так как вокруг него образовался целый клубок недоумений, лжи и различных спекуляций. Мир или отвергает монашество, или видит его через призму собственных страстей и представлений. Мир хочет видеть монашество как бы частью себя самого: либо в качестве экзотического цветка, который можно рассматривать, – как некую интересную достопримечательность ботанического сада, либо в качестве некоего института, выполняющего определенное общественное служение, своего рода благотворительной организации. В лучшем случае в молитвах монаха мир видит еще один гарант своей комфортности.

Если мы обратимся к этимологии слова «монах», то сможем убедиться, что в основе его лежит не понятие «один» или «одинокий», как обычно переводят это слово, а нечто большее – «единое». В этом смысле можно сказать, что монах ощущает себя единым в мире не в смысле горделивого эгоцентризма или пантеистического солипсизма, а в смысле свободы от мира. Он – единый как личность, свободная от оков мира, от плена его понятий и представлений. Монах, осознавая себя единым в мире, ищет Единого Бога – как центр и смысл своего бытия, как единую любовь своего сердца. Желание находиться в постоянном богообщении становится главным содержанием его жизни, к нему устремляются все силы его души и духа, слитые воедино. Ему, этому желанию, этому внутреннему порыву, охватившему всю его жизнь, он подчиняет все остальные желания и стремления. В мистическом значении единение – это не обращенность, не исследование, даже не контакт. Единение – это жизнь в другом, но без потери своей собственной личности. Это обладание любимым через любовь.

Единение с Единым – это та полнота жизни, в которой гаснет, меркнет и исчезает влечение ко всему прочему, внешнему, и обращенность сердца к чему-либо, кроме Единого, воспринимается как измена, а привязанность к чему-либо иному – как блуд. Монах, живущий внешней жизнью, хотя бы эта жизнь, по мирским представлениям, была самоотверженной и даже героической, в духовном плане становится блудницей, изменившей своей первой любви. Монашество – это безраздельная любовь человеческой души к Божеству, это непрестанное искание Божественного света, который псалмопевец Давид назвал «ликом Бога» (см.: Пс.26:8–9). Святые отцы в своих творениях прикровенно указали нам, что Божественный свет открывается душе как полнота бытия, покой вечности и как совершенная, не имеющая аналога в видимом мире мистическая красота. Бог открывается душе как новая, неведомая, таинственная жизнь, и тогда душа чувствует, что существование вне этой жизни – смерть. Бог является душе как незримый свет, как внутреннее озарение, и тогда душа чувствует, что вне этого света она наполнена непроницаемой, тяжелой тьмой, о которой она раньше даже не подозревала.

Бог открывается душе как некий непостижимый покой, и тогда душа осознает, что вне этого покоя она постоянно находится в мнительной тревоге, с которой как бы свыклась. Бог открывается душе как бесконечная радость, похожая на прозрачные воды глубокого водоема. И в этой радости мир кажется душе жестким, как раскаленный песок в пустыне, и горьким, как желчь. Бог открывается душе как неизреченная любовь, и в этой любви душа плачет от жалости к миру, который не знает Бога, и о себе – потому что она не может быть всегда с Богом, а прельщенная демоном и миром, как бы в опьянении, забывает о тех обетованиях, которые получила.

Монашество – это поиск непрерывного богообщения. Любовь нетерпелива, поэтому душа ищет общения с Богом не только в будущей жизни как награды за исполнение заповедей, но и здесь, на земле, как отклик на свою мольбу. Поэтому центром монашеской жизни является молитва. Монах убегает от мира, как бегут из горящего здания. Он видит мир, охваченный пламенем. Это черное пламя грехов и страстей, проникая через образы мира в его сердце, опаляет его покой дымом и черной копотью. Монах видит не только грех, живущий в его душе, но и скрытый в ней ад, поэтому монашеская жизнь – это борьба за пробуждение духа, подавленного душой, это укрощение души, не только с ее низменными страстями, но и с ее иллюзорным богатством, которое мир воспринимает как духовность.

Если дух не будет пробужден молитвой и покаянием и с помощью благодати не восторжествует над душой, то человек не вырвется из круга душевных переживаний и представлений и эмоциональный накал души будет принимать за духовное состояние. Поэтому монашеская жизнь должна быть чужда восторгов и вдохновений, которые связаны с картинами, образами и фейерверками мысли, возникающими в душе. Сердечная молитва безвидна и безобразна, духовный мир не открывается человеку ни в визуальных картинах, ни в блеске тонких мыслей – все это внешнее. Он безмолвно являет себя в тишине души, хранимой в молитве. Внутренняя Иисусова молитва – это вращающийся огненный меч Херувима, который хранит врата Эдема – человеческого сердца.

Истинная жизнь – это Божия благодать. Земная жизнь с ее постоянной текучестью и временностью – это странный синтез жизни и смерти, это полужизнь. По отношению к вечности – это эмбриональное состояние души, это не бытие, а бывание или пребывание, отсрочка смерти; поэтому земная жизнь как самоцель может быть принята лишь как навязанная должность, как процесс, в который мы включены, как необъяснимый факт. А если в земной жизни, в невечности, человек будет искать смысл и ценность, то она представится как чудовищная трагикомедия.

Если бы даже жизнь могла дать человеку то, чего она никогда не давала и не даст – счастье, – все равно трагизм земного бытия не исчез бы, а может быть, стал бы и еще более мрачным: разве не ужасно, когда человека во время пира неожиданно хватают и ведут к виселице? Поэтому один из уроков монашеской аскезы – память о смерти. Мирские люди обычно стараются не думать о смерти, они гонят память о ней из своей души, вытесняют из сознания так, как будто ее не существует; они видят вокруг картины смерти, но внутренне лгут себе, что смерть минует их, поэтому смерть всегда оказывается для них неожиданным гостем.

Благодать – это источник всякой жизни и всякого бытия, это сила освящения и будущего преображения, то есть бесконечная цель сотворенного мира, а оскудение благодати – это умирание мира и апокалиптические катастрофы как видимые признаки его агонии. Именно здесь открывается другой аспект монашества – как особого, ни с чем не сравнимого служения миру. Монах через очищение сердца, молитву и аскезу стремится стяжать Божественный свет в своей душе, но этот свет является в то же время и стержнем мироздания; и потому свет, который стяжал монах в своем сердце, преображает весь мир. Он вдыхает в него жизнь, можно даже сказать, что этот свет реанимирует умирающее человечество, он противостоит разрушительной, центробежной силе греха, и если бы не молитвенники за мир, если бы не носители духовного света, то, может быть, мир уже изжил бы себя.

Почему творят чудеса не только молитвы святых, но даже вещи, принадлежавшие им? Почему обладает цельбоносной силой вода из вырытых их руками источников? Почему христиане стремятся посетить те места, где жили святые, хотя бы от их келий не осталось уже и следа? Потому что Дух Святый не только освящает душу, но и само вещество делает иным. Поэтому благословение и молитвы святых изводят из земли источники, пустыни превращают в цветущие сады. И также напротив – любой грех не только убивает человеческие души, но даже и землю иссушает и как бы опаляет проклятием. Убиена бысть земля их кровьми (Пс.105:38), – говорил псалмопевец Давид о человеческих жертвоприношениях язычников. Поэтому борьба благодати с грехом является движущей силой бытия человечества и солью земли. Поэтому монах, стремящийся стяжать Божественный свет в своей душе, является самым большим благодетелем для того самого мира, который он отверг и покинул. Древние отцы называли монашество ангельским образом, потому что преимущественно монашество является носителем на земле незримого Божественного света. Первый свет – Святая Троица, второй – ангелы, третий – монахи, молитвенники за мир. Мистическое учение о Божественном свете, являющееся сердцем Православия, чуждо миру. Мир знает только внешнюю добродетель и внешний подвиг.

Монашеская жизнь – искание Фаворского света. Мир не может вместить в себя этот свет. Религиозный рационализм стремится к стяжанию добрых дел, а не благодати и этим самым превращает христианство из религии сердца в поведенческую систему с арифметической таблицей заслуг и воздаяний, грехов и наказаний, то есть в плоскую морализацию. Характерно, что учение о Фаворском свете, пронизывающее всю патристику, рационалистический Запад называет ересью паламизма и суеверием исихастов. Черта разделения между восточным и западным христианством прошла не только через образ догматов и церковной структуры, но и через область мистики. Отрицая Фаворский свет, как предвечную энергию Божества, католические богословы рассматривают его как временный, сотворенный образ, как манифестацию Божественной силы. Католики и рационалисты в Православии потеряли видение различия между свойствами духа и души, подменили одно другим, запутали их в гордиев узел и тем самым узаконили господство низшего над высшим. Для развития душевных сил и способностей не нужно ни безмолвия, ни поста, ни внутренней молитвы, ни борьбы с помыслами, ни искоренения страстей. Там предлагается другое – обогащение ума внешними знаниями через науку, философию и т. д., утончение сублимаций эмоций через искусство. Там нужно изящество, блеск и вдохновение, поэтому душевному развитию соответствует не пустыня, а театр, не внутренняя молитва и безмолвие духа, а яркие образы и эвристические мысли.

Душевные взлеты вызывают рукоплескание мира, к истинной духовности как включению в вечность он остается глухим и слепым. Это относится не только к тем, кто живет на уровне низменных инстинктов, но также и к изысканным эстетам. С постепенным падением духовности рационализм, в виде схоластики и затем религиозного материализма, постепенно вытесняет мистику, он стремится превратить саму религию в утилитарную систему общественных отношений, превратить ее в мирской институт с программой: «Всё для счастья человека». Разумеется, заменив вечное временным, небесное земным, религиозные рационалисты стремятся ассимилировать монашество с миром, включив его в свою глобальную, гуманистическую программу.

Когда-то монахи были тайноводителями мирян. Монашество было подобно Марии, которая в безмолвии духа сидела у ног Иисуса, внимая Ему и слагая в сердце Его слова. Мир хочет превратить Марию во вторую Марфу, которая заботится и хлопочет о многом, – может быть, и нужном, но не самом главном. Марфа служит Иисусу, и ее служение тоже благословенно, пока она не упрекает сестру.

Ответ Господа Марфе мир не расслышал до сих пор. Апостол Павел сравнивает Церковь с телом, составленным из многих членов, где глаз не может быть рукой, а рука – сердцем (см.: 1Кор.12:12–27). Святитель Василий Великий говорит: «Служение Церкви разнообразно». Каждый должен делать то, к чему он призван.

В этом мистическом Теле Христа монах должен нести служение, свойственное ему, – быть сердцем этого тела. Хотя Господь, открывая картину будущего Страшного Суда, говорит о телесной милости, но это потому, что Он берет общие добродетели, доступные для всех, а монашество дает миру то, что не может дать никакой мирской подвиг. Несмотря на все бедствия и лишения, которые испытывает человечество, самый страшный голод – духовный, и потому самая высокая милость не телесная и не душевная, а также – духовная. К телесной милости способны не только христиане, но и иноверцы, и атеисты: здесь – сострадание к человеку как к живому существу. К душевной милости – христиане, живущие в миру, а к духовной – преимущественно аскеты.

Монашество хранит учение о внутренней молитве, об очищении сердца от страстей в борьбе с демонами, о том, как достигается боговидение. Оно учит, как стяжать Фаворский свет. Молитва и борьба со страстями необходимы и для мирян. Но только аскеты, которые со светильником – Иисусовой молитвой – вошли в свое сердце, смогли увидеть его сокровенные глубины, темные лабиринты человеческой души, через свой мистический опыт воспринять и почувствовать состояние души другого человека и стать путеводителями для других на их духовном пути. Поэтому и духовных отцов выбирали преимущественно из монахов.

Монастырь – это сторожевая башня Церкви. Существовал и существует подвиг старчества, когда монах, после многолетних трудов достигнув состояния, близкого к бесстрастию, открывает дверь своей келии для тех, кто нуждается в духовном наставлении и утешении. При этом он должен не оставлять внутренней молитвы и среди людей чувствовать себя, как в пустыне. Поэтому старчество – это подвиг, требующий особой благодати Божией.

Обычно бывает по-другому: когда монах покидает келию, расстается с безмолвием и идет в мир, то свет молитвы, окружавший его, меркнет и гаснет. Тогда мир видит в таком монахе не свет, а человеческие немощи и не спасается через него, а, скорее, соблазняется им. Мы знаем святых, которые покидали затворы по любви к людям, но это было не началом, а венцом их подвигов и совершалось по особому откровению Божиему. Апостол Петр говорит Христу: вот, мы оставили всё и последовали за Тобою (Мф.19:27). Экзегеты видят в этих словах самую высокую степень отречения от мира, большую, чем готовность жертвовать собой. Оставить всё – значит оставить свои помыслы, отвергнуть свои суждения, отказаться от своих чувств и желаний, очистить свой ум не только от греховного, но и от всего преходящего. Отвергнуть всё – это больше, чем жить и трудиться ради Христа. Это жить одним Христом. Мы уже говорили, что монашество неразрывно связано с учением о Фаворском свете как вечной Божественной силе, которая животворит и освящает мир. Господь назвал благодать живой водой и сказал, что испившие ее сами становятся источником для жаждущего мира (см.: Ин.4:10,14; 7:37–39). Поэтому сердца молитвенников обращаются в те уста, которыми земля пьет небесную благодать.

В XIV веке богословы-рационалисты клонящейся к закату Византии, ядром которых была прокатолическая партия Григория Акиндина, пытались представить учение о Фаворском свете ересью, а афонских исихастов – невежественными фанатиками. Главным защитником святоотеческой традиции выступил афонский монах и затворник Григорий Палама, впоследствии архиепископ Фессалоникийский, прославленный святитель. Этот спор получил такой широкий резонанс, что для его разрешения царь и патриарх были вынуждены созвать несколько соборов.

Рационалисты, отвергая учение о предвечном Божественном свете, отвергали и значение православного аскетизма для мира и Церкви и рассматривали внутреннюю Иисусову молитву как субъективный, психологический феномен. (Характерно, что некоторые из противников святителя Григория эмигрировали впоследствии в Италию и приняли католицизм.)

Рационалисты апеллировали к философии, то есть к непросвещенному благодатью человеческому рассудку, привыкшему вращаться в кругу временного и конечного. Они желали определить явление сверхлогического духовного мира через аристотелевские силлогизмы, комментировать Евангелие диалогами Платона. Другая, православная, сторона являлась носительницей патристической традиции и монашеского предания. Хотя среди афонских монахов было немало людей, имевших блестящее философское образование и владевших всеми приемами диалектики, но они, в качестве главного критерия истины, принимали опыт святых отцов, восточных мистиков и аскетов. О Фаворском свете может знать только тот, кто стяжал его сам. Представители афонских монастырей писали в своем «Томосе», что существует три вида света. Первый – физический, материальный, чувственный свет, в котором человек видит предметы мира. Этот свет доступен не только человеку, но и остальным живым существам. Здесь человек не имеет преимуществ перед зверем или муравьем, это – свет телесный.

Второй вид света присущ только человеку. Это интеллектуальный свет – свет ума. В этом свете человек может представлять отдаленное, вспоминать прошлое, предполагать будущее; это – свет науки, философии и искусства. Он может быть ярким и интенсивным, но он также принадлежит земле – этой временной жизни. Он представляет собой естественную психическую способность человека. Этот свет не может озарять метафизических глубин бытия. Это – душевный свет.

Но есть еще третий вид света – свет духовный, предвечный и несотворенный, который открывается подвижникам через очищение сердца молитвой и созерцанием. Это – свет веры, свет духовных прозрений и интуиции, свет Фаворского Преображения; это свет невещественный, но он может видимо сиять в святых, преображая их души и тела и делая их подобными Христу. Монашество – это искание Фаворского света и созерцания мистической красоты Божества. Поэтому монашество – внутренняя, сокровенная жизнь, неведомая миру. Западная Церковь отвергла учение о трех видах света, отвергла сущность самого монашества, оставив лишь его форму. Рационалисты хотят превратить монашество из тайны любви человеческой души к Богу в видимое служение человечеству, хотят переложить Песнь песней на язык прозы. Западная Церковь разделила монашество на специальности с определенными заданными программами. Монашеские обеты рассматриваются как целесообразные и удобные формы для совершения добрых дел, каждый монашеский орден (то есть отрасль деятельности) имеет свой общий устав, причем характерно, что уставы эти постоянно корректируются и изменяются – в соответствии с изменяющимися требованиями современности.

Надо отметить, впрочем, что существуют у католиков монастыри с очень строгим уставом, вплоть до пожизненного запрещения выходить из монастырской ограды. Это говорит о том, что монашество как потребность человеческого духа в глубине своей неискоренимо. Однако такие монастыри не характерны для западного мира, они представляют собой исключение. В то же время даже такие ордена, как иезуиты и доминиканцы, явили немало примеров самоотверженного служения своей идее, вплоть до мученичества; но еще более явили они примеров ошибок и соблазнов как диковинный симбиоз гибридов, которые деформируются и ломаются в своем противоречии.

Монашество – это внутреннее и внешнее удаление от мира. В этом смысле монах похож на оранжерейный цветок. Когда холод мира пробирается в щели оранжереи, цветы погибают, а на их месте вырастает более живучая трава. Несоответствие между монашескими обетами и постоянным пребыванием в миру вызывает глубокую внутреннюю неудовлетворенность. Эта неудовлетворенность может быть подавлена силой воли, загнана внутрь, но не искоренена. Она может периодически проявляться в бурных вспышках страстей или в гордом самомнении.

Мы говорили о рационализме как о характерном явлении в западном монашестве, однако теория добрых дел может породить душевный мир мистики, где рационализм вытесняется культом эмоций. Это мистика яркого выражения поэтических вдохновений, экстатических состояний. Человек становится гурманом своих собственных переживаний. Эта чувственная мистика может достигать такого напряжения, что у ее последователя появляются стигматы – раны на руках и ногах от визуального представления Иисуса, распятого на Кресте, и от горделивого отождествления себя с Ним.

Да, и православная мистика говорит об уподоблении Христу, но через внутренний подвиг очищения сердца, через стяжание Духа Святаго. В католической мистике этого уподобления стремятся достичь посредством внешнего подражания и ярких образных медитаций. Православный аскет никогда не сопоставляет себя со Христом, напротив, чем ближе он к Богу, тем больше открывает ему благодать глубины его сердца. Он видит себя как бы прокаженным – в язвах и гнойниках греха. Чем выше его духовность, тем яснее он видит, как в темных безднах его души гнездятся все человеческие пороки, как змеи, свившиеся клубком в своей норе. Он видит в себе самом падение всего человечества. Православный монах сравнивает себя не со Христом, а, скорее, с демоном и надеется не на свои добрые дела, а единственно на любовь и милосердие Божие.

Благодать скрывает от православного подвижника меру его совершенства: где горделивое самолюбование, там нет благодати. Восторженное, эмоциональное состояние или иссушает покаяние, или делает его внешним и театральным. Пример – секта самобичевателей, которые собирались толпами, ходили по городам и селам и на площадях секли себя бичами до крови, громко выкрикивая свои грехи. Один из выдающихся представителей католического аскетизма Франциск Ассизский сказал: «Я – акробат Божий». Иезуиты организовывали представления, торжественные шествия с зажженными факелами, похожие на маскарады, и на папертях церквей устраивали театральные зрелища на церковные темы.

Православным монахам была чужда подобная показность, их подвиг проходил втайне от мира, они не привлекали народ искусственными методами. Сама благодать Божия притягивала к ним человеческие сердца. Поэтому-то люди и шли в пустыню для встречи с подвижником, днями стояли у монастырских врат, чтобы лишь увидеть его и взять у него благословение. Они интуитивно стремились войти в то поле незримого духовного света, в котором находится подвижник, стяжавший благодать и внутреннюю молитву. В этом свете, как в лучах Божественной любви, согревались и оттаивали их сердца, с души спадала темная, жесткая чешуя греха. Они соприкасались с другой жизнью, чувствовали дыхание вечности.

Такая встреча с аскетом и общение с ним оставались самым большим событием в жизни человека, событием, которое не забывается никогда. Этот свет больше, чем все книги, открывал человеку смысл его жизни, страданий и борьбы. Встреча со святыней – прикосновение к тайне будущего века. Святые отцы говорили: «Истинное добро может творить только благодать». Можно добавить: высшее добро – это сама благодать. В общении со святыми люди получали неизъяснимую силу, внутренне преображались. Если сказать образно, то свет, сияющий в сердце святого, отражался в душах людей, как отражается отблеск солнца в обращенных к нему зеркалах.

Жизнь, посвященная безмолвию и молитве, труднее, чем подвиги милосердия. Творить молитву в глубине сердца – значит вступить в битву с силами ада, которые стремятся потушить огонь молитвы, разбросать и рассеять слова, как песок. В патериках рассказывается много случаев, когда демон уговаривал монахов выйти из уединения, чтобы творить добрые дела в миру. По тому, с какой силой противостоит демон молитве, можно судить, насколько она ненавистна ему. Кажется, что весь ад обрушивается на молитвенника, как волны реки – на преграду, ставшую на их пути. Иногда эта духовная борьба бывает настолько мучительной и требует такого напряжения сил, что человек готов, кажется, предпочесть молитве любую самую тяжелую работу. Потому святые отцы и говорили: «Дай кровь и прими Дух». Монашеская жизнь – это восхождение ввысь по ступеням, залитым собственной кровью. Этого не видит и не понимает мир.

Святые отцы указали на три непрестанных делания монахов. Первое – трезвение, очищение ума от помыслов, образов и пристрастий, от всего внешнего, наносного и преходящего. Пять чувств называются дверями души. Для монаха они должны быть закрыты. Ум должен осуществлять контроль над потоками информации, которую беспрерывно получает человек из непосредственных впечатлений, книг, бесед и тому подобного. Трезвение – это пост души. Обилие информации, как и обилие пищи, делает душу ленивой, бессильной. Трезвение – слово, противоположное опьянению. Привязанность к земному приводит ум в состояние опьянения. Часто пьянство кончается блудом, а для монаха пристрастие к чему-либо земному уже есть измена Богу и душевный блуд, хотя бы это земное казалось чистым и прекрасным.

Второе делание – бдение? Оно тесно связано с трезвением. Если трезвение – состояние ума, то бдение – это волевое усилие, это внимание к своему сердцу – истоку наших мыслей и чувств. Не только греховные, но и посторонние помыслы ум обнаруживает через бдение и изгоняет молитвой.

Третье делание монаха – непрестанная сердечная молитва. Через слова молитвы дух обращается к Богу. Молитва – самое главное в монашеской жизни. Поэтому святитель Иоанн Златоуст назвал ее царицей всех добродетелей. Православное учение о Фаворском свете открывает тайну молитвы как высшего служения миру. Молитва противостоит огромной силе зла и греха, накопленной человечеством. Нераскаянные грехи незримыми тучами нависают над миром, и придет время, когда они разразятся грозой и бурей – апокалиптическими катастрофами, перед которыми окажется бессильной гордая и преступная часть человечества. Но силам зла противостоят силы добра, царству тьмы – Царство света, и потому молитва одного подвижника может спасти тысячи и тысячи жизней.

Апостол Павел в Послании к Солунянам говорит об удерживающей силе (см.: 2Фес.2:7). Не в столицах мира, сверкающих огнями небоскребов, а в монашеских келиях решается судьба истории. Пока еще есть носители Фаворского света на земле, мир будет существовать. Господь обещал пощадить Содом ради десяти праведников. Но когда погаснут последние лучи этого света, мир подпишет себе смертный приговор.

В чем причина упадка современного монашества?

Еще недавно монастыри разрушали, монахов ссылали и убивали. Теперь монастыри открывают, но монашество стало похоже на больного, умирающего на мягкой перине.

Раньше были монахи – хорошие или плохие, но монахи. Теперь же – сколько появилось людей, которые сами хорошо не понимают, чего они ищут в монашестве, чего хотят. Какой хаос царит в их сердцах и головах под шелковыми рясами и блестящими клобуками! Святитель Григорий Богослов выразил саму суть монашества в словах: «Пусть всё возьмет у меня мир и оставит только одно – Христа». Эта духовная нищета, которая имеет только одно – любовь ко Христу, – стала для современного монашества непонятной. Оно боится всесожигающей любви и не хочет оставить мир, и мир продолжает жить в глубине его души под видом служения людям, проповеди христианства, помощи нуждающимся и больным, строительства новых монастырей и корпусов и т. п. Монахи как будто страшатся выйти из суеты бесчисленных дел на простор сердечного безмолвия, где дух человека ощущает дыхание вечности и присутствие Божества.

Мы не говорим здесь о сознательных лицемерах, которые служат своим страстям. Речь не о них, а о более важном. Почему катастрофически падает монашеский дух? Почему иноки стали отличаться от мирских людей только безбрачием, молитвенным правилом, а также иной одеждой? Мы встречаем монахов-строителей, проповедников, богословов, врачей, воспитателей и т. д. именно потому, что эти занятия заполняют духовный вакуум, который образовался в сердце современного монашества. Говорят, что теперь другие времена, но ведь мир и раньше не понимал монашества, и, однако, оно не требовало понимания и признания мира, оно отделяло себя от него не столько монастырской стеной и песками пустыни, сколько главным – устремлением своего духа, самоотречением. «Я распялся миру, и мир распялся мне» (см.: Гал.6:14), – сказал об этом самоотречении апостол Павел. Монашество – это подвиг непрестанного обращения ума и сердца к Богу и очищения души от мирских образов и помыслов, под которыми скрываются страсти. Монах – тот, чье освобожденное от теней и призраков мира сердце живет и дышит именем Иисуса Христа.

Один из древних христианских писателей, может быть, не вполне точно, но образно сказал: «Когда дух отвращает око ума от Бога, то душа становится жестокой и холодной». И когда ум монаха обращается к земному и образы мира наполняют его сердце, он становится мертвым для Бога и негодным для людей, свет его духа гаснет.

Монашество – это искусство непрестанной Иисусовой у молитвы, которое святые отцы называли художеством из художеств и наукой из наук. Только эта внутренняя, сердечная, неведомая миру молитва может сделать инока иным существом. Древние отцы учили Иисусовой молитве своих учеников; они считали ее самым главным делом монаха, а все остальное – только приготовлением к ней.

Мирские дела, как бы ни были сами по себе полезны и достойны, являются областью, чуждой монаху, страной, которую он покинул. Эти дела отворяют дверь души для целой толпы помыслов, воспоминаний, планов, картин, мысленных бесед, за которыми вторгаются в душу гнев, боязнь, тщеславие, похоть и другие страсти. Молитва становится внешней и поверхностной, человек вспоминает о ней между мирскими делами как о чем-то второстепенном. Если даже он будет прилагать усилия, чтобы не потерять молитву в суете этих дел, то молитва из яркого пламени, превратится в мерцающий коптящий ночник.

Только умерев для мира, закрыв от него свои чувства, монах может заниматься Иисусовой молитвой как духовным художеством; только занимаясь Иисусовой молитвой, он может хранить свое сердце от помыслов, видеть помыслы при самом их зарождении, разбивать их о камень имени Иисуса и хранить душу в безвидении картин и образов, в безмыслии от помыслов, в тишине от чувств. В безмолвии и молитве пробуждается его дух, и душа становится горячей и мягкой, как расплавленный воск; тогда он видит свои грехи и плачет от скорби, что прогневляет Бога, и от радости, что Бог не покинул его; тогда благодать приходит в душу: сначала как тепло сердца, затем как свет ума, и человек начинает видеть себя и мир преображенным; тогда он постигает тайну монашества как тайну любви и радуется больше, чем если бы его венчали на царство.

В сравнении с благодатью все, к чему стремится и чем гордится мир, кажется прахом и пеплом. Господь не лишает монахов страданий, более того, нередко они переживают испытания и искушения куда более страшные, чем мирские люди; но в самих страданиях они имеют великое утешение и неоскудевающую радость сердца. Монашество дает человеку полноту жизни как полноту любви. Весь мир не может наполнить бездну человеческого сердца, но имя Иисуса Христа, необъятное, как небесная глубина, объемлет и наполняет ее. Поэтому монах сидит безмолвно в своей келии с именем Иисуса Христа, и келия эта кажется ему – преддверием рая.

Великий наставник монашествующих – преподобный Исаак Сирин пишет, что если монах будет заниматься своим деланием и пребывать в безмолвии, то Бог Сам попечется о нем. И преподобный Исаия-отшельник говорит: «Не выходи из своей келии, твори молитву, делай поклоны, не спрашивай, кто пропитает тебя, – Бог знает об этом и пошлет то, что тебе нужно». И преподобный авва Дорофей учит: «Если Бог захочет успокоить человека, то положит на сердце и сарацину сотворить с ним милость». Пророк и псалмопевец Давид сказал: Я не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба (Пс.36:25). Здесь праведник тот, кто занимается своим делом: молитвой, безмолвием и рукоделием, то есть необходимым трудом; он не будет голодать ни духовно, ни телесно, а потомки его, то есть его ученики, постигшие искусство молитвы и сущие одного с ним духа, не будут искать мирских покровителей.

Как говорит преподобный Исаак: «Если ты будешь истинным монахом и будешь служить только Богу, то мир придет к тебе, как раб, и ляжет у твоих ног». И если монах – ради сохранения своих обетов и отречения от мира – подвергнется испытаниям и лишениям, гонениям и клевете, изгнанию и оставлению всеми и вытерпит это до конца, то Господь даст ему сугубую награду: здесь, на земле, среди страданий, – особое духовное утешение, а в вечности – венец мученика за Христа.

* Монашество – это постоянное избрание Неба. Избрание ежедневное, ежечасное и всежизненное. Избрание Неба в противовес обманчивым прелестям мира сего.

* У настоящего монаха нет прошлого, но не стоит его жалеть, ибо ему принадлежит вечное будущее.

* Чтобы стать монахом и тем более пустынником, нужно сделать для себя одно маленькое открытие, нужно понять и принять то, что если ты, начиная с этого дня, вычеркнешь себя из внешней жизни мира, то все будет идти по-старому, все будет совершаться как и всегда, по воле Божией. А лукавый внушает нам гордую мысль, что без нас не смогут сделать того-то и того-то. Это обман. Особенно этот обман становится явным, если он воздвигает мысленную преграду на пути к монашеству, – к жизни неотмирной и всецело покаянной.

* До XX века монашествующие, превосходившие современных иноков духовными силами, с великим трудом и скорбями проходили поприще спасения. Что же сказать про нас немощных, про наше жительство в современных немногочисленных в СССР обителях, куда ворвались такие новшества, как электричество, радио, телефон, фотоаппарат, а иногда и телевизор?! А что же будет, когда железный занавес падет (а это будет, видимо, скоро) и с запада хлынут в Россию невиданные достижения прогресса, благодаря которым в монастырь по проводам войдет весь цивилизованный мир, весь земной шар втиснется в иноческую келью, со своей суетой, томящей дух? Когда связь, возможно, через космические станции будет такой молниеносной, что исчезнут расстояния, а телефон и сверхтелевизор будут уже не один на весь монастырь, а чуть ли не у каждого монаха?

Святые отцы прошлого и не ведали о тех многоразличных кознях, которые лукавый строит инокам при помощи новшеств технического прогресса. Из сего, впрочем, не следует, что новшества плохи сами по себе, но явно то, что иноку, особенно новоначальному, они приносят больше вреда, чем пользы. И неудивительно, ведь все названные новшества так или иначе приносят в монастырь дух мира сего, во зле лежащего, в то время как монашество есть духовное бегство от духа мира.

Что же делать?

Новоначальным инокам, безусловно, следует вовсе отказаться или сократить до минимума пользование подобными новшествами цивилизации.

Огромное преимущество имеют те уединенные скиты и пустыни, где по бедности или сознательно (что особенно ценно) братия живет нестяжательно, отказывая себе в использовании всех этих плодов прогресса. Насельники таких обителей сразу же устраняют огромное число козней и соблазнов лукавого, коих невозможно избежать в обителях, где нестяжание забыто и братия, хотя отчасти и вынужденно, шагает в ногу со временем.

* Пожив достаточно в монастыре, я узнал различные монашеские типы. Конечно, типами, которые я перечислю, монашество не исчерпывается, но мне они встречались довольно часто. Причем, если некоторые из монахов более соответствовали какому-то одному из этих типов, то в себе я видел их все сразу. Замечу, что духовная немощь иноков нашего времени не перечеркивает монашеского идеала как такового; она лишь свидетельствует о великой трудности спасительного монашеского пути.

Вот типы, подмеченные мной:

политик – он устремлен ко всему внешнему, а не ко внутреннему, это внешний человек, ушел из мира, но живет, как на Красной площади;

обыватель – он утонул в хозяйственной рутине, осуетился, измельчал, стал практично-пошлым;

карьерист – он рвется к должностям по трем причинам: движимый тщеславием, либо желанием властвовать, либо стремлением получить причитающиеся начальствующим блага;

философ-демагог – он много и без конца говорит о духовном, но ничего не делает для духовного самосовершенствования, ибо он пустой мечтатель, духовный Обломов.

Есть и еще монашеский тип, к которому бы я очень желал принадлежать, который только и может именоваться иноком, то есть иным, не таким, как все, это – смиренный молитвенник, кающийся грешник уже приблизившийся к святости, но об этом не подозревающий, проходящий долиной земного плача, но всегда радующийся и непрестанно молящийся. По его молитвам Бог милует человечество, ожидая покаяния грешников. Увы, я не могу отнести себя к этому лучшему типу иноков, но, по милости Божией, встречал людей такого рода и, что удивительно, не только в монастырях, но и в миру...

* Тот монах, кто один беседует с Богом день и ночь.

* Если монах ходит в гости к мирским людям, то про него справедливо сказать, что он, отрекшись от мира, временами все-таки ходит в гости к миру.

* Из патериков и отечников видно, что старцы – это те, кто достиг высших ступеней христианского совершенства, а потому они могут нуждающихся наставлять. Что значит – «нет старцев»? Это значит, что мало ныне людей, достигающих, благодатию Божией, высших ступеней совершенства. Но «малочисленность» и «отсутствие» – не одно и то же.

* Наш Путевождь – Христос, Он – наша Истина. Но какая это Истина? Не гордая, не самонадеянная, не ослепленная собственной правотой, но кроткая и смиренная сердцем. Вот такой Истины поищи, монах.

* Не стоит удивляться тому, что монашество у нас не монашеское, что редки плоды на его древе. Возьмите, к примеру, молодого монаха: будут ли его учить деятельной непрестанной молитве? Не просто наставлять, ибо наставление – это слова, а именно станут обучать до тех пор, пока наука эта будет усвоена? Увы, в большинстве случаев нет! Ну, так какого же духовного плода можно ждать от монашества? И ведь тут ни администрирование, ни, тем более, критика и осуждение не помогут. Здесь нужен возврат к основам древней монашеской жизни, ведь суть жизни монаха с веками не изменилась, а потому важно проникнуть под весь исторический слой обрядовости и понять, что монах – это не просто человек в черной одежде, а это – неугасимая свеча покаяния, молитвенного сокрушения о грехах своих и всего мира, отречение от суеты века сего, богоизбрание, смерть прежде смерти, жизнь вечная уже здесь, на земле. Вот если на такое монашество решится новоначальный послушник, если к такому житию устремится, то из него выйдет, с помощью Божиею, истинный монах, а не просто носитель черных одежд.

* Непрестанное хождение в смиренной молитве пред Богом – вот что необходимо монаху, иначе не дотянуть от Причастия до Причастия, да и не сохранить благодати Причастия.

А мы оттого и слабы духовно, и монахи, и миряне, что оживаем только по воскресеньям и праздникам, когда причащаемся, а в остальное время нет в нас духовной жизни, ибо небрежем, преступно небрежем о молитве Иисусовой и умном делании.

* Некоторые думают, что если монах во всем не подобен Ангелу, то это плохой монах. В действительности же, путь монаха: сознавать, что недостойно носишь равноангельный иноческий образ и плакать об этом.

Не тот подобен Ангелу Божию, кто мало ест и мало спит, ибо падшие Ангелы совсем не едят и не спят, а тот, кто подражает святым Ангелам, их постоянству в добре, их смиренному суждению о себе самих. Потому монах и должен непрестанно каяться и оплакивать свое недостоинство, а не мечтать о том, как бы Ангелом стать.

* Человек там, где его сердце. А сердце человека там, где его сокровище, т. е. то, что было получено с кровью (сокровище), с великим трудом, с подвигом.

Для некоторых сокровищем являются плотские удовольствия; для других – работа, для иных – творчество. Сокровище инока – непрестанная молитва.

* Делание непрестанной молитвы – это не увлечение и не развлечение, это образ жизни инока. Чистую созерцательную молитву дарует ему Бог после многоскорбного подвига, после духовного пролития крови.

Человек, выбравший дело своей жизни, обычно стремится достичь в нем совершенства. Дело жизни монаха – непрестанная покаянная молитва. А все остальное, будь то миссионерство, ремесло, администрирование должно восприниматься иноком как своего рода необходимое рукоделие, чтобы отрабатывать свой хлеб. Все внешние послушания нужно насыщать молитвенным деланием так, чтобы это делание было не просто фоном, но стержнем их. Послушания не должны обладать сердцем инока, его сердцу подобает всегда быть обращенным ко Господу Иисусу Христу через благодатную молитву Иисусову.

* «Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя». У каждого христианина свой Иерусалим. Для инока Иерусалим – это его иночество.

Когда инок оставляет свой Святой Град – свое сердце, монастырь, келью, уединение, и выходит в мир, то попадает на реки Вавилонские в землю чужую. «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом... Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» Невозможно воспевать священную песнь непрестанной молитвы в земле чужой, молчит сердце, уходит молитва, а с нею уходит Бог.

Скорее, скорей в Иерусалим, в Святой Град своей иноческой обители, кельи, уединения, сердца. Там вернется молитва, зазвучит священная песнь покаяния, снизойдет огонь Духа. Неприметно и властно войдет Христос даже и сквозь затворенные двери обители, кельи, сердца, как некогда вошел он к апостолам в один из домов Иерусалима. «Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя».

* Монашество – это инакобытие. Хотя, говоря шире, инакобытие – это не только монашество, а вообще Христианство.

За последние несколько лет многое изменилось в нашей религиозной жизни: началось бурное оживление христианства, открываются и украшаются пустовавшие доселе древние храмы, строятся новые, отстраиваются и заселяются монастыри, многие – особенно молодые люди – начинают ходить в Церковь, принимают святое крещение, молятся, исповедуются, причащаются, благоговейно лобызают христианские святыни. Епископы, священники, монахи стали почитаться в народе: их уважают, готовы помогать им восстанавливать разрушенное неверием. Каковы истоки этого движения, глубоки ли, долго ли продлится этот оживленный интерес к христианству – мы пока не знаем. Пути Господни неисповедимы! На многое из происходящего теперь в жизни нашей Церкви можно, кажется, смотреть с надеждой. Много должны мы радоваться за каждого человека, обратившегося от греховной жизни к христианству, пришедшего в Церковь. Ведь тогда только человек и начинает жить вполне, жизнь его начинает иметь смысл, когда он вступит в Церковь Христову. Радует оживление монастырской жизни, желание многих молодых людей жить в монастырях, глубже и серьезнее вникать в тонкости духовной жизни. Слово “монастырь” стало очень модно среди молодежи, появляется много желающих принять монашество. Но здесь – как ни похвальна такая их ревность, такое воодушевление – здесь необходима великая осторожность! Для тех, кто живет теперь в обителях или только думает отправиться туда, у кого зародилось или только складывается намерение стать на иноческий путь, полезны будут следующие предостережения и размышления.

Всякая душа, когда обратится и вкусит сладости христианской жизни, сразу узнает в ней нечто себе близкое и родное – ведь каждая душа по природе своей христианка. Потому каждый человек, даже самый грешный, самый ожесточенный, может обратиться через покаяние и найти в Церкви Христовой свой родной дом. Но не так в монашестве: монастырь не для всех оказывается родным домом и не все желанны для монастыря. Чтобы естественно и гармонично вжиться в семью монахов, необходимо иметь некоторое таинственное внутреннее родство с этим племенем, подобно тому, как необходимо иметь музыкальный слух, чтобы созвучно влиться в поющий хор голосов. Монашество – великая тайна Божия, и далеко не все могут распознать его сущность. Оттого среди самых церковных и благонастроенных христиан и даже пастырей Церкви наблюдается противоречивое, путаное понятие о монашестве: одни считают его совершенно отжившим свой век и уже ненужным; другие, наоборот, постоянно хвалят и славят его, ратуют за умножение монахов и монастырей, готовы каждого мало-мальски тяготящегося мирскими заботами христианина отсылать в обитель.

Монашество всегда было сокровенной наукой, но в наше время понимание его значительно усложнилось многими обстоятельствами. Основная трудность происходит оттого, что нарушилась преемственность опыта монастырской жизни: наука монашеская переходит к нам не из рук в руки от предшествующего поколения монахов, а приобретается из книжек, складывается понаслышке об иноческих порядках жизни в каких-то отдаленных монастырях, где могут быть совсем иные условия, совсем иные нравы, иные люди. Но монашеству невозможно научиться вполне из книг, хотя теперь книг о монашестве распространяется все больше; но книжные знания, например, о посте, молитве, уединении, умерщвлении страстей и тому подобных важных деланиях, – хотя и разжигают ревность, воодушевляют к подвигам, однако практически верно применены могут быть не многими. Каждый человек имеет самые разнообразные индивидуальные черты, особенности – и телесные, и душевные, и духовные; кроме того, время, обстоятельства житейские, общий уровень духовности среди народа – все это вносит свои тончайшие оттенки, поправки в порядки жизни монахов. Как сегодня конкретно в условиях наших монастырей поститься, молиться, трудиться, подвизаться, как вообще жить – ответа на эти вопросы, точного и определенного, не найдешь ни в какой книге. Это можно установить только долгим опытным путем, пройдя через многие скорби, падения и восстания; добыть это знание можно только смирением, молитвенными взываниями к Богу. Да и не каждый монах способен, даже при усиленном старании, верно вникнуть в особенности своего положения, познать дух своего времени, характер того подвига, к которому обязывают его монашеские обеты. Когда была у монахов непрерывавшаяся связь с предшественниками, тогда все эти таинственные, едва прощупываемые умом тонкости иноческой жизни передавались самим делом, без многих слов, без излишнего рассудочного анализа, на уровне духовного общения. Тогда получить правильное монашеское направление, стать на путь духовного преуспеяния было не так сложно, как теперь.

Но когда эта живая связь прервалась, когда нам достались оскверненные безбожниками, обветшалые, пустые храмы – без икон, без иконостасов, без престолов; голые стены монастырей, исцарапанные именами тысяч туристов, заброшенные обители без единого монаха – только тени далекого таинственного мира; когда нам достались только старые книги, столь малопонятные и трудноприложимые к нашей такой больной, такой уродливой жизни, совсем не похожей на ту, что была у верующих тех времен, когда писались эти книги; когда сами мы приходим в монастырь из мира, который еще вчера смотрел на монашество как на музейный, антикварный экспонат, как на смешное и нелепое заблуждение дедов и прадедов, – тогда каким неведомо страшным должно быть для нас монашество! И сколько благоговейного трепета, осторожности, напряженного внимания, бодрствования, ревности, кропотливого труда, самоотрешения требуется от того, кто дерзает сегодня вступить в эту святую тайну и приобщиться к истинному духу иночества. Но даже при всем нашем старании восстановление монастырской жизни может произойти только по особому действию благодати Божией. Пока, правда, монашеская жизнь по-настоящему не восстановилась: восстанавливаются стены монастырские, украшаются храмы, пишутся иконы, устраивается жилье для монахов, шьются облачения, рясы, мантии, клобуки, совершаются постриги, назначаются настоятели, собираются вокруг них послушники; но настоящая монашеская жизнь пока не началась; та внутренняя монашеская работа, та жесточайшая брань с князем мира сего, то умирание каждый день и каждый час – что только и есть монашество – пока еще не возобновились в серьезной мере в этих древних стенах, под этими черными одеждами.

При постриге в монашеский ангельский лик первый вопрос игумена постригаемому – “зачем пришел, брат, припадая к святому Жертвеннику и святой дружине сей?”, и первое слово пришедшего стать иноком – “для удаления от мира, честной отец”. (Так отвечают при постриге в Грузинской Церкви, в Русской Церкви произносится ответ: “Желая жития постнического, честный отче”. – Прим. изд.) Вот какое это начало! Без этого начала, без этого краеугольного камня монашества быть не может, без этого удаления – решительного, глубокого, внутреннего – оно останется только актерством, только позой, только “разукрашенным гробом”, скрывающим в себе смердящий прах.

Вот несколько слов святых отцов об удалении от мира и о значении этого удаления для ищущих Бога:

Исаак Сирин: “Без удаления от мира никто не может приблизиться к Богу. Удалением же называю не переселение телом, но устранение от мирских дел. Добродетель удаления от мира состоит в том, чтобы не занимать ума своего миром”.

“В какой мере человек будет пренебрегать миром сим и ревновать о страхе Божием, в такой приближается к нему Промысл Божий”.

“Если кто добровольно лишает себя мирских благ, то в какой мере лишается он их, в такой же сопровождает его Божие милосердие и поддерживает человеколюбие Божие”.

“Разреши прежде всякий в себе внешний союз и тогда возможешь быть сердцем в союзе с Богом; потому что единению с Богом предшествует отрешение от вещества. Хлеб дается в пищу младенцу после того, как откормлен он молоком; и человек, который намерен преуспевать в Божественном, желает прежде устранить себя от мира: как младенцев от объятий и сосцев матерних”.

Преподобный Иоанн Лествичник: “Отречение от мира есть произвольная ненависть к веществу, похваляемому мирскими, и отвержение естества для получения тех благ, которые превыше естества”.

“Приходящие к сему подвигу должны всего отречься, все презреть, всему посмеяться, все отвергнуть, чтобы положить им твердое основание”.

“Монах есть тот, кто держится одних только Божиих словес и заповедей во всяком времени и месте, и деле. Монах есть всегдашнее понуждение естества и неослабное хранение чувств”.

“Монах есть тот, кто, скорбя и болезнуя душею, всегда памятует и размышляет о смерти, и во сне, и во бдении”.

Епископ Игнатий /Брянчанинов/: “Привязанность к веществу и вещественному преуспеянию удобно может объять всецело человека, объять его ум, его сердце, похитить у него все время, все силы.<…> Такая привязанность отвлекает человека от Слова Божия, от помышлений о смерти и вечности, отвлекает от веры в Бога и от Богопознания, убивает его вечною смертию. Аще кто любит мир, – объявляет это всем без исключения Святый Божий Дух, то есть земную жизнь с ее преуспеянием и наслаждением, – несть любве Отчи (то есть Божией) в нем /1Ин.2:15/. Любы мира сего вражда Богу есть; Иже бо восхощет друг быти миру, враг Божий бывает /Иак.4:4/. Не можете Богу работати и мамоне, то есть Богу и земному преуспеянию /Мф.6:24/”.

“Многие приступают к Господу, – не многие решаются последовать Ему. Многие читают Евангелие, услаждаются, восхищаются высотою и святостью учения его, – не многие решаются направить поведение свое по правилам, которые законополагает Евангелие. Господь всем, приступающим к Нему и желающим усвоиться Ему, объявляет: Аще кто грядет ко Мне и не отречется от мира и от себя, не может Мой быти ученик”.

“Увы! как мы слабы, как переменчивы! Гляжу на нашу немощь, гляжу со слезами!.. Взоры мои ищут отрады, утешения – и внезапно они обращаются к пустыне, к уединению! Там, там всего безопаснее!.. Туда стремись, душа моя!.. Беги! Если ноги недостаточны для быстрого течения, возьми крылья! Несись!., лети! спасайся от челюстей зверя: мира!..”

“/Уединение/ – это тихая, мирная смерть прежде смерти, которая – непременный удел каждого человека, которая для грешников, для рабов мира, – люта. В уединении сглаживаются постепенно с ума человеческого впечатления, начертанные на нем предметами мира, – и ум постепенно теряет свое общение с миром. Он глядит на мир как бы из страны загробной, как бы с того света...”

* * *

Множество подобных этим наставлений встречается у св. отцов, в которых они говорят о существенной необходимости удаляться от мира тому, кто желает истинно взыскать Отца своего Небесного.

Мир угнетает рабов Божиих и совне, и изнутри. Совне – это житейская молва и страстные дела человеческие; это та кипучая, беспорядочная, безбожная людская суетность, многозаботливая и многострастная, которая вся строится на взыскании временных земных благ, на желании краткого земного благополучия, на жажде хоть сиюминутного, но здешнего, сегодняшнего счастья. Мир – это малодушная человеческая боязливость помышлять о завтрашнем дне, о приближающейся смерти, о неизбежной встрече с вечностью, о Суде, о страшном ответе за свою земную жизнь; это нежелание дебелых душ воспрянуть от земли, поднять лицо свое к небу, взыскать Творца своего; это окамененное нечувствие сердец, забывших, возненавидевших Отца своего Небесного; это любовь к веществу, ко всему плотскому, кровяному, чувственному. Мир – это и какое-то грандиозное азартное состязание, где все опьянены страстью соперничества и гоняются за разными разноцветными, блестящими и бессмысленными предметами, вырывая их друг у друга из рук. Мир – это смешение, хаотическое переплетение всевозможных дел, слов, жестов, чувств, понятий, мнений: грубых, самых скотских, – и утонченных, поэтических, изысканных; это любовь и ненависть, героизм и трусость, низость, высокоумствование и совершенное безумие, стройные, симметричные построения и совершенный развал... все это как бы оглушительная какофония, как бы огромный сложный оркестр, настраивающий свои разнообразные музыкальные инструменты и так никогда и не начинающий играть что-либо понятное и гармоничное. И хотя в этом хаосе и мелькают как будто частички чего-то серьезного, глубокомысленного, но тут же куда-то уносятся, – и опять сумбур, бессмыслица, беспорядочность... Вот что нас окружает, подобно бурлящему, кипящему пеной, морю!

Но этот боговраждебный хаос, как в зеркале, отразился и в наших сердцах: то же пенящееся, волнующееся море смущает наши души и изнутри, отнимает мир у души, заслоняет нас от Бога. Для того чтобы собрать все чувства и мысли, направить и подчинить их Единому Царю – Христу Богу, необходимо и внешне, и внутренне удалиться от мира, от всякой пустой суеты, многозаботливости. Для этого-то и определен монашеский образ жизни.

Но тем, кто не силен избрать путь самоотречения и бегства от мира, кто проводит христианскую жизнь посреди мира, – тем полезно и необходимо иметь свой довольно обширный круг забот, интересов, разных житейских обязанностей. Через эти внешние дела, которые они должны исполнять честно, богоугодно, через эти постоянные труды ради ближнего своего, через те скорби, с которыми неизбежно связана их семейная и общественная жизнь, через постоянное столкновение со многими людьми – верующими и неверующими – мирской христианин учится самопожертвованию, смирению, милосердию, молитве, страху Божию. Его работа над собой совершается наиболее внешне, наиболее через наружные добрые дела. Он также постоянно ведет борьбу с соблазнами, которыми демон постоянно старается увлечь его в грех, действуя в основном через людей, но также и изнутри, смущая часто разными помыслами и чувствами. И хотя христианин в миру должен все время следить за своими чувствами и мыслями, он все же всегда находится как бы в не вполне трезвом состоянии, в рассеянности и полузабытии, он не имеет возможности глубоко внимать своему сердцу, бережно очищать его, всегда устремлять его к Богу.

Монах же, убегая от мира, стремится, удалившись от него, начать ясно мыслить и переживать то, что связано с его будущей вечной участью, по-настоящему начать понимать и чувствовать то, что мы, окаянные грешники, действительно погибаем, что мы крайне нуждаемся в Искупителе и Враче душ, что только в Нем – жизнь, что вне Его – все пустота и нелепость, и все это действительно чувствовать и переживать, а не только признавать и исповедовать на словах. Только когда скроет человек слух свой от мирского бесовского шума и гама, отведет очи свои от этой сумбурной пестроты мира, когда выветрится из его головы хмельной мирской угар, – только тогда он может начать яснее видеть себя, различать смысл, цель своей жизни на земле, противоборствовать врагу – демону, который непрестанно желает удалить его от Бога, может полностью одолеть его.

* * *

Монашество очень славно и похвально воспето всеми святыми отцами, это есть высший образ жизни для человека на земле. Конечно, жизнь монашеская должна представляться для нас очень заманчивой, и какой настоящий христианин не желает в глубине души, не мечтает об иноческом пути?! Но очень не просто расценить истинный запас нашей ревности и любви по Богу, силу того огня, с которым только и можно вступить жить в монастырь. К сожалению, наблюдается то, что большая часть приходящих сегодня в монастырь руководствуется к тому самыми чуждыми монашеству причинами. Как бы ни было тяжко и неудобно христианину жить в миру, это сам по себе еще недостаточный повод для принятия монашества. Конечно, бывает, что и незаконная причина приводит человека в обитель, но он, прожив там некоторое время, исправляется и становится настоящим монахом. Бывает и так, но редко. Чаще всего происходит здесь иное: по недосмотру, по невнимательности, по неопытности, по тщеславному разгорячению порывы ложной ревности принимаются за истинное призвание к монашеству, совершается постриг; и вот, начинаются у новопостриженного скорби, уныние, потом скучание в монастыре, потом побеги из монастыря, потом часто говорит он: лучше б я не родился на этот свет. Оказалось, что его душе иноческая жизнь совершенно чужда, но обеты даны, и снять их никто не вправе, вся жизнь человека превращается в постоянную муку и томление. Оттого у святых отцов часто встречается строгое наставление: тщательно испытывать намерение приходящего к иноческому постригу и только после этого удостаивать его оного.

Говорит преподобный Иоанн Лествичник пастырю: “Прежде довольного рассмотрения, которое и у мирских благоразумно употребляется, руки /к пострижению/ скоро не возлагай ни на кого /1Тим.5:22/, чтобы некоторые из овец, пришедшие к нам в неведении, со временем достигши полного разума, и не стерпев нашей тяготы и зноя, снова не обратились в мир; за что будут отвечать пред Богом возложившие на них руку прежде времени”.

“Всем приступающим к сему доброму подвигу, жестокому и тесному, но и легкому, должно знать, что они пришли ввергнуться в огонь, если только хотят, чтобы в них вселился невещественный огонь. Посему каждый да искушает себя, и потом уже от хлеба жития иноческого, который с горьким зелием, да яст, и от чаши сей, которая со слезами, да пиет: да не в суд себе воинствует. Если не всякий, кто крестится, спасется, то... умолчу о последующем”.

Как же размыслить, расценить свое отношение к монашеской жизни – по Богу ли оно, надежно ли, устойчиво? Для этого надо рассмотреть возможные ложные мотивы и позывы к избранию этого пути, примерить их к себе, и когда обнаружатся в нас некоторые из них, отвергнуть от себя все фальшивое, притворное, – тогда и станет видно, что в нас останется, сколько в нас настоящего, искреннего тяготения к монашеству.

То, с каким расположением мы приходим сегодня в обитель, с каким представлением о ее жизни, – в значительной степени – зависит от того, как подготавливает нас к этому мир. Мир в наше время очень скучает: все ему дозволено, все можно, все им уже испробовано. Упрямый, самонадеянный, гордый своими “научными достижениями”, он проник во многие уголки видимого своего окружения, любопытным умом вымерил все, что мог, обо всем составил свое высокомерное мнение, все подверг анализу, пощупал, попробовал на вкус, всем пресытился и над всем насмеялся. Теперь же ему нравится в контраст приевшемуся современному духу испробовать вкус давно забытый, чего-нибудь необычного, старинного, разнообразить им набор своих развлечений. На пестром мелькающем фоне современной “суперкультуры”, современного отчаянного беснования – так мило и утешительно смотрятся картинки со старыми церквушками, с живописными монастырскими постройками, на фоне которых загадочные бородатые люди в длинных черных одеждах живут такой забавной жизнью, как будто случайно попавшей в наш век из какого-то далекого средневековья. Монастыри с живыми монахами сегодня более манят и увеселяют любопытствующих туристов, чем выставки, музеи или зоопарки. Мир смотрит на монаха как на какую-то диковинку – и любопытную, и вызывающую недоумение. Конечно, в разной степени на каждого из нас в миру действовала и оставила свой след эта завораживающая таинственность, с которой вокруг нас смотрели на монашество.

К тому же в наши дни любой молодой человек ничем так не увлечен, как желанием произвести на окружающих впечатление; готов биться изо всех сил, чтобы выглядеть необыкновенно, обратить на себя внимание; готов добиваться этого и одеждою, и манерами, и выбором для этого особой деятельности, занятий, всей своей жизнью. Почти все усилия молодых людей направлены на то, чтобы в обществе представлять из себя “нечто”, засвидетельствовать себя некоей таинственной, загадочной натурой; утвердиться как личность, иногда даже безразлично – как особенно благочестивая или как особенно нечестивая, лишь бы оставить след особенности, запечатлеться поярче на фоне общей пестрой картины, сыграть выдающуюся, запоминающуюся роль перед завороженными сверстниками. И все это может незаметно, но значительно толкать молодых людей к тому, чтобы с восторгом желать облечься в монашеские наряды. Они могут даже трепетать от восторга, предвкушая, как когда-то явятся перед глазами своих друзей и знакомых в длинной монашеской рясе, с длинными волосами, бородой, с постным лицом и четками в руке; как те, раскрыв рты, будут внимать каждому слову, а они тихим и смиренным тоном будут давать наставления.

Мир – это своеобразный уличный театр, где все зрители одновременно являются и актерами, где каждый друг пред другом старается сыграть изощренную роль, удивить, пленить, сыскать себе хвалу. Каждый здесь сам выдумывает сценарий, сам изобретает костюмы, сам актерствует. И в каждом из нас крепко сидит это актерство.

На наше стремление уйти в монастырь могут значительно повлиять отношения с близкими людьми – родственниками, друзьями. Иногда, когда ближние нас не понимают, не уважают, не воздают нам признания, которого мы считаем себя достойными, или просто мало нас замечают, тем более, если враждуют с нами, – то эти досады могут вызвать нетерпеливое желание как-нибудь больно отплатить им за это, сделать что-либо вызывающее, вопиющее, что заставит наших досадителей пожалеть о таком к нам отношении. Исходя из таких переживаний: обиды, ущемленного болезненного самолюбия, уныния, мстительности и т. п., молодые люди (особенно те, которые считают себя ревностными христианами) часто совершают такой жест: демонстративно отправляются в монастырь, унося с собой все эти страсти. Но даже у тех, кто вышел из мира, руководствуясь здоровыми внутренними порывами, могут уже впоследствии всплыть старые затаенные обиды, досады; мстительные помыслы, которые будут примешивать к нашим чистым намерениям свою нечистоту, и этим к желанию монашества присоединять нездоровую радость – поплатить принятием его тем, кто не так смотрел на нас в миру: пусть, мол, теперь подивятся, пусть знают, что я не тот, за кого они меня принимали.

Наше время отличается небывалой человеческой гордыней. Гордятся и превозносятся друг пред другом и стар и мал, и красивый и урод, и ученый и неуч. Гордятся всем, чем можно и чем нельзя. Гордятся и добродетелями, и грехами. Но больше всего стала развита гордость ума: умствование, претензия на редкие философские дарования, на способности религиозные, на тонкое понимание психологии и тому подобная самонадеянность гордого рассудка – всем этим особенно страдает молодежь. Дерзкие изыскания лжемудрствующего разума, психологические и лжерелигиозные, лжемистические опыты, сочетанные с наркоманией и развратом, на фоне изощренной рок-музыки, пришедшей к нам из кромешных глубин ада, – все это составляет мощную, въедливую, навязчивую современную культуру молодежи, школу умственно-чувственного сладострастия. Почти каждый молодой человек из городской интеллигентской среды /а в основном такие люди приходят сегодня в монастыри/ на протяжении многих лет основательно выстраивал в своем больном сознании иллюзорный мир, состоящий из всевозможных замысловатых, витиеватых высокоумствований, переплетения тонких сладострастных, чувственных ощущений, украшенный и овеянный гордостным самоупоением, самовозношением. Такие люди, приходя в христианство, уже имеют особенную претензию на глубокую религиозную одаренность, считают религию единственно достойным для себя занятием, все земные дела и заботы презирают, устройство домашнего очага считают делом низким для себя. Приходя же в монастырь, они сразу начинают думать, что глубже всех других могут воспринять тонкости монашеской жизни, они пытаются освоить его в духе тех же сладострастных наркотических опытов, которыми занимались в миру, рвутся сразу в “духовное”, в “надмирное”, в “блаженное”. Они очень удивляются, когда монастырь начинает настойчиво их приземлять и отнимать эту их “возвышенность”.

Молодежь теперь отличается страшным расслаблением, необыкновенной леностью, праздностью, слабоволием и малодушием. Мы привыкли с детства делать только то, что нам интересно, только развлекаться; только, прислушиваясь к своим душевным страстям, выискивать приятное и желанное; спешить напитать их. Разбалованные, рано испробовавшие все приятное и пресыщенные всеми вкусами, мы привыкли из жизни выбирать и вкушать только сладкие изюмины – самые острые и яркие ощущения, делать только то, что ощутительно услаждает и увлекает. Всякий же однообразный, обыденный труд, всякое усилие над собой, борьба с собой, соблюдение каких-либо обязанностей, порядков; все, что требует собранности, воли, целенаправленности, постоянства, – кажутся нам пленом, насилием над нашей личностью, тюрьмой, ужасом. Когда наша молодежь говорит о “свободе”, то надо понимать здесь свободу не делать над собой никаких усилий, свободу плыть по течению – куда бы ни несло. Работать, устраивать дом, кормить себя, содержать семью – это для нас смерть, это конец всему, на это нет никаких сил, никакого желания. Но плотские удовольствия так вожделенны, так неотразимо желанны, что грешить молодежь готова ежечасно. Поэтому молодых семей мало, еще меньше таких, где хранится верность супружеству, где усердно заботятся о детях. Большинство молодых людей – и среди верующих – теперь не стремится к семейной жизни, боясь житейских трудностей, но и устоять против блудной брани, находясь в миру, не могут. Привыкшие к расслабленной жизни, не способные полноценно устроить свою жизнь посреди общества человеческого, такие христиане часто надеются в монастыре найти свое место.

Иные молодые люди по слабохарактерности просто гибнут в миру: спиваются, порабощаются всецело наркотикам, разврату, враждуют с ближними, ввязываются в скандальные истории, совершают преступления и никак не могут исправиться. Очень много теперь таких, еще совсем молодых и еще только начинающих жить людей, но уже страдающих старческим расслаблением, апатией, безвкусием ко всякого рода мирной житейской деятельности, “развивших вкус только к греховному, сладострастному, азартному, ко всему, что убивает душу, а иногда и тело”. Очень многие из них, руководствуясь часто даже не столько верой, сколько элементарным благоразумием, просятся пожить в обители, и многие живут год и два. Монастырь как будто благотворно влияет на них, здесь они уже не грешат, но ведут довольно упорядоченную жизнь: трудятся, молятся, читают, изучают основы христианства, исповедуются, причащаются. Но чаще всего у них нет особенного рвения, желания понести иноческий крест. Они знают, что возвращаться в мир им опасно – что они там начнут опять грешить, продолжат прежнюю жизнь; к тому же под влиянием современной “моды” на монашество они начинают подумывать, не облачиться ли и им в монашеские ризы. Но пока они еще не дали обета иночества, пока они “вольные птицы”, пока не отрезан еще для них возвратный путь в мир, они и не подозревают, какие в дальнейшем их ждут внутренние бури, какие вожделения и помышления о мирской жизни оживут в них после того, как скажут им после пострига: “Все! Больше никогда-никогда не должны вы думать о мирских радостях; о семейном очаге, о веселых застольях с друзьями, о кино и телевизоре и о многом-многом. чем живут обычно мирские люди, забудьте теперь все, к чему были привязаны, умрите и погребитесь здесь!”– И хотя намерение убежать от грехов своих есть серьезный повод для ухода в монастырь, но для принятия пострига монашеского необходимы вдобавок еще немалая ревность по богоугождению и самоотверженность, без которых настоящая монашеская жизнь не состоится.

И еще необходимо заметить, что молодой возраст – где-то от 16–17 и до 24–25 лет – во все времена отличался свободомыслием, мечтательностью, восторженностью, романтизмом. Большинство в этот период жизни и не желает думать о скучной трудовой деятельности, о земных бытовых заботах, но жаждет самой яркой, самой красочной и необычной судьбы. Это возраст, в котором юноши настроены избрать путь жизни самый романтический, самый героический – в подражание всему тому, что восхищало и увлекало их мечтательность при чтении занимательных книг или в виденных ими кинофильмах. В этот период они максимально оторваны от истинного положения вещей, живут фантазиями и иллюзиями, готовы совершать любые отчаянные, дерзкие, необдуманные и неосновательные поступки. Это возраст, когда человек еще не знает себя, но имеет в себе много энергии и горячности, когда человек находится как бы “вне себя”. В дальнейшим – многое в нем изменится, и малозаметные наклонности характера вдруг выявятся очень сильно, человек станет гораздо практичнее, “оземленнее”, появится “тяга” к оседлости, семейному быту, стяжанию имущества, к прочному, устроенному положению в обществе и т. п. Поэтому надо с большой осторожностью относиться к желанию юных идти в монашество, – они еще не оформились, многое еще изменится в них, еще оживут и восстанут в них такие силы и потребности, о которых они и не подозревают.

Издревле юношеский возраст считался отцами наиболее подходящим для вступления в монастырь как раз из-за его гибкости, податливости воспитанию, из-за впечатлительности и незакаленности, неутвержденности в неправильных чувствах, благодаря чему глубже и основательнее могут быть усвоены христианские настроения и переживания. В прежние времена юность отличалась неведением греха, и это давало ей силу чисто и свято воспринимать и нести до конца иноческий крест. Но теперь юношество иное: и грехи вкусившее во всех видах сполна, и упрямое, неподатливое воспитанию, своевольное и дерзкое. Да и много ли таких наставников теперь, которые сумели бы правильно воспитать юных в духе иночества, научить их духовной брани, оградили бы их от греха, сохранили от поползновений, довели бы до мужеского возраста? А без мудрых наставников в монастырях, без четко сложившегося в них монастырского уклада такие юные постриженники станут легчайшей добычей демона.

* * *

Таким образом, многие и самые разные причины и расположения сердца могут привести сегодня молодого человека в монастырь. Одни из этих настроений вполне соответствуют тому духу жизни, которым дышит монашество, другие противоположны и не совместимы с ним. Конечно, вовсе не самые праведные и ревностные христиане должны поступать в монастырь. Часто величайшие грешники претворялись в монастыре в величайших праведников.

Говорит преподобный Исаак Сирин: “Как часто случается, что человек бывает непотребным, непрестанно уязвляемым и низвергаемым по причине недостаточного опытного познания в монашеской жизни, находится постоянно в расслаблении душевном, но после этого вдруг похищает хоругвь из рук воинства сынов исполиновых, имя его превозносится, и восхваляется оно гораздо более, нежели имя подвижников, известных своими победами; он приемлет венец и драгоценные дары в обилии пред всеми друзьями своими. По этой причине да не попустит себе, кто бы то ни был, отчаяния; только не вознерадим о молитве (!), и не поленимся попросить у Господа заступления”.

“Монастырь есть место покаяния, – говорит епископ Игнатий /Брянчанинов/. – Невозможно отказать в покаянии желающему и ищущему покаяния, хотя бы он не мог владеть собою, подобно беснующемуся, когда покаяние дано Богом, и убежище, пристань его – монастырь не отняты Богом...”

“Святый Иоанн Лествичник... исчисляя побудительные причины поступления в безмолвную жизнь, гораздо более указывает на желание избежать греха и удалить свою немощь от соблазнов, которым она не может противостоять, нежели на желание христианского совершенства, желания, которым руководились немногие /27. 29/. Ныне, когда среди мира умножились соблазны и грехопадения, когда человеческая сила истощилась пред силою распространившихся и объявших мир соблазнов, когда чувство сознания греховности и желания освободиться от нее еще не угасло во всех человеках, – большинство вступающих в монастырь вступает для снятия с себя греховного бремени, для вспоможения своей немощи, для обуздания себя. Уже святый Иоанн Лествичник называл монастырь больницею” /еп. Игнатий/.

Но надо помнить, что как бы ни был благоразумен и рассудителен наш уход в монастырь, необходимо, чтобы к этому было еще и призвание от Бога, особое внутреннее расположение, дар к монашеской жизни.

“...От печали не должно идти в монастырь, в который можно вступить только по призванию. Все, сколько их знаю, поступившие в монастырь по каким-либо обстоятельствам внешним, а не по призванию, бывают очень непрочны и непременно оставляют монастырь с большими неприятностями для монастыря и для себя...” /еп. Игнатий/.

“Пребывание в монастыре без искреннего желания вести жизнь монашескую, и потому устраняя от себя то поведение, которое требуется правилами Св. Отцев, может служить только вредом и поведет насилуемого к такой жизни к самым печальным последствиям” /он же/.

“Монашество есть установление Божественное, при посредстве которого христианство достигает своего высшего развития. В числе правил этого Божественного установления имеется и то, чтоб вступали в монашество люди с истинным произволением и подвергали это произволение прежде принятия обетов строгому рассматриванию и испытанию.

Имеющим холодное и колеблющееся произволение строго воспрещено вступление в монашество” /еп. Игнатий/.

“Лучше выйти из монастыря и проводить в мире жизнь, соответствующую своему расположению, нежели, живя в монастыре с враждебным к нему чувством, проводить жизнь, нисколько не сообразную с монашескими правилами, чего неминуемым последствием обыкновенно бывает самый ужасный разврат” /он же/.

* * *

Надо иметь в виду один очень важный факт: все мы родились, выросли, сформировались в среде самых уродливых, прихотливых, сладострастных настроений и увлечений, мы насквозь пропитаны хмельным дыханием мира, мы дети, выросшие среди нескончаемой пьяной пирушки. Нам будет очень и очень нелегко по-настоящему оставить тот веселый и шумный мир, с музыкой, плясками, с иллюминациями, с мелькающими фантастическими картинками, с разнообразными сочными вкусами и запахами, – и оказаться вдруг на узкой, забытой всеми, пустынной дороге, с одним или двумя спутниками, с полным незнанием местности, имея скудную пишу, ветхую одежду, не ведая – где застанет нас холодная темная ночь. Ведь монашество – это странствование, это скорбное и утомительное путешествие в далекую неизвестную страну, о которой мы знаем только понаслышке, это постоянное удаление от знакомого, привычного, родного. Итак: готовы ли мы навсегда, до самого последнего часа жизни своей на этой грешной земле – оставаться на том пути, навсегда отказаться от такого близкого, такого теплого, такого родимого нашему сердцу мирского жития-бытия? Не пройдет ли год, другой, третий – и мы, намерзшись, наголодавшись, натосковавшись, побежим с неудержимым вожделением, махнув рукой на все обеты иноческие, в тот родной шумный балаган, в объятия своих родных и приятелей? А ведь насколько жизнь в миру сегодня стала уютнее, веселее, комфортабельнее; насколько там распространились вещи развлекательные, занимательные, настолько же жизнь истинно христианская, и тем более истинно монашеская, – стала труднее, непонятнее, неуютнее, чуждее нашим уму и сердцу. Между мирским образом жизни и христианским сложилась такая разность, что для перехода к христианским ценностям человеку приходится перечеркнуть почти все, чем он жил и что почитал прежде, он должен остаться как бы ни с чем, пока не стяжает истинные христианские богатства. И тем более монашеская жизнь составляет сегодня резкий контраст с жизнью мира, после которой она покажется и суровой, и жесткой, и холодной. Но поначалу вступившего в монашество еще многое может воодушевлять: только начинающий жить иноком обычно ждет скорых даров благодати, надеется в ближайшие годы стяжать и дар молитвы, и сердечный мир, и духовную сладость, мечтает скоро очиститься и прозреть. Но постепенно он узнает, что эти сладостные и утешительные ощущения не дадутся ему скоро, возможно, что и до конца жизни ему придется видеть и ощущать в себе одно печальное и малоутешительное; узнает, что нашему времени уже не открыты захватывающие дух высоты, что последнее монашество, как и вообще последнее христианство, сильно ослабело, утратило прежнюю заметную красоту и широту, стало больным, скорбным, малосильным. Мир проник, просочился во все внутренности этого корабля, завязшего носом в мель и разбиваемого с кормы набегающими волнами. В монастырях уже редко обретаются верные монашескому духу иноки, нет опытных наставников, царит своеволие, своемыслие, своенравие. Многие монашествующие выдумывают свои учения, выводят свои понятия об этом пути, несогласные с понятиями прежних отцов-монахов. Так что нередко того, кто возжелает сегодня серьезно жить в монастыре, встретят и скорбь, и теснота, и уныние. А тут еще и внутри нас все так запущено – больно, искажено, так много враждебного Богу, жестокого, окамененного – что всякое, даже малое, духовное делание потребует немалых усилий, брани, самопринуждения; так что вся жизнь монаха наполнится почти непрестанными вздохами и стенаниями. Можно даже сказать, что тот, кто теперь искренно желает понести крест иноческий, обрекает себя на невообразимые скорби: таинственные, непостижимые, глубокие, изматывающие душу, которые, видимо, заменяют в наше время те присущие древнему монашеству подвиги, к коим мы уже не способны.

* * *

Итак, сегодня, как никогда, люди околдованы и пленены миром, податливы на все его соблазны; а монашество сегодня, как никогда прежде, требует большего отбегания от этого люто враждующего против Христа мира. Значит, теперь особенно тщательно надо выверять себя, прежде чем бросить вызов миру, не доверять своей пылкой, часто разжженной тщеславием ревности. Хватит ли нам интереса и любви к духовным занятиям, к молитве, к чтению и изучению писаний отцов, к внутренней работе над нашим сердцем? Напитают ли эти занятия и интересы то огромное воинство душевных сил и потребностей, которые высвободятся и будут бродить без дела, когда мы отнимем их от мирской деятельности?

Скольким силам души находит приложение в жизни семейный христианин в миру! Он весь захвачен вполне порядочными и душеполезными заботами, которые и смиряют его, и учат милосердию, и не дают разлениться, собирают волю, оживляют, целенаправляют его деятельность, ограждают от нечистых помыслов, отводят от эгоизма. Семейные скорби, тяготы, переживания учат его горячей молитве и взысканию помощи Божией, побуждают искать разрешения этих трудностей в Церкви, через церковную жизнь. Все силы его напряжены, ему нельзя расслабиться, разлениться, иначе он сразу падет, сразу же познает свое отклонение от правильного настроя. В монастыре же христианин не имеет всех этих забот и трудностей; он может быть гораздо более свободен и покоен, он огражден монастырским начальством и братией и от лишних помышлений о доставании пищи и одежды, и от опасности тяжко согрешить; без особого напряжения он может проводить вполне благочинную жизнь, просто влиться в общий ритм. Но если при этом он не заинтересуется духовными предметами серьезно, глубоко, не займется богатой внутренней работой над своим сердцем, то есть не начнет по-настоящему монашеской жизни, то все его незанятые силы души будут скучать, начнут затаивать греховные злые вожделения. Начнутся срывы, в конце концов поднимется сильная внутренняя брань, будет находить самое дурное настроение: все пусто кругом, все тоскливо, все ненавистно. Придут и леность, себяжаление, и блудные помыслы, тоска и отчаяние, расслабление всех внутренних сил. Так что есть большая опасность, что у многих живущих в монастыре не по духу монашескому страсти не умалятся, а значительно разовьются, может совсем испортиться характер, расстроиться психика. “И восторженность и раздражительность могут усилиться от жительства в монастыре”, – говорит епископ Игнатий.

“Все желающие стяжать страх Божий, – говорит прп. Иоанн Лествичник, – должны всею силою подвизаться, чтобы в сем училище добродетели вместо добродетели не приобрести лукавства и злобы, хитрости и коварства, пронырливости и гнева; ибо это случается, и не должно тому удивляться. Пока человек остается простолюдином, работником на корабле или земледельцем, против него не столь сильно и враги царя вооружаются. Когда же видят, что он взял печать царскую и щит, меч, оружие и лук, и оделся в воинскую одежду, тогда скрежещут на него зубами и всячески покушаются убить его. Итак, дремать не должно».

Многие и многие самые вредные страсти и наклонности можем мы развить в себе, умножить, живя в монастыре, если не встретим там опытного монаха, который бы мог открыть нам эту сложную, очень тонкую, сокровенную науку о духовной борьбе со страстями. А если этой борьбы не будет, если мы будем довольствоваться только внешним благочестием, остановимся на минимуме, все наше монашество низведем до каждодневной выплаты Богу некоторой дани, оброка, состоящего из выстаивания на молитве, чтения келейного правила, некоторого воздержания в пище, несения послушания и других внешних трудов, но при этом не будем очищать сердце, не будем храниться духа мира, духа праздности, веселья, рассеянности и т. д., – то монастырь не излечит нас, а сделает совсем больными, расслабленными, разовьет в нас множество мелких зловредных вольностей, не изгонит страсти, а вгонит их внутрь, углубит, сделает более сокровенными, трудноврачуемыми. Не видя и не разумея своих сердечных движений, не умея различить добро от зла в тайниках своей души, мы можем особенности монастырской жизни воспринять уродливо, искаженно, еще развить свои болезни.

Так, например, монашество учит нас забыть о всех родственниках, вообще оставить заботы о других, остаться наедине с Богом, все внимание направить на спасение души своей. И вот, неверно восприняв это наставление, оправдываясь тем, что монах должен думать только о себе, но забыв, что мы должны считать себя хуже и ниже всех, всем слугой, можно развить в себе страшный эгоизм, ожесточение, немилосердие, даже ненависть и надмение ко всем людям. А это будет казаться нам аскетическим духом, будет радовать и услаждать сердце, как будто бы презревшее мир и вся яже в мире. На самом же деле все наши мысли и интересы могут завертеться вокруг нашего “я”. Мы днем и ночью будем прислушиваться к каким-то своим внутренним ощущениям, настроениям, движениям, к каждому шороху и дрожанию в себе, сделаем из своего душевного мирка кумир, будем поглощены вниманием к нему, будем изучать его, проводить психологические опыты, выявлять приятное и неприятное, искать их причину – и считать все это самокопание тонкой духовной работой. Но это есть противоположность тому, что заповедано нам Господом, – отвергнись себя, возненавидь душу свою, погуби душу свою ради Господа /Мк.8:34; Лк.9:23; 14:26; 17:33; Ин.12:25/. Внимать себе – это совсем иное, это как раз переступить, безжалостно попрать свои “приятно” и “неприятно”, “нравится” и “не правится”, свои жеманства и кокетства, разжалеть себя, растратить во Имя Божие. Также под видом изучения тонких духовных предметов, глубокого исследования Св. Писания мы можем предаться высокоумию, развить в себе гордостную, безжизненную, надмевающую ученость. Под видом иноческой простоты и прямоты в отношениях с людьми можем развить в себе грубость и дерзость. Под предлогом хранения чувств от суетности, многопопечительности, оставления всего житейского ради высшего делания – молитвы – мы можем услужить своей лености и инертности, развить неряшливость и расслабленность. Под видом монашеской строгости, сдержанности, молчаливости, уединенности – можем развить желчную мрачность, озлобленность, презрение и одичалость. Утверждая, что все хорошее надо делать тайно, неприметно, а по наружности вести себя даже непривлекательно, отчасти юродствовать, мы можем совсем распуститься, сначала внешне, потом и внутренне, и начать проводить жизнь совершенно в мирском духе. Под видом смиренномудрия, признания себя немощными, под видом трезвого взгляда на свои слабые силы можем вообще оставить труды монашеские и жить как попало. Или же под видом заботы о спасении людей заняться миссионерской деятельностью, пойти в мир и там, с самомнением, гордостью, напускной благочестивостью, учить направо и налево, умничать, молиться за всех и за вся, почитать себя чуть ли не равными апостолам. И многие подобные искажения могут произойти в монастырской жизни, если пришедший в монастырь христианин не найдет там серьезного отношения к монашеской науке и к тому же сам будет лишен того тонкого слуха или вкуса, с помощью которого мог бы различать настоящее, стройное, здоровое от ложного, больного, уродливого.

В наше время для каждого желающего стать монахом основным бедствием и затруднением является как раз то, что очень редко ему повстречается сочувствующая, истинно ревнующая о настоящем иночестве душа. Но и в самой монашеской среде он найдет много людей случайных, много людей в монашеских одеждах, но совершенно чуждых монашескому духу, часто душевнобольных, прельщенных. Положение современных монастырей – очень слабое, иноку теперь чаще всего необходимо самому разжигать в себе и поддерживать ревность, вкус к духовным трудам.

Еще преподобному Пахомию Великому, основателю общежительного монашества в IV веке, Господь открыл, что настанет время, когда вера ослабеет и пороки усилятся. Нерадение и пристрастие к чувственным благам будут отличать иноков того времени. Духовный мрак усилится. Они будут бороться друг с другом за обладание мирскими благами. Истинных подвижников будет очень мало. Они не будут иметь руководителей. Сами себя они должны будут возбуждать к деланию добра, к удалению от зла. Конечно, их подвиги будут иметь мало цены по сравнению с подвигами первых монахов. Однако они получат награду наравне с первыми, потому что им придется немало страдать от тяжелых для иноков условий современной им жизни.

Авва Антоний говорил о последнем монашестве: “Наступит некогда время... в которое монахи оставят пустыни, и вместо вертепов и хижин, которыми усеяна пустыня, они воздвигнут, стараясь превзойти одни других, великолепные здания, препирающиеся пышностью с царскими палатами. Вместо нищеты вкрадется стремление к собранию богатства; смирение сердца превратится в гордость; многие будут напыщенны знанием, любовь иссякнет; вместо воздержания явится угождение чреву, и многие из монахов озаботятся о доставлении себе изысканных яств не менее мирян, от которых они будут отличаться только одеждою и клобуками”.

Епископ Игнатий говорит о положении современных ему монастырей: “Ныне ослабевшее христианство приготовляет и доставляет соответственно своему (!) состоянию слабых монахов... Ныне вступление сохранившего неиспорченным здоровье, способного к монастырским подвигам – редкость! Наиболее вступают слабые, поврежденные по телу и душе; вступают наполнившие память и воображение чтением романов и других подобных книжонок; вступают пресытившиеся чувственными наслаждениями, получившие вкус ко всем соблазнам, которыми ныне преисполнен мир; вступают с закореневшими порочными навыками, с совестью притупленною, умерщвленною предшествовавшим образом жизни, при котором дозволялись все беззакония и все обманы для прикрытия беззаконий. Для этих личностей борьба с собою очень затруднительна. Затруднительна она и по причине укоренившихся в них порочных навыков, и по причине утраты искренности, по неспособности к ней. По этой же причине затруднительно и наставление их. Вступили они в монастырь, сняли мирские одежды, облеклись в черные одежды иноческие; но навыки и настроение, полученные в мирской жизни, остались с ними и, пребывая неудовлетворенными, приобретают новую силу. Греховные навыки и настроения тогда только могут ослабеть, когда обладаемый ими действует против них исповеданием их и борьбою против них по указанию Слова Божия. В противном случае, лишь представится проголодавшемуся навыку, сохранившему всю власть над человеком, удобство к удовлетворению себя, – он выполняет это с жадностью, с исступлением”. Тот же отец говорит: “В наше время монастыри находятся в ужаснейшем положении, и многие хорошие люди, вступив в них без должного приготовления, расстроились и погибли”.

* * *

Все сказанное должно заставить нас серьезно расценить свои побуждения к принятию монашества. Ведь и Сам Господь Иисус Христос в святом Евангелии повелевает делать это; вот слова Его, которые наиболее всего могут относиться именно к приходящему в монастырь для вступления на иноческий путь: если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником; и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником. Ибо кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он, что нужно для совершения ее, дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним, говоря: этот человек начал строить и не мог окончить? Или какой царь, идя на войну против другого царя, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он с десятью тысячами противостать идущему на него с двадцатью тысячами? Иначе, пока тот еще далеко, он пошлет к нему посольство просить о мире. Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником /Лк.14:26–33/.

Итак, сядем и рассудим: можем ли мы по-настоящему отрешиться от всего, что имели и могли иметь в мирской жизни. И если увидим, что еще очень любим ту жизнь, что недостаточно в нас ненависти к миру, недостаточно любви к Богу и самоотверженности, то изберем лучше семейную жизнь в миру, не будем вызывать на смертный бой царя-миродержца.

Здесь можно привести такое сравнение: часто случалось в истории государств, что один малый народ бывал пленяем и становился подвластным другому, сильнейшему его, жестокому и нечестивому народу, вынуждаем был платить дань, рабствовать чужому царю, исполнять установленные им законы. Но при этом малый народ часто имел возможность сохранять свои традиции, обычаи, хранить свою веру, свою культуру, мог не приобщаться к тем языческим сквернам, которыми преисполнена была жизнь народа-тирана. Скорбя и воздыхая, порабощенные могли еще проводить более или менее благочестивую и мирную жизнь, – так жили евреи в плену Вавилонском. Но бывает, что притесняемый народ, набравшись силы, возглавляемый смелым и благоразумным царем своим, восстает, свергает с себя иго язычников, освобождается и тогда уже расцветает и живет в полную силу, устраивает царство свое всецело в духе своей веры, своих традиций. Но если сила народа недостаточна, если царь оказался неспособным к такой решительной войне, если народ не приобрел смирения, находясь в плену, и не на Бога возлагал надежду, а на силу своего оружия, если он руководился гордостью и ложным патриотизмом, когда на это восстание не было благословения Божия, то тогда этот малый народ, не освободившись от притеснителей, наоборот, вызовет против себя страшный гнев и кровавую расправу, попадет под еще тяжелейшее рабство. Так был избит и порабощен, уведен в семидесятилетнее печальное пленение на реки Вавилонские иудейский народ со своим гордым и нечестивым царем Седекией, когда тот решил по самонадеянности и гордыне отложиться от власти над собой Вавилонского царя.

Вавилон для нас – образ мира. Не всем нам суждено избегнуть этого плена, но большинство должно нести свои труды в этой чуждой христианской душе стране, с тоской взирая на небо – свою отчизну. Но это пленение бывает полезно нам, оно смиряет, это чувство чужбины постоянно держит нас в состоянии ожидания, взыскания иного царствия – Царствия Вечного, Небесного, Блаженного, где уже не будет печалей, болезней и воздыхания.

Говорил пророк Иеремия уведенным в Вавилон иудеям: стройте домы и живите в них, и разводите сады и ешьте плоды их; берите жен и рождайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен, и дочерей своих отдавайте в замужество, чтобы они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь; и заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу: ибо при благосостоянии его и вам будет мир /Иер.29:5–7/. Вот наставление живущим в мире. Быть же свободным от мира, быть независимым от него, не принимать “кесарево” и не давать “кесарю кесарево” – удел немногих, нелегко добывается эта свобода. Для того чтобы удалиться от этого Вавилона, необходима горячая вера, мужество, ревность по богоугождению, неотступность от избранного пути, главное же – призвание от Бога. Когда же всего этого нет и уход от мирских забот и тягот неоправданный, – то страшно может насмеяться над нами враг наш.

Пришедший в монастырь, но не порвавший до конца отношений с миром, оставшийся многими, хоть и малозаметными нитями связанным с ним, – начнет рано или поздно восстанавливать эти связи, оживлять их все больше. Когда первая ревность по монастырской жизни поостынет, когда занятия в монастыре начнут приедаться и обстановка в обители перестанет питать наше романтическое настроение, станет повседневной и однообразной для нас, тогда начнет пробуждаться сильнейшая симпатия к тому, чем живет мир. Тогда под прикрытием разных оправданий мы можем лукаво начать подменять монашеские интересы мирскими. Бедственно то, что такое уклонение в среде современного монашества распространяется все шире; дух мира, захватив многие монастыри, научает монахов каким-то новым, лжемонашеским учениям; все основы иноческой жизни, нацеленные на умерщвление наших тонких душевных страстей, дух мира подменяет на противоположные им – на такие, которые питают и развивают эти страсти. Стимулы, которыми воодушевляется и поддерживается монашество, дух мира старается изгнать, а ввести вместо них стимулы греховные, рассчитанные на то, чтобы через питание и услаждение какой-либо страстной наклонности в человеке этим привлечь и удержать его в монастыре. Мир старается насадить и среди монахов дух карьеризма, соревнования за первенство, за внешнее превосходство друг перед другом, стремление к санам, начальствованию. Есть великое множество разных ложных стимулов, которые, подменив собой истинное монашеское направление (!), тем не менее могут энергично поддерживать и развивать внешнюю сторону монастырской жизни, но изнутри они незаметно разложат и уничтожат ее совершенно. Так в траве иногда можно видеть пустую оболочку какого-нибудь красивого жука, которая как будто движется и даже ползет, как живой жук, но, присмотревшись, обнаружишь, что шевелится она за счет наполняющих ее изнутри копошащихся червячков.

Но если монахи оставят учение св. отцов, оставят настоящий свой путь, хотя и очень теперь для нас сложный и многотрудный, если перестанут из глубины своего сердца искоренять тонкие душевные страсти и нечистые наклонности, если займутся только игрой во внешнюю благообразность, то многие монастыри могут превратиться из “кораблей спасения” в “пучины погибели”. Это часто отмечали отцы уже в прошлом веке:

“Монашество наше, – пишет архимандрит Антоний /Бочков/ в письме епископу Игнатию /Брянчанинову/, – стремится сколько можно и где можно подражать миру в манерах, в словах, в жизни, ι обычаях, забывая, что эта внешность часто прикрывает пустоту и бесхарактерность...”

“...Важная примета кончины монашества, – пишет епископ Игнатий, – повсеместное оставление внутреннего делания и удовлетворение себя наружностью напоказ. Весьма часто актерскою наружностью маскируется страшная безнравственность. Истинным монахам нет житья в монастырях от монахов-актеров. За такое жительство, чуждое внутреннего делания, сего единого средства к общению с Богом, человеки делаются непотребными для Бога”.

“Человеки переделали его /монашество/ по своему плотскому мудрованию в карикатуру, и истинное монашество захотели заменить в глазах человеческих актерством, мысль о Боге и Его вездесущии и совершенстве, обозревающих все глубины сердца, оставив в стороне и забытии” /он же/.

“Отец Никандр, – пишет еп. Игнатий в письме игумену Антонию, – называл монастыри пристанями, по назначению, данному им от Бога, говорил, что эти пристани обратились в пучины, в которых вредятся и гибнут душами многие такие люди, которые посреди мира проводили весьма хорошую жизнь. Некоторым, вопрошавшим его, советовал остеречься от вступления в монастырь... По крайней мере, в избрании монастыря должно быть чрезвычайно осторожным и осмотрительным”.

“Ныне некоторые разгоряченные верхогляды, даже из светских, берутся за поддержание монашества, не понимая, что оно – великая Божия тайна. Попытки таких людей лишь смешны и жалки: они обличают их глубокое неведение и судеб Божиих, и дела Божия. Такие умницы и ревнители что ни сделают, все ко вреду. Заметно, что древний змий употребляет их в орудия умножения в монастырях житейской многопопечительности и подьяческого характера, чем решительно уничтожается дух монашества, исполненный святой простоты”.

“Умоляю тебя, – пишет тот же отец своему ученику, – дай цену, дай должный вес деланию святых отцов, которому они научились из Божественных откровений, дай цену деланию, которое соделает для тебя удобным спасение и преуспеяние; дай хотя ты цену деланию, – говорю с плачем и слезами, – деланию, которое ныне отвергнуто монахами, попрано ими, погребено в глубокое забвение, в неизвестность, заменено – не знаю чем, – какими-то играниями...

Увы! Ищу в себе самоотвержения и не обретаю его! Ищу человека, который бы решился отвергнуться волей своих и, обнаженный всякой воли, всецело захотел последовать Христу, исполнять Его волю, – и не встречаю такого человека! Тоскуют мои взоры между многолюдством как бы в безлюдной пустыне, – не находят зрелища, на котором бы остановились с утешением! Все мы возлюбили свои пустые и глупые пожелания, возлюбили тленное, временное, плоть и кровь, в них живущую смерть вечную! Путь узкий – путь самоотвержения, тесно на пути широком своеугодия! Теснимся, торопимся, толкаем друг друга в преисполненную уже, в пресыщенную уже пропасть ада! – Есть и ныне подвижники, – нет на них венцов победных, венцов Христовых. Венец Христов – Дух Святый. Духом Святым венчает Христос Своих воинов- победителей. Ныне не нисходит Дух: потому что подвижники подвизаются незаконно. Аще и подвизается кто, – сказал апостол. – не венчается, аще незаконно подвизаться будет /2Тим.2:5/. Все, что препятствует самоотвержению и вводит в сердце молву, – купля житейская. Гневно взирает на нее Бог. – отвращается от воина, обязавшегося куплею житейскою! Потому святой апостол убеждает ученика своего к истинному духовному подвигу: Ты убо здопостражди яко добр воин Иисус Христов... Говорит преподобный Исаак Сирин о подвижниках, не заботящихся об искоренении душевных страстей, – они ничего не пожнут. Как сеющие в тернии не могут ожидать никакого плода, так и те, которые потребляют себя злопомнением и привязанностями: они ничего не возмогут совершить – лишь тщетно стонут на ложах своих от бдения и прочих утеснений. И свидетельствует о них Писание: Мене день от дне ищут и разумети пути Моя желают, яко людие правду сотворивший и суда Бога своего не оставивший: просят ныне у Мене суда праведна, и приближитися ко Господу желают, глаголюще: что яко постихомся, и не увидел еси; смирихом душы наша и неуведел еси; Во дни бо пощений ваших обретаете воли ваша... /Ис.58:2–3/, то есть исполняете мысли ваши, приносите их как всесожжения идолам: вы признали как бы богами лютые помышления ваши, вы приносите им в жертву самовластие ваше, честнейшее всех жертв, которые следовало бы вам освятить Мне благоделанием и чистою совестью /Исаак Сирин, сл. 58/”.

Говорит святой Симеон: “Если кто преложит любовь к Жениху Христу на любовь к чему-нибудь другому, тайно или явно, и сердце его удержано будет этою любовью, тот делается ненавистным, мерзостным Жениху, недостойным соединения с Ним”.

Все эти скорбные замечания св. отцов особенно приложимы к тому болезненному, заблудшему положению, в котором находится теперь большая часть монашествующих. Видимо, в наши дни весьма немногие могут правильно шествовать иноческим путем, до конца дней своих мужественно пронести крест иноческий, не скрыть в землю драгоценный талант, даруемый Богом монаху, но умножить его, приобрести на него другие многие таланты и так возвратить своему Господу. Большинство же, то есть те, кто легкомысленно приходит в монастырь, должны признать себя своевременно неспособными, недостаточными для такой жизни и пока не поздно возвратиться в мир. Но в том-то и беда, что мы всегда по своей гордости признаем себя и более сильными, и духовными, и более ревностными и одаренными, чем то есть на самом деле; часто думаем: “Уж кто еще способен к утонченной религиозной жизни, как не я?!” – А для признания своей немощности и неспособности к монашествованию необходимо как раз смирение. Некоторые именно из-за гордости, стыдясь признать себя “немонастырскими”, так и хватаются за монастырь, пока не примут постриг, а потом всю жизнь должны будут мучиться, не принося никакого плода.

Показательно, что в наставлениях святых отцов нашей Церкви есть ясное и подробное учение о тех добродетелях, том образе жизни, который должен проводить христианин в миру: ясно расписаны все его обязанности по отношению к семье, к окружающим его мирянам, государству и светским властям и т. п. Также четко и ясно сформулированы основные правила монашеской жизни: установлены чины, уставы, правила, советы для прохождения этого жительства. Но нет установленных четких форм для какой-либо средней, смешанной жизни (!), соединяющей монашеское и мирское в себе. Наоборот: отцы часто указывают, что смешение двух разных путей приводит к душевным расстройствам, к падениям, расслаблению. И ведь понятно: для того, чтобы спастись, необходимо напряжение всех сил души, труды и внешние, и внутренние, необходимо собрать все эти силы, подчинить одной цели, найти им ясную, благочестивую область приложения. Для мирянина эта область – семья, забота о близких людях, об обществе, стране, в которой он живет. Он должен здесь понести многие труды, лишения, скорби. Должен отдать, растратить себя ради Бога, от многого в себе отречься. И без частого обращения за помощью к Господу, без упования на Него, без ожесточенной борьбы в себе – мирянин не сможет устоять на христианском пути среди стольких лютых соблазнов, так что эти обстоятельства вокруг него заставят его постоянно бодрствовать, оживлять (!) в себе веру, не расслабляться ни на минуту, если желает не падать.

Но если не желает христианин среди этой многопопечительности и молвы служить Богу, когда многие силы расточаются на пустое и только малая часть приносится Ему в жертву; если он желает более чисто и совершенно служить Ему, тогда пусть стремится к совершенству, пусть тогда расточит себя, отвержется себя, все силы свои принесет в монастырь, все интересы и желания свои сокроет в стенах обители, здесь “погубит душу свою”, умертвит ее, то есть плотскую жизнь свою, за ради Бога, пускай здесь тогда в полную меру потрудится над сердцем своим. Но тот, кто отвергшись мирских забот, не возьмет на себя иго монашеское, бремя иноческое, пожелает избегнуть и тех и других скорбей, – тот всегда будет не при деле, между “небом и землей”, он расслабится, развалится, впадет в самоугодие, в эгоизм, в вялость, в безжизненное состояние, будет “ни жив, ни мертв”.

Итак, мы должны ясно определить для себя соответствующий нашим силам род христианской жизни, и тогда уже отдаться ему со всеми его требованиями, правилами, особенностями, не путая и не смешивая эти разного рода жизненные пути друг с другом.

Как замечают святые отцы, в нас всегда есть некое тяготение к покою равнодушия. Так говорит св. Иоанн Кассиан Римлянин /см. “Добротолюбие” т. 2, стр. 12–16/: “Когда воля наша водится самолюбием и земною мудростью, то загадывает держать некую, достойную всякого осуждения средину между сими двумя стремлениями /то есть плотским и духовным/, располагаясь так воздерживаться от плотских страстей, чтобы при этом нисколько не терпеть прискорбностей, неизбежных при пополнении требований духа, – без казнения плоти желая достигнуть телесной чистоты (!), без труда бдений стяжать чистоту сердечную, с упокоением плоти обиловать духовными добродетелями, без ожесточенных злословий получить благодать терпения, являть смирение Христово без ущерба в чести мирской, следовать простоте благочестия с высокомерием века сего, служить Христу с людскою славою и благоволением, говорить решительную правду, не встречая никакого, даже малого оскорбления, – вообще достигнуть благ будущих, не теряя настоящих. Такая воля не ведет к истинному совершенству, но, поставляя в состояние противной теплоты, делает такими, каковы те, о коих с укором говорит Господь в Апокалипсисе: вем твоя дела, яко ни студен еси, ни тепл, – о дабы студен был еси, или горяч. Тако, понеже тепл еси, изблевати тя имам от уст Моих /Откр.3:15–16/”.

Как говорит этот отец, состояние человека, когда он избегает плотских грехов, но, расслабленный беспечностью, не заботится о стяжании истинного совершенства, об очищении сердца от душевных страстей, то “такое состояние, возвышаясь над состоянием плотским, остается только душевным, которое словом Самого Господа названо достойным отвержения, – за то, что от холодного перешедши к теплому, остановилось на сей противной теплоте”.

“Итак, – говорит он же, – в самом начале отречения, переставая быть плотскими, то есть начиная отделяться от обычаев мирских и воздерживаться от явной плотской нечистоты, мы должны поспешать и всею силою стараться тотчас усвоить себе и состояние духовное, чтобы иначе по одному тому, что отреклись от мира по внешнему человеку или прекратили осквернение себя плотским любодейством, мечтая о себе, как о достигших уже совершенства, не сделаться нам потом нерадивыми и беспечными в истреблении причин страстей и, таким образом, остановясь посредине между плотию и духом, не остаться не достигшими степени совершенства духовного, полагая, что для сего совершенства достаточно по одному внешнему состоянию отделиться от жизни и удовольствий мира и быть только непричастными разврату и смешению плотскому. Ибо если останемся в сем состоянии теплоты /равнодушия/, которое считается самым худшим, то будем изблеваны из уст Господа, как Он говорит: понеже тепл еси, изблевати тя имам от уст Моих. Справедливо Господь объявил о тех, кои, быв восприняты Им во утробу любви, потом охладели, что они будут Им изблеваны с некоторым омерзением. Ибо легче обращается ко спасению и восходит на верх духовного совершенства человек плотской, то есть мирской или язычник, нежели тот, кто, восприняв иго Христово, не вступил на путь к совершенству и попустил охладеть первому огню ревности духовной. Ибо когда тот, будучи смиряем чувственными страстями и, сознавая себя нечистым по причине плотского осквернения, придет в сокрушение и прибегает к источнику всякой чистоты и совершенства, то, гнушаясь тем холодным состоянием неверия и беспечности, в коем находился, горя же духом, удобнее взойдет к совершенству. Напротив, кто с холодностью принимается за дело Божие и без смирения и должного усердия вступает на путь этого звания, тот однажды, будучи поражен этою бедственною заразою, не может уже ни сам собою умудриться на лучшее, ни принимать вразумление от других. Ибо он, по слову Господа, говорит в сердце своем: богат есмь, обогатихся и ничтоже требую; тогда как к нему приличнее приложить то, что следует далее: и не веси, яко ты еси окаянен, и беден, и нищ, и слеп, и наг /Откр.3:17/. Таким образом, он становится хуже мирского человека тем, что теряет сознание, как он беден, слеп и наг, как во многом требует исправления, сколь великую имеет нужду в наставлениях и вразумлении со стороны других, почему не принимает никакого спасительного слова, не разумея, что в будущем веке будет подлежать неизбежно строжайшему суду и наказанию”.

Замечено, что многие из тех, кто так неопределенно жил многие месяцы в монастыре, хотя они и проводили здесь жизнь довольно чинную и вполне упорядоченную, – но так как не были воодушевлены на большее, не подражали монашескому образу жизни, не занимались такими деланиями, как хранение чувств, внимание к движениям сердца, к помыслам, частая, откровенная исповедь, занятия Иисусовой молитвой, оставление сочувствия к мирскому, молчание, уединение, духовное чтение, размышление, развитие вкуса к богослужениям, изучение молитв и Св. Писания, воздержание, трезвение и т. д., – то такие люди по выходе из монастыря в мир часто сразу же, в тот же день впадают в самые тяжкие грехи, и даже такие, которых до монастыря не совершали. Также часто после монастыря – как это ни удивительно – оказавшийся в миру обнаруживает в себе сильное надмение, превозношение над другими христианами; начинает всюду учительствовать, всех судить да рядить, раздражает его, как там молятся, как ведут себя в храме, как судят о разных предметах и т. д. Начинает казаться такому человеку, что он ревностнее других, что жизнь его была все это время, пока он жил в монастыре, очень высокой по сравнению с жизнью мирян; и эти вредные чувства обязательно будут возникать в душе, если живший в монастыре не учился там самому главному – денно и нощно осоливать все свои малые и большие труды духом смирения, самоуничижения; не углублялся в самовоззрение, не учился видеть свои грехи и страсти, не изучал старательно свое сердце и не трудился над очищением его глубин. Значит, монастырская жизнь была воспринята им только внешне, только картинно, лицемерно. Раз серьезной работы над сердцем не было, значит, была только игра в благочестие, страсти же не изгонялись, просто им не предоставляли возможности действовать. И вот, эти страсти при первом же удобном случае с остервенением бросаются творить свое нечестие. Но и при этом, когда вышедший из монастыря вдруг, как невменяемый, бросится в грехопадения, натворит множество отвратительных поступков, начинает думать, что это знак того, что ему не следовало покидать монастыря и что значит – ему в миру жить нельзя. А это как раз скорее указывает на то, что такому человеку и не следовало долго задерживаться в монастыре, что монастырь ему не дал силы; и что ему надо именно среди мира бодро и трезвенно трудиться и устраивать свою христианскую жизнь: там, среди внешних искушений, он скорее бы научился духовной брани, нежели когда полусонный бродил по монастырю.

Итак, сегодня долг каждого духовного наставника, к которому обращаются за советом молодые люди, желающие идти путем иноческим, – всячески предостерегать их от торопливости, от необдуманности, от легкомыслия в этом деле. Настоятель монастыря должен всячески испытывать намерение тех, кто живет в его обители и готовится к постригу. Не надо бояться того, что кто-то из послушников может испугаться этих строгих предупреждений и уклониться от монашеской жизни: тот, кто призван к монашеству Богом, кому это дано, того никакие запугивания не отгонят от монастыря, но скорее еще привлекут и на всю жизнь его дальнейшую в монастыре наложат печать серьезности и благоговейного страха, трезвенности. Это ведь есть древнейшее церковное правило, закон – строго-настрого испытывать вступающих в иночество. Так правило святого Собора Константинопольского /двукратного/ гласит: “Обретаем, яко отречения от мира, без рассуждения и испытания, много вредят монашескому благочинию. Ибо некоторые опрометчиво повергают себя в монашеское житие и, пренебрегши, обращаются к плотоугодной и сластолюбивой жизни. Того ради святой Собор определил: никого не сподобляти монашеского образа прежде, нежели трехлетнее время, предоставленное им для испытания, явит их способными и достойными такового жития... Разве кто будет муж благоговейный, и в мирском одеянии провождающий жизнь монашескую. Ибо для такового мужа к совершенному испытанию довлеет и шестимесячный срок. Аще же кто поступит вопреки сему, то игумену, по лишении игуменства, состояние подчиненности да послужит наказанием за отступление от порядка”.

Конечно, то правда, что теперешние люди все очень слабы и духовно, и нравственно, и физически, и что от приходящих сегодня в монастырь многого требовать и нельзя: даже и самая слабая жизнь в монастыре сегодня требует столького самоотречения, столь необычна современному человеку, что при всей кажущейся внешней ее расслабленности, внутри она может быть исполнена настоящей, жестокой духовной борьбы. Теперь христиане не способны к подвигам прежних поколений монахов, к таким постам, бдениям, трудам; мы стали не способны так же внимательно и сосредоточенно проводить время в монастыре, как это делали древние отцы; мы страдаем от рассеянности, от суетности, от какой-то вкоренившейся в нас нервозности и непоседливости; у нас нет условий для внимательной, целенаправленной жизни. Но тем более – раз мы так слабы духовно, падки на всякий грех, имеем в себе сильно развитым сочувствие ко всякого рода вредным, страстным вещам, – тем более мы должны удаляться от соблазнов, должны усиленно хранить свои чувства и мысли, как можно меньше слышать и видеть суетного, праздного, греховного, и нам в наш безумный, разнузданный век еще более, чем древним монахам, необходим этот подвиг, хранения слуха и зрения. Нам всеусиленно надо стараться оживить в своей окаменевшей нечувствием ко всему духовному душе впечатления христианские, относящиеся к вечному, к Небесному; и всестарательно заботиться погасить в нашей горячо привязанной к миру сему и его развлечениям душе впечатления греховные, сладострастные, опустошающие и убивающие все духовное в человеке. Тем более нам нельзя позволять себе то вольное и “панибратское” обращение с миром, участие в его забавах, близкую дружбу с его яркими представителями, чему, к сожалению, все более отдаются современные монахи.

Нельзя забывать, что мир – это всегда распутнейшая блудница для монаха; самое легкое общение с миром для него уже осквернение, уже потеря многого, душевное повреждение. Сейчас мир особенно наступает на монастыри, как и вообще на христианство, старается сделать их красивой достопримечательностью для праздношатающихся туристов, разнообразить ими уже приевшийся колорит современной жизни, сделать их своего рода потехой для себя и изгнать из монастырей все серьезное, благоговейное, простосердечное, что так ненавистно миру, что так явно обличает его порчу. Это воинственное нашествие на монастыри началось особенно с прошлого века: уже епископ Игнатий часто отмечает эту усиливающуюся брань с миром. Он писал:

“Многие пристани, бывшие прежде благонадежными пристанями для страждущих нравственными недугами, с течением времени изменились, утратили свое достоинство. Пристанями называю монастыри. Многие монастыри, устроенные основателями своими в глубокой или, по крайней мере, удаленной от мира пустыне, ныне, при умножении народонаселения, уже стоят среди мира, среди бесчисленных соблазнов. Мало того, что недужный, неспособный предстоять соблазну лицем к лицу, встречается (с ним) по необходимости, едва выйдет за монастырские ворота, – сам соблазн насильно и неистово вторгается в монастырь, производит нравственные опустошения и злодеяния... По современной нравственности и направлению мира монастырям более, нежели когда-либо, нужно стоять вдали от мира. Когда жизнь мира соединена была с жизнью Церкви... благочестие мирян отличалось по наружности от благочестия иноков только супружеством и стяжанием, тогда свойственно было монастырям находиться посреди городов, и городские монастыри доказали это, воспитав многих святых иноков. Но ныне должно быть обращено особенное внимание на... увещание Апостола (вы есте церкви Бога Жива... якоже и тии будут Мне людие. Темже изыдите от среды их, и отлучитеся, глаголет Господь, и нечистоте их не прикасайтеся, и Аз прииму вы; и буду вам во Отца, и вы будете Мне в сыны и дщери, глаголет Господь Вседержитель, /2Кор.6:16–18/) и приложено особенное тщание к исполнению его”.

Аминь.

Книги архимандрита Лазаря, выходящие в издательстве Московского подворья Псково-Печерского монастыря, написаны для наших современников – православных христиан конца 20 века. Автор хорошо знает и их духовные проблемы, и их грехи и падения, но знает и великую силу покаяния. Он рассказывает о духовных западнях, наиболее часто встречающихся на пути современного человека, таких, как оккультизм, индуизм, йога, кунфу, рок-музыка. Его книги “Грех и покаяние последних времен” и “О тайных недугах души” помогают понять истинную духовную сущность этих явлений и найти пути ко спасению. Третья книжка “О монашестве” рассказывает о непростом монашеском пути в современном мире.

Архимандрит Лазарь живет в Грузии, в монастыре Бетани. Он получил светское образование. В 80-х годах избрал монашеский путь.

Его книги – это доверительный разговор любящего и взыскательного духовника, основывающего свое слово на учении отцов и уставах Православной Церкви.

Думается, главный враг наш сегодня в монастыре, вообще современный враг монашества, – это дух уныния и расслабления. Теперь если монах не уклоняется в душевный, ложный настрой бурной деятельности, не увлекается «геройскими» порывами «освящать мир» вокруг себя и «спасать погибающих», а то и просто делать что-либо «этакое», «интересное», на показ и трезвон в обществе, то он чаще всего впадает в другую крайность – в тяжкую меланхолию, апатию ко всему, какую-то заторможенность и бесчувственность. Человек как будто на верном пути – бежит от всего ложного: бережется ложных стимулов к доброделанию, бережется дел «напоказ» и лицемерной ревности, ложной любви и опасных привязанностей... Но остается часто и без правильных стимулов к подвижничеству и бодрому шествованию к высокой цели. Почему так? Как, отказавшись от фальши, не остаться скучать в бездействии? Чем должно поддерживаться наше бодрствование?

Беда, что многие заметили это и поощряют всякого рода ложные стимулы как в среде монашествующих, так и в среде мирян, – лишь бы те не засыпали и не теряли интерес к церковной жизни. Но, кажется, лучше «спать», чем так «бодрствовать». Понятно, что причина в крайнем нашем маловерии!

Умом мы все верим и даже умеем красноречиво уговаривать ближних верить и жить церковно. Но как дело доходит до сердца, там такая туга встречается, такая густая, неповоротливая масса, как липкий, тягучий клей, что не можем сделать ни одного решительного движения, все как в кошмарном сне, когда снится, что хочешь бежать от надвигающейся опасности, но ни руки, ни ноги не слушаются и не двигаются, как онемевшие. Ум легок и прыток, запросто становится на новые позиции, с «новой колокольни» готов по-новому обозревать окрестности, давая всему новую оценку и новое толкование. Но чувства сердечные, трудно поддающиеся дрессировке, одичавшие и избалованные свободой, точно лесные звери, бредут нахоженными тропами, только дико озираются на подзывающего их, приманивающего куском хлеба. Когда не даст монах пищу своим страстям и не позволяет себе рядить страстные приманки в личины добродетельных порывов, тогда часто ощущает в себе как бы паралич всех душевных сил: кровь холодна, сердце едва бьется, ум весь в прошлом... Но пусть, пусть! Так все-таки лучше, так ближе к истине – при всей этой вялости и сонливости, чем при бодрой и задорной «игре в монастырь».

Мир сей... Это не только наши страсти человеческие, явные и греховные. Это еще и очень многое, что кажется вполне безобидным и даже похвальным, очень многое, что так прочно составляет нашу обычную человеческую жизнь и без чего она почти уже не мыслится. Но и в этом так много самого отяготительного для души, обворовывающего такое дорогое и необходимое, то, что есть «единое на потребу». И чтобы душа не скучала в духовном, ой как многое душевное ей надо запретить! А это долгий и болезненный процесс.

Все чаще видится, что в наших условиях – именно здесь, у нас теперь – общежительное братство с немалым числом монахов уже не оправдывается. Атмосфера монастыря, где собирается более четырех-пяти человек, уже едва ли может быть строго контролируема. Хотя братство в десять-пятнадцать человек и может давать в некотором отношении хорошую школу новоприходящему, но тому, кто хочет действительно заняться собой, с определенного момента в нем становится весьма трудно. Чтобы в таком собрании был единый дух и хоть какой-то порядок, сегодня, при нашей крайней душевной расстроенности, необходим весьма опытный, мудрый и, главное, мужественный, любящий, рассудительный наставник. Мало того, в среде братии должно сложиться действительное доверие и почтение к нему. Иначе монастырь будет все время представлять собой какую-то бесформенную, расплывающуюся «туманность», которая, как облако, носимое ветром, будет то подыматься вверх, то проливаться дождем, то рассеиваться и рваться на клочки.

Кроме того, в современном, до предела накаленном, напряженном мире даже средний по числу братии монастырь оказывается в самой гуще событий. Если град, стоящий на верху горы, не может укрыться¹⁷, то сегодня развалины града, даже под горой, становятся еще более привлекательны для многих изрядно скучающих мирян. Заметный монастырь становится объектом туристических нашествий, приманкой для множества любопытных и всякого рода духовно- и душевнобольных людей. Все скучают, у всех «проблемы», все хотят мимоходом сунуть голову и в этот неизведанный уголок, нет ли там чего интересненького или новенького. Иные связывают с обителью надуманный ими «остросюжетный роман» или ищут здесь тех прозорливых старцев, о которых не раз читали и мечтали. А что делать бедным монахам? Если они понимают, что все это какая-то досадная ошибка, то все- таки не имеют покоя от разного рода странных посетителей и случайных знакомств. И это не малая задача – разобраться со всеми приходящими, не обидеть и в то же время не обременить монастырь лишними связями. Но беда, что многие из монашествующих теперь и того не различают, что это все лишь «искушение» и надо усиленно охраняться от этого нашествия. Вместо того начинают думать, что это некое особое призвание их – «окормлять духовно» всех проходящих через монастырский двор. Многие даже думают, что раз живем в такое духовно жалкое время и монашеского ничего в нас нет, так нужно, мол, заменить это делание «служением ближнему», под которым понимается проповедование христианской науки направо и налево всем мимоходяшим.

Но это беда из бед! Что мы можем и имеем право проповедовать, когда даже не начинали заглядывать в свои души и даже еще не подозреваем, какие там звери и чудовища обитают? Таким образом, заметный по числу братии и стоящий на заметном месте (при дороге¹⁸) монастырь неизбежно и скоро становится обычным приходом, а братия – постоянно проживающим по соседству с храмом клиром, состоящим из «холостяков». Вот и получается приходской храм на лоне природы с гостиницей и обслуживающими гостей служителями. Такой монастырь – постоянная мишень для всякого рода стрел-соблазнов. Подъемный мост, ведущий в эту крепость, всегда опущен, врата всегда нараспашку, двор всегда проходной, умы и сердца монахов всегда настроены на внешнее, уши и глаза натружены от работы. В душе сквозняк, как в комнатах с распахнутой настежь дверью, с разбитыми окнами, хотя и с теплящейся печью. Самый главный, основополагающий принцип – затеряться, скрыться, удалиться от молвы, с чего и началось монашество, от чего оно получило и свое происхождение, и свое наименование, и свой смысл, – этот принцип как раз отметается сегодня, не сохраняется, даже порицается и считается не соответствующим современности.

Но самый факт того, что монахи открывают монастырь для бесчисленных паломников, позволяют мирянам жить в обители и гостить всем желающим, – что это? Почему я должен думать, что кому-то полезно жить рядом с нашим братством и смотреть на нас? Значит, я уверен, что продемонстрирую перед ним примерный, достойный подражания образ добродетельной жизни? Я приглашаю желающего поучиться у нас истинному христианству? Я полагаю себя образцом добропорядочности и снисходительно позволяю полюбоваться своими манерами? Но святые отцы всякое дело, всякий подвиг, совершенный монахом, если он огласил его, почитали не добром,но мерзостью. Одно из позволений монаху – уйти из своего монастыря – давалось, по правилу старцев, в том случае, когда в монастыре обучались мирские дети, дабы монах не имел неизбежной необходимости сделаться обозреваемым со стороны и, все свое монашеское делание обнаружить перед посторонними. Как важно, что это позволение уйти из монастыря есть одно из трех, о которых только и дается указание в правилах монашеских! А мы, не имея самомалейшего монашеского делания, охотно открываем входы всем желающим поглазеть на нас, нас пофотографировать, за нами подглядеть. И то правда, что нам нечего скрывать доброго, и в основном вся брань идет за то, чтобы скрывать дурное и малопривлекательное.

Монаху, желающему укрыться от «путей человеческих», миряне иной раз льстят: Не может укрыться град, стоящий на верху горы. Действительно, современные наши обители становятся похожими на шумные города по стилю жизни в них и мало, что не могут, но отнюдь не стремятся укрыться, даже если они стоят под горой. А ведь Спаситель, говоря о стоящем на верху горы, имеет в виду стяжавшего особые дары Божественной благодати, возвышенного и обогащенного сими дарами, что и выражают образы «града» и «горы». Но мы же потому и бежим в обители, что погибаем в огне мирских соблазнов, что низки, «приземлены» душами, пресмыкаемся по земле, копошимся в прахе, нищи и убоги. Мы только-только пришли для того, чтобы очнуться, как пьяный с похмелья, поднять голову и вдохнуть чистый воздух. Когда же мы успели стать «градом», залезть «на верх горы»?

Итак, каждый человек, приходящий сегодня в монастырь, чтобы остаться здесь, приходит не один: за ним тянется целый поезд разных мирских связей, целые нагромождения разного пустого скарба. И весь этот балласт надо пообрезать, поотсечь, повыбросить. А будет он это делать? А захочет? А научат его этому? Да если и начнет кто-либо учить (хотя это такая уже редкость!), так он ведь еще как будет биться за этот свой скарб! И кто захочет вступить с ним в эту тяжбу? Но один-два таких человека в обители – и монастырь уже не монастырь, а мир, обычный человеческий хаос, беспорядочный поток слов, дел, вздоров и раздоров.

У епископа Феофана в одном письме говорится: «У старцев пишется: пока есть охота давать и брать, не жди покоя. Эта фраза: “давать и брать” – обнимает все, всякого рода сношения с другими. Не вдруг-тο можно достигнуть сего, но начато надо положить сейчас же».

Вот это – «брать-давать», «давать-брать» – как оно разоряет нашу сегодняшнюю монастырскую жизнь! Всё-то мы ждем чего-то, все нам «необходимо» что-то. То-то нам должны принести, вот это надо передать. «Передайте, пожалуйста, ему, чтобы он взял то-то и отдал тому-то, а вот пусть возьмет там-то и передаст этому...» – и так бесконечно! Непрестанное вращение вокруг нас какого-то земного хлама и скарба. А ведь это не безобидная для монаха хлопотня! Все это, в любом случае, отводит на себя внимание и время, в какой-то мере захватывает и мысль, и чувство. Сердце уже несвободно. Тянутся от него пусть тончайшие, но связи, нити за каждой такой безделушкой; волей-неволей бродит оно туда-сюда за этим круговращающимся хламом (уж и «сокровищем» его не назовешь). Тянутся за каждой такой безделицей узкие тропки в мир, к людям, ходит по ним душа, и уже никак не может она забыться в своей келье, собраться в своем «моношествии» к Богу, тесно ей становится в монашестве. Перережь эти нити-тропочки, и ты сразу станешь необыкновенно свободен, уединен даже в шумной и многолюдной обители, сразу обступит тебя некая пустыня, сама придет к тебе, не придется бежать за ней далеко в горы. Не жди ничего ни от кого, другим не обещай ничего: знает Отец Небесный, в чем имеем нужду, прежде нашего прошения у Него¹⁹. Собери всю свою жизнь в одну точку, «сфокусируй» луч внимания на главном, избери «единое на потребу» – тогда только и успокоится душа. Тогда только и может прекратиться шатание по поверхности жизни, мельтешение бесплодное в пространстве и времени и начаться сокровенное углубление и обустроение в невидимом и вечном. Пока не оставим это бессмысленное перетаскивание с места на место разного мусора, не можем начать копать в глубину, добывать из недр ее драгоценные камни. А до той поры только и можно будет говорить о «мон-ахах», «мона-стырях». Без этого «моно» от монаха остается одно «ах», от монастыря – один «стырь».

Сегодня мы все очень плохие христиане! Особенно это выявляется, когда современный христианин приходит в монастырь: только здесь открывается, как глубоко мы больны, как многое в нас не по Богу, сколь от многого надо отречься, сколь многое побороть, чтобы начать жить действительно верой, ходить, не отворачиваясь от Бога, всегда имея Его пред очами души. Все меньше людей, способных к монашеству: их уже единицы. Вот и среди способных все крайне слабы, больны и требуют долгого научения, многих испытаний и «большой трепки», прежде чем мало-мальски приблизятся к тому, что хоть отдаленно напоминает монашество. Поэтому большой соблазн – обойти все это сложное и тонкое и подменить его проповедничеством и пастырством, надеть монашеские одежды, но стать обычным приходским батюшкой. И здесь большое лукавство: сразу вспоминаются оптинские старцы, святой Серафим, многие, многие отцы-наставники XIX века, окормлявшие тысячи людей – монахов и мирян. Но старчество – как оно далеко от нас, сегодняшних духовных калек! Ведь это величайший, весьма редкий дар, который давался Богом особо смиренным и святым душам, причем прошедшим высочайшую школу послушания и самоотвержения.

Сочетать монашеский образ и духовное окормление мирян невероятно сложно. Это даже непостижимо и может совершаться добре только при особом промышлении, при содействии особой благодати Божией.

В самом корне слова «монашество» заключается его смысл – удаление, уединение, сокровенность от мира и хаоса его, от страстей человеческих, от всего влекущего к страстному и даже лишь напоминающего это страстное. Ведь мы тяжко больны, наш организм крайне ослаб и необходима «стерильная», охраненная от всякой «инфекции» обстановка, где мы могли бы несколько собрать силы, растрачиваемые на борьбу с болезнью, и помалу с Божией помощью начать взращивать в себе хоть что-то здоровое, чтобы видеть всегда не только одно больное и греховное, но и понемногу научиться услаждаться Божественными красотами и вожделеть их. Если же вдруг, начав монашеский путь, оказаться в положении мирского батюшки, принимающего исповедь у мирян и исполняющего требы, то это значит опять окунуться в самую гущу мира со всеми его грехами и уродствами, причем стать лицом к лицу со всем самым больным, да еще видеть его в предельной обнаженности. Конечно, благодать священства покроет многое и даст силу претерпевать и не падать духом при виде ужасного зрелища, но монашество?.. Где оно найдет себе здесь уголок, где отыщет свою заветную «тихую пещерку»? Две силы, которые будут рвать сердце на части... Нет, это величайшая наука и дар Божий – сочетать одно с другим, не нанося ущерба ни одному, ни другому. Но кто из нас достаточно силен для этого? «Смотри, – говорил святой Симеон Новый Богослов, – смотри, прошу тебя, не бери на себя чужих долгов, будучи сам должником... Не дерзай давать кому-либо разрешение грехов его, если сам не стяжал еще внутрь сердца своего Вземлющего грех мира... Поостерегись браться пасти других, прежде чем стяжешь верным другом пастыря Христа»²⁰.

Но когда потеряно самое монашеское делание в монастырях, тогда братия только тем и могут удерживать единство, что возьмутся делать какое-либо дело – большое, трудное, размашистое, но стороннее: что-нибудь строить грандиозное, кого-нибудь «евангелизировать» массово, развивать какие-нибудь «изящные» искусства и тому подобное. Но попробуй отбросить все стороннее и в центр поставить самое монашеское – обетное... Сразу «под ряды пойдут нелады». И вообще, в наше время людей прочно соединяют в одном деле страсти и какое-либо нездоровое увлечение, но как коснется того, чтобы объединиться действительно в деле ради Бога и без примеси пристрастного, то едва-едва кто с кем сговорится и сладится. И если двое или трое сговорятся, великое дело.

Но, конечно, тем большую в наше время имеют цену и значение те монастыри, где сложилось уже хорошее братство и где жизнь имеет действительно монашеское направление без ложных подстановок и стимулов. Только где они?

Еще одна страшная, ужасная, крайне уродующая души монашеские болезнь – это когда монахи в монастырях начинают ожидать санов и повышений. Это как какая-то зараза, инфекционная болезнь. Один такой зараженный начнет лелеять мечту и ожидать рукоположения; заметит это другой – начинает осуждать первого, потом и сам заражается: «Если он может стать иереем, то я гораздо скорее годен к тому», – и пошло, как цепная реакция, по монастырю. А что ужаснее этого? Одно то, что монах подумывает о священстве, уже яснее ясного показывает, что он вовсе не монах! Монашество не может начаться и быть без того, чтобы человек не увидел своего окаянства, не возжелал очиститься от своей гнусности и мерзопакостности, для того и бежит он в обитель, чтобы исцелиться от язв. И это для всех монахов закон, пусть и для самых чистых по душе (хотя таких теперь почти нет): все вступают на этот путь и идут по нему не иначе, как покаянием. Значит, монах всегда прежде всего смотрит на свою неугодность Богу, и чем более желает исправиться, тем более видит себя неисправным, и так всегда. Если этого нет, – значит, ничего нет: нет монаха, нет никакой монашеской жизни, нет ничего, Богу угодного. Но так себя видящий и чувствующий как вдруг помыслит и восхощет служения в священном сане? Да еще как возмечтает о пастырстве и наставничестве? Да еще как возмечтает о пасении и окормлении душ, обитающих в городах и селах посреди треволнения мирского, среди смятения житейского? Значит, не нашел он в монашестве суть его, его простор и его дыхание, иначе никак не пожелал бы такого. И ведь какое опасное, коварное искушение для монаха, прямо прелесть диавольская! И как стало распространено! Так, что более всех других искушений и прельщений закрывает дверь в мир иночества. Даже одного этого неправильного желания, не исторгнутого с корнем из сердца, вполне достаточно для того, чтобы всю жизнь монаха не то что парализовать и обесплодить, но и самого его сделать всегда нетерпеливым, непослушным, дерзким, строптивым, завистливым, соревнователем в самом худшем смысле, злобно подсматривающим за братиями и тому подобное. В общем, опаснейшая и губительнейшая заразнейшая хворь!

И ведь как отцы всегда ненавидели эту болезнь, сколько обличали и предостерегали! А сегодня сколь многие из числа монашествующих безо всякого стыда и зазрения совести откровенно устремляются за санами и званиями! Им-то стыднее и позорнее всех должно быть такое соревнование! На Афоне была и есть такая традиция: когда узнавали, что кто-либо из монахов вынашивает помысл о получении священнического сана, то такового уже никогда не благословляли на рукоположение.

У святого Симеона Нового Богослова есть на этот счет крайне строгое суждение. В одном Слове он обращается к монаху, который, живя вполне правильно по-монашески, «отгоняет от себя всякую страсть, всякую злую похоть, всякое пристрастие и естественную любовь к родным и всякому человеку, и, действуя так, достиг наконец совершенной безгрешности и чистоты и воспринял в себя Бога, сущего превыше всех небес; вследствие чего не тревожим уже никакою страстью и ни к чему уже совершенно не имеет никакой склонности и любви, но всегда пребывает с Богом, имея ум свой постоянно горе в пренебесном Царствии Его». И вот, «положим далее, – говорит святой Симеон, – что, в то время как ты находишься в таком состоянии, кто-нибудь внезапно позовет тебя и введет в какой-либо город, где церкви большие и прекрасные, архиереи, иереи, царь со всем синклитом вельмож и телохранителей. Потом... начнут со многими слезами приглашать и просить тебя принять на себя попечение о душах их, чтоб ты пас их и пользовал учением своим, – и ты, не получив на то от Бога мановения, презришь Его, сподобившего тебя благодати соцарствовать с Ним, и, оставя небесные и вечные блага, дарованные Им тебе, спустишься к этим непостоянным и привременным и свяжешься с теми, которые пригласили тебя пасти их. Как думаешь? Ужели не праведно будет, если Бог, когда ты поступишь таким образом, оставит тебя пользоваться только этими привременными благами, которых ты возжелал, лишив благ духовных как в настоящей жизни, так и в другой? Конечно, нет. Даже если бы Сам Бог повелевал тебе принять на себя пасение душ человеческих, тебе следовало бы, падши пред Ним, восплакать и с великим страхом и скорбию сказать: «Владыко Господи! Как мне оставить сладость пребывания с Тобою единым и пойти в ту суетливую и многотрудную жизнь? <…> Не низводи меня, бедного, в такую тьму. Или я согрешил в чем-либо пред Тобою, Господи, не зная того, и Ты за это опять возвращаешь меня в тот хаос, из которого Сам... извлек меня и вывел? Не расстраивай меня так сильно... но если я согрешил в чем пред Тобою, накажи меня здесь, где нахожусь. Если находишь благословным, отсеки лучше все члены мои, только не посылай меня туда, в тот хаос».

Если бы Бог и опять стал говорить тебе: «Иди, паси овец Моих, иди, обращай ко Мне братий своих словом учения твоего», следовало бы и тебе опять ответить: «Увы мне, Господи! И как отделиться от Тебя мне, недостойному»? Если бы опять и в третий раз сказал Он тебе: «Нет, ты не отделишься от Меня; Я и там буду с тобою неразлучно», то и тебе следовало бы опять, падши, восплакать и, омочая мысленно слезами пречистые ноги Его, сказать: «Как возможно Тебе пребывать со мною, Господи, если я низойду туда и омрачусь? ...если сердце мое, поползновенное на всякое зло, склонится к лести и похвалам человеческим? <...> Боюсь, Господи, чтобы не победило меня сребролюбие; боюсь, чтобы не овладела мною воля плоти, чтоб не обольстила меня сласть греховная, чтоб не омрачила ума моего забота о пастве, чтоб не возгордила меня честь царей и властей, чтоб не надмила меня великость власти и не наустила презирать братий моих; боюсь, чтобы не выступить мне из подобающего моему званию чина от пиршеств и винопития, чтобы не стала опять упитанною от сластей плоть моя... боюсь, чтобы просьбы собратий моих епископов и друзей не склонили меня стать участником грехов их... И где мне, Господи мой, изложить все опасности звания сего, которые бесчисленны?.. Пощади же меня, Человеколюбче, и не посылай меня туда – долу, на это предстоятельство над народом – в среду таких и толиких бед и зол».

Если бы даже Бог, похваляя любовь твою и твое смирение, сказал тебе: «Не бойся, – не будешь преодолен ничем противным, ибо Я обещаю тебе всегда быть с тобою, и ты будешь иметь Меня помощником себе во всяком деле, – Я и там – долу прославлю тебя с преизбытком и сюда опять возвратишься ты еще с большею славою и в большей светлости и будешь соцарствовать со Мною в бесконечные веки; – если бы даже, говорю, тебе дал такое обещание человеколюбивый и Всеблагий Царь, то и тогда не следовало бы тебе дерзать и быть совершенно беспопечительным, но надлежало находиться в страхе и трепете великом, помышляя, что ты как бы нисходишь с великой высоты в глубь глубочайшего кладезя, полного разными зверьками и пресмыкающимися, – и в таком настроении, с великим страхом взойти на престол патриарха, или митрополита, или епископа, или другого какого предстоятельства над народом»²¹.

Вот как строго суждение отцов! Но если же теперь кто скажет, что такие запреты относятся к тем, кто находится на большой духовной высоте, общается уже с Богом в молитве, для кого потеря – сойти с такой высоты и отвлечься на заботы о ближних, то вот тут же святой Симеон и об этом рассуждает:

«Если же ты сознаешь, что ты не таков, как мы сказали выше, но тебе, напротив, кажется, что, принимая настоятельство над народом, ты восходишь снизу и отдолу в высь великую, то горе тебе за такую дерзость, горе тебе, по причине ослепления ума твоего, горе тебе по причине великого невежества твоего! Ибо такие мысли и помышления несвойственны людям мыслящим и разумным, но бессмысленным язычникам или, лучше сказать, мертвым, которые не видят, не чувствуют, не живут и совсем не знают, что есть Бог и что есть суд Божий...»²².

Но теперь вовсе не зазорным почитается во многих монастырях высказывать монахам свою мечту о епископстве, даже в таких выражениях: «Плох тот солдат, который не желает быть генералом»! Что отвечать на такое кощунство? Нет, нет! Истинно, тот не монах вовсе и не вкусил ничего монашеского, кто мечтает быть иереем или архиереем! Здесь выписываю весьма поучительную и как раз относящуюся к этому вопросу историю, происшедшую не так давно, в конце XIX – начале XX века.

Некто Василий Степанович Туляков (родился в Петербурге в 1864 году) с детских лет желал служить Церкви в священноиноческом сане и хотел поступить в духовное учебное заведение. По воле родителей, однако, начал обучение в коммерческом училище. Обратившись за советом к митрополиту Московскому Макарию, получил благословение готовиться к служению Церкви, поступив в семинарию, затем в Академию, и уже по совету того же митрополита намеревался принять и монашеский постриг. Но Господь судил иначе! Василий обратился письменно за советом, идти ли ему в монахи, к святителю Феофану, Затворнику Вышенскому. И тот так отвечал ему в письме своем: «Судя по порывам сердца Вашего, с силою прорывавшимся и постоянно живущим в нем, можно признать, что Господь зовет вас в монахи. Но самые сии порывы, спрашиваете Вы, не имеют ли небожественного источника? Положите в сердце своем вступить в монашество без сторонних намерений – с одним исключительным только желанием душу спасти и стяжать сердце чистое и богопреданное, и разумение духовно-премудрое, какое видите светло-блестящим в аскетических писаниях отеческих. Если же с принятием монашества у вас соединяется что-нибудь постороннее, то лучше в монашество совсем не постригаться, а жить в миру и стремиться быть искренним христианином». Признавая для монаха обязательным безусловное послушание, Василий ясно сознавал, что справедливое требование святителя он не может в точности исполнить, потому что с желанием монашества в нем соединяется желание епископского служения, а это последнее перед пострижением, по словам святителя Феофана, требовалось «выкинуть из головы». Об архиерейском же призвании епископ Феофан писал Василию Степановичу: «Ведайте, что архиерейство дается по особому Промыслу Божию, что степени архиерейства должно соответствовать духовное совершенство, коего знаки суть чистота сердца и живой союз с Господом, в преданности Богу. Без этого архиерей бывает только по имени. Я из числа таковых», – добавил святитель. Как ни прискорбно было Василию отказываться от воплощения своего давнего желания, он, однако, согласился с доводами святого отца и уехал в деревню в имение матери, где занимался сельским хозяйством и изучением святых отцов-аскетов. Поскольку другой службы, кроме служения Церкви в священноиноческом сане, он не желал, то решил ждать, пока Господь не устранит препятствие из его помыслов. Почти пятнадцать лет, постепенно ослабевая, происходила эта внутренняя борьба помыслов. Наконец Господь благоволит услышать молитву и отнять это препятствие, совершенно уничтожив таковые помыслы, и тогда только Василий стал послушником Александро-Невской лавры. Святой Феофан еще ранее писал ему: «Если сердце Ваше будет хранить свое рвение к монашеской жизни, то вступление в нее будет благотворно для Вас». Справедливость этих слов Василий испытал во время послушничества – этот период был самым счастливым и радостным в его жизни. В 1905 году он был пострижен в монашество с именем Феофан, в том же году рукоположен во иеродиакона, затем во иеромонаха, в 1908 году возведен в сан архимандрита и стал наместником лавры, в 1915 году хиротонисан во епископа Кронштадтского, в 1916 году назначен епископом Калужским, в 1927 году – архиепископом Псковским и Порховским. В 1935 году переведен в Нижний Новгород с возведением в сан митрополита. В 1937 году митрополит Феофан (Туляков) был арестован, подвергнут жестоким пыткам и вскоре расстрелян²³.

Трогательная и поучительная история! «Положите в сердце своем вступить в монашество без сторонних намерений – с одним исключительным желанием душу спасти»; «если с принятием монашества у вас соединяется что-нибудь постороннее, то лучше в монашество совсем не постригаться», – вот те основополагающие законы, которые никак нельзя нарушать.

А о том, как грешно, как дерзко и как мерзко пред Богом, когда монахи начинают мнить себя годными и способными к несению епископского служения, свидетельствует такой случай, произошедший на Афоне в XIX веке.

В одной пустыннической келье на Святой Горе подвизался монах-грек, выходец из знатного рода. Отказавшись от всех прав своих на славу и почести света, он избрал суровую пустынную жизнь. Нужно полагать, что в монашеских подвигах он был чрезвычайно ревностен и сильно раздразнил беса, который воздвиг против него жесточайшую брань. Когда все попытки злого духа в мысленной брани остались безуспешными, диавол нашел, однако же, слабую сторону в душе монаха и его собственное сердце и разум употребил орудиями к его падению. Бес вскружил голову пустынника мыслями о высоте его подвигов, убедил его разум представлением разнообразия и строгости и множества их и таким образом мало-помалу со временем довел несчастного до такого заблуждения, что он стал желать таинственных видений и очевидных опытов проявления духовного мира. Когда таким образом укоренились в нем глубоко гордость и самомнение, демон стал действовать решительно. Он начал являться пустыннику в виде Ангела и беседовать с ним. Несчастный до того верил словам «ангельским» и собственному своему помыслу, что начал желать служения Церкви в архиерейском сане, которого, по словам «ангела», он давно достоин и к которому предназначен Самим Господом. Значение родных его в свете слишком занимало его воображение, и слава их имени щекотала мысль забывшегося подвижника. Недоставало только случая, который бы мог его вызвать из пустыни в мир... Но у беса за этим дело не станет. Однажды, когда пустынник был слишком занят высоким своим предназначением в будущем и, придумывая средства к достижению своей цели, погрузился в глубокую задумчивость, вдруг кто-то брякнул кольцом на крыльце. Пустынник вздрогнул, перекрестился и, нашептывая молитву, подошел к двери.

– Кто там? – спросил он.

– Такие-то, – отозвались из-за двери, – мы с твоей родины, принесли тебе от родных твоих поклон и еще кое-что. Мы с важным к тебе поручением, позволь войти к тебе и переговорить с тобою, святой отец.

Пустынник отпер дверь, и два незнакомца почтительно приветствовали его.

– Прошу пожаловать, – скромно произнес пустынник, пропуская гостей внутрь.

Незнакомцы вошли. Хозяин усадил их на циновочный диван и сам сел напротив. Вошедшие стали говорить:

– Вот что мы должны сказать тебе, святой отец: ты знаешь, как мы страдаем в подданстве Порты, как угнетены мы, наши семейства, наша вера и самая наша Церковь... Война у турок с Россией кончилась миром, чрезвычайно для нас выгодным, нам теперь даны свобода и возможность жить по-христиански... Но вот беда: у нас, на твоей родине, нет епископа. А без епископа может ли быть Церковь, в силах ли мы управляться сами собой? Кто защитит нас от хищничества турок? Между тем мы знаем твоих родных, знаем и тебя, и твою жизнь, а потому прости нас, что мы тебя без твоего согласия выпросили себе в епископы. Вот на это и турецкий ферман, а при нем и патриаршая грамота... – и посетители вынули бумаги и передали их пустыннику.

– Помилуйте! – возразил пустынник, смиренно потупив глаза, а между тем готовый прыгать от радости. – Мне ли принять жезл пастырского правления, когда я и сам собою не в силах владеть? Мне ли взять на себя бремя апостольского служения, когда я чувствую свои собственные немощи и множество грехов? Нет, чада, отрекаюсь от того, что выше сил моих! К тому же моя пустыня не рай, я дал обет пред Богом – умереть здесь...

– Как хочешь, думай о себе, святой отец, – отвечали незнакомцы, – а глас народа – глас Божий; воля правительства – воля Божия! Ты знаешь, что общественная польза предпочтительнее нашей собственной. А ферман на что? Нет, отец, не отрекайся! Церковь тебя зовет. Если ничто тебя не трогает, ни бедствия народа, ни семейные наши горести, так ужели и нужда Церкви для тебя ничего не значит?

– Когда так, – отвечал наконец пустынник по некотором размышлении, – согласен.

– Итак, отец, поторопись! – заметили гости. – Чем скорее отправимся, тем лучше: невдалеке отсюда, на дороге, нас ждут мулы и провожатые.

Пока пустынник собирался, что-то укладывал в мешок свой, незнакомцы не переставали торопить его. Наконец они стали подниматься от его кельи по тропе, проходящей по краю высокой отвесной скалы. Тяжелая грусть и смутное предчувствие теснили грудь подвижника; он затосковал о разлуке с пустыней. Когда они поднялись на крайний уступ скалы, несчастный не хотел уйти, не взглянувши еще раз на неземные красоты своей строгой пустыни. Все трое они стояли на скале, под ногами их лежала глубокая пропасть. Пустынник был неосторожен, так что при беседе со спутниками подошел к самому краю обрыва... И тут сильный толчок в спину сбросил его, как вихрем сорванный с дерева листок, в самую бездну. Со скал, вслед низверженному, раздался свист, и сатанинский хохот разразился над пустыней.

Несчастный, впрочем, не убился до смерти. Бог дал ему время для покаяния и послал к нему инока из соседней кельи. Низверженный был весь изломан, самый череп его разбит, кровь ручьями текла из ран. Однако ж он имел достаточно времени и силы рассказать подробности своей жизни и искушения, просил у знавших его отшельников поминовения и молитв и на руках плачущего инока испустил дух. После ужасного своего искушения он не более трех часов был жив²⁴.

Какая жуткая история! Так, значит, отвратительны пред Богом были это зазнайство монаха, эта его дерзкая мечта о первосвященстве, что попустил Господь злым духам прежестоко посмеяться над несчастным! Но и теперь все те монахи, которые, не имея и вовсе никакого монашеского делания и труда, так же мнят себя готовыми к достойному несению трудов иерарших, не так же ли будут в определенный момент осмеяны и поруганы диаволом? И еще большой вопрос: что страшнее и что пагубнее – падение ли в физическую пропасть с действительной скалы или ниспадение в пропасть безнравственности или духовного опустошения с мнимой высоты прельщенного самомнения? И даны ли будут еще те «три часа» для покаяния? А ведь сколь многое – не менее тяжелое и трагическое – может протекать вовсе не приметно для стороннего взгляда под монашескими параманами и архиерейскими омофорами, даже при всеобщем почтении и уважении...

Привычное сегодня рассуждение: ну почему бы монахам не заниматься миссионерством и проповедью, почему бы не помогать людям найти дорогу к Церкви и не вести их по пути к Богу? Что, собственно, толку от того, что монах будет всю жизнь просиживать в монастыре, часто скучая и унывая, будет всегда занят только своими внутренними, монашескими проблемами и заботиться только об исцелении своих собственных духовных недугов? Разве это не эгоизм, разве не бесплодное прозябание? Что толку сидеть самому со своим светильником и поправлять фитилек, подливать маслице? Не правильнее ли освещать дорогу другим? Не ближе ли это к верному христианскому образу жизни, к деятельному исполнению евангельских заповедей?

Но пусть скажут: какая свеча предпочтительнее – та ли, которая скромно горит перед святой иконой на подсвечнике, с верой и молитвой затепленная (пусть даже в пустом храме, никем не наблюдаемая), или та свеча, которая горит в руке домохозяйки, когда она в темном чулане усердно отыскивает какую-нибудь затерявшуюся вещь? Не посчитаем ли мы святотатством снять горящую свечу с подсвечника перед иконой Спасителя или Пресвятой Богородицы и пойти с нею к калитке встречать ночного гостя, дабы осветить ему дорожку? Не различаем ли мы светильники, которые используем, одни для свечения, тепления, согревания молитвы перед святыми образами, другие же – для освещения комнаты или входа на лестницу? И опять – это редчайший дар Божий, когда человек умеет, предстоя Господу, не отвлекаясь от Него, звать и приводить на поклонение Ему других людей... Редчайший дар!

Как странно: две опасности, одна больше другой... Многие из тех, кто приходил в обитель, с самого начала выказывали некую холодность в молитве, не искали внутреннего усовершенствования, сердечного умиления, жалели себя, давали себе на каждом шагу льготы, своевольничали и наконец совершенно расслаблялись и скучали и, конечно же, уходили назад, в мир, сильно расстроившись и порядком попортив нервы всем оставшимся братиям. Другая беда – большинство из тех, кто брался ревностно за молитву, много читал, пытался разобраться в своей внутренней жизни и вообще проявлял особое старание, желая скоро идти вперед, довольно часто впадали в глубокое надмение, осуждение и так же расстраивались. Таковые повреждались еще страшнее – некоторые психически, и весьма серьезно.

Причина, конечно, ясна – отсутствие послушания, самодеятельность в делах духовных, неимение опытного духовного руководства. Многие современные обители начинаются на пустом месте безо всякого духовного опыта, и весь запас начальных знаний и разумении – самый поверхностный и мечтательный. Настоятель, чаше всего, такой же «не оперившийся птенец» в отношении духовного возраста, как и братия. Даже при начитанности и теоретическом знании основ монастырской жизни, еще очень и очень многого не хватает для того, чтобы каждый отдельный случай понять и разобрать верно. Шаблонные приемы никак не принеси плода. Каждый человек – глубочайшая тайна и совершенно неповторимая судьба, у каждого свой особенный путь, к каждому необходим свой ключ. Без тончайшего духовного чутья, без большого опыта внутренней жизни никак невозможно кого-либо вести по пути спасения. Если настоятель не имеет серьезного опыта молитвы и внутренней брани, если он еще не имеет успехов в этой духовной области, при всей своей смекалке и начитанности, при всем красноречии и благожелательности будет постоянно делать ошибки и промахи, пытаясь руководить братией.

Невероятно странные вещи могут происходить с братиями в их монастырской брани, никакая логика и книжная наука не дадут возможности предусмотреть, что и куда клонит их души, пока само время не изобличит неправильности в делании. Даже когда такой неопытный руководитель по теоретическому знанию и исходя из некоторой наблюдательности своей и заподазривает что-то неладное и даже обращает неоднократно внимание брата на это подозрительное, то все-таки некоторая неуверенность в правильности диагноза, недоверие своему суждению, к тому же боязнь приписать ближнему свои слабости и свой собственный внутренний опыт (в котором он также не имеет уверенности) – все это делает его руководство вялым, ненастойчивым, допускающим со стороны брата достаточную вольность и пренебрежение данными советами. В результате – каждый учится ходить сам, разбивая свой нос и не раз оказываясь на краю самой бездны.

Опасности со всех сторон, мера среднего пути такая тончайшая, а малейшее отклонение заводит слишком далеко в сторону, так что, думается, самим эту меру не найти! Нужен живой опыт поколений монахов, нужно иметь серьезную духовную связь с теми, кто учился идти путем монашества у отцов предшествовавших. Сами же мы – в лучшем случае – сможем приобрести лишь малый опыт только через десятки лет, если будем упорно искать с великой осторожностью, на ощупь, опять же не раз преткнувшись и не раз зашибясь до крови. Заранее надо ожидать тьму таких ошибок и поползновений. Ум на этом пути – самый слабый и ненадежный пособник. Скорее всего, остается чувство крайней своей немощи, во всем уродства и неладности, жалобное взывание к Богу о помощи и о прощении ежеминутных ошибок и погрешностей.

Чтение святых отцов имеет здесь большую цену, но применение на деле советов отцовских так же крайне непросто и представляет для нас сложнейший лабиринт со множеством ходов, коридоров, дверей и гаданий, в какую же войти. Совет с другими монахами имеет большую цену, но опять же немалая трудность найти такого отца, которому можем верить и опыт которого непрелестен. Даже если находим такого помощника, не должны пытаться приписать ему сразу же «духоносность» и ждать от него «вещания с небес». Нужно сначала понять, какие у нас могут быть отношения с таким духовным пособником: на уровне совета, духовного доброжелательства, или мы действительно видим в нем духовного старца и имеем достаточно веры отложить всякое свое суждение и целиком предаться послушанию. Ведь и в таких отношениях возможно множество подделок и ложных состояний.

Устроенных обителей нигде поблизости нет. Есть в миру опытные духовники, но заочно решать проблемы и возникающие в монастыре недоумения весьма непросто. Всякое затруднение всегда, кроме одного-другого обстоятельства, заключает в себе еще тысячу разных тонких деталей, которые имеют на самом деле немалое значение в решении вопроса, – все их надо учитывать и взвешивать. Часто бывает, что задумывается много хороших, как будто полезных дел, которые в главных чертах кажутся вполне оправданными и целесообразными, но именно какие-то едва заметные на первый взгляд «нюансы» делают эти дела либо несвоевременными и неисполнимыми, либо и вовсе вредными. Просчитать умом, вычислить, «разложить по полочкам» логически какое-либо дело – еще ничего не значит. Только человек с действительно духовным опытом и находящийся в правильном внутреннем настрое, хорошо понимающий суть монашества, может дать здесь точные указания.

Как часто теперь устраивать жизнь в монастырях и руководить ею берутся люди, которые вовсе не пытались даже шагу сделать по пути подлинного монашества. Надо быть очень осторожным в выборе того, кому можно верить в вопросах монастырских. Но несомненно, что ищущего на самом деле спасения и не соглашающегося с лукавыми советами нашего падшего «я», не удовлетворяющегося стремлением лишь к обманчивому покою, но восходящего всегда к большему и настоящему – такого человека Бог не оставит: подаст ему через ближнего нужное слово, откроет коварство, задуманное врагом, Главное же, не верить и не верить себе. Уж где враг, где зложелатель – так это в нас же самих: в нашей лукавой совести, в нашей самости. Если мы и бываем обмануты, если и примем чей-либо душевредный совет, то и здесь не вся вина в том, кто недобро насоветовал, а прежде всего в нас. Мы сами уже прежде склонились внутренне к лукавству, оттого и прельстились фальшью. Чаще всего мы любим помышлять так, будто кто-то нас со стороны все время влечет в пагубу. Но, если честно разберем свои помыслы и желания, увидим, как часто вполне сознательно идем на преступления, ясно понимая, что это пагубно и в вечности явится как невыносимая мука, но прямо соглашаемся на это зло, в глубине сердца отрекаясь от вечной жизни. Вот где первый враг.

Поэтому каждый сам прежде всего должен искать трезвости и выверять все свое через ближнего. Ближний здесь зеркало: всматриваясь в свои отношения с ближним, тем более с духовником, довольно четко можем видеть, кто мы есть в данный момент и где на нашем лице грязь, где рана, где изъян. Не духовник должен гоняться за своими подопечными и настойчиво предупреждать и остерегать их от опасных уклонений – братия должны иметь к себе самим крайнее недоверие и стараться всячески себя проверять через духовника. Короче говоря, с обеих сторон – как со стороны руководящих, так и со стороны руководимых – необходимы крайнее недоверие к себе, бережное и осторожное отношение друг к другу, отсутствие излишней требовательности, покрытие немощей и ошибок друг друга, а также памятование о том, что, где двое или трое собраны во имя Христово, там и Сам Господь посреди них²⁵. Все наши немощи с обеих сторон могут быть покрыты и восполнены благодатью Божией, когда в нас будет недоверие к себе, предпочтение ближнего, когда наша самость отступит и даст место действию Божией благодати. Иначе – тьма беспросветная!

Святые отцы, которые сами стяжали дар умной молитвы, говорили, что для руководства другим в этом делании, для контроля над ним необходимо видеть его лицо и слышать его голос. По выражению лица и по интонации голоса отцы умели примечать тончайшие оттенки внутреннего расположения молящегося и вовремя пресекать порывы прелестные, возвращать подопечного на путь верный. Но мы, как сами не имеющие точных понятий и деятельного опыта в умно-сердечной молитве, хоть бы и пристально вглядывались в лицо брата и слушали его голос во время молитвы, что поймем? В самих себе не умеем отличить здоровое от лукавого и постоянно колеблемся между разного рода наслоениями прелестного и мнимого. Потеря преемственности монашеского делания, забвение науки внимания к себе и предстояния пред Богом – это такой недостаток наш, что можно почти отчаиваться в положении современного монашества.

Впрочем, у Григория Двоеслова в его «Собеседованиях» есть на этот счет некоторое утешительное для нынешнего времени замечание. Диакон Петр, беседуя со святым Григорием, задает вопрос об игумене Гонорате, который был руководителем почти двухсот отшельников в монастыре, им самим же и основанном. Причем, как видно, он прежде того ни у кого из монахов не обучался монашескому образу жизни. Диакон Петр, недоумевая по этому поводу, спрашивает святого отца: «Я думаю, святый отче, что не мог же этот славный человек сделаться руководителем других, если сам прежде от кого-нибудь не принимал наставлений?» Святой Григорий отвечал: «Надобно знать, что дары благодати Духа Святаго иногда и необыкновенным порядком сообщаются людям. По обыкновенному порядку следовало бы так, что тот не может быть начальником, кто не учился повиноваться, и повиновения внушить подчиненным не может тот, кто сам не умеет повиноваться высшим. Но есть люди, которые получают такое внутреннее просвещение от Святаго Духа, что хотя они и не пользуются внешним человеческим руководством, но зато постоянно присущ их духу внутренний наставник – Дух Святый. Только люди, нетвердые в добродетели, не должны брать себе за образец этой, высшей обыкновенных законов, жизни святых мужей, потому что, в противном случае, кто-нибудь легко может возомнить о себе, что и он исполнен Духа Святаго, станет пренебрегать человеческим наставлением и впадет таким образом в заблуждение. Впрочем, душа, исполненная Духа Святаго, имеет в себе самые очевидные признаки этого преимущества, именно: высокую добродетель, соединенную со смирением, так что если сими качествами в совершенстве обладает душа, то это и служит очевиднейшим доказательством присутствия в ней Духа Святаго...»²⁶.

Ясно, что никто из нас не может смело надеяться на такое «необыкновенным порядком» сообщаемое просвещение для способности вести братий по пути спасения и научать их монашескому искусству. Однако утешительно то, что в особых случаях, когда прервана преемственность, благодать Духа может вдохнуть жизнь в братское собрание «необыкновенным порядком». Как видно, опять все упирается в смирение и осознание своей крайней немощи. Это есть главный прием для нас – основной признак, которым необходимо постоянно выверять свое духовное расположение, чтобы не уклониться ни вправо, ни влево: «Истинным, неложным признаком правильности духовного устроения является глубокое сознание своей порчи и греховности, сознание своего недостоинства милостей Божиих и неосуждение других. Если человек не считает себя от всего сердца, а не языком только, непотребным грешником, тот не на правильном пути, тот, безо всякого сомнения, находится в ужасной слепоте, в прелести духовной, как бы люди ни почитали его высоким и святым, хотя бы он был и прозорлив, и чудеса творил», – писал игумен Никон (Воробьев) в 1952 году²⁷.

Кажется, сегодня невозможно уже требовать от тех, кто приходит жить к нам в монастырь, каких-либо категоричных, строгих и неизменных правил жизни. Уже, как в миру, где христиане имеют много свободы и должны многое сами обдумывать, искать, выбирать, когда уже никто не может строго и точно указывать им, как приспосабливаться к сложным условиям современной жизни, когда каждому приходится большей частью руководиться собственной силой ревности и голосом совести, внутренним тяготением к благочестию, – так, видимо, и в современных обителях по большей части просто невозможно расписать ясный и строгий чин поведения и многое зависит уже от собственной ревности о спасении.

Причин множество: во-первых, отсутствие опыта и духовного руководства. Неопытный настоятель, если возьмется все вписывать в четкие рамки, то и свои немощные понятия этим самым возведет в некие законы, которые будут мешать, а то и сильно вредить братии. Во-вторых, сама жизнь вокруг стала настолько хаотичной и неконтролируемой, что однообразные правила и законы просто невозможно сохранять и почти все время приходится подстраиваться к меняющейся ситуации на ходу. Конечно, очень удобно спасаться в условиях четко расписанных правил и непоколебимого устройства, внутреннего строгого уклада монастырской жизни, но это, однако, делает братий несколько беззащитными, не способными повести себя мудро и разумно в условиях новых и беспорядочных, а таких ситуаций приходится ждать каждый день. Хотя раньше в монастырях все было иначе, но нашему времени уж и «закон не писан». Раньше монастырь действительно ограждал от искушений, создавал прочные, надежные, долговременные, весьма удобные условия для внутренней жизни. Теперь и монастырь немногим отличается от мира и часто даже более является мишенью для стрел разного рода соблазнов, чем приходские храмы в городах.

Каждый христианин сегодня, каждый монах – как бы среди пламени, как отроки вавилонские в пещи: одно чудо Божие хранит ищущих спасения и разве что ангельским ограждением верующий охраняется от испепеления в этом седмижды разожженном пламени. Тут уже, скорее, у каждого идет своя одиночная борьба, единоборство с врагами – вне и внутри. Уже почти нигде не идут в бой рядами, крепко стоя плечом к плечу и протянув вперед копья и мечи. Но каждый «кувыркается» в одиночном поединке с окружающим его соблазном, пытаясь вырваться из цепких, удушающих объятий. Почти уже каждый верующий пробирается – кто как горазд – через колючие заросли, без дороги, часто и без тропы, наугад, часто «на свой страх и риск», через овраги, по краю пропастей. Наставники? Но и наставники по большей части так же в жестоком поединке, со всех сторон оплетены жестокими соблазнами, вползающими в душу коварными змиями, едва-едва отбиваются от непрестанного нашествия зла. Наставники уже по большей части только указывают общее направление пути и слабыми, изможденными голосами пытаются поддержать дух бодрости, призвать к продолжению схватки, хотя бы предостеречь от основных видов опасностей. Далее – опять каждый на себе самом познает все коварства духовной войны.

Спасаются явно не по писаному и расчерченному по линейке плану, переходят не до утоптанным тропам, даже не следуя мудрым, рассудочным расчетам и собственной смекалке, а одним чудом Божиим, одним только жалобным взыванием и отчаянным воплем к небу, – стало быть, смиренным признанием полного своего бессилия и ничтожества. И это неспроста, что никакие мудрые наши распорядки жизни и четко расписанные по табличкам монастырские правила долго не выдерживают и часто с грохотом рушатся, превращаясь в груды развалин. Правила необходимы, но и в них наше гордое, самонадеянное сердце порой ищет опору ложную; и в этих чинах и строгих законах – опять наша самость и упование на свою праведность. «Исполнили», «вычитали», «по часам все разложили» – и успокаиваемся, как фарисеи, почивавшие на букве закона. Как будто в этой правильности и состоит праведность. И так повсюду: вслед за нашей чинностью следует не живая вера, а усыпление совести. Не хотим мы носить в сердце чувство своей окаянности, оттого чаще всего и трудимся. Трудимся, чтобы совести своей плеснуть в лицо этот усыпляющий напиток нашей правильности и чинности. Святитель Феофан учил: «Надо зажечь беду вокруг»²⁸. Что значит это? То, что плохо с нами все, все плохо, погибаем, горим, – спаси, Господи! Помоги! Гибну! Ничего не могу, все мое собственное – ложь, обман, прелесть! Ты, только Ты можешь спасти меня! Нет во мне ничего доброго, ни малейшего добра, ни капельки-капелюшечки добра нет во мне...

И этот путь теперь один – и для мирян, и для монастырских. Путь лежит через глубокое познание своих немощей, и этот путь не укладывается в расчеты и предусмотренные планы. Каждый день нужно быть готовым потерять все, о чем думал, будто имеешь, и начать собирать сначала, чтобы наконец остаться ни с чем, нищим! Но в этой только нищете и можно ожидать богатства. Странный путь! Раньше этой нищете учили монаха сами стены обителей, весь их строй жизни, отцы и наставники. Сегодня часто и «наставники», и братия обители учат иному: давать цену и искать чего-то в себе самом и рядом с собой, учат обогащаться и «стяжевать» в области далеко не нетленной. Сами стены обителей, их украшение, даже чины и распорядки, тоже становятся нередко именно накопительством и обогащением – и опять не в том мире, что «не от мира сего». Вот и приходят скорби и печали, падения и потери, чтобы мы вправду любили нищету, в самих себе ни на что не полагались и не надеялись.

Мы скорбим, что нет теперь той древней строгости и чинности в стенах монастырских. Но законно ли, своевременно ли искать и требовать от себя внешней строгой правильности? Способна ли душа понести безвредно эту внешнюю правильность? Ведь должно быть определенное равновесие между внешним подвигом и внутренним, иначе человек становится фарисеем. А теперь как-то особенно заметна у всех склонность именно к такому вот фарисейству. В общем, требовать многого и от себя, и от братии неполезно: это лишь безуспешная потеря сил и окончательное разрушение душевного мира, к тому же и порядочная «нервотрепка». Из нас никто уже почти не способен отдаться целиком внутренней, духовной работе, и едва находится такой, кто хоть десятую часть своей жизнедеятельности чисто и без остатка посвящает Богу. И никакими нажимами и требованиями невозможно принудить человека отдавать больше, отречься от мира категоричнее, в большей мере презреть все свое и возненавидеть себя, если это не произойдет добровольно, когда душа сама каким-то непостижимым путем придет к высшему самоотречению: насилие лишь вызовет бунт, крайний протест и, может быть, человек вовсе побежит вспять.

Святой Игнатий Брянчанинов советует иметь определенную снисходительность к своей душе: «Не должно с души своей, с своего сердца требовать больше, нежели сколько они могут дать. Если потребуете сверх сил, то они обанкротятся, а оброк умеренный могут давать до кончины Вашей»²⁹. Сам Господь ищет нашей добровольной и свободной любви к Нему и в утверждение ее ждет от нас некоей жертвы самоотречения, но никогда не принуждает и не неволит никого. Тем более кого можем неволитъ мы? Здесь можно предложить братиям (да и себе самому) лишь определенные условия, удобства, направления и всё благоприятствующее пробуждению души, ненавязчиво усовещивать свою душу и души братии, кротко и участливо уговаривая их отвратиться от безумия, обращения же их ждать терпеливее. В общем, методы похожи на те, которые применяют, когда ухаживают за больными детьми и терпеливо сносят тогда все их капризы и слабости.

Определенная свобода даже неотъемлема от принципа подвижничества. В самом раю росло запретное древо познания добра и зла, без которого выбор свободы был бы невозможен. Идти, действовать, отвергаться себя, брать много или мало – все это должно быть в выборе самого идущего к Богу. Так и в соревнованиях по бегу: углаживают дорогу бегущим, ограждают ее от праздной толпы, подбадривают состязающихся возгласами, но никогда не толкают в спину и не тянут за руку. В нашем случае, конечно, допустимо и толкание, и потягивание за руку, но все с тем же условием ревностного желания самого человека стремиться вперед.

Вспомним, кстати, случай из жития святого Пахомия, как трапезарь в отсутствие игумена перестал подавать на братскую трапезу вареную пищу и клал лишь овощи, оправдываясь тем, что братия все равно всегда постятся и вареную пищу почти не трогают, так что приходится ее выбрасывать. Святой Пахомий строго обличил брата, сказав ему: «В этом случае воздержание иноков не было уже делом их свободного произволения, а следствием необходимости: никто уже не имел возможности проявить свое усердие, все постились поневоле. Я бы предпочел приготовить кушанья разных видов и сварить всякого рода плоды, поставить все это пред братиями, чтобы им, если они будут обуздывать свои желания и добровольно, ради подвига, отказываться есть это, совершить великое и доброе дело пред Богом»³⁰.

Ну а что, если пришедший в обитель так никогда и не разгорится большей ревностью, но лишь помалу будет тлеть? Такому бы и не приходить в монастырь! Но, что делать, ведь мы и все почти такие теперь. Уж и не для больших расчетов бежим в монастырь, а лишь сбегаем от всепожирающего пламени разросшихся греховных соблазнов, от падения во все глубины зла. Странное и нездоровое положение, состояние какой-то подвешенности между землей и небом. Но явно, что по человеческому мудрованию ничего не исправишь; надо ждать и молиться: может быть, произойдет чудо и Сам Господь растеплит в наших сердцах некоторое рвение и тягу к духовному. И растеплит, если душа смирится и признает свою немощь и всесилие Бога!

Сегодня уже многое и важное в жизни обители врачует Сам Господь – непостижимо, неприметно. По сути, игуменов, настоятелей предводителей уже нет. Те, кого мы зовем настоятелями, теперь чаще всего просто распорядители внешнего чина и распределители монастырского имущества. Игумен же – Сам Господь, таинственно, непостижимо промышляющий о каждом, пришедшем в обитель, о каждой скорбящей душе, желающей, ищущей того древнего монашества и нигде его не находящей, даже в самих наших монастырях. И вот в странных каких-то искушениях, падениях и восстаниях, в бесконечном нагромождении тяжких испытаний, препятствий, соблазнов, частых преткновений, при внешнем как будто отсутствии всякого порядка и чина в жизни, при отсутствии не то что гладкого пути, но и едва угадываемой тропы – во всем этом душа познаёт и себя, свою немощь, познаёт таящееся в себе предательство, изведывает всю глубину своего падения и падения всего рода человеческого и только потом может начать медленно восходить на путь искания Бога.

Вот и от самих настоятелей сегодня более всего требуется самоотстранение, самоотвержение, осторожность, ненавязчивость, недоверие себе и предоставление вести братий Самому Господу, Который ведает все и знает, что именно потребно каждой отдельной душе. Настоятель лишь «подстраивается» под то, что творит Господь, лишь оберегает и опекает дело, созидаемое Всеведущем Игуменом, он сам не врач, а только санитар или «медбрат». В среде наших наставников даже «самые мудрые» и «учительные» и те крайне немощны духом. Все более и более мы нуждаемся в непосредственной Божией помощи, в недоверии самим себе, в ненадеянии на свою «ревность», свою «мудрость», «свои силы». Это для настоятеля! Тогда и братиям безопаснее являть послушание и самоотвержение перед таким наставником, когда он сам не верит в себя!

* * *

Когда начинаются действительно «вера веры» и «жизнь по вере»? Когда мы уверовали рассудком, что Бог воистину есть и все сотворено Им? Что Он нас всегда видит, знает все наши дела и мысли? Что рано или поздно мы предстанем пред Ним и дадим отчет о прожитой жизни и тому подобное? Если мы все это приняли и уверовали, «настроили» на такое верование свой ум, подчинили ему свое мировоззрение, готовы, словом исповедовать все, что усвоили, то и это все-таки не та еще живая и действенная вера. Даже когда у нас бывают некоторое чувство страха и благоговения перед судьбами Божиими, многие возвышенные мысли и восторженные порывы чувства при чтении Священного Писания и поучений святых отцов, то и здесь еще как многого может недоставать до начала настоящей веры! Здесь еще может быть очень многое от нас самих, нашего самодеятельного, «доморощенного», искусственного и поддельного, и так еще мало места действовать Самому Богу, Его Животворящему Духу.

Когда мы терпеливо держимся молитвы, зовем Господа, просим Его помощи, скорбим о своей «никуданегодности», молим о милости, спасении, вразумлении, когда славим, благодарим Бога, – все это уже начало живого обращения и деятельной веры. Но и здесь действительно ли «молим», «просим», «каемся» или только становимся в молитвенную позу, а добра и правды, чистоты и святости ждем от самих себя? Вот ведь святое соборное правило (Карфагенского святого Собора) предает анафеме тех, кто считает, что «благодать оправдания нам дана ради того, дабы возможное к исполнению по свободному произволению удобнее исполняли мы чрез благодать, словно бы и не приняв благодати Божией, мы хотя с неудобством, однако могли и без нее исполнить Божественные заповеди», «но, – продолжает правило, – о плодах заповедей не рек Господь: без Мене неудобно можете творить, но рек: без Мене не можете творити ничесоже³¹»³². А как часто мы именно сами напрягаемся и пытаемся выдавить из себя некое добро, в чувстве сердца вовсе не прибегая к помощи Божией, обращаясь к силе Божией только формально, по сути же, всего ожидая от самих себя. Чаще всего и более всего весь нажим, как бы весь расчет и все построение здания нашей добропорядочности опирается на наш рассудок, на его тонкие и складные построения, на кажущиеся нам наисветлейшими и наипревосходнейшими суждения и полеты нашей мысли. Но как раз это первое здесь зло. Коротко сказать: чтобы молиться, надо прежде всего умалиться! Даже когда сегодня человек уходит в монастырь, отвергая наконец сомнения, колебания, отклоняя чьи-то отговоры и наговоры против такового шага; когда он тут и трудится, и молится, и даже старается жить правильно и чинно, то и здесь еще много места может оставаться для все той же самости, все еще может не быть живого общения с Богом.

Но вот, казалось бы, человек выполняет разные работы в монастыре «по послушанию», трудится и живет по тем правилам и меркам, которые ему указали, делает все «по благословению», иногда же сами обстоятельства чего-либо требуют от него, и тогда он опять живет «не по своей воле» – что же еще надо для оживления его веры? Но работают все люди, и неверующие часто против своего желания большую часть жизни и трудов исполняют по указанию, по велению либо людей, либо обстоятельств, и они часто, превозмогая немощь, должны подниматься с постели чуть свет и идти на трудную и однообразную работу либо хлопотать денно и нощно о потребностях близких, разных житейских вещах, часто смиряться и кротко переносить тяжкие и несправедливые оскорбления, насмешки, лишения. И они часто проводят время в чтении или в каком-либо рукоделии, размышляют о том, о сем, и они всю жизнь проживают по четко разложенным правилам и распорядкам. Да все это без веры и потому напрасно. Но ведь и в монастыре можно иметь неглубокую веру и так же привыкнуть все к тем же общечеловеческим трудностям, свыкнуться с местом, удовлетвориться неким внешним покоем, «беспроблемностью» и самую внутреннюю успокоенность можно счесть началом духовной жизни и уже некоторым достижением, благодатным плодом. На самом деле, все так же можно, подобно маловерным или и совсем неверующим, просто проживать здесь свой век в некоторой жалкой успокоенности, как бы в полусне, не зная живого общения с Богом, лишь мечтая о себе как о живущем по-монашески.

Есть великий соблазн подменить истинно христианскую жизнь – страдальческий, многоплачевный путь поиска истинной чистоты и праведности – жизнью в духе фарисеев, упокоением своей совести в стройных и правильных рамках чинности, упорядоченности внешней жизни; пышной и радующей своей возвышенностью игрой рассудка, выступающего в роли красноречивого оратора. Мало ли, что мы живем в местах уединенных или несколько лишенных современного комфорта, не развлекаемся каждый день, видя яркую, шумную и веселую арену мирских развлечений. Но и миряне часто живут и трудятся на каком-то лишенном удобств и разнообразия месте и вовсе не ради удовлетворения своих сильных страстей, а лишь ради некоего малого покоя, даруемого самой скромной платой, самым малым бывают удерживаемы в одном этом положении. Итак, наша жизнь при отсутствии живой деятельной веры может стать с виду безобидной, но по сути обычной, мирской, житейской «сутолокой», с теми же заботами и переживаниями, что в миру, с теми же мелкими пристрастиями и тонко питаемыми страстями, прочно гнездящимися в глубинах сердечных и лишь наружно быть оформлена, приукрашена религиозностью. Все это древняя болезнь – закваска фарисейская³³, от которой строго предостерегал всех Своих учеников Господь.

Кто-то скажет: «Но как человек, не верующий глубоко и искренне, сможет жить, да еще долго, тем более в наши дни, в условиях монастыря? Он никак не выдержит стольких искушений и трудностей, да еще при стольких соблазнах сегодняшнего мира!» Действительно, монах из него не выйдет, и жизнь его в обители не обойдется без трагических последствий, но, как показывает житейский опыт, такие люди все-таки живут (и долго!) в монастырях. И таких людей очень много в наших обителях, очень! И разве это новость? Почитаем историю многих монастырей, случаи жизни в них во все времена христианства: как много найдем примеров того, что весьма малое число иночествующих подвизалось с глубоким и искренним самоотвержением и искало в монашестве единого Бога. Сколь же немало увидим случаев, когда многие из числа монашествующих вели себя крайне недуховно, показывая, что их пребывание в монастыре ничуть не приблизило их к Богу, что они при многих своих трудах и лишениях не приобрели никаких истинно духовных понятий. И сегодня при всем том, что мир влечет человека в свои сети, предлагает ему тысячи самых разнообразных, на любой вкус удовольствий, он в то же время крайне угнетает и давит каждую человеческую душу. Поэтому многие, испив в полной мере чашу приторных до тошноты чувственных удовольствий сего мира, уже не могут более находить какой-либо смысл и стимул жить, трудиться, радоваться, попадают в мрачный тупик, уже в молодом возрасте испытывают старческую меланхолию и пресыщенность жизнью. Все это часто и довольно многих толкает на поиск иной жизни, и во многом здесь их привлекает монастырь. Убегая от хаоса, пресыщенности, опустошающей суеты и бессмыслицы, они ищут в обителях не Самого Бога, но некоего избавления от «дискомфорта», как бы психотерапии, спасения от гнездящегося внутри них кошмара, даже просто элементарной «человеческой жизни». Конечно, через все это многие могут прийти, но и пойти потом дальше, избавившись от главных приступов болезни, наиболее очевидных и причиняющих ощутимые страдания, и вслед за тем искать истинно духовного. Однако как часто дело до сего не доходит: человек останавливается при дверях, ведущих в этот подлинно духовный мир.

Испытание истинности веры не только в Бога, но и Богу происходит там, где дело касается именно «послушания» – послушания не как подчинения настоятелю в делах внешних, не как подклонения под устав и распорядки обители, не как уважения или почтения к старшим, но как веры в то, что через духовного наставника и при многих его немощах о душе послушника промышляет Сам Господь, что за всем этим человеческим стоит некое духовное таинство. Если истинно верующий христианин в самих окружающих его обстоятельствах, случаях, в отношении к нему людей должен постоянно видеть промышляющую о нем десницу Божию, то тем более в том, что происходит в обители, первее же всего в том, что ему говорит и указывает наставник, он должен искать указания Божия, врачевства, исходящих от Врача Небесного. Только закон послушания распутывает крепко затянутый узел бесчисленных недоумений, скорбей, блужданий, освобождает от тяжкого ига напрасных трудов и бесплодных подвигов, которыми пытается обычно «спасаться» наша самодеятельность. Только такое духовное послушание могло бы выправить, выгладить путь духовной жизни, внести цельность, порядок, ясную последовательность и плодотворность во всю деятельность христианина.

Как легко, причем незаметно, можно сделаться монаху скупым, мелочным, сварливым, скучным обывателем, – и все под прикрытием порядка, «чинности», «покоя», «монастырской тишины». Как эти «чинность» и «покойность» могут стать самоцелью и превращать монаха в сухого, мертвого и надменного фарисея, всегда мелко раздраженного и недовольного каждым встречным! Казалось бы, все делается для создания условий внутренней жизни, но до внутренней жизни дело так и не доходит, и вся борьба сосредоточивается на этом бесконечном «создании условий», а от такого «сизифова труда» иссыхают почему-то остатки жизни, душа быстро и неотвратимо стареет, съеживается, замыкается в своем «эго». Человек, вместо того чтобы обретать все большее внутреннее богатство и распространяться в иной мир, сжимается, мельчает, делается все ограниченнее, скучнее, беднее и лишь приучается бережно возиться со своим старым душевным хламом, все более опьяняется прежними своими дурными навыками и услаждается тайными желаниями, – все это под покровом внешнего покоя и чинности. Так все в христианстве, когда оно останавливается на одной форме и не имеет содержания.

Так ведь и в природе бывает: любое живое существо, любое дерево, цветок, птичка, животное, человек как прекрасны, как интересны, но только отходит от них жизнь, некое таинственное содержание, как их тела начинают тут же разлагаться, гнить, издавать злосмрадие. Особенно же уродливые формы принимает безжизненная оболочка в монашестве: нет никого во всем мире прекраснее истинных монахов, однако нет и никого и ничего более уродливого и жуткого, чем монах негодный.

Казалось бы, уж кому-кому, а монаху более всего нейдет пристрастие к уютному быту, обывательское тяготение к «теплой квартирке», увешанной житейской мишурой, упокоение на вере в прочность и долговечность своего земного обустройства. Но именно мы, монахи, стараемся устроиться теперь прочнее, надежнее, поуютнее, покрепче (даже – пожелезобетоннее) на этой рыхлой, дрожащей земле. Конечно, погрузиться в мир молитвы, остаться один на один с духовным миром, лицом повернуться к Богу и не опускать взирание на этот Лик ни ради чего и ни ради кого – все это требует и обособления, и сокрытия в себе, и отдельной кельи с минимумом удобств, и многого еще; но ни на минуту «создание условий» не должно оставаться без того самого делания, ради которого эти условия создаются. Когда человек перепрыгивает через овраг, то он еще только отталкивается ногой от одного края, а вторую ногу уже усиленно тянет к другому, пристально соизмеряет глазом расстояние и боится промахнуться или не долететь до противоположного края. Так и здесь: если усилие и старание направлять только на то, чтобы оттолкнуться от «сего берега» многомятежного, но не сосредоточиться вниманием, не сделать крайнее усилие и потугу сразу же коснуться другого «берега», то можно полететь в пустоту. А ведь как многие из нас оказываются именно в таком вот положении, и не только отдельные лица, но и, как видно, целые монастыри.

Да, этого надо бояться, когда монах начинает жить, как некий пенсионер, списанный с дороги жизни, как сорная травка, прозябающая у пыльной обочины, скучно покачивающаяся вслед проносящимся по дороге мимо нее экипажам, вся покрытая пылью. Как страшно – так вот жить, лениво потягиваясь, зевая, шаркая ногами, нехотя переходя из кельи в церковь, из церкви в трапезную, опять в келью... И оживать только при чаепитиях, новостях из мира, неожиданных гостях. Как страшно, когда в монахе иссыхает живой источник, потухает веселый огонек и остается только сырое, затхлое тепло, мало-помалу все выветривающееся. Тогда он подобен кораблю, севшему на мель: нос его увяз в песке, ум и сердце отягчены земной тяготой, все помыслы, как липкий, мокрый песок, стелются по дну, не дают сдвинуться с места, поднять голову к небу; волны наносят один сокрушающий удар за другим – так демоны неустанно нагоняют одну волну соблазнов за другой, усиленно стараясь сокрушить все остатки крепости души, чтобы она совершенно расслабилась, развалилась, отдала все внутренности свои натиску воды, чтобы все до конца наводнил грех, не осталось и капли надежды. Тут уж надо бы все бросить и – хоть вплавь, хоть в ледяную воду – плыть изо всех сил, выбираться на берег, не взирать уже на уютную каюту на корабле, на дорогие сердцу вещи, развешанные по стенам.

Медленно, незаметно подбирается эта сухость, эта покойная привычность к типиконной размеренности, все «ряд по ряду», «чин по чину», подкрадываются онемение, бесчувствие, черствость, сужаются сосуды, несущие жизнь. Как легко превратиться в сухой ствол, в красивый силуэт раскидистого дерева, которое лишь по весне обнаружит, что мертво, когда другие деревья выпустят почки, украсятся листвой. А как трудно из такой вот усыпляющей, упорядоченной череды «правильных» дел рвануться, испугаться, забеспокоиться, когда обнаружишь в себе этот яд, эту чреватую страшными последствиями сухость. А какой-то лукавый голос советует «не беспокоиться», «ждать пока», ведь «ничего страшного не происходит», «внешне все спокойно», «ведь никто не может к нам пока придраться». Но как раз надо было бы забеспокоиться при первых признаках болезни. Ведь это – чахотка, духовная чахотка.

Как важно скорее добавлять огонь к огню: «Гаснет! Скорее, скорее – сухих щепок, скорее: мой огонь гаснет!» А как у многих он уже погас...

«Теплохладность»! Какая страшная болезнь! Какого серьезного требует изучения, анализа. Как важно было бы делать всем верующим прививки от этой страшной болезни сразу же, в самом начале их духовной жизни.

Где ж врачи?!

Святой Пахомий увидел нечто очень страшное: ему представилось, что некоторые из иноков находятся в пасти львов, иные в пасти крокодилов, другие среди огня, а некоторые под горою, на которую напирают волны: они стараются взойти на гору, но все их усилия оказываются тщетными. Они все восклицали: «Господи, помоги нам!»

Другой раз в восхищении он видел какую-то очень глубокую, крутую и мрачную яму, где ходят бесчисленные иноки, не различая один другого, как слепые, наталкиваются друг на друга. Некоторые делают страшные усилия, чтобы выбраться из этой ямы. Одним удается достигнуть до половины глубины, но потом они срываются и падают. Многие жалостно взывают о сострадании. Но некоторым удавалось наконец добраться до самой верхней точки этого рва – самого края отверстия, откуда падавший свет освещал для Пахомия этот страшный мрак: великую хвалу воздавали тогда они Богу. Пахомий понял, что в этом видении ему открыто было будущее состояние душ иноков. Пахомий с великой скорбью взывал к Богу, прося Его милости к монастырям и монахам. Он почти отчаивался за них.

В ответ он услышал голос: «Пахомий, не забывай, что ты человек: все зависит от Моего милосердия».

Простершись на земле, Пахомий молил Бога о милосердии к нему. Тогда он был утешен явлением Самого Христа Спасителя в виде человека молодых лет, неизреченной красоты, с терновым венцом на главе. Христос открыл ему, что его ученики будут взирать на него, как на светильник. Их поведение и внутреннее настроение будут добрые. Им будут подражать последующие иноки. Но настанет время, когда вера ослабеет, и пороки усилятся. Нерадение и пристрастие к чувственным благам будут отличать иноков того времени. Духовный мрак усилится. Они будут бороться друг с другом за обладание мирскими благами. Истинных подвижников будет очень мало. Они не будут иметь руководителей. Сами себя они должны будут возбуждать к деланию добра и удалению от зла. Конечно, их подвиги будут иметь мало цены по сравнению с подвигами первых монахов. Однако они получат награду наравне с первыми, потому что им придется немало страдать от тяжелых для иноков условий современной им жизни³⁵.

Это откровение было около 340 года... И все, что в нем открыто, открыто именно о нас и имеет самое прямое к нам отношение. Святой епископ Игнатий более ста лет назад засвидетельствовал: «Подвигов нет... руководителей – нет: одни скорби заменяют собою все!»³⁶ Да, но какие скорби? – Именно скорби от того, что человек желает истинного монашества, всем сердцем стремится к нему, но не находит ни условий, ни учителей, ни тех, кто подбодрил бы его примером и воодушевлением, в себе самом находит ежеминутно измену и отступление от избранного пути. Но много ли таких скорбящих? Часто ли скорбим из-за этого? Ищем ли и не находим – и потому скорбим? Или и не ищем, но томимся от угрызений совести – и скорбь именно из-за этой измены, фальши? Где грань между скорбью спасительной, ходатайствующей о милости, и скорбью пагубной – предчувствием своих отверженности, отчужденности от Бога? Немногие из нас могут уповать на спасение через претерпеваемые здесь скорби. Но самые эти скорби нуждаются в придирчивом рассмотрении, откуда они, где их корень.

Блаженный Нифонт Цареградский, отвечая на вопросы одного брата, сказал: «Сын мой, до самого скончания века сего не оскудеют пророки у Господа Бога, равно как и служители сатаны. Впрочем, в последнее время те, которые поистине будут работать Богу, благополучно скроют себя от людей и не будут совершать среди них знамений и чудес, как в настоящее время, но пойдут путем делания, растворенного смирением, и в Царствии Небесном окажутся большими отцов, прославившихся знамениями; потому что тогда никто не будет делать пред глазами человеческими чудес, которые бы воспламеняли людей и побуждали их с усердием стремиться на подвиги. Занимающие престолы священства во всем мире будут вовсе не искусны и не будут знать художества добродетели. Таковы же будут и предстоятели монашествующих, ибо все будут низложены чревоугодием и тщеславием и будут служить для людей более соблазном, чем образцом, посему добродетель будет пренебрежена еще более; сребролюбие же будет царствовать тогда, и горе монахам, богатеющим златом... Многие, будучи одержимы неведением, падут в пропасть, заблуждаясь в широте широкого и пространного пути»³⁷.

Воистину, это сбывается сегодня в точности на нас, бедных! «Священники», «предстоятели монашествующих» «не будут знать художества добродетели»! Действительно, всюду все силы бросаются на одну внешность; в монастырях – на строительство, на пышность богослужения, на пение, иконы, оклады, утварь, внешний типикон, внешние правила и чины, на организованность. Но при всем этом как мало места в нашем труде отводится именно «художеству добродетели»! Как мало нам знакома действительная борьба со страстями! А ведь видов фарисейства очень много, и есть такие, что имеют наружность самую благочестивую и богоугодную. При всех этих налаженных и отточенных чинах и правилах вполне может оставаться простор и область покойного пребывания для многих и многих наших страстей, которые легко приспосабливаются к любым «трудным условиям» и находят для себя пастбища на самых крутых горах. Как мы сегодня бываем нетерпимы к нарушению внешних порядков и как спокойно проходим мимо зрения своих страстей! Как мы умеем красноречиво говорить на «духовные темы» и как бываем немногословны, когда собственная душа наша нуждается в обличении! Даже худшее! Как часто предстоятели видят страсти у своих подопечных, замечают что-то неладное, но «смежают очи», чтобы не усложнять взаимоотношения, не входить в горячую битву, ненароком не оттолкнуть человека, который весьма выгоден и полезен для внешнего улаживания дел, и отделываются легкими намеками на вредность того или другого пристрастия, а то и вовсе не считают болезненную наклонность вредной и даже иной раз помогают развивать какую-либо страсть. К сожалению, и такие случаи встречаются все чаще.

Очень важную истину открыл мне святой Феофан Затворник: все я недоумевал, как собрать мысли, как перестать развлекаться и расточаться на разные глупые мечтания. Оказывается, необходимы три главных приема. Первый – постоянно хранить чувство присутствия Божия, что Господь близ, что Он тебя всего видит, что Он совсем рядом. «В сем памятовании надо всячески укрепиться до того, чтобы оно было неотходно от внимания. Бог везде есть и всегда с нами, и при нас, и в нас есть. Но мы не всегда с Ним бываем, ибо не помним о Нем и, потому что не помним, позволяем себе много такого, чего не позволили бы, если бы помнили. Возьмите на себя труд навыкать этой памяти. Тут ничего особенного не требуется, только намерение принять и напрягаться помнить, что Господь в Вас есть, и близ есть, и смотрит на Вас и в Вас так же зорко, как кто смотрел бы Вам в глаза. Что бы Вы ни делали, все помните, что Господь близ и смотрит. Станете трудиться навыкать сему и привыкнете и, как только привыкнете или еще только мало-мало навыкать станете, увидите, какое спасительное действие происходит от этого в душе. Не забывайте только, что память о Боге надо иметь не как о всякой другой вещи, но соединять ее со страхом Божиим и благоговеинством. Благоговейными люди все от этого бывают»³⁸.

«Мысли ума нашего все обращены на земное, и никак не подымешь их к небу. Предмет их – суетное, чувственное, грешное. Видали вы, как туман стелется по долине? Вот это точный образ мыслей наших. Все они ползают и стелются по земле. Но, кроме этой низкоходности, они еще бурлят непрестанно, не стоят на одном, толкутся, как туча комарей летом. Между тем они не остаются без действия.

Нет, под ними лежит сердце, и от них в сие сердце непрестанно падают удары и производят соответственное себе действие. Какая мысль, такое и движение сердца. Отсюда то радость, то досада, то зависть, то страх, то надежда, то самоуверенность, то отчаяние – одно за другим возникают в сердце. Остановки нет, и порядка никакого, так же как и в мыслях. Сердце непрестанно дрожит от чувств, как осинов лист.

И на этом дело не останавливается. Мысль с чувством всегда рождает желание, более или менее сильное. Под мятущимися мыслями и чувствами беспорядочно мятутся и желания: то приобресть, другое бросить; одному подоброхотствовать, другому отомстить; то бежать от всех, то выступить на средину и действовать; в одном послушаться, а в другом поставить на своем, и прочее, и прочее, и прочее. Не то чтобы все это исполнялось, но загадки – то на то, то на другое – непрестанно роятся в душе. (Присмотрите за собою, когда, например, сидите Вы за работою; все это увидите происходящим в себе, как на сцене.)

Так вот какое у нас нестроение и смятение внутри. От него нестроение и в жизни, и мрак какой-то вокруг. И не ждите порядочной жизни, пока не уничтожите этого внутреннего нестроения. Оно и само по себе много зла причиняет, но особенно оно недоброкачественно потому, что к нему подседают бесы, и крутят, и мутят там внутри еще более, направляя все на зло нам и на нашу пагубу»³⁹.

«Если бы для исправления нашей внутренней жизни достаточно было захотеть и все бы там явилось в наилучшем виде, или дать слово и за словом тотчас явилось бы и дело, то Вам более не о чем было бы и хлопотать... Но таков уж закон нравственно-свободной жизни, наипаче в существе поврежденном, что и твердая решимость есть, и благодатная помощь готова, а все же надо напрягаться и бороться, и прежде всего – с самим собою. <...> Требуется и предлежит усиленный труд над собою, над своим внутренним, – труд и усилие, обращенные на то, чтобы царствующее внутри нестроение уничтожить и вместо него водворить порядок и строй, за чем последует внутренний мир и постоянное обрадовательное состояние сердца. <...> Внутри нестроение: это вы опытно знаете. Его надо уничтожить: этого вы хотите, на это решились. Беритесь же прямо за устранение причины сего нестроения. Причина нестроения та, что дух наш потерял сродную ему точку опоры. Опора его в Боге.

Итак, первое: надо навыкать непрестанному памятованию о Боге, со страхом и благоговеинством. <...> Всё с Господом будьте, что бы Вы ни делали, и все к Нему обращайтесь умом, стараясь держать себя так, как кто держит себя пред царем.

Скоро навыкнете, только не бросайте и не прерывайте. Если будете добросовестно исполнять это небольшое правило, то этим внутреннее смятение будет стеснено извнутри и хоть будет прорываться то в виде помыслов пустых и недолжных, то в виде чувств и желаний неуместных, но Вы тотчас будете замечать сию неправость и прогонять этих непрошеных гостей, спеша всякий раз восстановлять единомыслие о едином Господе»⁴⁰.

«Чтобы удобнее навыкнуть помятованию о Боге, для этого у христиан ревностных есть особый прием, именно непрестанно повторять коротенькую, слова в два-три, молитовку. Большею частию это есть: Господи, помилуй! Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную! <...> Ходите ли, сидите ли, работаете ли, кушаете, ложитесь спать – все твердите: Господи, помилуй! Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную! От долгого упражнения в этом слова эти так навязнут на языке, что сами собою будут повторяться. А это очень остепеняет парение и блуждание мыслей. Но опять не забудьте соединять с словом сим благоговеинство»⁴¹.

«Воодушевляю Вас! Возьмитесь поретивее и продолжайте не прерывая – и скоро достигнете искомого. Установится благоговейное внимание в едином Боге, а с ним придет и мир внутренний. Говорю: скоро, однако ж не чрез день или два. Потребуются, может быть, месяцы. О, когда бы и не годы! Просите Господа, и Он Сам Вам поможет.

В пособие к сему приложите и следующее: ничего не делать, что запрещает совесть, и ничего не опускать, что велит она делать, – большое ли то или малое. Совесть всегда есть наш нравственный рычаг. Что внутри нас детки наши – мысли, чувства и желания – предаются непозволительной резвости, причина сему, между прочим, и та, что совесть потеряла силу. Возвратите ей силу, изъявляя полную ей покорность. Вы теперь просветили ее, выяснив все, что Вам должно делать и чего не делать. Извольте же следовать сему неуклонно и так решительно, что хоть умереть, а ничего против совести не позволять себе сделать. Чем решительнее будете так поступать, тем могущественнее будет становиться совесть, тем полнее и сильнее будет она внушать Вам должное и отклонять от недолжного и в делах, и в словах, и в помышлениях, – и внутреннее Ваше будет спешнее упорядочиваться. Совесть с благоговейною памятию Божиею – биюший ключ истинной духовной жизни. <...>

Больше этих двух правил ничего и не требуется. Дополните только их терпением. Вдруг не придет успех, надо ждать, трудясь, однако ж, неутомимо. Надо трудиться и, главное, ни в чем не уступать себяугодию или мироугодию. Непрестанные будут противления начатому порядку. Надо одолевать их, следовательно, напрягать силы и, следовательно, терпеть. Облекитесь же в это оружие всемощное и никогда не падайте духом, видя неудачи. Все придет со временем. Воодушевляйтесь в терпении сею надеждою. Что это так бывает, оправдано опытами всех людей, искавших и содевавших спасение.

Так вот и всё! Памятовать благоговейно о Боге, следовать совести и вооружаться терпением с надеждою. Эго немногое – семя всего. Благослови Вас, Господи, так настроиться и стоять в сем настроении»⁴².

Как это все важно! И действительно, у нас чаще всего устанавливается неправильное воззрение на себя, на Бога, на мир окружающий от того, что уму всегда представляется, будто мы совсем одни, вокруг нас огромный холодный и чужой мир, а Бог где-то далеко-далеко, где-то за высоким небом, за едва видимыми звездами, где-то еще бесконечно дальше. Он, конечно, оттуда с высоты все видит, знает, но все-таки – издалека, свысока. Мы ищем «след» Его, «тень» Его в близком нам мире, чтобы как-то оживить в своем сердце память о Нем. Мы смотрим на иконы, на приближенный к нам Его образ, лик, писанный на доске красками из растертых камней, чтобы собрать свои чувства в один луч, направить его куда-то далеко в неизмеримую даль, и нам представляется, что наша молитва должна лететь в эту бесконечную высь, где-то там долго стучать в наднебесную дверь у пренебесного жертвенника, чтобы быть услышанной. Но наше молитвенное обращение к святым скорее достигает своей цели, наши святые ходатаи, если мы расположим их заступиться за нас, возьмут наши прошения, пойдут с ними (опять же далеко-далеко, высоко-высоко) и там будут просить за нас...

Но ведь все это образы, которые только отдаленно рисуют нам тень реальности. Беда, когда мы саму реальность начнем путать с ее тенью. Как уныло, вяло, безрадостно такое настроение, тем более что молитва наша и без того не имеет горячности и дерзновения. И как меняется все, когда вспоминаешь, что Бог здесь же, рядом, совсем близко к тебе, ближе всех и всего. Он «вокруг» и «внутри» – и всюду! Он весь здесь же, сейчас же, во всей Своей полноте, в трех Лицах – Отец, Сын, Дух Святый! И Он не только слышит мою молитву сразу же, но даже прежде, чем я успеваю ее произнести, знает мою мысль прежде, чем я сам успеваю ее рассмотреть, облечь в слова. Он ближе к моей душе, чем я сам. Он видит меня лучше, чем мое внутреннее око, – видит насквозь; как я могу видеть сосуд из прозрачнейшего стекла на ярком свете, так Он видит меня всего здесь же, сейчас же, в каждое мгновение моего бытия. Он весь здесь и всюду во всем Своем могуществе, славе и силе! И мы отдалены от Него не местом, не расстоянием, не временем, а лишь грубостью, дебелостью, омраченностыо своего падшего состояния. Нам не дает видеть Его, Его славу и сияние чехол грубой, оземлянившейся, поработившейся праху душевности, словно мешок из плотной ткани, как смирительная рубашка, наброшенная на наше возгордившееся, вознесшееся «я».

Потому-то и надо не устремляться сердцем и умом за пределы видимого мира, в «далекую высь», чтобы там докричаться до Бога, но собирать их воедино, сосредоточивая в самой сердцевине нашей жизни, здесь смиренно звать и днем и ночью Того, Кто ближе всех и всего к нам, Кто душе необходимее и вожделеннее всех и всего. Именно для этого взираем смиренно на иконы, чтобы, тут же потупив взор, искать Того, Кто промелькнул тенью, – вернее, блеснул светлым лучом сквозь писанный красками лик: искать Его через глубину своего сердца здесь же, в самой близкой к душе, касающейся ее области духа. Потому обращаемся к святым, просим их помощи, ходатайства, что здесь же – у души – те запертые двери, в которые надо стучать непрестанно, что здесь же надо присидеть запертым вратам в надежде, что стучащему отворят⁴³ и ходатаи могут исходатайствовать скорейшее их отворение. Но все это здесь же, совсем близко от нашего сердца! Царствие Божие внутрь вас есть⁴⁴; войди в клеть твою и затвори двери и помолись втайне⁴⁵; и Мы приидем и обитель у Него сотворим⁴⁶. Как все близко, как рядом, – кажется, только руку протяни и прикоснешься. Как это важно для оживления внутренней жизни – чувство вездеприсутствия Божия. Пожалуй, здесь ключ к внутренней жизни, здесь и дверь в нее.

На наши сомнения и страхования, мол, «жизнь в нашей обители духовно не налаживается, монастырь устраивается наружно, но внутренняя жизнь не зачинается», говорят: терпите, лучшего и удобнейшего места для иноческой жизни все равно не найти!

Да, у нас большие удобства и даже многие преимущества перед другими обителями: мы живем, как «птахи Божии», мы свободны, ничем не обременены, можем сами определять образ монастырской жизни, по собственному рвению составлять ее распорядок, никто не вмешивается в это, не навязывает своих понятий и взглядов. Во многом наши условия напоминают ту независимую, свободную обстановку, в какой зарождались самые древние монашеские общины и которая теперь – редкость. Но монашество не «лепится» по собственному вкусу и настроению! Это не «композиция на свободную тему» (какие задавали нам когда-то на уроках живописи)! Это не вольная импровизация на струнах старинного музыкального инструмента, нечаянно оказавшегося в руках современного любителя изысканных переживаний!

Монашество – чудесный напиток, некое таинственное целебное питие, составленное по древнему рецепту, приготовленное святыми людьми, духом коснувшимися вечного. Это питие составлено не только человеческими мудростью, усилием, поиском, но под водительством, покровом благодатной силы Духа Божиего. Это особенный, сокровенный союз, заключенный возревновавшим о Боге человечеством и Самим Творцом, любящим любящих Его⁴⁷, щедро одаряющим благодатью желающих приблизиться к Нему с любовью. Этот союз, это обетование, этот священный договор, подробно «оговоренный» с обеих сторон, невозможно составлять вновь, самочинно изобретая новые условия для сего сближения с Творцом. Это питие никто не может приготовить сам, и его можно только благоговейно почерпывать и пить, но брать его надо там, где оно уже есть, есть на самом деле, а не мечтательно, у того, кто сам его почерпнул у прежних отцов. Не научиться монашеству только из книг, не найти его и в старом заброшенном монастыре, где только руины, намоленные стены, где все напоминает о тех, кто пил это питие, «пьянел» им, делался «буиим» для мира сего и, едва касаясь земли, все помышления сердечные имел горе. Один раз прикоснуться и вкусить ценнее, чем тысячу раз слышать и сто – видеть. Необходим урок, живое общение с истинными монахами, живая цепь; необходимо вплестись в нее, накрепко сомкнуться с последними звеньями, обвить их любовью, доверием, послушанием! Только тогда можно зажечь от древнего светильника и свою лампаду, засветиться тем же благодатным огнем. Самодеятельность здесь подобна чуждому огню, который Надав и Авиуд, сыны Аароновы, принесли пред Господа, огню чуждому, который Он не велел им приносить: и вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они⁴⁸.

Монах по книжкам только красивая иллюстрация к этим книжкам, надуманная живописцем...

Как я убедился, для того, чтобы соединиться с Богом, нужно сначала освободиться от мира и возлюбить подвижничество ради Бога, чтобы получить благодать и постепенно стать земным ангелом, конечно, подвизаясь со смирением, потому что черные ангелы Люцифера подвизаются больше всех, но что пользы – у них совсем нет смирения.

Перед тем, как начать ангельское жительство, человеку нужно хорошо усвоить, что, будучи монахом, он больше поможет себе и миру через молитву и молчаливую проповедь (через пример), даже материально (опять-таки через молитву), простирая руки к небу и собирая облака, чтобы выпал дождь, если наступила засуха, а не простирая руки к богачам, чтобы потом помогать беднякам.

И уж конечно не следует терпеть в обители голых туристов, чтобы собирать деньги и затем одевать бедных людей, потому что это уловка лукавого, хотящего отчуждить монаха от благословений Божиих и обмирщить его. Подлинное же удаление монаха от мира ради Христа делает его богатым добродетелями.

Те, которые по благодати Божией достигли познания суетности этой жизни, получили наибольшее дарование. Для них не является необходимым дар прозорливости, потому что человеку достаточно предвидеть спасение своей души⁴⁹ и предпринимать наилучшие духовные меры, чтобы спастись.

Помысел говорит мне, что наибольшим врагом спасения нашей души, даже большим, чем сам диавол, является мирской дух, потому что он сладко влечет нас к себе, но в конце концов приносит нам вечную горечь. А если бы мы увидели самого диавола, то нас охватил бы страх, и мы вынуждены были бы прибегнуть к Богу, обеспечивая себе таким образом рай.

Монахи, которые соревнуются в мирском прогрессе с мирянами, показывают тем самым, что ошиблись в выборе своего пути. Да и сами они могут удостовериться в этом из мирского беспокойства в душе, которое испытывают.

Самым большим беспорядком в монастыре является мирской порядок с военной дисциплиной, которая не только утомляет, особенно современный уставший мир, но и изгоняет святую простоту и расточает все духовные и телесные силы на земное, из-за чего человек забывает Бога. Тогда как мы видим великую простоту Божию, простирающуюся и на Его творение, например на Его небесные фонарики (звезды). С какой простотой Божественная рука рассыпала их, не используя отвеса и уровня, и как люди отдыхают, глядя на них! Тогда как мирские фонари, выстроенные в ряд, очень утомляют.

Поэтому если мы хотим жить по-ангельски, то должны избегать не только мира, но и мирского духа и подвизаться по-святоотечески, чтобы легко совершить духовный взлет. Даже толстые куры – если бы могли удалиться от того места, где копаются в мусоре, от обильной пищи и человеческого порядка в миленьких курятниках и похудели – могли бы летать, как птицы небесные.

Внешнее безмолвие в соединении с рассудительным подвижничеством очень быстро приносит также внутренний покой (мир, души), без которого невозможна тонкая духовная работа, потому что насколько удаляется человек от мира, настолько мир удаляется из его души, и тогда мирские помыслы исчезают, ум человека очищается, и он становится человеком Божиим.

Очистившийся монах, который, будучи живым, облекается в черный саван (рясу), умирает для мира и через таинство ангельского образа⁵⁰ внутренне облекается в покаяние, – совершает этим самое великое в своей жизни чудо, и ему уже не нужно совершать другие чудеса в своей жизни.

Помысел говорит мне, что большую ценность имеют живые иконы, ставшие ангелами, нежели те, которые пишут лучшие иконописцы. Однако монахи, которые не подвизаются, чтобы стать ангелами, но ложно успокаивают себя только тем, что поменяли место жизни, мирское имя и одежду, хотя не изменились при этом внутренне, похожи на тех несчастных душевнобольных, которые одевают военную форму, офицерскую фуражку, сами вешают себе награды (изображая из себя генералов) и любуются собой, но мирские люди только смеются над ними.

Большое воодушевление и небольшой эгоизм простительны новоначальным монахам, если они юны возрастом: так и малые дети радуются своим первым зубам и первым шагам. А взрослым это уже неприлично.

Нам не принесет пользы одно лишь хорошее начало, которое мы полагаем, уходя из мира, если мы не закончим хорошо – на небе.

Древние святые отцы были очень внимательны, подвизались с великим самоотречением, уклонялись от мира, воздерживались от всего, очень любили Бога и всякую духовную пищу дня спасения своей души и предпочитали пресную вареную пищу для плоти, и таким образом становились святыми. Но в наше время, к сожалению, многие из нас не имеют горячей веры и любви к Богу и поэтому остаются безразличными к подвижничеству, пренебрегают пресной пищей и таким образом, постепенно, сами того не замечая, становятся «пресными» отцами⁵¹.

Мирские люди усиленно подвизаются на стадионах, стараясь преуспеть в суетном: метают ядра и копья, ногами и головой подбрасывают мяч в воздух и бьют воздух. Напротив, для монахов подвиг имеет большой смысл, потому что с его помощью они стремятся совлечь с себя ветхого человека, борясь одновременно с душевными страстями (через внимание к чувствам, молитву, соединенную со всегдашним смирением и любовью даже к врагам, – то есть способом, совершенно противоположным мирскому), побеждают крепких демонов и увенчиваются от Христа. Таким образом они получают рай, а не никчемный мирской кубок.

Православное воздержание и вообще духовные упражнения всегда направлены к наивысшей духовной цели – к освящению души. Тогда как другая, мирская, аскеза, как, например, у прельщенных йогов и так далее, направлена на то, чтобы тело сделать гибким, для того чтобы выкручивать себе руки и ноги, как у бумажного карайоза⁵², и получать похвалы неразумных людей, а затем издевательства насмешливых демонов.

Подвижничество, совершаемое ради любви Христовой, скрывая в себе стремление к спасению души, которую любит Христос, очень услаждает и покоит своей утомительностью душу, укрепляет тело, а также приносит бесстрастие, потому что благодаря ему смиряются бесчинные движения тела, и тогда оно может обходиться меньшим количеством пищи, ибо этого бывает достаточно, когда в душе мир, а в теле – кротость.

Разнообразие блюд, и особенно жирных, неприлично не только монахам, но и благочестивым мирянам, за исключением, конечно, праздников – ради радости дня, во славу Божию, – или случаев, когда нужно оказать гостеприимство по любви. Речь не идет также о больных, потому что для них пост может быть отменен: им достаточно славить Бога в своих болезнях, чтобы увенчаться, подобно святым мученикам.

Для здоровых юношей воздержание является самой крепкой уздой против страстей, необходимой для того, чтобы господствовал дух и царил двойной мир. Тогда в чистоте сердца они могут уже чисто смотреть на людей, как ангелы смотрят на ангелов. Те же, которые не воздерживаются и живут необузданно, даже на ангелов смотрят плотски, как жители Содома⁵³, удалившиеся от Бога. Естественным следствием этого является то, что любящие свою хорошо откормленную плоть и удобства жизни любят людей плотски и их духовно разрушает собственная плоть.

Хотящие, чтобы их плоть была как скелет от подвижничества, тем самым почитают ее, как святые мощи, и любят ее, как доброго друга своей души, а также всех людей любят тогда непорочной любовью как образы Божии, как своих братьев.

Невинный младенец смотрит на все невинно, и все смотрят на него, как на ангелочка, даже если он нагой, потому что он одет божественной благодатью невинности. Взрослые же – если не станут немного невещественными благодаря подвижничеству, чтобы к ним пришла божественная благодать непорочности, – будучи хоть немного обнаженными, сильно соблазняют плотских людей, а духовным людям кажутся очень бесстыдными.

В общении с мирскими людьми нужно быть очень осторожными, никогда не допускать вольности и не позволять им вмешиваться в духовные вопросы, чтобы не повредить себе и им, потому что у них другой устав и другой канонарх...⁵⁴

Чистые помыслы очень очищают душу и делают бессильным все оружие блудного беса. Тогда враг не может уже вести брань ни с помощью помыслов, ни через плотское возбуждение, и эта детская невинность предохраняет человека от опасности лучше всего остального, потому что тогда в чистом теле сохраняется чистая душа, а в чистой душе пребывает благодать Божия.

Те, которые принимают нечистые помыслы, а также пекутся о плоти, питая ее и покоя, и при этом говорят, что лукавый борется с ними по зависти, клевещут на диавола.

Те, которые без уважительной причины пренебрегают своими духовными обязанностями и остаются безразличными к своим мелким грехам, очень скоро, рухнут, как деревья, которые вдруг падают от множества червей, а не от топора.

В мире нет человека сильнее, чем тот, кто сражается с человекоубийцей⁵⁵ и безжалостно бьет свои страсти, отсекая их и духовно освобождаясь от рабства страстей.

Если человек сурово подвизается, но не может отсечь свои страсти, то обычно это значит, что в нем есть гордость, которая постоянно пускает свои ростки. Иногда страсти не отступают, так как у нас есть предрасположенность к гордости или же Бог испытывает нас, чтобы мы подвизались еще больше, получили большую награду и чтобы благодаря этому утешились малодушные и боязливые, чтобы они стали мужественными, подвизались и не отчаивались, видя, как другие преуспевают, а сами они остаются на месте.

Часто Благий Бог, чтобы мы не потерпели вреда, не показывает нам наших противников, потому что подвизающийся каждый день вступает в брань со все большим и большим количеством бесов. Насколько больше сил мы прикладываем к тому, чтобы с корнем вырвать страсть, настолько больше врагов собирается и тащит ее снизу за корни. Тогда, хотя продвижения не видно, оно тем не менее существует и душа преуспевает сильнее, потому что больше смиряется, больше подвизается и понуждает себя прибегать в молитве к Богу. В этом смиренном состоянии разочарования (в себе самом) кроется хорошее духовное состояние.

В начале духовной жизни Бог из любви не попускает человеку познать свою греховность и множество благодеяний Божиих, для того, чтобы он не отчаялся, особенно, если он – чувствительное создание Божие. Поэтому не будем отчаиваться, но всегда с надеждой, смирением и ревностью будем подвизаться, и тогда все наши страсти по благодати Божией постепенно уйдут, потому что грозовые тучи не остаются на небе постоянно, но уходят, и опять появляется солнце. Надежда и терпение изгоняют зиму с ее холодами и приносят весну с хорошей погодой, которая разогревает землю солнечными лучами и постилает свой зеленый ковер. Не будем ожидать духовной весны, пока не переживем духовной зимы, чтобы умерли все духовные насекомые. Не будем ждать того, чтобы в нас выросло божественное, если сначала не умрет человеческое, то есть, пока земля, заросшая мирской травой, не будет духовно перепахана, и пока в нее не упадет зерно пшеницы, чтобы произвести настоящие пшеничные стебли, которые приносят обильный плод.

Конечно, плуг земледельца пашет настолько глубоко, насколько позволяет земля. Если послушник неподатливый, он самому себе вредит тем, что мешает земледельцу⁵⁶ пахать глубоко. И естественно после этого, что в саду его сердца много пырея. Старец не несет ответственности за это, потому что его ответственность соразмерна послушанию, которое оказывает ему послушник.

Старец является зеркалом послушника. Если послушник не отражает своего сердца в старце, то неизбежно будет осмеян миром за покрывающие его грязные пятна. А уголек для каждения, хотя и весь черный, но когда попадет в руки пономаря, и тот его сначала разожжет, чтобы из него вышли дым и сера, а затем положит на него ладан и принесет жертву Богу, – наполняет храм благоуханием.

Юноши, которые не ощущают необходимости послушания, чтобы предохраняться советами старших от искушении, но свободно живут по своей воле, вскоре получают от врага смертельные раны, и он берет их в плен, потому что мирская свобода ведет к духовному рабству.

Сумевшие отсечь свою волю с большой легкостью рассекают путы страстей и освобождаются от духовной оккупации человекоубийцы. Для монаха следствием следования своей воле бывает прелесть. Мирянин же, который верит своему помыслу, обычно заканчивает в психбольнице.

Самого большого успеха лукавый достигает тогда, когда ему удается хотя бы немного испортить помыслы послушника относительно его старца. Тогда новоначальный падает сам, как обрушивается купол, если вынуть из его вершины один кирпич.

Те, которые с простотой вверяют себя своему духовному отцу, продвигаются вперед в полной безопасности и не устают (потому что старец несет их на своих плечах) и с радостью достигают рая. Тогда как с послушниками, которые пытаются избежать послушания, случается то же, что с резвыми бычками, которые постоянно дергают за привязь, пока не вытащат кол, и потом, как сумасшедшие, бегут за ограду, запутываются в кустах и, если кто-нибудь им не поможет, то – Боже сохрани! – погибают, задушенные ветками.

Новоначальный не должен ни подвизаться по своей воле, но только под наблюдением старца, ни отрываться по своей воле от братии, будучи еще незрелым, чтобы якобы больше подвизаться в пустыне, потому что незрелые смоквы, когда их срезают с дерева, становятся негодными и вместо меда источают молоко, показывая этим, что еще нуждаются в «кормлении грудью». Как младенцы нуждаются, чтобы мать два-три года кормила их своим молоком, чтобы они выросли телесно, так и новоначальный должен «питаться молоком» в обители, где принял постриг, по крайней мере три года, а потом Бог благословит его на отшельничество, если пустыня будет полезна его душе.

Новоначальный не должен эгоистически принуждать себя к подвижничеству, потому что не получит духовной пользы, но лишь повредит себе телесно и станет ни на что не годным. Так и незрелая дыня не поспеет оттого, что ее будут много мять, но поспеет в свое время и сама обнаружит свою зрелость ароматом. Те, которые подвизаются эгоистически, с самонадеянностью, мучаются и подрываются на мине самонадеянности. Те же, которые подвизаются со смирением и подчиняются с благоговением, уже в сей жизни вешают небесный мед, который беспрестанно источается в их сердцах от этого духовного сжатия – благоговения⁵⁷ (страха Божия).

Послушник вначале должен быть очень внимательным, чтобы не быть нерадивым, но положить доброе начало, потому что если при изготовлении свечи ее фитиль впитает воду, то будет негодным, сколько его ни погружай в расплавленный воск, так как все время будет шипеть. Так и послушник, если не положит доброго начала, постоянно будет роптать, мучиться сам и мучить других.

Дерзость является наибольшим врагом послушника, потому что изгоняет благоговение, за чем следует бесчувствие с непокорностью и безразличием вначале к мелким грехам, к которым он привыкает и на которые смотрит уже как на естественные, но при этом в глубине души не имеет покоя, а одну лишь тяжесть. Он даже не может понять, что с ним происходит, потому что его сердце покрыто жиром, и не чувствует своего упрямства. бесчувственного человека сколько ни бей, у него будет болеть только тело. Тогда как чувствительный и ревностный получает глубокую рану даже от одного слова, чувствует даже самый мелкий свой проступок, часто считает его большим прегрешением и страдает от духовного кровотечения, когда жестокие люди безрассудно пытаются очистить его маленькую ранку своими грубыми ногтями.

Послушнику, у которого есть духовные микробы, горячая любовь вначале обычно вредит, тогда как внешне холодное сердце старца дезинфицирует его и вносит в его душу благоговение с помощью этого божественного утеснения внешней холодностью.

Очень чувствительный и ревностный послушник имеет нужду в большой любви рассудительного старца, чтобы тот притормаживал его ревность и он не повредил бы себе сразу своим подвижничеством. Так и альпинисты постепенно увеличивают время своих переходов, хотя в первые дни у них много энергии, и таким образом поднимаются на высокие вершины, не выбиваясь в первые же дни из сил на половине пути.

Если у старца нет большого опыта, но зато есть большая любовь и великое смирение, он сильно помогает своим духовным чадам с помощью опыта более опытных, с которыми советуется, а также с помощью благодати Божией, которую постоянно получает за свое великое смирение. Однако, если человек, не достигший зрелого возраста, начинает набирать себе молодых послушников, то тем самым обнаруживает великую гордость, которая пропитала его до мозга костей, и уподобляется младенцу, который рождается с бородой (уроду), а те, которые следуют за ним, показывают этим повреждение своего ума или сердца.

Те, которые не имели возможности жить в подчинении у старца, но имели доброе расположение и внутренне покорный дух, тоже получили великую благодать Божию.

Духовно больны некоторые священники, которые изучают психологию, чтобы помогать душам (человеческим искусством). И удивительно, что их учителя-психологи не верят в Бога и не признают существования души или признают своим особым образом (почти все). Этим подобные священники показывают, что больны духовно и нуждаются в святоотеческом обследовании. Выздоровев, они сами будут различать эту духовную болезнь и одновременно познают благодать Божию, чтобы впредь использовать в отношении страждущих душ действие божественной благодати, а не человеческое искусство.

Когда человек получает помощь и начинает верить в Бога и будущую жизнь, то есть начинает понимать глубочайший смысл жизни, кается и изменяет свою жизнь, тогда к нему немедленно приходит божественное утешение вместе с благодатью Божией, которая изменяет его и изгоняет всю его дурную наследственность. Так было со многими людьми, которые покаялись, подвизались с ревностью и смирением, получили прощение грехов, стали святыми, и сейчас мы с благоговением почитаем их и просим их молитв, хотя прежде они и имели множество страстей и дурную наследственность.

Например, хотя преподобный Моисей Мурин и был прежде самым кровожадным разбойником с наследственной злобой, однако, как только он уверовал в Бога, покаялся и начал подвизаться, сразу же исчезли все его страсти, его посетила благодать Божия, и он удостоился принять даже дар пророчества. Тонкостью своих духовных чувств он превзошел даже Арсения Великого, который происходил из знатнейшей аристократической римской семьи, имел наследственные добродетели и большую научную образованность.

Следовательно, благодать Божия – это все, и душе может помочь только благодатный духовник, имеющий веру, любовь, сострадание к душе, поскольку знает ее великую ценность. Он помогает ей в покаянии, приносит ей облегчение с помощью исповеди, освобождает ее от гнетущей ее тяжести и ведет в рай. Он устраняет помысел, которым лукавый мучает чувствительную душу, и она исцеляется. Нет большей болезни в мире, чем помысел, то есть когда диавол внушает человеку с помощью помыслов, что с ним что-то не так. В таких случаях нет лучшего врача, чем опытный духовник, который своей святостью вызывает к себе доверие и отгоняет все эти помыслы от чувствительных созданий Божиих, исцеляя души и тела без лекарств – одной лишь благодатью Божией – и обеспечивая им рай.

Однажды отец Феофилакт из Нового скита видел, как сатана с высунутым языком обходил каливы скита и дразнил монахов: «Ха, ха, ха! Оставили монахи молитву и стали суетливыми, как миряне. Постоянно заняты работой...»

А когда некоторые монахи установили в скиту телефонную станцию, отец Феофилакт видел святого Иоанна Предтечу, который был очень опечален.

Как же не печалиться святому Иоанну Предтече и всем святым отцам Афонским, когда некоторые монахи в жизненных удобствах подражают больше мирянам, чем святым отцам, которые с ревностью подвизались Христа ради и не только сами стали святыми, но и сделали святой дикую гору Афон, так что она стала называться Святой Горой, и мы сегодня похваляемся тем, что являемся святогорцами!

Когда один монах впервые привез на Святую Гору кур, ему явилась Божия Матерь и сказала: «Ты пришел сюда, чтобы разорить Мой сад?»

Также когда другой старец из скита святой Анны привез было козу, чтобы его больной послушник мог пить молоко, коза вместо молока стала доиться кровью. Когда старец понял свой проступок, то есть, что Матерь Божия не хочет, чтобы в Ее саду были козы, то раздобыл для своего послушника сгущенного молока.

Как мы видим, раньше Божия Матерь обличала зачинщиков зла. Теперь же с чего Ей начать Свои обличения, когда мирской дух так умножился в Ее уделе! Сейчас Она, как Добрая Мать, просто нас терпит.

Высоко в скиту святой Анны, в каливе святого Пантелеймона, подвизался преподобный Геронтий, основатель скита, бывший до этого игуменом монастыря Вулевтириев⁵⁸. Так как в тех местах не было воды, а его послушник постоянно из-за этого роптал, преподобный Геронтий помолился и попросил Божию Матерь извести из скалы немного воды для питья. Пресвятая Богородица, как Заботливая Мать, конечно же, услышала его и извела воду из расщелины в скале, неподалеку от их келлии. Эта вода была святой.

Однако позже послушник преподобного захотел разбить сад. Он принялся разравнивать склон, носить землю и постепенно начал отходить от духовной жизни, пренебрегая своими духовными обязанностями и молитвой за весь мир. Также он решил расширить киркой расщелину в скале, из которой текла вода, чтобы вода текла сильнее, и он мог бы поливать ею свой сад.

Тогда ему явилась Божия Матерь и сказала: «Раз тебе нужны сады, тогда носи воду снизу на своей спине».

С тех пор и до сего дня святая вода течет ниже.

Однажды один рыбак решил принести благоговейному отцу Мине из скита святой Анны свежей рыбы для престольного праздника его каливы.

Старец захотел узнать, когда он ее поймал, ибо было воскресенье. И вот он спрашивает рыбака:

– Когда ты поймал эту рыбу?

Тот отвечает:

– Сегодня утром. Она свежая-пресвежая!

Тогда старец Мина говорит ему:

– Дитя мое, я не могу ее купить. Она запретная, потому что ты поймал ее в воскресный день.

Рыбак не мог взять этого в толк. Тогда старец говорит ему:

– Хочешь в этом убедиться сам? – Брось одну рыбешку коту и увидишь, что тот не станет ее есть.

И действительно, кот посмотрел на рыбу с отвращением и даже не притронулся к ней. Для рыбака это было большим вразумлением, и с тех пор он начал почитать воскресные дни и большие праздники.

Отец Мина был настоящим монахом, отличавшимся особым благоговением и усердием к подвигам. Вкушал он один раз в день, после девятого часа⁵⁹, и пища его была без растительного масла. К тому же он был очень смиренным, и потому в нем обитала Божественная благодать.

* * *

Так как небесная жизнь людей будет ангельской, некоторые усердные юноши и девушки начинают ее еще в этой жизни, становясь монахами и монахинями и живя в девстве, нестяжании и послушании.

* * *

Ангельский образ один как для монахов, так и для монахинь: нет мужеского пола, ни женского⁶⁰.

* * *

Чтобы в наших сердцах выросло монашеское мудрование, предварительно должно умереть и стать перегноем наше мирское мудрование. А для того, чтобы умертвить страсти, мы должны размышлять о смерти и Суде и с ревностью потерпеть страдания ради Христа, Который много пострадал даже до смерти, чтобы нас искупить.

* * *

Хорошо, если монах умрет в той же обители, где начал монашескую жизнь в покаянии, но – в покаянии.

* * *

Кто знает о великом достоинстве ангельского образа, тот не стремится к другим званиям. Если ты станешь настоящим монахом, то будешь иметь духовную радость как на земле, так и на Небе. А если нет, над тобой будут смеяться мирские люди и о тебе будут печалиться Ангелы.

* * *

Монах, который живет по-мирски, в жизни своей несчастен и постоянно страдает. Также и перед Христом будет стоять вопрос, где его поместить в будущей жизни: с монахами или с мирянами?

* * *

Монах – это свет, маяк на скале, а не фонарь для мира.

* * *

Когда монах Христа ради отказывается видеть людей, он видит множество людей и Божественным образом молитвой помогает им в делах, которые не могут быть исполнены человеческими средствами.

* * *

Монахи – это связисты⁶¹ нашей Церкви. Поэтому они удаляются подальше от мирских помех, чтобы иметь постоянную связь со Христом в молитве и помогать другим людям.

* * *

Если монах с гордостью сравнивает себя с мирскими, то падет и станет мирянином. А если со смирением призывает милость Божию, подвизается и всех людей считает хорошими и святыми, – подражает святым.

* * *

Для того чтобы душа духовно воскресла, человек должен распяться, чтобы умерли его душевные страсти и прежде всего эгоизм – бесчинное дитя гордыни, которое препятствует Божественной благодати и разбивает человеку лицо.

* * *

Ради духовного преуспеяния монах должен оставить рассудочность, смириться и поработать сердцем, а монахиня должна оставить зависть и тому подобное, духовно возмужать и руководствоваться рассудком, чтобы притормаживать сердце.

* * *

Не считайте духовный труд над самими собой пустой тратой времени, потому что он является духовной необходимостью для вас самих, а также приносит большую пользу вашему ближнему.

* * *

Будьте внимательны, чтобы не приобрести себе имени, потому что оно станет наибольшим врагом вашего безмолвия. Монаху нужно быть еще внимательнее, чтобы не приобрести имени за внимательную духовную жизнь, потому что иначе из-за мирских похвал он потеряет все свои труды. Тогда как, если человек покается после невнимательной жизни, может искупить некоторые свои грехи благодаря тому, что упал в глазах людей.

* * *

Если человек творит добро и делает это известным для других и гордится, то он уже получает за него мзду, трудится впустую и впадает в грех.

* * *

Монах, мудрствующий по-мирски, очевидно, избрал не тот путь: хотя он направился ко Христу, его душа идет в мир.

* * *

Монахи, которые постоянно заняты излишними стройками и мирскими обустройствами, показывают, что они земные кирпичи, брение, но никак не Божественный ум.

* * *

Простые постройки и неказистые вещи мысленно переносят монахов в пещеры и незатейливые келлии святых отцов, благодаря чему они получают большую духовную пользу. Тогда как мирские – напоминают мир и делают монахов в душе мирянами.

* * *

Святые афонские отцы, как и мы, были людьми. И Афон был дикой горой, как и другие горы. Но поскольку наши отцы с ревностью подвизались, то сами стали святыми и гору освятили, так что она стала называться Святой Горой, и мы сейчас похваляемся тем, что являемся святогорцами.

* * *

Наши святые отцы освятили пустыню, превратив ее в духовное государство, а мы, к несчастью, превратили ее в мирское государство.

* * *

Всякий мирской порядок в монашестве есть большой духовный беспорядок. .

* * *

Брат, не желай приспособить тихую пустыню к своему беспокойному мирскому духу, но чти пустыню, чтобы она своей безмятежностью помогла тебе опустошиться от твоих страстей и получить благодать Христову.

* * *

Если хочешь стать исихастом и жить в безмолвии, сначала стяжи внутреннее безмолвие среди внешней суеты и чистые помыслы.

* * *

Новоначальный, отрывающийся от братии, ради того чтобы стать безмолвником, похож на неспелую смокву, которая отрывается от дерева, хотя из нее еще течет молоко. Ясно, что она еще нуждается в молоке.

* * *

Раньше, когда было больше старцев, молодые монахи тоже преуспевали духовно. А в наше время, когда большинство из нас просто старики, что делать молодым?

* * *

В старые времена наши отцы имели подвижнический дух. Они много постились и предпочитали пресную пищу⁶², и потому были и святыми, и здоровыми. А мы в наше время избегаем подвигов и пресной пищи, и сами становимся пресными. Даже курица, если бы не копалась в земле и похудела, могла бы летать, и ястреб тогда не мог бы ее поймать.

* * *

Человек, идущий с тяжелой ношей, ждет момента, когда сможет ее сбросить. Насколько же тяжелее постоянно носить на себе излишний вес, возникающий от многоядения и к тому же вредный для здоровья!

* * *

Аскетичный человек видит в своей подобной скелету плоти друга своей души, помогающего ему в ее освящении. А упитанный делает из плоти врага души, воюющего с ней. Тогда лукавый ищет удобный случай для того, чтобы начать бомбить его постыдными помыслами.

* * *

После поста хлеб сладок. После бдения сон сладок. А при усталости и на твердом камне можно отдохнуть лучше, чем в кресле.

* * *

Насколько человек избегает человеческого утешения, настолько к нему приближается Божественное.

* * *

Если бы люди жили просто, по-евангельски, со Христом, тогда они непрестанно услаждались бы Христом, их бы не мучило мирское душевное беспокойство, они бы не отравляли себя успокоительными лекарствами и не вели растительную жизнь.

* * *

Человеческие удобства, превзойдя всякие границы, превратились в неудобства⁶³. Умножилось число машин, умножились и заботы, и из человека это сделало машину. Теперь машины и железо командуют человеком, а поэтому и людские сердца стали железными.

* * *

Мирской прогресс вместе с греховной свободой принес духовное рабство. Духовное подчинение воле Божией есть душевная свобода, а в духовном руководстве старца – Божественная безопасность.

* * *

Духовный отец несет ответственность настолько, насколько подчиняется ему послушник.

* * *

Новоначальный монах – как чистая магнитофонная кассета: за него будет спрошено со старца.

* * *

Подчинение состоит не в том, чтобы послушник оказывал внешнее послушание, но в том, чтобы он с радостью подчинял свой разум духу старца.

* * *

Кто держится за свою волю, изгоняет волю Божию и препятствует действию Божественной благодати.

* * *

Смиренный человек, так как не имеет своей воли и эгоизма, принимает Божественное просвещение, а принимая со смирением советы, становится мудрым.

* * *

Человек может подчиниться другому либо из благоговения к нему, либо из страха перед ним. Подчинение из благоговения – духовное, а подчинение из страха – это военная дисциплина.

* * *

Если каждый из нас не исправится, с тем чтобы в мире умножилось добро, тогда каким образом добро сможет победить добрым способом?

* * *

Не понуждайте себя эгоистически к подвигам сверх сил, вызывая у себя в душе тяжесть. Христос – это любящий Отец, а не тиран. Христос радуется нашему ревностному подвигу.

* * *

Если мы не можем подвизаться много или вообще не можем подвизаться, тогда, по крайней мере, смиренно признаем это и будем просить милости Божией. Если бы это признание не было нам полезно, то Христос не просил бы от нас и его.

* * *

Чтобы услышать Божественное вещание Слова Божия и благодаря этому измениться, нужно самому повернуть ручку «приемника» на ту же частоту, на которой через Священное Евангелие вещает Христос, и с благоговением исполнять Его Божественные заповеди.

* * *

Одно дело – благоговение, и другое – внешнее благочестие. Так и православное восточное благоговение отличается от западного европейского внешнего благочестия. Благоговение имеет Божественную благодать, а внешнее благочестие – человеческий ум.

* * *

В наше время, когда везде такое брожение умов, мы оставили святоотеческие книги и взяли в руки журналы, которые вносят в умы еще большую путаницу. Большинство из нас оставили Священное Евангелие и все – опытные и неопытные – ухватились за Пидалион⁶⁴. Из-за этого волны так и бьют в борт священного корабля – нашей Церкви.

* * *

Хорошо читать духовные книги, но еще лучше применять прочитанное на практике – жить духовно.

* * *

Настоящий человек не тот, кто правильно говорит, но тот, кто живет правильно, по-евангельски.

* * *

Раньше люди были пунктуальными⁶⁵, искренними, порядочными и так далее, а материальные вещи были дешевыми. В наше же время, к сожалению, люди потеряли пунктуальность, а материальные вещи подорожали.

* * *

Раньше христиане перед всяким делом осеняли себя крестным знамением, а перед важными делами много молились. В наше же время большинство из нас, к сожалению, не только не молится перед важными делами, но даже не думает об этом, а за наши безрассудные поступки расплачиваются другие.

* * *

Всякая благая мысль, которая приходит человеку в голову свыше, – от Бога. Наше только то, что идет у нас из носа при насморке.

* * *

Будет ли кто зеркалом или же просто крышкой от консервной банки, – если на него не упадет солнечный луч, он не сможет засиять.

* * *

Не смущайтесь, если вам в наследство от родителей достались какие-либо недостатки, но также не гордитесь наследственными добродетелями, потому что Бог спросит с нас за труд, который совершил каждый над своим ветхим человеком.

* * *

Если спокойный характер способствует духовному преуспеянию единожды, то гневливый – многократно. Достаточно лишь силу гнева направить против зла – своих душевных страстей.

* * *

Как над иконой, вырезанной по дереву, можно работать бесконечно долго, если использовать лупу, так и над своей душой человек может трудиться бесконечно, по мере того как его душевные очи очищаются и превращаются в телескопы.

* * *

Если случится, что ты не найдешь человека, чтобы духовно посмотреть на себя в зеркало, тогда немного отойди от своей келлии и посмотри на себя на расстоянии, как на другого человека, и найдешь в себе множество недостатков.

* * *

Если человек не познает своего ветхого человека, чтобы тем самым смириться естественным образом, то смирение не сможет стать его состоянием, при котором в нем будет пребывать Божественная благодать.

* * *

Не стремись стать старцем, потому что сама мысль об этом является неудачей. Также не желай быть старцем, если до этого не был послушником.

* * *

Если ты сразу же стал капитаном и не был до этого юнгой, по крайней мере, советуйся с опытными мореплавателями, чтобы не утонуть вместе со всей командой (не потерпеть полную неудачу).

* * *

Тот, кто сам стремится к званиям, будет один сражаться на протяжении всей своей жизни. Тот, кого продвигают люди, будет иметь своими помощниками людей. А кого призывает Бог, тому помощником будет Сам Бог.

* * *

Если кто-то из нас, старцев, окажется немного косоглазым духовно, пусть не требует от братии слепого послушания, чтобы вместе с ними не упасть в пропасть, по слову Писания: если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму⁶⁶.

* * *

Не спешите уходить в монастырь, пока не развяжете все свои мирские узлы, если хотите спокойно связать свою жизнь с братией.

* * *

Прежде чем уйти из мира, сотвори сердечную молитву ко Христу и вверь Богу своих родителей и братьев с сестрами. После этого не вспоминай о них, потому что тогда Сам Христос будет обязан помогать им.

* * *

Новоначальный монах, вспоминающий своих родителей, братьев и сестер, препятствует пришествию Божественной помощи. Если же он вспоминает и мир, то это значит, что он слишком быстро забыл обо всем, что перенес, пытаясь вырваться из мира.

* * *

Если не можешь вырваться из мира, тогда подвизайся, чтобы, по крайней мере, искоренить в себе мирское мудрование.

* * *

Трудно искоренить в себе мир, если мы сначала не «искореним» себя из мира – из поводов ко греху.

* * *

Трудно стяжать Божественную любовь, если мы не вынесем свою любовь за пределы своей маленькой семьи, чтобы войти в большую семью – Адамову, Божию.

* * *

Новоначальный монах не должен в начале своей монашеской жизни впитывать в себя мирское мудрование, потому что потом он будет постоянно шипеть, подобно свече, фитиль которой намокает, стоит ему попасть в воду.

* * *

Эгоистичного юношу с живым характером старец не должен смирять резко, потому что иначе он начнет выбрасывать «побеги», подобно молодому дереву, полному соков, у которого обрезают слишком много ветвей.

* * *

Пока твое духовное дерево еще невысоко и его ветви расположены слишком низко, с радостью позволь духовно огородить и подвязать (ограничить) себя, чтобы не быть обглоданным козами и не прийти в негодность. Терпи, чтобы вырасти духовно и питать своими плодами других, а также предоставлять им прохладу в тени своих ветвей.

* * *

Молодое деревце нужно подвязывать мягко, травой, а не, проволокой, потому что иначе его кора будет повреждена и оно увянет. Так и ограничение новоначального монаха должно совершаться мягко, с любовью, чтобы он не увял духовно.

* * *

Духовное чадо не должно предоставлять духовных прав на себя никому иному, кроме своего старца, а также не должно раскрывать своих помыслов мирянам и смирять себя перед ними, ибо получит душевный вред от людей, которые не ведают великой добродетели смиренномудрия.

* * *

Плотская брань не должна служить препятствием для юноши, который желает стать монахом; достаточно, чтобы он не думал о браке. Небольшой подвиг, пост, бдение и молитва могут подчинить плоть духу, конечно, при наличии смиренномудрия. Одновременно за свои подвиги юноша собирает себе мзду на Небе.

* * *

Не уходите в монастырь, если не владеете всем своим сердцем, потому что потерпите неудачу.

* * *

Юноша, который все свое сердце отдает Христу и с доверием подчиняет себя опытному духовному старцу, с легкостью совлекает с себя своего ветхого человека, подобно молодому картофелю, который очень легко очищается от кожуры. Тогда как человек в возрасте, если не имеет великой простоты и смирения, напоминает старую картофелину, которая очищается с большим трудом. Даже если она сварена, ее нужно очищать, пока она горячая.

* * *

Схима, принятая в молодости, даже если она немного запылилась от времени, чище, чем схима старика, который принимает ее перед смертью и забирает с собой в гроб прямо от портного, чистой и наглаженной.

* * *

Самой великой панихидой за мир и за наших усопших предков является наше духовное преуспеяние, потому что тогда они имеют право на Божественную помощь, не говоря уже о нашей молитве, имеющей дерзновение, и радости, которую испытывают наши прародители за нас, – предмет своей похвалы. И напротив, от нашей худой жизни они страдают в три раза сильнее.

* * *

Самым великим и самым прекрасным многодетным отцом является человек, который возродился духовно и способствует духовному возрождению своих чад, чтобы они обеспечили себе место в раю.

* * *

Тех, которые родились увечными или стали увечными по вине других, или по собственной неосторожности, если они не будут роптать, но будут смиренно прославлять Бога и жить со Христом, Бог поместит в чин исповедников.

* * *

Наш Благий Господь весь великодушие, и радуется даже нашим ничтожным приношениям! Хотя мы, люди, едим сладкий мед, а Богу приносим воск, Он рад и этому нашему приношению!

* * *

Тогда как Бог помоями и навозом питает деревья, так что они приносят нам свои прекрасные и ароматные плоды, а также преподает нам Свое обильное благословение, мы, окаянные люди, с неблагодарностью вкушая эти прекрасные плоды и превращая их в навоз, еще – увы – находим, чем гордиться!

* * *

Все люди получают богатые благословения Божии, но немногие благодарят Бога, чувствуют себя довольными и радуются рядом со Христом.

* * *

Многие люди имеют все, однако имеют при этом печаль, потому что им не хватает⁶⁷ Христа.

Рождество Божией Матери, 8–9-1980.

Кемия монастыря Кутлумуш «Панагуда»⁶⁸.

Святая Гора.

Монах Паисий.

Эй, благое дело есть спасение, т. е. посвящение себя монашеству; но ты, омрачившийся земными попечениями, подвизающийся, но осуетившийся и в то же время самодовольно мнящий о себе, что спасаешься, полный забот о стяжаниях, объятый и омраченный ими, ты не ведаешь, что такое дело спасения, ходишь во тьме беззакония. Ты утешаешь себя, что идешь путем спасения, любишь богослужение, совершаешь церковные службы в точности и по уставу... Да, правду ты говоришь; но спрошу я тебя: когда читаешь ты последование (канон или акафист) твое, удерживаешь ли помысл свой, чтобы не осудить никакого человека? Удерживаешься ли от празднословия? Ибо вместе с празднословием влечешь за собой и осуждение.

Удерживаешь ли помысл свой (т. е. имеешь ли твердую решимость), чтобы не исходить наружу, т. е. мысленно и на самом деле до окончания богослужения, ибо кто оставляет богослужение и выходит наружу, бывает подобен рыбе, которая выйдет из воды; я уподобляю его Иуде, который покинул Тайную вечерю и впал в предательство. Так и человек, если выйдет от богослужения раньше окончания, впадает (в грех осуждения с празднословием).

Имеешь ли мысль оказывать милосердие любому человеку и всякому созданию Божьему, говорим: животным, – ибо и их сотворил Бог, чтобы они жили между людьми в помощь им?!

Держишь ли в мысли хранить чистоту девства твоего? Держишь ли в мысли своей очищать себя постом и воздержанием?

Держишь ли в мысли (слушаться) совета духовника твоего? Исполняешь ли то, что он говорит тебе?

Держишь ли в мысли быть милостивым, давать милостыню требующим от тебя помощи (словом или делом)?

Держишь ли в мысли, чтобы не возноситься над другим и не нанести ему какой-либо печали? Держишь ли в мысли твоей кротость, и заключаешь ли ее в смирение? Держишь ли в мысли не расстраиваться, говорим: не смущаться, что бы тебе не делали? Держишь ли в мысли не осуждать, когда тебя осуждают?

Удерживаешь ли сии пять державных чувств воли твоей: а) видеть и не глядеть; б) слышать и не внимать; в) на то, что говорят, не возражать; г) будучи соблазняемым, не соблазняться; д) будучи расстраиваемым, не расстраиваться и будучи оклеветаемым, не клеветать?

Вы скажете, что держите это (все), но ошибаетесь, ибо немного было и теперь живет таких людей в Горе сей; ими одними славится Гора сия. Горе, если исчезнут таковые! Горе тогда Горе сей! Ибо великую неблагодарность показывали вы, и великую неблагодарность покажут следующие поколения людей на Горе сей. (Неблагодарностию Царице Небесной св. Нил называет оставление монашеского подвига и предание себя суетным стяжаниям и попечениям).

Вы скажете: откуда ты знаешь об этом (т. е. что последующие роды будут таковы)? Не буду вам говорить о сем, но я знаю, каковы обретаетесь вы ныне в Уделе Богоматери, Госпожи нашей Богородицы, и каковы бывали здесь иноки тому назад семь и трижды восемьдесят (т. е. 247 лет тому, именно, около 1570 г., когда подвизался здесь прп. Нил). Сравнивая, какими тогда были здесь, взирая на жизнь бывших отцов и жизнь нынешних отцов, я недоумеваю о них, ибо они живут на погибель душ своих, а не на спасение⁶⁹.

За последнее время монахи стали уклоняться в погибель погибели и возделывать путь беззакония. Около 25 лет тому назад монашество сделало поворот, погибель вторглась в среду монашества, монашество обнищало благодатию, т. е. мало стало в нем подвизающихся.

Если за эти двадцать пять лет погибель вторглась с такою легкостию в круг монашества, т. е. сильно развился в нем дух мирской многопопечительности, то какова станет монашеская жизнь, когда минет другое двадцатипятилетие? А в третьем двадцатипятилетии какое погибельное раздолье будет в среде монашества? В четвертом же двадцатипятилетии будем иметь: 7 и 4, т. е. 7400 лет от сотворения мира; какую же волю получит тогда погибель в монашестве? (Святой говорил это в 1817 году; следовательно, началом упадка монашества он определяет 1792 г. Это время ознаменовано началом торжества вольнодумных учений, французской революции, упадком монархизма на Западе, развитием атеизма и увлечением экономическою, торгово-промышленною, вообще материальною стороною жизни).

О! Зачем оставили вы такую спасительную монашескую жизнь? Ох, как обнажаются горы и пещеры от текущих сим благодатным путем монашеской жизни, т. е. лишаются пустыни подвижников! Плачьте, горы и пещеры, что покинула вас благословенная жизнь!

Досточтимейшие отцы! Ныне есть время спасения! Ныне время спасаться тому, кто хочет получить спасение: ибо впереди грядет на нас зима тягчайшая; тогда не найдем мы такой свободы для спасения, какую имеем ныне.

Ныне время собирания в житницы плодов монашеской жизни.

Ныне кто хочет возделывать монашескую жизнь, да возделывает, ибо грядет осень и приблизилась тяжкая зима. Спрашиваю я вас, когда наступит осень, погибнут древесные плоды и вся трава земная, каким тогда окажется для вас смятение земли? Когда же после этого наступит еще тягчайшая зима, тогда каким явится для вас это смятение? (Т. е. если вы не запасете в духовные житницы плодов монашеской жизни, то какова будет для вас ваша старость и кончина)? Если же у вас во время жатвы будет достаточно собрано плодов и они будут сложены в житницы, тогда зимнее время не будет ли для вас тем же, что весна?

Тот же, который по нерадению своему не будет иметь своевременно собранного, но, успокаивая себя, станет говорить: «И так обойдусь», – будет ли зима для него легкой? Когда наступит зима, заключится он от холода в дом свой, будет там искать полена, чтобы согреться, но увидит, что у него и полена нет. Смотрит на двор – земля покрыта снегом; смотрит внутри, в своем жилище, ничего не запасено, ничего не собрано. Он смущается, волнуется, пожирает от горя сам себя и говорит: «Отчего я не собирал, как другие? Что теперь станется со мной, несчастным?» Устремляется он, чтобы пойти и собрать дров, но не может выйти наружу из дома своего, потому что идет снег, и снежные сугробы стали уже выше роста человеческого. Говорим: усиливается зло и начинает в человеке торжествовать над добродетелями его...

Несчастный человек надеется, что снег сойдет, но снег не тает, а преумножается. Ожидает, что погода разъяснится, а она не разъяснивается, время приближается к зиме, а не к весне... Тогда взыщут хотя одного весеннего дня, но не увидят.

Сего ради, пока имеем еще весну в естестве нашем, будем стараться работать в винограднике монашеской жизни, прежде нежели погибнет плод сей жизни. Постараемся собрать жатву взаимной любви! Постараемся сокровиществовать плод монашеской жизни! Постараемся собрать плод послушания в жизни своей! Постараемся собрать плод пощения, чистоты и целомудрия! Постараемся сокровиществовать плод богослужения! Постараемся собрать плод милосердия в свободу свою! Постараемся собрать плод смирения в терпение свое! Постараемся сокровиществовать плод молитвы во исправление свое! Постараемся сокровиществовать плод суровой жизни с долготерпением своим! Постараемся сокровиществовать плод печали с воздыханием своим, дабы печалиться о содеянных злых и воздыхать о возделанных беззакониях. Ныне время печали, дабы печалиться о содеянных злых. Ныне время покаяния с печалью сокрушения о беззакониях! Ныне время воздыханиям, чтобы воздыхать из глубины сердца и души о возделанных делах нечистоты!..

Вы спросите: что это за осень? Осень – это время, в котором мы находимся теперь. Ныне осень, в которой погибает благодать (т. е. плодоношение) монашеской жизни. Но держитесь (т. е. того, что еще сохранилось в вас), удерживайте то, что еще держите, чтобы не сделаться и вам виновными в погублении монашеской жизни. Горе тому, кто будет повинен в погублении сем! Знайте хорошо, что не увидите вы при смерти вашей лица ангела, который бы принял душу вашу, если будете возделывать деяния тленные и передадите это другим. Таковые делаются повинными в растлении монашества; они губят и растлевают монашескую жизнь. Ради этого душа их делается заклейменной; говорим: бесы заберут ее и возобладают ею на суде, т е. во время состязания бесов с ангелами бесы возьмут верх и душа умершего осуетившегося монаха будет предоставлена бесам! И будет она первенцем Денницы в бездне адской!

Теперь осень! Увядает благодать, красота души, т. е. прежняя красота душ подвижнических в монашестве. Зима грядет!

Прослышала царица погибели, что запустела монашеская жизнь, призвала семиглавого зверя беззакония, взошла на сего зверя и повелела ему: «Завладей!» Он и завладел первою уздою непокорства, монашеством, т. е. покорностию монашествующих чину монашескому и старшим.

Держит царица погибели в правой руке своей чашу гордости, погибельную прелесть... Вбежал зверь семиглавый беззакония в чувство монашества, и скачет в нем, дабы напоять монашество чашею бесчувствия, чтобы люди становились бесчувственными к благодати покаяния, т. е. к хранению обетов, данных при пострижении.

Крещение есть сие, т. е. пострижение есть второе крещение в следующем смысле. Когда станет человек пред царскими вратами (во время пострижения), то украшает сам себя изъявлением воли своей исправить жизнь свою, давая обеты монашеской жизни: послушания, нестяжания, целомудрия, воздержания, несения скорбей, незлобия, молитвы. Когда же облекается в благодатные украшения монашеской жизни: власяницу, рясу, аналав, схиму, пояс и пр., то вместе с тем украшается и в чувстве сердца своего, т. е. выражает этим свою решимость подвизаться в добродетелях пред вратами Святилища (т. е. алтаря).

Если же потом примет ту чашу бесчувствия в сердце свое, т. е. если пристрастится к суете и стяжаниям, то становится бесчувственным к украшению жизни своей благодатями; т.е. охладевает в ревности об очищении сердца своего от страстей, в ревности стяжания благодати Божией. Монах украшается доспехами, дабы украшать благодатями жизнь свою, дабы не обращаться туда и сюда, а наблюдать лишь одно, не осквернять красоты жизни своей. Но ныне монахи упояются чашею бесчувствия, не ощущая того, что они украшены доспехами, дабы украшать и жизнь свою; извиваются туда и сюда, т. е. в многостяжательных попечениях, как будто и монахами не состоят, стараются возделывать житие чадородцев, т. е. мирян, обремененных семьями и вечно озабоченных о пропитании своем.

Вы скажете: разве мы не ведем себя как добрые старцы (калогеры) во объятиях Отчих? Разве мы не под началом, не находимся в послушании, в покорности старцам? Ей, истину вы сказали, что вы послушники, но вы все-таки ошибаетесь: вам старцы покоряются, а не вы им покоряетесь; они вас слушаются, а вы их не слушаетесь; ваши приказания исполняют, вы же того, что приказывают вам, не исполняете.

Вы скажете: разве мы не покинули отца, мать, братьев, сестер, отечество, родных, друзей и прочее, и, приняв обеты монашеской жизни, вступили в монашество? Ей, покинули вы, как говорите, блага мирские и обнажились от них, но благ плотских вы не совлеклись, вы одели обеты монашества сверх ублажения плоти вашей. Извне кажется, что вы в монашестве, ведете жизнь монашескую и есте калогеры, внутри же себя вы возделываете плотские деяния, но не деяние возделывания души своей.

Вы пребываете в многопопечительстве, а не в жизни беспопечительной о плоти своей. (Здесь святой указывает на многопопечительность, как на ту прелестную чашу, которую держит царица погибели в руке своей, отравляя сею чашею монашество). Потому-то и вселяется превратный дух в человеке, что, принимая монашество, он не слагает с себя прежде всего превратного своего расположения к плотскому наслаждению; облекается в монашество поверх своего превратного расположения, прежде, чем совлечь его с себя; остается нетронутым это превратное похотение внутри духа человека, и поэтому не приемлет человек на себя даяния, т. е. подвига монашеской жизни. Говорим, не воспринимает благодати спасения, как благого руководителя своего.

Благое же руководительство (т. е. знамение того, что служение Богу проходит под благодатным руководством заповедями Божиими и благодатию) есть сие: вера, любовь, целомудрие, подчинение, послушание, покорность, молитва, пощение, воздержание, молчание от празднословия, молчание от осуждения, молчание от многословия. Главизна же всему – хранение себя от погибельного попечения и беззаконного многосокровиществования. Сие главизна в деле спасения, но она отнюдь не приемлется человеком, у которого внутри (таится) превратное расположение; таковой всегда только и желает принимать погибель погибели.

Погибель погибели же есть сие: неверие, непокорство, непослушание, гордость, блуд, малакия, мужеложство. Царица погибели желает, чтобы сие только возделывали, желает, чтобы только эти имена именовались (т.е. чтобы о добродетелях и помину не было в душах человеческих вообще и монашествующих в частности).

Имя царицы погибели есть многопопечительность; зверь беззакония именуется: многостяжательное сокровиществование. Беззаконием называется: сребро, злато и суетное попечение человеческое.

Монашество стало забывать Царя царствующих, Который Словом сотворил нас, забыло, как Слово плоть бысть нас ради, как воплотился Христос от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечился, как волею снисшел в вертеп, в ясли, спеленован был, волею понес обрезание, как волхвы пали пред лицом Его, как Ирод был обманут волхвами, как Христос гоним был Иродом, и удалился в Египет по глаголу ангельскому: «Возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет» (Мф.2:13), как, удалившись оттуда, пришел Он в город Назарет и прозвался Иисус Назорей, как сидел во святилище, учил людей. Как долготерпел нас ради, как заушен был, прияв заушение от раба на суде. Как нас ради пострадал, погребен был и воскрес в третий день по Писаниям. И прославился Сын во Отце и Отец в Сыне.

Монашество стало забывать: «Славлю Отца и Сына силу и Святаго Духа пою власть, Нераздельное, Несозданное Божество, Троицу Единосущную, царствующую в век века».

Сила монаха есть молитва. Если монах обессилеет от молитвы, т. е. если не будет укреплять себя молитвою, – то обессилеет и от дарований молитвенных, т. е. и добродетелей без молитвы не приобретет.

Младенец, если не будет сосать материнского молока, когда родится, умрет; так и монах, когда пострижется, если не будет говорить беспрестанно молитвы, т. е. Иисусовой, то погибелью погибнет.

Если младенец будет только делать вид, что сосет, а на самом деле сосать не будет, то будет ли с того какая польза? Так и монах, если примет ангельский образ, но не будет пользовать себя молитвой, что за польза ему со схимы?

Мать есть спасение; сосец – ангельская схима, а молоко – молитва. Если младенец будет звать мать свою, а молока ее сосать не будет, что пользы младенцу с матери его? Говорим: если поймет монах оправдание свое (т. е. схиму), а молитвы возделывать не будет, то чем попользует его ангельский образ. Молитва есть дыхание. Если утратится дыхание, то как возможет жить человек?

Пусть прочитает хотя все минеи церковные, но, если молитвы глаголать не будет, то нисколько не попользуют эти чтения; подобно тому, как и трапеза, если убрана различными видами яств и вин, но не будет здесь хлеба, то никакой пользы нет с такой трапезы.

Наоборот, если даже исчезнут с трапезы самые дорогие лакомства, но останется хлеб, трапеза нисколько не потеряет доброты своей.

Так и монах, если будет украшать церковь (т. е. читать в церкви) псалмопением, минеею и триодию –разных родов, молитвы же возделывать не будет, то не воспользуют его те чтения нисколько.

Употребляются в снедь разные кушания, вина и варева за столом, но если исчезнет хлеб, не вкусна будет трапеза. Так и с чтениями: хорошо, когда церковь украшается различными чтениями, но если молитвы не будет, то чтение одно пользовать не будет. Ибо если в церкви что-либо читается, ум же ваш в церкви не находится, но кружится там и сям, то какая вам польза с чтения?

Да, идешь ты в церковь, чтобы помолиться и послушать божественных словес, но подобает для этого, т.е. чтобы осуществилось намерение твоего прихода, и ум свой посвятить тому, и мысль свою заключить в божественные слова, чтобы не кружилась мысль там и сям, в попечениях о предметах земных, дабы не случалось того, что служба оканчивается, а монах и не заметил, когда она началась и когда окончилась.

Узда мысленным помыслам есть молитва; как только скинешь с себя молитву, тотчас же разнуздается и мысль твоя, станет бродить там и сям, как бессловесное без уздечки, отчего труд стояния твоего (в церкви или на молитве) делается пропащим.

Если же будешь держать мысль свою в молитве, то мысль твоя будет подобна скотине бессловесной, имеющей на себе узду, и ты можешь править ею, как захочешь, и будешь благодаря сему понимать божественные слова церковных чтений.

Много добродетелей у молитвы. Молитва терпит, долготерпит, удерживает целомудрие, приобретает любовь к Богу, просветляет душу и, какой бы грязью не загрязнена была душа, молитва очищает ее.

Если монах сделается бессильным в молитве из-за того, что обременит себя попечениями и мирскими кружениями (т. е. монашество вообще), то каков же станет мирянин, который и без того бессилен в молитве (т. е. мало молится) и дарований ее не имеет?

Оставляет монах сущая в мире, приходя в монашество, чтобы спасти душу свою посредством подвигов аскетизма. Добре сотворил, хорошее дело – монашество.

Ангелом Божиим определено: пока не минут три года, не было бы дозволения делаться монахом. Если кто сделан будет раньше указанного времени, то не на радость будет старцу такой монах, так как он, старец, постриг его с противозаконием, т. е. зачал и родил с противозаконием, подобно родителям, противозаконновавшим во время чревоношения. Ныне же не только трех лет не соблюдают раньше пострига, но тотчас, по выходе из ложесн мира, делают монахами. Да, делают монахами, но радуются ли на них? Оставим радость, по крайней мере хотя бы назидали постриженного и объяснили жизнь монашескую⁷⁰, но его оставляют пребывать с мирскими похотьми, возделывать свое злое расположение мирского обыкновения возделывать дела мирские, и сим осквернять крещение монашеской жизни. Старец же его остается беспечным к делам постриженца своего, даже самомалейшего предостережения или порицания не делает. Стал постриженный возделывать дело мирское и всякое противозаконие, непокорство, спорливость, преслушание, ярость. Совершенно забыл, что он монах, так что, когда рассердится, выходит из себя, бросает схиму на землю, требуя, чтобы его отпустили в мир, творить там злые свои похотения.

Теперь люди берегут себя, как бы не простудиться и не повредить тела своего тленного, но чем больше берегут тело, тем больше оно истлевает. Да, берегут, но как берегут? Бережение их в прожорстве, чтобы обкармливать себя различными трапезными снедями и напитывать ими тело свое тленное. Но тленное тело их, вместо того, чтобы откармливаться этими разными кушаньями, еще больше от них истлевает. Ей, растлевается человек, но почему растлевается? Растлевается тем, что ест и пьет до пресыщения, ибо обильная пища обращается у него в мужеское семя. Спрашиваю вас: когда накопляться будет это семя, сквернит оно целомудрие человека или нет? Спрашиваю я вас, преподобнейшие отцы: если от обжорства образуется столько семени, что оскверняет и целомудрие человека, то как же должно растлевать от такого образования семени тело человека? Как должна растлеваться кровь из-за сласти семенной, которую волею человек начинает изливать, не в силах будучи удержаться в сопротивлении сласти?

Но кто ест с воздержанием, у того никогда не накопляется семени, не растлевается целомудрие, не беднеет он кровию своею; бывает всегда телом светел и чист, всегда поэтому преизбыточествует кровию, т. е. не расходует ее даром, и никогда не грязнит души своей, т. е. блудными грехами.

Неумеренным ядением и питием человек помрачает сердце свое и погубляет сердечную силу. Итак, сердечная сила человека погубляется обжорством, душа же этим самым удаляет благодать Всесвятаго Духа, ибо человек, изливая семя свое, делается блудником, прелюбодействует, рукоблудничает, занимается малакийным свалением, или лишь мысленною малакиею, т. е. услаждаясь блудными мыслями. От сего растления гибнет кровь в человеке, а страсть такую силу приобретает в нем, что ни горы, ни холмы не остановят ее, ни леса, ни чащи не воспрепятствуют. Но человек несчастный этого не замечает. Не замечает он того, что чем больше ест лакомой пищи, чтобы окрепнуть, тем больше слабеет от накопляющегося в нем семени, вследствие чего бывает не в силах удержать свое господство над плотскою бранию, делая вольные излияния во исполнение похотения своего, которое в нем становится господственным. Особенно же губительно прожорство и непощенпе для монаха, ибо этим прожорством он губит себя и спасение свое, сам того не замечая.

Некоторые говорят: мы не можем поститься. По какой причине не в силах ты поститься? Знаешь ли почему? Потому, что не имеешь благодати Всесвятаго Духа; ради этого и не в силах. Итак, понудь себя к посту, чтобы приобрести благодать Всесвятаго Духа. Когда человек ест многоразличные яства, тело услаждается, но благодать отстраняется от него, и сердце человека обмирает. Не может тогда человек поститься, ропщет, когда наступает постный день или Великая четыредесятница.

Чего ропщешь, несчастный человек? Постись и воздерживайся, если хочешь, чтобы в помощь пощению твоему пришла благодать Всесвятаго Духа.

Итак, если ты, монах, не призван к чадородству, то с какою целью возделываешь это обжорство, обременяешь дело спасения твоего и обновляешь делание распутства? Очевидно, ты раскаиваешься в том, что стал монахом, но какая польза в том, что ты в этом каешься? Ведь ты дал слово – обещание пред царскими вратами алтаря, это твое обещание записано; как же возможно тебе каяться в том, что ты вписался? Попекись же о том, чтобы не быть тебе побежденным и не оказаться в плену Денницы.

Если ты, раскаявшись, вернешься в мир, то не думай, что возможно тебе сделаться хорошим мирянином, не выдержишь ты возделывания добродетелей, не выдержишь пути мирского, не понравится он тебе; и не вожделевай его. Ей, говорю: не вожделевай. Но, что пользы, напрасно теряю я слова мои (т. е. кто уже настолько помрачился, что возмечтал о супружеской жизни в миру, тот не послушает слов сих). Вы объяты возделыванием жизни мира сего; если я вам и стану говорить, не попользуют вас слова мои, ибо помрачились вы возделыванием мирским. Час от часу все больше влечет вас мир и вы отправляетесь в мир за сбором, под предлогом нужды.

И монахи сегодня, едя и пия, усиливают свое плотское сладострастие и, не в силах будучи вернуться обратно в мир, уклоняются к попечительной жизни мирской; эта попечительная жизнь мирская пред Богом есть идолопоклонство. О, монаше! Оставь путь жизни мирской сей; смотри, чтобы тебе всегда шествовать по пути спасения и не презреть обетов жизни монашеской, как скит Сервия.

5 января 1955 г.

Новый Валаам.

Досточтимый о Христе N!

Получил Ваше письмо, где Вы укоряете монашество в том, что оно бесполезно для общества: замкнулись и живут только для себя, и называете нас просто эгоистами. Так думают не только миряне, но и белое духовенство думает так же. Одно время в России очень много писали о монастырях и о монашестве, утверждали, что оно бесполезно для мирян. Монахини жаловались мне на своего благочинного о. протоиерея: «Когда приедет к нам, скажет хорошую богословскую проповедь, а в конце проповеди непременно укорит нас: ну что вы тут живете и какая от вас польза миру, вы не что иное, как телефонные столбы». Спасибо тебе, о. протоиерей, утешил монахинь. Хоть ты и сравнил их с телефонными столбами, а без столбов и телефона не провести.

О монашестве писал историк – епископ Петр, вот и отсылаю Вас туда, Вы там узнаете, что такое монашество и какова цель монашеской жизни. А я скажу, как умею, свое впечатление о монастырях и о монашестве.

Монастыри и монашество не случайное явление. Оно установлено Святыми Отцами по внушению Святаго Духа, и особенность монашеского чина не в том, чтобы идти в мир и служить мирянам на пользу. Ибо мы отреклись от мира, и в монастырях ежедневно совершается бескровная Божественная Жертва за весь мир, и о мире всего мира – и это служение выше всякой благотворительности ближнему. Благотворительность похвальна для мирян, ибо они живут в миру и их священный долг – служить ближнему, кто как может, по данному свыше таланту.

Монастыри служат для мирян тихой пристанью от волнений житейской суеты: приезжающие сюда отдыхают и возрождаются духовно, ибо в монастыре течение жизни другое, в сравнении с миром, и это очень успокоительно влияет на приезжающих. Еще монастыри воспитывают духовных чад, о которых миряне понятия не имеют, ибо они видят только внешние стороны: мусор-то всегда сверху воды плывет, а золото внизу лежит.

На Валааме при игумене Дамаскине жил схимонах Тимофей. Он так преуспел в духовной жизни, что был восхищен на небо и видел славу святых, и, чтобы не развлекаться пустословием, наложил на себя благоразумное молчание. Игумен деятельной жизни не мог понять духоносного схимника, не нравилось ему это молчание. Послал его в Петроград на подворье Валаамского монастыря – дескать, там заговорит.

Схимник прожил там два года, а своего подвига молчания не оставил. Держал совет со старцами Невской Лавры, и они посоветовали духоносному схимнику уехать на Афон. Он так и сделал, уехал на Афон и там прославился духовной жизнью. Игумен Дамаскин очень сожалел, что упустил такого благодатного старца. Вот, даже и монахи не поняли духовного схимника, а о мирянах и говорить излишне.

Еще жил на Валааме рясофорный монах Ксенофонт из раскольников, который по чистоте сердечной удостоился всегда видеть знамение при совершении Литургии. Однажды пришли в церковь финны и вели себя небрежно. Отец Ксенофонт мысленно осудил их и за это лишился видения чудесного знамения на Литургии. Он осознал свой грех осуждения, покаялся, и через месяц Господь вернул Ксенофонту дар чудесного видения.

Вот какой тяжкий грех осуждение, а мы, грешные, от невнимательной жизни так привыкли осуждать, что и за грех перестали считать осуждение. Придется нам отвечать на Страшном Суде Господнем не только за осуждение, но и за каждое праздное слово (Мф.12:36). И еще были подвижники, преуспевшие в духовной жизни, но я не буду упоминать о них, вернусь к вопросу о пользе монастырей.

Человек я от природы застенчивый и недалекого ума. Благодарю Господа за то, что Он по Своему милосердию сподобил меня, грешного, всю жизнь провести в монастыре, и не было у меня никогда мысли о том, чтобы вернуться в мир. Удивляюсь я и благодарю Господа, что Он сподобил меня познать Православие, как учит Святая наша Церковь, и учение Святых Отцов. И глубоко во все верую, даже и не рождаются вопросы: «Это почему, а почему, не так». И все это благодаря монастырской жизни.

Монастырь подобен утренней яркой заре, и на эту зарю стекаются люди из разных губерний России, по особенному внутреннему убеждению пожить ради спасения своей души. Вот такие личности приходят в монастырь. Конечно, не все выдерживают свой начальный подвиг, уезжают в мир, но это исключение, большинство остаются в монастыре до гроба.

Попутно замечу, что наши церковники устроили в монастыре приюты с целью воспитать монахов. Не зная монашества и монастырской жизни, опытом взялись воспитать монахов. И что у них вышло? Вышел мыльный пузырь – красивый, но лопнул. Это подобно тому, как если ученый монах, не зная опытом монастырской жизни, будет управлять монастырем – тоже толку не жди. Интересно, иногда приходится слышать, как посторонние верхогляды рассуждают о монастырях и готовы написать устав для монахов. Из истории видно, что в монастырях воспитывали монахов, но у них условия были совсем другие, и из монастырей выходили даже епископы. В то блаженное время знали св. Евангелие наизусть, вели беседы, и толковали Священное Писание, и опытом проходили духовную жизнь, и нам оставили свое драгоценное мудрое учение в своих писаниях.

Писание Святых Отцов познается жизнью. Не дивитесь, что так сказал безумно, однако справедливо. В России некий епископ прочел книгу прп. Исаака Сирина и нашел в ней много еретического. У преподобного Исаака еретических мыслей нет, но духовного разума – очень глубокий колодец, а у епископа духовного ума – веревочка коротка, вот и не мог почерпнуть, достать истинного учения преподобного. Епископ Феофан Затворник даже составил молитву преподобному, чтобы тот помог уразуметь свои писания.

Преподобный ученой системы не держался, но духовные жемчужины рассеяны по всему его учению. Это как мед: кто не вкушал его, сколько ни говори ему о сладости, не поймет, а когда вкусит, тогда только узнает; каков мед и сладость его. Так и добродетель: тот узнает ее, когда пройдет опытом. Преподобный Антоний Великий сказал: «Если духовный человек будет говорить о духовном недуховному, сделается ему смешным». Ах, как справедливо! Я это тоже очень хорошо вижу, хоть и не духовный человек, подобно Антонию, но с помощью познания святоотеческого учения – чувствую.

Великое благо для нас, грешных, что Святые Отцы оставили нам свое богомудрое учение о духовной жизни. Их учение можно назвать вехами, указующими путь в вечную жизнь и царство небесное. Книгу прп. аввы Дорофея можно назвать духовною азбукою: он так просто, но очень глубоко говорит о страстях и о борьбе с ними. Духовного успеха без деятельной жизни не может быть, как на дереве без листвы не может быть плодов. Иногда приходится замечать, как некоторые высокопарно разглагольствуют о созерцании, однако чувствуется, что их созерцание от ума, а не из дел вытекает. Науку прошел, теорию, словесность изучил, память хорошая – вот и не затрудняется говорить. «Но иное слово от слуха, а иное слово от дел», – говорит преподобный Исаак Сирский.

Старец Валаамского монастыря.

11 ноября 1955 г.

Новый Валаам

Преподобный Арсений Великий сказал; «Монах – пришлец в чужой стране, ни во что не должен вмешиваться, – и тогда он будет спокоен». Чудно и справедливо сказал ты, великий отец, кратко, но очень глубоко. Конечно, слово это вытекло от великого твоего святого опыта.

А современное монашество, к стыду нашему, от невнимательной и рассеянной нашей жизни не стало следить за собой и очищать свою дорожку от терний. Следим, подчеркиваем немощи у других и вмешиваемся в чужие дела, а выходит разная болтовня, клевета и ропот – недовольство на монастырское начальство вместо послушания и повиновения, и даже делаем указания и даем советы.

Но этого мало, мы пошли дальше – вмешиваемся даже в мировые дела и готовы управлять странами. Конечно, причина известна: от чтения газет и слушания радио. Нам, монахам, надо подумать посерьезнее: ведь мы отреклись от мира и всего, что в нем, так зачем же нам расстраивать свою мирную иноческую жизнь Газетами, радио и узнаванием новостей. .

Каждый инок, проверь себя: что ты почувствуешь в своей душе от чтения газет и от чтения Священного Писания и книг Святых Отцов. Конечно, найдутся готовые сказать: «Надо знать то и другое». А я скажу: двум господам служить никак нельзя. Аминь.

Старец Валаамского монастыря.

С благодарностью к Богу нашему, Пресвятой Троице, мы публикуем этот труд брата святого монастыря Григориу, иеромонаха Филофея, в надежде, что он даст духовное утешение блаженным душам наших читателей. Этой публикацией смиренный монах Святой горы Афон представляет свои мысли просто, смиренно, исповеднически. Монах, который пишет икону по послушанию, подписывает свой труд словами “рукой недостойной”, потому что он чувствует, что не может творить сам по себе, но через него действует его приобщенность ко Христу и Святой Церкви. Это же ощущает монах, когда по послушанию пишет текст, поет, строит или исполняет свою повседневную работу. Обязанность монаха не учить, а учиться. Дар учительства принадлежит епископам и священникам. Поэтому монах, если его спрашивают, дает братьям свое свидетельство, не как поучающий, но как соученик во Христе. Его слово, устное или письменное, имеет ценность только при условии, что оно – свидетельство жизни, жизни святых.

Помня это, смиренный монах – всегда художник – “zografos” на греческом, означающее, что он “пишет жизнь”. Он пишет жизнь Христа и Его Святых.

Кто бывал на горе Афон, тот опытно познал простоту слов тех монахов, которые вкусили жизнь Божию и имеют о Нем истинное знание. Это несет в их сердца мир.

Мы не чувствуем себя достойными давать свидетельство наших святых отцов. Мы говорим, “не думая о себе более, нежели должно думать”, а может быть “в безумии говорю” (2Кор.11:23).

Мы говорим потому, что нами движет любовь и боль за наших страждущих братьев в мире и особенно за юных.

Поэтому простите нас.

В святом монастыре Григориу горы Афон

15 июля 1995 года

Настоятель святого монастыря Григориу горы Афон Архимандрит Георгий

Монах, который живет, чтобы угодить Богу, говорить не хочет. Его молчание и замкнутость питают и дают ему силы в его борьбе. Он ищет уединения и скрытой, таинственной жизни во Христе, потому что на этом пути никто не мешает ему наслаждаться общением с Богом. Он наслаждается дарами небес на этой земле, и его кроткое сердце чувствует, что нечто очень странное происходит с ним. Что-то очень удивительное, и если он попытается передать словами, то не может сказать этого вообще, потому что описание будет слабым, а в жизни нет ничего, подобного этому. Вот почему он хочет скрыть это. Но это “что-то” так сильно, что иногда он не может не показать этого. Оно выходит само и, не желая этого, монах открывается. Он открывает это смиренно, не выражая и не объясняя того, что он пережил. Он открывает это просто, сдержанно и не напоказ, безыскусным голосом.

Вот приблизительное содержание того, что он должен сказать:

“Что это? – то, что со мной произошло! Я просил простить меня, но то, что я получил – больше, чем прощение и отпущение грехов. Я просил покоя, а мир, который я получил, невозможно описать. Знаю, что я создан, чтобы получать и отдавать любовь, но эта любовь, которую я ощутил – выше моих ожиданий. Я боролся, чтобы получить надежду, а нашел ощутимый покой, настоящее счастье. Мне больше ничего не надо. Я не хочу большего. Я в недоумении от всего этого. Я удивлен и говорю: Это все мне? Почему? За что? Чем я заслужил это? Произошла ошибка!”

Однажды диавол, приняв вид ангела Божия, вошел к одному святому и смиренному пустынножителю, надеясь испытать и обмануть его. Чтобы вселить в него гордость, диавол сказал: “Я – посланник Бога, я пришел помочь тебе в твоей святой борьбе и сказать, что Бог доволен твоим духовным успехом.” Но смиренный монах, который понимал и сознавал человеческую слабость, отвечал просто и твердо, оставаясь неуязвимым: “Должно быть ты ошибся, я не достоин того, чтобы меня посетил ангел Божий. Посмотри, может быть ты должен навестить кого-то другого, а ко мне пришел по ошибке!” Конечно, диавол был напуган и ушел посрамленным.

Наши души удивляются, почему многое делается для них. Ошибка?

Но это не ложь, благодаря Богу. Ошибки нет. Мы, православные христиане, живем таинством любви Божией в нашей однообразной жизни, “в нашей тленной плоти”. Любовь нашего Бога, Святой Троицы, делает нас достойными причащаться Святых Таинств, как членов Его святой Православной Церкви.

Мы знаем, что недостойны такой чести. Мы больны, осуждены. Тем не менее, мы благословенны по Его великой милости.

Это – наша радость, это – наше счастье. Господь Иисус Христос в Его Церкви, ожидающий нас, приглашающий, принимающий нас с радостью, заключает в Свои объятия и встречает с любовью, очищает и облачает нас. Он помазывает нас елеем, впускает нас в Свой святой Дом и делает нас счастливыми участниками на празднике Своей вечной жизни, на празднике Своей любви. Он делает все. Мы только тихо шепчем: “Аминь. Ей, гряди Господи Иисусе...” (Откр.22:20).

Всеблагой Отец, Который спешит встретить душу, теперь заключает ее в Свои объятия, вводит в Свой дом, в Свое царство. И начинается великая радость, праздник души, которая теперь кричит в невыразимой благодарности к любви Отчей.

Но если душа по своему эгоизму не хочет возвращаться к Отцу, ужасные страдания становятся сильнее. Душа страдает невообразимо, даже не понимая этого, даже если внешне она выглядит счастливой, веселой и довольной, и даже если она сама не осознает этого страдания.

Так, души, которые в прошлом были добрыми, чистыми и милостивыми, становятся жертвой диавола. Они валяются в грязи самых худших страстей и позора. Чистая совесть осквернена. Образ Божий стал черным. Люди всех возрастов, наций, мужчины и женщины – искалечены, духовно парализованы и страдают. Красота души попрана, осквернена и вырван божественно сотканный рисунок святого Крещения.

Царственный дух унижен и посрамлен, а люди, созданные для небесной славы, пали до мерзкого образа злобного врага нашего спасения. Даже их черты лица и особенности, которые прежде были свидетельством божественного происхождения, сейчас тоже искажены:

Их “красота” – страшно отвратительна.

Их “благородство” и улыбка – бесчеловечны и диавольски лицемерны.

Их “благородное происхождение” и “хорошие манеры”– лживое выражение их падения.

Их дела и слова, их “цивилизованность” – обманчивы, мелки и фальшивы. Все их манеры и жизнь издают запах смерти и затхлости духовного разложения. Отсутствие Бога накладывает отпечаток на их жизнь и их нецивилизованную “цивилизованность”.

Какое страдание для святого Бога, Который хочет всем людям спасения и познания истины!

Какое страдание для Церкви!

Какое горе для нас знать все это, встречаться с ними и видеть все это в душах, ради которых Христос принял смерть!

Проводя жизнь с помощью Христа в невидимой борьбе, монах страдает за братьев в мире. Он оставил этот мир не из ненависти или бросая ему вызов, но чувствуя, что на этом пути он делом послужит своим братьям в мире. Он хочет и ведет свою борьбу так, как этого хочет Бог: горящей свечей за мир перед иконой Господа Иисуса Христа, Богородицы и Всех Святых.

Он молится за тех, кто в мире, и в основном за тех, кто удален от Бога и Его радостей.

Он страдает потому, что знает, что при помощи диавола наш век выстроил много высоких стен, которые мешают бежать людям во град Божий, Церковь.

Диавол декорировал прекрасные и диавольски заманчивые развлечения (эти прискорбные суррогаты Истины), чтобы несчастные люди были заняты только земным и суетным. Диавол вообразил, что заставит людей забыть о Боге, душе и вечной жизни. Своей обманчивой ложью он захотел отвлечь человека от поклонения Единому Истинному Богу и изобретательно убедил поклоняться временным идолам.

Монах страдает за этот фальшивый мир, в котором порочный круговорот влечет человека к духовной смерти. Чувственность и служение удовольствиям помрачили разум и сделали сомнения во всем священном и святом еще сильнее. Это быстро приводит человека к неверию и атеизму, что, в свою очередь, вносит и содействует развитию материализма, вновь взращивая грубые страсти, чувственность и служение удовольствиям. С философской точки зрения в этом есть смесь и беспорядок идей, являясь абсолютизацией временного и субъективного в каждом суждении и мысли человека, потому что человек – мера всех вещей. Всеми признано царство себялюбия, в котором всецело преобладает “Ноmо homini lupus est” (Человек человеку – волк).

Безграничное и эгоистичное наслаждение всем дозволенным и недозволенным, чувственными страстями без благородных и высших интересов и целей стало непосредственной и эфемерной целью каждого дня.

Существуют хорошо удобренные “заросли” людей, полностью забывших о смерти, Суде и желании Дома, Рая.

Монах страдает за грехи великие, страшные и невыразимые, “что стыдно и говорить” (Еф.5:12). Грехи, лишающие душу чести, почетного места и чистоты общения с Богом, толкают ее в бездну ада, в сообщество нечистых духов. Он страдает из-за равнодушия людей к своим ближним, что нет общения душ, и что в их отношениях исчезло святое.

Он страдает от того, что:

– правда отсутствует совершенно;

– дружеские отношения стали коммерческими;

– таинство брака подверглось осмеянию;

– великий дар отцовства и материнства вырождается;

– семья исчезает.

Он страдает от того, что человек во всем отступил от Бога, стал духовно невежественным:

– не знает о себе самом;

– не знает о таинстве жизни и смысле творения;

– не знает о своем Боге и Творце.

Он даже страдает о том, что люди этого мира лишены утешения в страдании. Он скорбит, что нет надежды и поддержки в трудное время и критические минуты жизни, потому что нет Бога, Который утешит, Утешителя.

Нетрудно понять, что по всеведению наш святой Бог, наш Отец использует страдание, как последнюю возможность, чтобы душа, может быть, вернулась к Нему.

Он так же страдает из-за “радостей” этого мира. Он скорбит из-за увеселений, которые в действительности помрачают человеческий разум; из-за развлечений, которые утомляют и расстраивают душу вместо того, чтобы давать мир и помогать идти вперед.

Больно не только от того, о чем уже сказано, но страдаешь и от вещей, о которых думают, что они хороши, положительны и созидательны.

Ты страдаешь из-за занятости людей работой или, точнее, это называют “трудом”. Потому что на самом деле это – рабство, даже если с первого взгляда оно не стыдно и не нарушает закона, но уводит человека от главной цели. Потому что это – обречено в себе самом, лишено жизненности, которая должна быть, служения любви, которое должно объединять нас с Богом и ближними.

Страдаешь от пустоты мысли многих интеллектуалов, объясняющих пребывание человека здесь, на земле, своим глупым скептицизмом, таким образом закрывая последнее окно в Царство Божие Небесное.

Страдаешь из-за политиков и их приспешников, где открыто маскируются ложь и бесчестие, торжествующие над лжецами и обманутыми. Где людей, не имеющих нравственной и духовной репутации, за редким похвальным исключением, возносят и объявляют “спасителями народа”.

Страдаешь из-за правителей, правящих не по писанному – “и дам вам пастырей по сердцу Моему” (Иер.3:15), что означает правителей по желанию Бога. Испытываешь за них боль, потому что это правители, которых не интересует и не заботит воля Всемогущественного Бога. Поэтому они не избранники Бога, не помазанники Господа. Их действия, как и преступные желания и эгоистичная политика, направлены против Бога. Это о них пророк сказал: “народ мой глуп, не знает меня; неразумные они дети, и нет у них смысла; они умны на зло, но добра делать не умеют” (Иер.4:22).

Страдаешь за образовательную систему нации, которая без Бога, а потому без смысла и будущего. Есть школы, где быстро растет число преподавателей – атеистов. Своим плохим примером эти учителя воспитывают юных жить праздно, в суете, быть самолюбивыми и равнодушными к интересам народа. Много таких школ, которые сегодня святой Косма Этолийский закрыл бы.

Страдаешь из-за разрешенной и неразрешенной законом информации, которая управляет всем. Скорбишь из-за шквала новостей, реклам и многих других программ так называемых “mass media”. Все это вносит свой вклад в неблагоразумное разнообразие бессмысленной и неинтересной жизни людей-толпы, это служит только тому, чтобы вызвать интерес и любопытство к скандалам и всему суетному, эксцентричному, и, в основном, чувственному.

Страдаешь из-за пустых слов и растлевающих душу зрелищ, которые служат чувственности людей, что разрушает их души и делает пассивными зрителями – зрителями, без малейшей способности на здоровую реакцию, чтобы вредное они ни слушали и ни смотрели.

Страдаешь от того, как земные правители используют секретное оружие, чтобы исполнить, где бы они ни захотели, свои диавольские планы. Эти люди держат в своих руках нити и управляют, как марионетками, своими послушными, нерешительными существами, разрушая все прекрасное, что осталось, если осталось, в душах многих людей, и, в основном, молодых.

Более того, кроме накопившихся в душе разрушительных страстей, как результат пассивности, мы имеем равнодушие к страданиям ближнего и нежелание мира, самопознания и молитвы.

Монах также страдает от того, что нет лидеров, одаренных помощников, духовно зрелых, которые как пророки своего времени могли бы предвидеть, были бы направляемы и сами бы направляли верным путем, ведущим в Царство Божие.

Монах так же страдает от того, что в этом фальшивом мире растут дети и воспитываются во лжи, которую они получают ежедневно в свои еще чистые души. Он чувствует боль от того, что этих детей питают разнообразной, духовно отравленной действительностью, которая ведет их с очень раннего возраста и дальше, приучая к этому и делая их “достойными” детьми такой цивилизации.

Он страдает из-за жалкого состояния страны, страны святого и славного народа своих святых Отцов. Хотя страна дала многим народам светильники истинной православной цивилизации и удостоила их славы, сейчас она сама теряет свою истинную православную цивилизацию. Наоборот, прося подачки у Востока и Запада и жертвуя многим, она с большим желанием и прожорливостью глотает грязные отбросы бесславного образа жизни Запада. С разницей лишь во времени, она с гордостью импортирует все, что принесли атеизм и материализм. Все, что стирает следы человечности и благопристойности с лица человека.

Монах страдает и из-за трудных и нечеловеческих жизненных условий, которые создали все эти “достижения” нашего отступления от Бога:

– экологическое разрушение и загрязнение окружающей среды;

– стрессовая и неестественная напряженность жизни в современных больших городах;

– опасное увеличение беззакония в любой форме, самоубийств и преступлений;

– разрушительное, широкое распространение наркотиков;

– терроризм и анархия;

– войны;

– вавилонское непонимание и беспорядок любого рода и многое, что распространяется, как эпидемия, и является доказательством духовного разложения, проникающего почти во все.

Конечно, мы должны признать, что наш мир был бы безнадежно невыносим, искажен, отвратителен и бессмыслен, если бы не было сражающихся в нем христиан и святых. Это – Божьи люди, в чьих блаженных душах обитает животворящая благодать Святого Духа. Святой Дух, Который украшает их и их жизнь и на лучшее изменяет все вокруг них: природу, города, отношения людей и жизнь самих людей.

И наконец, монах глубоко страдает от того, что узаконены несправедливость, беззаконие, противозаконность и греховность. Узаконивание греха, что хуже всего, является основной характеристикой нашего времени. Монах страдает от того, что в законодательство включены законы и положения, противоречащие вечному закону Бога. Это законодательство принято таким, чтобы несчастный человек не чувствовал укоров совести и не каялся в своих грехах. Такое законодательство принято, чтобы человек, “освобожденный” от Его отеческого заступничества, Его святых заповедей, не боялся Бога.

Они украшают все, чтобы создать лживую картину жизни на земле, потому что желания Неба нет. Они украшают свою блудную жизнь – ветошь пустой “культуры”, которую они носят. Они украшают диавольские нечистоты, которыми кормят друг друга, чтобы не признаваться в том, что они голодны, раздеты, и у них нет дома. Все это они должны сделать идеологией, с их науками, статьями, диссертациями и “научными очерками”. Но это лишенные смысла, глупые и разлагающие душу изобретения, которые Бог ненавидит!

“Горе тем, которые зло называют добром, и добро злом, тьму почитают светом, а свет тьмою, горькое почитают сладким, а сладкое горьким!” (Ис.5:20).

К несчастью, немногие понимают из вышесказанного искажение богоподобного образа человека и трагическую неудачу человека создать святое общество и святую цивилизацию, к чему он призван святым Творцом.

Самая сильная, невыносимая боль думать, что все эти народные массы, как им нравится себя называть, не знают о существовании драгоценного мира Веры. Они не понимают, чего лишаются, не став членами Христа, чего они лишают себя, живя жизнью, далекой от Отчего Дома.

Вся эта боль заставляет смиренное монашеское сердце кричать:

Братья, станем право!

Вернемся ко Христу, исцелимся от сна лживой жизни!

Братья, покаемся!

В нашем покаянии ключ ко всем закрытым дверям и мертвым концам нашей жизни.

Будем вести борьбу за Истину, Христа, Бога наших отцов. Вернемся к истинному веселию в Его радости, Его мире. “И мир проходит и похоть его” (1Ин.2:17). Мир будет упразднен, неправда явится и исчезнет, что тогда мы будем делать?

Будем искать Христа, примем Его в наши жизни.

Последуем за Ним!

Мы благодарны нашему Господу и Богу. Мы славим Его в нашей немощи. Мы покланяемся Ему и оказываем должную честь.

Мы молимся Ему о себе, потому что слабы и несовершенны. Еще мы молимся Ему о наших братиях, которым трудно верить в Него глубоко и принять Его в свою жизнь:

“Господи Иисусе Христе, послушай искренний голос моего сердца, который говорит Тебе:

верю, что Ты есть, но я не чувствую этого сильно.

Знаю, что Ты видишь меня, Ты слышишь меня. Ты понимаешь меня, как мой Творец, лучше, чем я знаю себя, но я не знаю Тебя, как это нужно.

Слышу о Тебе от других, читал и узнавал о Тебе, но нет у меня с Тобой близких личных отношений.

Знаю хороших людей, они – Твои друзья, и они слышат Тебя и любят Тебя, их жизнь Тобой наполнена. Но я все еще сомневаюсь, потому что у меня нет глубокого общения с Тобой.

В жизни каждого дня, в трудностях, в природе и во всем творении чувствую Твое присутствие, но не верю в Тебя твердо, не подчиняюсь Твоей жизни, Твоим божественным заповедям, а поэтому все еще сомневаюсь.

Господи, помоги мне верить в Тебя глубоко.

Веди меня, чтобы найти Тебя, чтобы возрадовалась моя душа.

Научи меня любить Тебя, чтобы обрести истинную радость и смысл моей мрачной жизни.

Дай моему сердцу знать правду Твоего Святого Евангелия, Твоего Воскресения.

Просвети мое сердце светом Твоего истинного знания.

Приди, как Ты Сам знаешь лучше. Приди ко мне, чтобы я обрел единственно Твой глубокий мир.

Привлеки меня к Своей Любви, чтобы я смог победить свое самолюбие, свой эгоизм и, шаг за шагом, преодолеть свои страсти и слабости.

Знаю, мой Господь, что сразу, без терпения, без труда не достигнешь всего. Но если Ты увлечешь сладостью Твоей Благодати, все станет легко, желанно и достижимо.

Если Ты придешь и благословишь мою жизнь, то я, по-настоящему, буду наслаждаться этим миром и надеяться на будущее.

Если Ты будешь жить во мне, а я – в Тебе, то я буду находить радость в добрых вещах в моей жизни, моих взаимоотношениях с людьми, моей семье, моей профессии, моем настоящем и будущем, которое без Тебя не имеет смысла и интереса.

Если Ты придешь ко мне, я смогу вернуться к Тебе и жить святой и чистой жизнью, как многие святые, которые жили прежде в грехе и отречении. Как Павел, Петр, Фотиния Самаритянка, Мария Египетская, как блудный сын, вор, как Закхей.

Если Ты придешь ко мне и поселишься в моей душе, тогда я буду стараться не огорчать моих братьев и сразу прощать обидевших. Буду стараться не осуждать других, но следовать в своей жизни святому опыту и порядку, заведенному святыми Отцами – “быть строгим к себе, но снисходительным к другим”. Говоря в общем, я буду жить так, чтобы радовать Тебя и быть ближе к Тебе и моим братьям.

Если Ты посетишь меня, я почувствую величие Твоей веры, Твоей Святой Православной Церкви. Тогда на деле я смогу обрести Твои святые добродетели, научусь воздержанию, смогу поститься и молиться.

У меня будет желание бежать в Твой святой Храм, причащаться Твоих Святых Таинств, каяться и исповедовать грехи Твоим священникам, чтобы достойно принять Твое Пречистое Тело и Кровь после достойного приготовления под их духовным руководством.

Но мне все еще этого не достает, о Господи!

Прости меня, что все еще огорчаю Тебя своей жизнью, своими делами, словами, мыслями.

Помоги мне подняться.

Помоги исцелиться.

Помоги очиститься.

Помоги найти Тебя.

Господи Иисусе, просвети.

Господи Иисусе, благослови.

Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешного!”

Может быть я говорил как неблагоразумный, нарушив молчание, более подходящее монаху. Может быть говорил то, что известно всем.

Однажды молодой человек пришел к подвижнику и задал ему много вопросов, которые интересовали его многие годы. Отец не отказал молодому человеку, но почувствовал сострадание и провел с ним долгие часы, предлагая слово Божие ради его спасения. Наконец, чувствуя, что молодой человек все еще противится и не принимает всем сердцем его слова, отец сказал: «Сын мой, может быть мы встретились в первый и последний раз. Может быть я умру к тому времени, когда ты опять придешь. Бог знает, что я говорил с тобой от боли и из сострадания, говоря то, что сказал, ради твоего блага и счастья. Я ни о чем тебя не прошу.

Христос тоже тебя ни о чем не просит. Совершенный Бог ни в чем не нуждается. Он только хочет твоего счастья. Он хочет, чтобы ты ощутил счастье, как многие другие. Он любит тебя и хочет, чтобы ты был подле Него, как святой отец любит свое дитя.

И все же Он дает тебе право далее отрицать Его существование, твоего Отца и Творца. Он делает так, потому что высоко ценит твою свободу и уважает твою свободную волю! Он не хочет заставить тебя приблизиться к Нему как раба, но как свободное дитя Его Благодати, как Своего брата и друга.

Если ты позволишь Ему, Он охотно придет и разделит с тобой радость. Он будет обитать и жить в тебе. Ты ощутишь такое наслаждение, что даже заплачешь от радости и счастья, которое прежде не мог и представить. Ты будешь благодарен Ему и прославишь Его.

Но если ты откажешься от Него (о горе!), Он примет это с горечью и тихо отойдет. Он будет скорбеть о твоей боли, твоем страдании и одиночестве, потому что ты отошел от Него. Он будет стоять вне врат твоей души, ожидая тебя до последней минуты, пока не покажешься, чтобы Он вновь принял тебя в объятия, чтобы ты был с Ним.

Так, сын мой, прими то, что я сказал тебе и, если хочешь, храни мои слова ради твоего счастия!”

Пусть мои смиренные слова будут приняты в этом духе.

Это слова, взятые мной из жизни и опыта святых Отцов, по желанию и благословению моего Геронды, потому что у меня нет ничего ценного, что принадлежало бы мне.

Пусть все сказанное станет бедным вкладом скорби в великую и святую боль нашей святой Церкви о Ее детях повсюду.

Да помилует всех нас Человеколюбивый Господь Христос. Да сделает нас достойными быть живыми членами Его Святой Семьи, нашей Православной церкви, прощая наши грехи заступничеством Его Пречистой Матери, нашей Богородицы и Всех Святых. Аминь!

Иеромонах Филофей

Святой монастырь Григориу, Гора Афон.

Апостол дает нам наставление и пример обращаться с братией не подобно властелинам, а подобно кормилице, имеющей на руках младенца. Если он и упрямо раскричится, его не бранью и угрозами, но лаской и кротостью приводят в покой.

Прекрасен совет отца Серафима не бранить за порок, а только показывать его срам и последствия.

Берегитесь самонадеяния, берегитесь поступать по первым движениям собственной воли, рассуждайте о всяком деле со вниманием; очень мало дел, которые безопасно было бы делать как случится, советуйтесь часто со старшими и благонамереннейшими из братий, любите слушать правду и умейте не гневаться за правду грубую.

Немощь брата надобно покрывать и тихо исправлять, доколе нет соблазна многим, а когда соблазн является, то надобно или присоветовать брату, чтобы и он меньше смущался, и меньше смущал других.

Как должность духовного отца не входит в должность архимандрита, то лучше как можно реже выступать из пределов обязанности в область произвольного действования, и принимать на исповедь людей мужского пола, с рассмотрением благословной вины, а людей женского пола – только по самой настоятельной нужде.

Монахине неприлично зажигать светильник на святом престоле. Монахиня может пользоваться правами диакониссы, входить в предалтарие к жертвеннику и в другое предалтарие, но к престолу прикасаться могут только священнослужители.

Если удостоены утверждения женские общежития, имеющие целью только собственную тихую и благочестивую жизнь сестер, то можно полагать, что не менее, или даже более достойно утверждения общежитие, которое к вышеозначенной присоединяет другую цель – оказывать человеколюбие бедствующим ближним.

Как скучно видеть, что монастыри все хотят богомольцев и дохода с богомольцев, то есть сами домогаются развлечения и искушения. Правда, им недостает иногда способов, но более недостает нестяжания, простоты, надежды на Бога и вкуса к безмолвию.

Некто, живущий не в монастыре, но монастырски, слышал в видении: монастыри плачут, и вопль их восходит на небо. Я думаю, что монастыри плачут о том, что живущие в них много строят стен каменных, а мало пекутся о созидании дома душевного, от них же первый есмь аз.

Очень жаль, что и монахи смотрят вверх, а не в землю, как учили отцы.

Иное дело идти на Афон для безмолвия, а иное, после удаления на Афон для безмолвия, с именем афонского безмолвника идти жить в молву московскую на подворье.

Пчелы улетают из улья и возвращаются, принося мед; монахи выходят из монастыря и часто возвращаются, потеряв немало меда и принося что-нибудь не так хорошее, как мед.

Безмолвие, конечно, вещь хорошая. Но думаю, кто призван послужить в обществе, не должен уходить от сего без особенного указания от Провидения Божия.

Не надобно по лености делать меньше, нежели требуют, но не надобно делать и больше по произволу. В келлии можно молиться, сколько угодно, для церкви есть порядок более строгий. Как могут спросить: зачем не молятся? Так могут спросить: зачем молятся?

О каком величии говорите вы между монахами? Болий в вас да будет вам слуга. Куда же мы денем сие слово?

Торжествовать вступление в должность благочинной угощением, значит провозглашать по-светски свой чин, которого еще не дано, а не вступать в дело послушания с тихостью и смирением.

Скит для уединения, а не для показывания. И тех, которые сами желают посетить скит, надобно допускать с рассуждением, чтобы сие не было в рассеяние безмолвствующим. А приглашать никого не должно.

Если Матфею предлагают заслуженный крест, то вероятно, по незнанию, что он уже монах. По закону и полученный до монашества крест, при вступлении в монашество, отдаляют. Может отвечать так: если по закону следует получить мне крест, то я согласен принять его на память службы и царской милости.

Монашество сделано на то, чтобы шли служить Богу и Церкви с пожертвованием всего; теперь идут в оное, имея в виду выгоды впереди (например, должность ризничего) и позади (например, производство сына на свое место); и того еще мало! Смотря на сие и на многое подобное, подумаешь, не пора ли нам сказать самим себе: время начати суд от дома Божия?

Скажите наместнику, чтобы он разбирал свои помыслы. Его подпись: «убогий Феофил» есть тщеславная и гордая. Без нужды называть себя убогим есть тщеславиться своим мнимым смирением. Имя лица без имени должности пишут только люди, которых имя очень известно, например, государи, а Феофил!!! Скажите ему, что монаху надо быть просту, и простотой неподдельной, но прибавьте, чтобы он принял и мои речи просто и чтобы не думал, что я, обличая его, уничижаю в своих мыслях или гневаюсь на него, нет, я только исполняю сказанное: Лучше обличения откровенна тайным любве.

Начальница желает, чтобы сестры и малости не могли принести ей в подарок, что бывало обыкновенно. Это хорошо. Растолкуйте и сестрам, что это хорошо и что начальницу ничем лучше нельзя дарить, как послушанием и любовью.

Тем, которые жалуются, что мало ученых монахов, не бесполезно было бы посоветовать, чтобы тщательнее образовали в монашеском духе и в способности к службе тех немногих, которые выходят из их рук.

Сердце царево в руце Божией было, когда он не соизволил на умножение монахов в общежительных монастырях, это было бы не полезно. Видя в ведомостях, что послушники одобрены более иеродиаконов и иеромонахов, спрашиваю настоятеля, отчего это? Отвечает: нынешние люди непостоянны. Сначала усердны и берегут себя, чтобы заслужить монашество или священство, и потом обменяют. При таких обстоятельствах хорошо, что штат ограничен, и потому послушники не так скоро достигают монашества, имеется более времени испытать и направить их. Если бы дана была воля епархиальным архиереям постригать, сколько хотят, прибегали бы толпы молодых монахов без монашеского духа и жизни, которые оказали бы только услугу порицателям монашества.

Монахов нельзя выписывать, как товар: надобно завести их. а это делается вниманием управления.

Древним правилам не противно, а с обстоятельствами настоящего века сообразно, не постригать женский пол ранее 30 лет возраста.

Когда мне случалось говорить с пишущими устав монастырский, я всегда советовал умереннее законополагать для всех, чтобы исполнение было вернее. А ревнующие могут втайне приносить особые добровольные жертвы, под особым руководством.

О монахах епископу пещись должно, но способ попечения надобно соображать с обстоятельствами времени и места. В управление женскими монастырями меньше удобства входить близко, и здесь труднее выбор начальствующих, здесь нужна особенная осторожность.

Чтобы меньше затрудняли слабости молодых, надобно внимание во время представления к пострижению. Кто только наружно стеснял себя, чтобы пролезть сквозь сию дверь, тот прошел, скоро расплывается, а извергнуть за ограду труднее, нежели не принять в оную.

Думаю, что древние отцы поступали в монашество только в присутствии единодушных и единомолитвенных братий, в устранение от мирских любопытствующих глаз.

Господи: не знаю, чего мне просить у Тебя? Ты один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя. Отче! Даждь рабу Твоему – чего сам я и просить не умею. Не дерзаю просить – ни креста, ни утешения! Только предстою пред Тобою; сердце мое – отверсто. Ты зри нужды, которых я не знаю. Зри! – и сотвори со мною по милости Твоей: порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе. Предаюсь Тебе. Нет у меня желания, кроме желания – исполнить волю Твою... Научи меня молиться. Сам во мне молись.

Аминь.

Ради чего человек оставляет мир и все, что ему было близко и дорого в нем, и уходит в монастырь, так резко изменяя свою жизнь?

– Не всегда это бывает резко: как правило, человек долго обдумывает этот шаг. Это сложное и трудное решение. Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что есть несколько причин, по которым человек приходит в святую обитель. Одна из них – это чувство собственной греховности, когда человек понимает, что в миру он не сможет спастись. Другая – желание наград, т. е. человек надеется получить награду от Бога. И третья причина, пожалуй, самая совершенная, когда человек вступает в монастырь из любви к Богу: он по-другому просто не может жить. Встретившись с монашеством, он настолько уязвляется красотой духовной жизни, что все остальное уже становится бессмысленным и немилым. И он, желая посвятить себя Богу и молитвенному деланию, уже не мыслит себе никакой другой жизни, как только в обители, среди монастырской братии.

– наши близкие часто не понимают, что такое монашество, или представляют его в каких-то своих образах, далеких от истинного. Как этим людям объяснить смысл монашества и стоит ли это делать?

– Да, к сожалению, люди, и даже церковные, не всегда правильно понимают и не всегда хотят понять, что такое монашество, хотя большинство святых были монахами. Монашество есть тайна, тайна общения человеческой души с Богом, тайна духовного совершенства. Поэтому до конца понять монашество может только монах, частично – человек, который как-то причастен к нему: бывает в обители, общается с монахами, имеет духовника – монаха.

Чтобы это понять, человек должен иметь на это произволение. И поэтому далеко не с каждым нужно говорить об этой тайне. Когда человек спрашивает и стремится что-то узнать, можно попробовать ответить на его вопросы, но я не решился бы давать пространный ответ, а отправил бы интересующегося к отеческим писаниям. По крайней мере, чтобы он имел некоторую теоретическую подготовку, а после этого с ним можно поговорить. Есть другой путь – поехать в святую обитель, помолиться, пообщаться с монахами, думаю, многое откроется.

– Святые Отцы пишут о том, что человек, придя в монастырь, вносит туда свои страсти, мирской дух, и это может служить соблазном для окружающих, нарушать духовную атмосферу монастыря. Как можно избежать этого?

– Надо себя готовить к монашеству, еще находясь в миру. Когда человек будет внутренне готов к вступлению в обитель, тогда Господь Своим Промыслом непременно его туда приведет. Господь, как правило, еще издалека призывает человека к монашеской жизни, но часто не сразу есть воля Божия вступить в обитель. Я слышал от одного епископа такую фразу: “Благословение есть, а воли Божией пока нет”. Т.е. старец, духовник благословил стать на путь монашества, но обстоятельства складываются так, что Господь как бы пока не допускает человека вступить в святую обитель.

Во всем нужно соблюдать постепенность, и в духовной жизни особенно. Иначе, во-первых, человек, придя в монастырь неготовым, может разочароваться, что-то не так понять, сломаться и уйти из обители, не выдержав трудностей. А с другой стороны, придя неготовым, он может своим незрелым пониманием монашества, духовной жизни искушать братию, мешать им. То, что в миру не считается грехом, в монастыре недопустимо, например, свободное обращение, которое в миру является нормой.

– Как встать на путь монашеской жизни, как подготовить себя к ней?

– Подвиг монашеский бывает не от человека, а от Бога. Поэтому человеку, который хочет встать на путь монашеской жизни, прежде всего нужно понять, есть ли на это воля Божия. Много кто хотел и хочет быть монахом, но далеко не всем это благословляется. Святитель Игнатий (Брянчанинов) епископ Ставропольский, говорит, что самочинное монашество не есть монашество, потому что без Божией воли, без Божиего благословения человек не сможет пойти по этому пути. Монашеская жизнь таинственна, глубока, но и очень трудна, и мало кто способен быть настоящим монахом.

Известно множество случаев, когда к какому-либо старцу приходили две девушки, одна из которых хотела уйти в монастырь, другая же, напротив, хотела выйти замуж. И старец первую благословлял на семейную жизнь, а второй говорил: “Нет, твой путь монашеский”. Поэтому прежде всего нужно молиться, чтобы Господь открыл Свою волю.

Поскольку монашеская жизнь не должна быть самочинной, единственное, в чем, по мнению афонских старцев, для монаха допустимо проявить свою волю – в избрании духовного наставника. Подчинение должно быть совершенно добровольным, иначе к наставнику не будет доверия. С самого начала надо стремиться к тому, чтобы все было по благословению. Как правило, человек, длительное время имеющий твердое желание монашества, едет к старцу или к опытному духовнику, чтобы посоветоваться, открыть желание своего сердца. И уже после этого, если получит благословение, начинает искать обитель, в которую мог бы вступить.

Современная монашеская жизнь, конечно, сильно отличается от той, что была в древности, и практически все молодые люди и девушки, которые желают встать на путь иночества, в общем-то, не знают современной монашеской жизни. Это я могу сказать как человек, побывавший во многих монастырях и уже не один год носящий монашеские одежды, хотя, наверное, недостойно. Поэтому прежде всего должно свои книжные представления привести в соответствие с тем, что есть на самом деле. Я бы никому не советовал сразу принимать решение уходить в тот или иной монастырь. Лучше поездить, посмотреть, поговорить с людьми, которые так же ищут или которые уже что-то нашли, и только тогда принимать окончательное решение, взяв при этом благословение у духовно опытного человека, которому можно доверять.

Но самое главное – нужно изучить по святоотеческим творениям, “что есть монашеская жизнь и как на нее настроиться”. Я намеренно здесь перефразирую название одной из книг свт. Феофана Затворника⁷¹. Эта книга – собрание писем к юной девушке, которая со временем ушла в монастырь. Первые письма обращены к человеку, который только обращается к духовной жизни. Постепенно их адресат зреет, растет под руководством свт. Феофана. В последних письмах святитель уже прямо готовит эту девушку к монастырю и благословляет на монашескую жизнь. Очень советую прочитать эту книгу, как и творения свт. Игнатия (Брянчанинова), без знания которых, по мнению прп. Варсонофия Оптинского, невозможно знать современное иночество, его дух и направление.

– Как быть человеку, у которого возникают вопросы о монашестве, но он понимает свою неподготовленность. Читая наставления Святых Отцов о монашестве, такой человек находит, что многое он не в силах понести, и впадает в состояние уныния.

– Если есть серьезные вопросы, касающиеся монашеской жизни, не надо стесняться их задавать. Святитель Иннокентий Московский на вопрос: “Надо ли причащаться, если считаешь себя недостойным?” – ответил, что никто никогда не может быть этого достоин, тем не менее нужно готовиться и причащаться. Так, если возникает вопрос, нужно найти человека, к которому есть доверие, и задать его. Очень многое может открыться и проясниться в процессе разговора. Подготовка к монашеству должна быть деятельной, мало просто читать книги. Не надо быть книжником, но в то же время книги читать необходимо. Надо обязательно изучать творения Святых Отцов, которые для современного монашества являются основным руководством: раньше были живые светильники веры и благочестия, нашему времени оставлены одни Святые Отцы.

Если в житиях древних святых мы читаем, что человек искал духоносного старца, обошел весь Афон или весь Синай и нашел такого человека, то подвижники последних времен больше искали, как некое сокровище, книги, считая их путеводителями ко спасению. Например, прп. Паисий Величковский понял, что старца он себе не найдет, и стал искать и собирать книги Святых Отцов, тщательно их переписывая. Причем, даже на Афоне он их находил с большим трудом.

Но одновременно с чтением книг нужно поискать духовника. Святитель Игнатий говорит, что книгами нужно руководствоваться при совете единодушного брата, т. е. человека, который поможет правильно прочесть эти книги, понять и применить к своей жизни. А то, что порой чтение древних отцов приводит в уныние, это я знаю по себе: берешь в руки книгу Иоанна Кассиана Римлянина, читаешь и видишь, что ты настолько далек от этой жизни, настолько погряз в своих грехах и страстях, что нападает уныние. Но это нехорошо, это малодушие. Покаяние – это одно, а уныние – это другое. Уныние обличает нерадение. Его надо прогонять, а над покаянием нужно трудиться.

– Иногда люди приезжают в монастырь на послушание, но вскоре уезжают оттуда с чувством неудовлетворенности, а то и душевно повредившись. В чем беда этих людей?

– Первая причина этого – их неготовность: они имеют слишком розовые представления о монашестве. Вообще, розовые представления о духовной жизни вредны всегда. Это своего рода прелесть. Человек приезжает в монастырь, думая, что его ждут с распростертыми объятиями, что таким своим решением он оказывает благодеяние обители и даже Богу. Ложная и гордая мысль.

Второй ошибкой может быть то, что человек начитался книг и не замечает разницы между монашеством древним и современным, не понимая, что современное монашество во всех отношениях очень немощно. Сложившиеся ныне в обителях уставы и уклад жизни очень отличаются от того, что было много веков назад. Однако многие приезжающие в обитель считают, что сходу попадут в общество святых людей, духоносных, прозорливцев, чудотворцев, их в совершенстве научат монашеской жизни, и через два-три года они сами станут святыми и прозорливыми и пойдут в мир проповедовать идеалы духовной жизни. Это глубоко ложное представление.

Прежде чем поехать в монастырь, нужно почитать Святых Отцов, особенно Отцов последнего времени, в первую очередь – творения свт. Игнатия (Брянчанинова), и, в частности, его письма, которые очень полезны для развенчания такого “книжного” взгляда на монашество. Монахи – это живые люди. Они пока еще не бесплотные существа. И монастыри – земные учреждения. В них живут люди, которые пока только стремятся, учатся быть небесными человеками, но еще не достигли этого.

Во многих монастырях есть примеры праведности, даже, может быть, святости – я видел таких людей. Но, во-первых, они скрываются от мира и очень глубоко покрывают себя смирением, по пророчеству Святых Отцов древности. Во-вторых, достойны ли мы видеть их, общаться с ними? В-третьих, когда человек чего-то ждет и чего-то себе навыдумывал, он, конечно же, стремится сделать так, как он выдумал. Он написал себе такой сценарий: “Вот сейчас я приеду в монастырь, будет то-то и то-то, потом будет то-то”, – а в действительности бывает не так. Например, его начинают смирять. И правильно делают, потому что смирение – это золото, на которое покупается небесное царство. Это как бы экзамен, который человек обязательно должен сдать, чтобы вступить в монашескую жизнь. Можно сказать, что вся монашеская жизнь – это ряд экзаменов. He сдал человек один экзамен – он уже не допускается до второго, пока не пересдаст. Сдал – он живет в монастыре или в том месте, куда его привел Господь, до следующего экзамена. Любой экзамен чему-то научает, но на любом экзамене можно провалиться, и не всегда есть возможность его пересдать.

– Иногда люди не сознают своего ложного состояния и, сталкиваясь с суровым обращением с ними в монастыре, обвиняют монахов и монастыри в том, что в них отсутствует любовь.

– Любовь есть самый совершенный Божий дар. Нельзя упрекать людей в том, что они еще не имеют совершенной любви. Любой православный христианин все-таки понимает, что христианство – это любовь, и старается ее стяжать. Если не сразу и не во всех насельниках монастыря ее видно, то это говорит лишь о некотором несовершенстве людей. Но в любом монастыре – я могу это засвидетельствовать – есть люди, которые согреют вас своей любовью, молитвой и искренней заботой. В “Глинском патерике” повествуется о монахе Евгении, который нес послушание гостиничного. Он говорил, что паломники – это гости Божией Матери и, конечно же, соответствующим образом к ним относился. В монастырях стараются это понять и, чем могут, помочь, а главное, напитать душу бессмертной пищей – словом Божиим.

Одно из отличий монастырей современных от монастырей, скажем, даже XIX в. в том, что прежние монастыри существовали веками и в них была преемственность. Сейчас же братию обителей в основном составляют неофиты, люди молодые, которые, может быть, только недавно крестились. И мало того, таких же неофитов назначают игуменами, игуменьями, духовниками. Это большая проблема современного монашества: преемственности нет. Все настоящие, истинные монахи были расстреляны: их страшно ненавидела богоборческая власть и просто уничтожала физически. Те, кто остались в живых, скрывались. Они имели совсем немногих учеников, которым передали свой духовный опыт.

Монастыри должны создаваться монахом – духовно опытным человеком, который сам прошел монашескую школу, воспитывался под наблюдением духовного руководителя не один год. Сейчас этого нет: монастыри создаются очень быстро. Поэтому часто люди не находят в монастырях того, что ищут. Не находят потому, что не пришло еще время; еще рано быть плодам. Не надо этим смущаться: это закономерно после долгих лет коммунистического засилья. Пройдут годы, и все появится. Нельзя требовать от новопостриженного монаха-насельника только что открытого монастыря плодов святости.

В то же время, я не оправдываю излишнюю суровость, резкость, грубость, которая действительно иногда встречается в монастырях. Иногда человек по своему неофитству считает, что самое главное – это телесный подвиг. Хорошо, пусть он так считает, подвизается, сколько его душе угодно, но ведь он и другим начинает навязывать свое представление о монашеской жизни, то есть, что монашество – это только неедение и неспание. А это неправильно. Монашество – это подвиг покаяния, молитвы, смирения, подвиг, основанный на глубоком знании Святых Отцов Православной Церкви. И это гораздо более важно, чем телесный подвиг.

– Батюшка, какие из страстей более всего препятствуют человеку вступить в монастырь и пребывать в нем?

– Все страсти препятствуют вступлению не только в обитель, но и в царство небесное. И дьявол, дергая нас как бы за ниточки – за наши страсти, не дает жить благочестиво, особенно, когда человек имеет такие серьезные намерения, как вступление в монастырь. Но более всего этому препятствуют две страсти – леность, с рождающимся от нее нерадением, и гордость. Причем Симеон Новый Богослов говорит, что гордость рождается от нерадения: человек нерадит о познании и исполнении воли Божией, недооценивает заповеди Божии и в результате их не исполняет. А от неисполнения заповедей Божиих рождается гордость, как от исполнения – смирение, которое ведет к Богу.

Когда человек в миру лениво проводит свою духовную жизнь, нерадит о вещах духовных, то в монастыре, пожалуй, это еще больше разовьется. Конечно, бывают счастливые исключения, когда Господь посещает человека, и он приносит покаяние. Но, как правило, уже в миру видно, какое устроение имеет человек. Гордость же сообщает человеку совершенно превратные представления о мире, о Боге, о духовной жизни. И пока человек не избавится от своих ложных, гордых представлений, ему достаточно сложно жить духовной жизнью, да и вообще жить, а в святой обители человек просто может погибнуть, потому что вслед за гордостью следует прелесть. А от прелести человеку вряд ли может помочь избавиться другой человек – об этом говорит прп. Иоанн Лествичник.

Поэтому еще в миру нужно постараться приобрести правильный настрой: с одной стороны, ревностный, с другой – смиренный, покаянный. Человек, вступивший в святую обитель с таким настроем, дальше будет его развивать, в нем начнут углубляться понятия о духовной жизни, расти добродетели. Если же он вступит с неправильным настроем в монастырь, то принесет туда с собой дух мира. Поэтому прежде, чем стать монахом, нужно избавиться от ложных мнений, представлений, кратко говоря, от своей прелести. И лучше это сделать еще в миру.

– Хотелось бы услышать более полный ответ: какой настрой должен иметь человек, приходящий в монастырь?

– Прежде всего, человек должен с покаянием приходить к Богу, сознавая себя грешником. Неправильно считать себя неким праведником и вступать в монастырь, чтобы еще умножить эту свою праведность. Монастырь – это место покаяния, место молитвы, покаянной молитвы. Человек приходит в святую обитель, чтобы увидеть свои грехи. Он приходит туда искать Бога – не кого-то чему-то учить, а учиться самому. Поэтому изначально надо иметь настрой смиряться, т. е. воспринимать извне то, что может быть неожиданным для нас или даже неприемлемым.

В любом случае человеку следует понимать, что в монастыре он должен потрудиться, потрудиться скорее не руками, хотя и этот труд там необходим, но потрудиться прежде всего над своей душой в покаянных подвигах: молитве, посте, послушании, служении ближнему. Постнический подвиг в том виде, в каком его проходили древние Отцы, недоступен для нас просто по состоянию здоровья. Но заметим, что подвиг служения ближнему, если его правильно проходить, рано или поздно вводит человека в настоящий телесный подвиг.

Каким образом? Например, человек устал, хочет отдохнуть, а его просят что-то сделать. Он видит, что есть человек, нуждающийся в его помощи, – он отказывается от своего отдыха и идет помогать. Это тяжело, это бывает порой за счет своего собственного здоровья, но это и есть телесный подвиг, данный нашему времени, который не позволяет человеку превозноситься и в то же время смиряет плоть.

Если человек живет по закону любви, по закону смирения, он будет и постником, и молитвенником. Но когда человек из поста начинает делать самоцель, кончается это не очень хорошо, потому что человек впадает в гордость, считает себя подвижником, начинает всех вокруг учить, а когда его просят помочь – например, вынести помойное ведро, – он говорит: “я правило читаю” или: “мне нужно в храм идти” и т. д. – христианства, в общем-то, и нет: человек запостился. Я не уничижаю пост: он необходим, но не должно пост поставлять во главу угла – главным должно быть покаяние, смирение, послушание и любовь к ближним, без которой нет христианства.

Приходя в монастырь, человек должен иметь ревность о спасении. Нужно представлять себе, какие труды в монастыре ожидают: и телесные, и духовные, и относиться к ним с ревностью. Насельнику обители недопустимо думать: “такому-то дали легкую работу, а мне – тяжелую”. Каждый получит свою награду. Коротко сказать, человек приходит в монастырь трудиться над собой.

– Но бывает так: пришел человек в монастырь, присматривается к нему, и у него возникает опасение, что он не понесет его порядков. Отчего возникает такое впечатление, и стоит ли этому доверять и уходить из обители?

– Иногда это бывает по бесовскому искушению. Когда человек хочет сделать такое доброе дело, как вступить на путь монашеской жизни, – естественно, дьяволу это не может нравиться, – тут же начинаются бесовские искушения: прежде всего он восставляет против принявшего такое решение родителей, родственников, друзей, которые начинают препятствовать ему, отговаривать, рассказывать разные ужасы. Часто дьявол любит использовать в своих целях беглецов, т.е. людей, которые были в монастыре трудниками или паломниками, послушниками. Неправильно понимая ситуацию, сложившуюся в современных монастырях, они порочат монашество. Если их слушать, то все действительно очень плохо. Но лучше доехать до святой обители и посмотреть на все своими глазами, пообщаться с настоящими монахами, носителями монашеского духа.

Но бывает, что причина и не в бесовском искушении, ведь обители бывают разные и люди все разные. Задача в том, чтобы найти свою обитель, то есть именно ту, которая предназначена тебе Богом. Не надо думать, приехав в первую же обитель, что сразу попал туда, куда нужно, – нет. Обитель – это не стены, это прежде всего люди: игумен, духовник, братия. Поэтому необходимо учесть настрой братии, ее численность, возраст – причем возраст имеет очень важное значение, – а также то, где находится обитель: в городе или в сельской местности. (Не спешите уничижать городские монастыри). Все это очень важно, потому что каждый человек индивидуален, каждый ищет в духовной жизни свое делание.

Таким образом ваша неудовлетворенность может быть и от Бога: вероятно, в этот монастырь не стоит вступать? Но не спешите сразу принимать решение. Нужно пожить там какое-то время, например, месяц или два, и если это чувство неудовлетворенности не проходит, то следует посоветоваться с духовно опытным человеком и в зависимости от совета поступать. Бывает, что сначала все кажется непонятным, необычным, а потом это проходит, и люди, которых сначала не воспринимал, открываются совершенно с неожиданной, замечательной стороны. Но, кроме того, конечно, часто не мы выбираем, а нам благословляют и мы едем.

– Бывает так, что человек годами проходит послушание в монастыре, а потом его благословляют возвратиться в мир. Чем это объяснить? Мы знаем, например, что отец Николая Мотовилова, служки прп. Серафима, более десяти лет проходил послушание в монастыре, потом его благословили вернуться в мир. Значит ли это, что не была раньше открыта воля Божия о человеке или здесь что-то иное?

– Для любого человека провести в монастыре хотя бы несколько дней очень полезно. Тем более, несколько месяцев или лет. Например, на Соловках и в других северных монастырях до революции был обычай: родители отдавали по обету своих детей в монастырь на несколько лет. Такие люди при обители назывались трудниками. Они жили там, трудились, приобретали профессию, посещали богослужения. Когда вырастали, если хотели, оставались в монастыре, если не хотели, возвращались в мир. В любом случае, от жизни в святой обители они многое для себя приобретали, ведь там освящен даже сам воздух.

Мне известны случаи, когда человек хотел поступить в монастырь и даже имел благословение на жизнь монашескую, но потом, прожив в святой обители несколько лет, выходил в мир, причем не желая делать этого самочинно, просил благословения на такой поступок. И те же люди высокой духовной жизни, которые ранее благословляли его на монашество, теперь благословляли его вернуться в мир и вступить в брак. Видимо, такова была Божия воля. Божия воля не может меняться, но она может открываться по-разному. Благочестиво желание всякого человека пожить в монастыре, но Господь смотрит намного дальше: если со временем это желание оскудевает, а монашеские обеты человек еще не дал, то он может выйти из обители. Честнее будет вернуться в мир и проводить жизнь благочестивого мирянина, чем оставаться в монастыре и жить в нем по-мирски, играть в монашество, не будучи монахом внутренне.

Иногда старцам задавали такой вопрос: «У меня есть желание монашеской жизни, но я еще не совсем чувствую в себе силы. Как мне быть?» Обычно на это следовал ответ: «Подожди, в брак не вступай, ходи в храм, старайся жить по Святым Отцам, пройдет время, и жизнь покажет, сердце определится: либо ты решишься и вступишь в один из монастырей, либо начнешь жизнь семейную».

– Можно ли стремиться к монашеству, если по состоянию здоровья нельзя держать монашеский пост? Например, при анемии, когда мясо вкушают в качестве лекарства?

– Сейчас здоровых людей нет вообще. Но отсутствие телесного здоровья никогда не мешало спасаться, наоборот, свт. Игнатий, ссылаясь на древних Отцов, указывает на избыток телесного здоровья как на одну из причин, которая препятствует духовной жизни. Мы знаем, что многие святые были очень больные и немощные люди. Например, при. Амвросий Оптинский, а блж. Матронушка, недавно канонизированная, вообще все время лежала на одре. Монахам, которые по состоянию здоровья не могли нести монашеский пост, согласно древним уставам разрешалось вкушать мясо. Такие указания имеются в “Древних иноческих уставах”, которые собрал и опубликовал свт. Феофан Затворник.

При постриге на вопрос: “Чесо пришел еси, брате?” – постриженник отвечает: “Желаю жития постнического”. Для человека с хорошим телесным здоровьем это пост телесный, а для человека со слабым телесным здоровьем это прежде всего пост душевный. Если человек не имеет телесного здоровья, то, по древним Отцам, терпение болезней вполне восполняет постнический подвиг. И вообще, пост телесный без душевного не имеет никакого смысла.

В современных обителях, особенно женских, далеко не всегда учитывается состояние телесного здоровья насельников, поэтому, если человек со слабым здоровьем решит вступить в монастырь, то, наверное, надо поискать такую обитель, где его поймут, где игумен или игуменья разумно к этому относятся и возлагают на своих послушников труды и пост соответственно силам.

– Если человек пожелает поступить в монастырь, как ему себя вести, с кем искать общения? Ведь в монастыре он, может быть, увидит совсем другие формы общения, по сравнению с теми, какие он видел до того в своей приходской общине.

– Монашеская жизнь по своей форме значительно отличается от той жизни, которую благочестивый православный человек проводил в миру, как бы строго он там ни подвизался. Монастырь имеет свои правила, порой достаточно жесткие, и это необходимо. Один из первых обетов, которые дает монашествующий, а следовательно, любой послушник, вступающий в обитель, это, как было сказано, обет поста. Житие постническое – это не столько пост телесный, хотя, конечно, он необходим, но еще и ограничение, налагаемое на человека в отношении общения с миром, общения с теми людьми и на участие в тех ситуациях и обстоятельствах, которые возбуждают в человеке страсти. Поэтому человек, который хочет вступить на путь жизни монашеской, еще в миру должен предобучить себя этому душевному посту, то есть удалиться от тех людей, от тех мест и обстоятельств, которые служат источником соблазна.

Естественно, круг общения начнет уменьшаться. Потому что человек, который ценит молитву, ценит уединение, будет прежде всего общаться с людьми, близкими ему по духу, то есть с людьми, которым также, как и ему, близки монашеские идеалы. Найти таких людей нелегко, особенно на приходе, но, тем не менее, они есть. Я побывал на многих приходах и не только священником: до принятия священного сана девять лет был псаломщиком – и могу засвидетельствовать: в каждом приходе есть свои праведники. Они сокрыты от мира, они неведомы, неизвестны и, тем не менее, это истинные рабы Божии.

И нужно молить Господа, чтобы Он их послал, потому что человеку тяжело спасаться одному. Если мы не найдем их в своем приходе, то нужно поискать в других приходах, съездить в святые обители. Рано или поздно Господь обязательно пошлет и духовника, и единодушных братьев и сестер. Господь все пошлет, потому что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше (Иак.1:17).

– Как, читая Святых Отцов, научиться понимать, что из их наставлений нам подходит, а что уже нет?

– В одиночку тут не разберешься, поэтому все-таки нужно прежде всего поискать духовника и задать эти вопросы ему. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что отеческие писания подобны аптеке: то лекарство, которое подходит для одного человека, может быть ядом для другого, и необходим аптекарь, который поможет разобраться. Поэтому здесь нужен совет.

У Святых Отцов есть общие указания о том, какие книги можно читать новоначальным. В первую очередь я советую читать Отцов, близких нам по времени и знавших наши духовные нужды. Письма и советы оптинских старцев, игум. Никона (Воробьева), творения свтт. Игнатия (Брянчанинова), Феофана Затворника, Тихона Задонского, св. Иоанна Кронштадтского являются путеводителем к Отцам древним. Игумен Никон писал в одном из писем: “Без книг свт. Игнатия понимать древних Отцов, а главное – применять их к себе, почти невозможно. Это познают все из своего горького опыта, если только будут вообще идти путем истинно христианским, а не мечтательным”.

Мирянам нужно читать книги, которые написаны для мирян, а тем, которые чувствуют склонность к жизни более глубокой, можно почитать и книги для монахов: такие, как “Лествица”, “Поучения аввы Дорофея”. Они полезны всем, потому что там изложены общие основы духовной жизни. Может быть не все выражения будут понятны, но, если непонятно, можно спросить. Книги свт. Игнатия, которые написаны, собственно, для монахов, я бы порекомендовал почитать любому православному христианину. Но нужно, конечно, советоваться со своими духовными руководителями.

– В евангельской притче сказано, что начинающий строить башню должен рассчитать свои силы: сможет ли он довести это строение до конца (Лк.14:28). Как применить это к духовной жизни и что должен взвесить человек, выбирающий монашеский образ жизни?

– Человек должен прежде всего хорошо себе представлять, куда он собрался. Существует общепринятое мнение, особенно в миру нехристианском, что монастырь – это тихая, спокойная пристань, куда уходят разочаровавшиеся в жизни неудачники. Это вовсе не так. Монастырь – это передовая, где дьявол с особенной силой нападает на людей, которые пришли спасаться и служить Богу. Нужно как следует уяснить себе из творений Святых Отцов, что такое жизнь монашеская со всеми ее скорбями и искушениями, и знать это не только теоретически, но, живя в миру, уже начать исполнять некоторые правила монашеской жизни.

И что особенно важно и даже не совсем понятно человеку, живущему в миру, – это подвиг послушания. Человек должен найти себе духовника, который будет наставлять его в духовной жизни, и перед духовником отсекать свою волю, свой мирской плотской разум и постепенно научаться разуму духовному, научаться деятельному пониманию заповедей Божиих. Это бывает нелегко, и я бы сказал, что из всех монашеских подвигов подвиг послушания – самый трудный. Кажется, не есть, не спать – тяжело. Да, это тяжело, но исполнить волю Божию, отсечь свои мудрования и свои пожелания ради благословения – еще труднее. Человек, который неспособен к послушанию, неспособен ни к чему другому, он никогда ничего правильно не поймет. Многие люди не понимают делания послушания, – к сожалению, не только среди мирян, но и в монашеской среде.

Кроме того, есть опасность “удариться” во внешний подвиг и через это впасть в прелесть. Вот случай из жизни. Приходит ко мне один молодой человек и говорит: “Мне хотелось бы проводить монашескую жизнь, я давно себя готовлю”. Спрашиваю: “А как ты себя готовишь?” – “Я уже несколько лет не ем мясо, пост в понедельник соблюдаю”. – “Это хорошо, а духовник у тебя есть?” –“Нет”. – “А кто тебя благословил мясо не есть и пост в понедельник соблюдать?” – “Никто не благословил”. Я задумался. Говорю ему: “А что ты хочешь?” – “Чтобы Вы мне преподали правила, которые меня еще больше приготовят к жизни в монастыре”. – “Знаешь, – отвечаю, – мы еще не знаем, есть тебе воля Божия жить в монастыре или нет. Ты уверен, что есть, а я вот думаю: поживем – увидим. А для начала, давай, я дам тебе благословение: с сегодняшнего дня ты начнешь есть мясо”. Больше этот молодой человек не пришел, потому что его понимание духовной и монашеской жизни отличалось от моего. В общем, у меня и не было планов совсем запретить ему есть мясо, я хотел испытать его месяц-два, причем пост в понедельник я ему оставил. Но ему это не понравилось: многолетняя заслуга, заключающаяся в неедении мяса, оказалась выше того, что ему сказал какой-то иеромонах. Конечно, вольному – воля, но, на мой взгляд, подвиг послушания гораздо выше всех остальных.

Святые Отцы сказали, что послушание выше поста и молитвы, и человек, не понимающий послушания, не только пост и молитву не поймет, но вообще не поймет духовную жизнь, тем более монашескую. Только через послушание начинается подлинная духовная жизнь. Послушание – труд, возможность смирить себя и деятельно побороть свою гордыню, которая проявляется в виде своеволия и доверия своим помыслам. Человек имеет возможность деятельно от этого отказаться, а поскольку “своя воля царя боле”, то для привыкшего жить по своей воле это, конечно, пролитие крови. Но если человек желает чего-то достигнуть, он должен вступить на это поприще.

Через некоторое время у него образуется навык к послушанию, крайнее недоверие себе: до тех пор, пока он принимает решения исходя из каких-то своих выводов, чувств, переживаний, он неспокоен. Если же с кем-то посоветовался и его благословили, особенно если его поступки имеют основание в Святых Отцах, он успокаивается. Его послушание уже совсем другого качества: все, что он делает, делает с верой.

А пока человек поступает самочинно, руководствуясь своими мыслями, – его послушание низкого качества, и это принесет соответствующие плоды. При этом вера удаляется. Смирение как душа веры изгоняется, и человек живет внешней жизнью, – это будет в лучшем случае телесный делатель.

Настоящая духовная жизнь, настоящий душевный подвиг понимаются через послушание и никак не по-другому. Принцип послушания заложен в основу православной аскезы.

– Скажите, батюшка, как приблизиться к идеалу покаяния человеку, живущему в миру, ведь без покаяния нельзя спастись и каждый человек должен принести как можно более глубокое покаяние? Существует идея монастыря в миру. Насколько она применена в современных условиях?

– Святитель Игнатий писал, что прежде, чем стать монахом, нужно стать совершенным мирянином. К этому нужно стремиться даже в том случае, когда человеку нет воли Божией стать монахом. Если продолжить мысль свт. Игнатия, то монашеские обеты, один из которых есть обет послушания, человек должен навыкать исполнять еще в миру: если он не постигнет их, живя в миру, то и в монастыре он их не поймет и не исполнит. Если человеку семейному трудно соблюдать монашеский пост, то послушание и он может исполнять и достаточно много в этом преуспеть.

Совершенный мирянин – это человек, который стремится достичь духовного совершенства, насколько это возможно, в миру; он должен делать все, что может, и насколько может, но его духовное совершенство в полной мере невозможно – в силу жизненных обстоятельств. Поэтому для полноценной духовной жизни все-таки нужен монастырь: иначе монастырей бы не было. Человеку, имеющему произволение и благословение Божие на то, чтобы посвятить свою жизнь достижению духовного совершенства, нужно, конечно, выбирать монашество. Но решать это он сам не должен, потому что без благословения, по самочинию ничего хорошего не выйдет. В монашеской жизни все строится на послушании и должно вести к смирению.

Идея монастыря в миру возникла в годы гонений. Сейчас, когда монастыри открыты, она утратила целесообразность и приобрела отчасти иллюзорный характер, но кое-что полезное от нее можно позаимствовать. К сожалению, многие миряне, которые симпатизируют монашеству, больше воспринимают и усваивают внешние его формы. Такое подражательство постепенно перерастает в своего рода игру, которая приводит к ложному мнению о себе. Особенно это свойственно женщинам: “Я монахиня в миру, я чем-то отличаюсь от других: они не монахини, а я монахиня”, – а человека, в общем-то, никто не постригал, он сам себя возвел в этот чин. Нужно быть самой собой, а не “монахиней в миру”. Если человек станет самим собой, увидит свои немощи, недостатки и будет приносить покаяние, я думаю, что Господь его и в монастырь приведет, если будет на то Его святая воля.

Игумен Никон (Воробьев), подвижник XX столетия, был противником всякой внешней формы и очень неодобрительно относился к играм в монашество, в старчество. Он радовался, когда люди стремились к Богу, хотели жить по учению Христа, по святоотеческим писаниям, но гневался, когда люди начинали обряжаться во что-то, принимать на себя вид, подчеркивая, что они монахи или кто бы то ни было еще.

Монашество – подвиг глубоко внутренний. Возьмите первых христиан: они не ходили в особенных, отличающихся от других, одеждах, но жили святой жизнью. Апостолы и их ученики жили среди мира, например, в Риме, цивилизованном городе, наполненном соблазнами, но спасались и даже достигали святости. И сейчас в любом современном городе, если человек хочет спастись, он будет спасаться. Ведь евангельские заповеди даны всем христианам, а не только монахам. И книгами Святых Отцов, которые большей частью написаны монахами и для монахов, может руководствоваться любой христианин.

Нужно уметь применить монашеские правила к реальным условиям своей мирской жизни и начать строить ее не столько по монашеским правилам, сколько с учетом всех требований к внутренней жизни человека, а в духовной жизни – и в монастыре, и в миру – они одинаковы. Свою жизнь надо построить так, чтобы у нас прежде всего была возможность молиться. Для этого нужно удалиться от ненужных знакомств, пустых дел, которые отвлекают от внутренней жизни, стараться почаще быть при храме. Если человек будет молиться, постепенно придет все. Человек начнет и покаяние приносить – а это самое главное.

Если же человек не будет молиться, а станет проповедовать Евангелие, возрождать Православие, заниматься миссионерством и прочее, то это, может быть, и неплохо, но... прежде всего нужно бы заняться своей душой. Желающему проводить внимательную духовную жизнь следует читать Св. Отцов, найти духовника, постоянно общаться с ним и постепенно, очень дозированно, применять к своей жизни те правила, которые даны Св. Отцами монахам.

– Существует ли возрастной ценз при принятии в монастырь? Может ли пожилой человек вступить в обитель? Препятствует ли этому возраст и семейное положение?

– есть канон, который запрещает постриг женщины в мантию раньше достижения ею двадцати пяти лет, но он не всегда соблюдался. Также девушка не может уходить в монастырь без согласия отца, естественно, при том условии, что отец благочестивый православный христианин. Для мужчин возраст нигде не установлен: считается, что мужчина – ответственное лицо и сам может принять решение. Несовершеннолетних не разрешается постригать по государственным законам, не только по современным, но и по древним.

Обитель порой может принять ограниченное число насельников и поэтому, как правило, стараются принять тех людей, которые имеют физическое здоровье и смогут трудиться, особенно, если монастырь строится или восстанавливается. Человек пожилой часто болеет.

С точки зрения духовной, свт. Игнатий говорит, что человек пожилой не способен к подвигу послушания. Я не раз в этом убеждался. Чем человек моложе, тем он проще: это как чистый лист бумаги, на котором игумен или духовник может писать изречения из отеческих писаний. У человека немолодого – свой жизненный опыт; чтобы что-то ему объяснить, нужно сначала его переубедить, а он имеет возражения. Конечно, люди бывают разные, есть счастливые исключения из этого правила, но все-таки когда человек долгое время пожил в миру, он мыслит определенным образом. Человек же молодой еще не успел повредиться миром, и поэтому он легче достигает духовного преуспеяния.

Но в каждом случае вопрос с возрастом решается по-разному. Монашество нужно принимать тогда, когда на это есть воля Божия. Преподобный Макарий Великий вступил в монастырь в сорок лет, прп. Павел Препростый – в шестьдесят, однако, хотя это скорее исключение, – они святы. Были святые, которые вступили в монастырь не в юном возрасте, хотя, конечно, вступивших в юности подавляющее большинство. Порой люди проходят очень сложную жизнь, полную противоречий и пороков, пока придут к вере и к монашеству, – и бывают неплохими монахами. Но такое бывает редко. Согласно канонам, также нельзя постригаться в монашество супругам, без согласия другой стороны.

– Можно ли уходить в монастырь, если остаются несовершеннолетние дети? Надо ли платить алименты?

– Если человек все бросит и уйдет в монастырь, это будет не по совести. Нужно сначала вырастить ребенка, поставить его на ноги, дать возможность приобрести специальность, если это дочь, – выдать замуж, – так, чтобы ребенок мог о себе заботиться сам, и только тогда уходить. Святые Отцы не одобряют резкого, внезапного ухода в монастырь. Когда человека ничто не связывает в миру – это одно, но когда он связан какими-то обязательствами, то сначала должен отдать свои долги – и моральные, и материальные.

Помните, когда юноша подошел к Спасителю и спросил, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную (Мк.10:17), Господь дал ему заповеди, а потом сказал: Иди, что имеешь, раздай нищим, и следуй за Мной (Мк.10:21). Он не сказал бросить все, но раздать то, что имеешь, т. е. указал юноше на его моральный долг: дал тебе имение Господь, ты должен его употребить в миру так, как Бог тебе велит – это сама по себе заповедь, – а потом уже будешь достигать совершенства.

– Может ли психически больной человек поступить в монастырь?

– Согласно канонам, психически больных в монашество не постригают, но такой человек может жить при монастыре послушником или трудником, дело ведь не во внешнем, а во внутреннем настрое. Вообще, понятие “психически больной” очень абстрактно. Кого только не называют психически больным, а в советское время всех верующих называли психически больными, – так считала официальная советская психиатрия.

И психически больные порой достигали святости. Есть лик юродивых Христа ради – среди них были люди как психически здоровые, принявшие на себя юродство ради Христа, так и люди, которые были не совсем здоровы, но тем не менее их подвижническая жизнь доставила им святость. Никакая болезнь препятствий для духовной жизни не представляет.

С какими проблемами сегодня столкнется человек, вступив в святую обитель?

– Когда человек приходит в монастырь, он, как правило, сначала бывает паломником или трудником. За это время он присматривается к монастырю, монастырь присматривается к нему – это старая традиция. Затем, если человек решается вступить в число братии и его берут, то он становится послушником. Послушником он может быть от нескольких месяцев до нескольких лет, порой до нескольких десятков лет, чтобы более глубоко присмотреться, куда он попал и является ли этот монастырь тем, что он ищет, или нет? Ведь постричься-то можно всегда – это несложно, а вот потом быть монахом, настоящим монахом – это уже не просто. Когда человек – послушник, он еще может выбрать: остаться в этой обители или перейти в другую, или понять, что монашество вообще не его путь. Все решения должны быть приняты до пострига, так как после пострига человек умирает для мира. Поэтому нужно получить правильное представление о монашестве, будучи паломником, трудником или послушником.

Человек приходит в монастырь с мечтательными представлениями, которые он получил частью из книг, частью из рассказов паломников, поэтому нужно реально взглянуть на вещи, чтобы понять, что его ждет в монастыре. Конечно, современный монастырь – это не монастырь древний, это даже не тот монастырь, что был сто пятьдесят лет назад, во времена свт. Игнатия, а нечто иное. И человек должен реально представлять все подводные камни, которые его могут встретить.

Первая проблема – на нее указывал еще свт. Игнатий – это отсутствие духовного руководства. Руководство духовное заменено душевным – второе не настолько глубокое, твердое, удовлетворительное, как первое. Руководство духовное, собственно, руководство старческое – когда духоносный старец, стяжавший благодать, руководит новоначального. Таких руководителей сейчас практически нет. Но есть духовники, и руководство все равно необходимо, хотя бы душевное, – просто нужно понять отличие душевного руководства от духовного. Как говорит свт. Игнатий, если раньше люди спасались под руководством духоносных старцев, то сейчас они вынуждены спасаться, руководствуясь святоотеческими писаниями при совете единодушного брата. Современные духовники – это единодушные братья.

В наше время прибавились и другие проблемы – это неустроенность современных монастырей, материальная и духовная. С духовной неустроенностью, конечно, сложнее: помимо отсутствия духовного руководства – это и отсутствие традиций, которые были в монастырях дореволюционных. Если во времена свт. Игнатия ощущался недостаток духовных руководителей, то, по крайней мере, были уставы, были традиции, которые веками сохранялись в монастырях, и это помогало послушнику стать иноком.

Новоначальный попадал в братство седых иноков, которые не один десяток лет провели в обители; они назидали одним своим внешним видом, назидал и сам строй обители, ее дух. Отношения между братиями были установленными, незыблемыми: менялись люди, а порядки оставались прежними. Сейчас же молодой человек попадает в общество таких же молодых людей, как он сам. Если есть в обители старый инок, который прошел монашескую школу, это очень хорошо, но большей частью их нет. Даже игумены, настоятели, духовники, как правило, приходят из мира, часто в прошлом это белые священники, люди, далекие от монашеской жизни, и, конечно, по этой причине возникает много сложностей и скорбей.

Одним словом, сегодня человек ищет ответ на вопрос, что такое монашество, в основном в книгах. Современная обитель дает некоторое представление о монашеской жизни, сам же подвиг монашества человек постигает с большим трудом, читая Святых Отцов, общаясь с людьми, имеющими духовный опыт. Такие люди очень помогают стяжать правильный настрой, но далеко не сразу они находятся, не сразу открываются, но всякий ищущий находит (Мф.7:8). Преемственность утрачена, все приходится возрождать заново, но я верю, что Иисус Христос вчера и сегодня Тот же и во веки (Евр.13:8), и Святой Дух, устроивший святые обители, возродит их, найдет рабов Своих, в которых вселится и через которых восстановит эту преемственность, пошатнувшееся предание, утерянную нами святость. Все это будет восстановлено – я глубоко в это верю, этим живу, – и тогда, конечно, возродится и наше Отечество.

– Мы много говорили о проблемах современных монастырей, но не послужит ли это кому-нибудь соблазном?

– Эти вопросы волнуют многих людей, которые думают о монашестве. Вряд ли они захотят, чтобы на них надевали розовые очки и представляли им вещи не такими, какие они есть на самом деле. Конечно, я иногда говорю нелицеприятные вещи, но в Православии нет закрытых тем, и на любой вопрос должен быть ответ, иначе возникнет недосказанность и недопонимание. Архимандрит Серафим (Битюгов), известный духовник, говорил одному из своих духовных чад: “Почему ты мне не возражаешь? Ты возражай, и я открою тебе предмет разговора более глубоко, а иначе будет недомолвка”.

Из истории Ветхого Завета мы знаем, что, наряду с пророками истинными, были и лжепророки. Лжепророки, в основном из меркантильных, корыстных побуждений, предрекали Израилю процветание и благоденствие: ешь, пей, веселись. А пророки истинные пытались остановить людей в их грехах и нечестии, они предупреждали о грядущих бедах и разрушениях, ожидающих Иерусалим, призывали народ к покаянию, но их не хотели слушать и побивали камнями. Почти все истинные пророки умерли насильственной смертью, а лжепророки процветали, их слушали и ублажали. Когда же приходила беда, гибли и лжепророки, и те, кто их слушал.

Я говорю о проблемах современной жизни не с целью поглумиться над монастырями, но чтобы у людей, которые собираются вступить в обитель, не было превратного понимания современного монашества. Хочу предупредить заранее, что их там ждет: все-таки не один год я провел в монастыре и считаю, что неправильно будет молчать или обманывать людей.

Недавно одна девушка спрашивала у известного духовника благословения поступить в монастырь. Он сказал: “Это хорошо. Те, кто бывали в монастырях, пока не жаловались”. Это неправда, жаловались; люди подрывают здоровье, в разочаровании оставляют обители, потом вообще уходят из Церкви. И во многом это происходит потому, что они не знают некоторых особенностей, которые их ожидают в современном монастыре. Зная об этом заранее, можно было бы приготовить себя, набраться знаний и сил. Спортсмен, собирающийся на состязание, долго тренируется и уже потом выходит соревноваться. А если человек приходит неподготовленным, он может просто погибнуть.

Мои высказывания могут показаться слишком резкими, но большей частью я цитирую свт. Игнатия: он обличал пагубные явления в современных ему монастырях гораздо сильнее и ни о чем не умалчивал – особенно это видно из его писем. Я бывал в разных монастырях, причем не в качестве паломника, приезжающего на десять дней или на месяц. Знаю монастырскую жизнь изнутри, ее положительные стороны – слава Богу, они есть, и не может их не быть, – и отрицательные, возникшие в силу целого ряда причин: исторически сложившихся обстоятельств, человеческой немощи. Если человек вступит на путь, ведущий ко спасению, неподготовленным, неразумные действия могут увести его в сторону и затем вовсе погубить. Есть пути, кажущиеся благими, но конец их смотрит на дно адово (Притч.14:12). Я никоим образом не говорю это о монашестве – говорю о человеческой глупости и поверхностном понимании великого пути к Богу, названного монашеством.

– недавно вышла книга “Когда чужая боль становится своей”, о старце Паисии Афонском. Автор предисловия к книге критикует современную монашескую жизнь, особенно в женских монастырях. Насколько можно ему доверять?

–Я внимательно читал это предисловие, и у меня не возникло впечатления, что автор критикует монашество. Он обличает недостатки, но не просто обличает, ругая и хуля монастыри, а показывает, как избежать ошибок. Предисловие, опять-таки, обращено к людям, которые раздумывают, стать ли им на путь монашеской жизни или нет, с какими проблемами можно столкнуться и как их решить. Мне кажется, это предисловие вполне актуально.

Знаю я и автора. Этот материал, по его просьбе, читал настоятель одного из российских монастырей, который не один год провел на Афоне и лично знал старца Паисия. Он одобрил предисловие и благословил к изданию. Причем на сомнения автора, нужно ли затрагивать такие темы, не соблазнит ли это кого-то, привел высказывание Св. Отцов: “Кто хочет соблазняться, пускай соблазняется, а кто хочет назидаться, пускай назидается”.

В предисловии честно и открыто говорится о некоторых вещах, с которыми человек обязательно столкнется, придя в монастырь. Будет лучше, если он об этом узнает заранее и подумает, как лучше избежать ошибок, свойственных нашему времени, чем потом, столкнувшись с ними, больно ударится, разочаруется и уйдет из монастыря совсем.

Что касается женских монастырей, то, к сожалению, все именно так, как там написано. Я был бы рад узнать противоположные примеры. Когда ко мне приходили девушки, желающие вступить в монастырь, я направлял их и к о. Иоанну (Крестьянкину) и к о. Кириллу (Павлову) за советом, в какой монастырь идти женщине, – ответов нет. Отец Кирилл говорит: “Ищите и обрящете, а посоветовать ничего не могу”. Горько сознавать, но пока это именно так, будем надеяться, что со временем положение изменится.

– Если человек уходит в монастырь, можно ли его уже считать спасенным или это зависит от образа жизни в монастыре?

– Спасает не чин монашеский, не ряса, не клобук и не мантия – спасает жизнь человека. Некоторые люди провели всю жизнь в монастыре и либо по своему смирению, либо в силу обстоятельств, не были удостоены монашеского пострига. Но после их смерти были видения, свидетельствующие, что они Богом удостоены монашества. Поэтому, кроме пострига, нужно еще проводить достойную жизнь, и это более важно – быть монахом на деле: по устроению души, по взглядам, по всей жизни. А если этого не будет, то монашеский образ послужит только в суд и осуждение.

– Как решать проблему духовного руководства? Можно ли в монастыре поддерживать духовные отношения с духовником, к которому обращался за руководством в миру?

– Конечно, лучше всего найти духовника до вступления в обитель, потому что в обитель нужно вступать, имея некоторую подготовку. Один из существенных подвигов монашества и вообще духовной жизни – подвиг послушания. Уже в миру человек должен приобрести соответствующие навыки, тогда монастырские требования и порядки не будут для него неожиданными. Обет послушания – один из обетов монашеской жизни, поэтому человек должен понять его значение и необходимость еще до монастыря, и, найдя духовника, попытаться руководствоваться его советами. Если человек вступает в обитель по благословению своего духовника, то не нужно прерывать общение с ним. В некоторых обителях, особенно женских, требуют непременно прервать эти отношения, говоря, что в монастыре есть духовник и его руководства достаточно. В женских монастырях это, как правило, белый священник, который зачастую не очень хорошо понимает проблемы монашества, и при таком духовном руководстве человек очень многое теряет. Мне приходилось беседовать с людьми, которые попали в такую ситуацию и очень из-за этого переживали.

По-моему, это неправомерные требования: в святоотеческих творениях нет советов оставить духовника, с которым сложились отношения до вступления в обитель. Если есть духовная польза от общения с человеком, для чего же его оставлять? Наоборот, святитель Феофан Затворник одной девушке, которая желала поступить в монастырь, советует сначала найти духовника и затем поддерживать с ним отношения письменно. “Таким образом, – говорит святитель, – можно будет хоть как-то восполнить недостаток духовного руководства, который существует в современных обителях”.

Конечно, если в монастыре человек найдет руководство более глубокое, чем было прежде, то поддерживать связь с духовником только потому, что он был нашим духовником и многое для нас сделал, по-моему, будет не очень разумно. Кстати, о. Кирилл (Павлов) на вопрос, можно ли перейти к другому духовнику, если нет удовлетворения нынешним, ответил, что в наше время надо несколько свободнее смотреть на это, и если прежний духовник не удовлетворяет или человек вынужден уехать в другое место, то нужно поискать другого духовника.

На мой взгляд, духовник должен быть рядом. Особенно важно иметь постоянное общение с духовником для новоначального, чтобы можно было все спросить, исповедать помыслы, взять благословение даже на какие-то мелкие дела. Когда духовник где-то за тридевять земель, то общение становится номинальным: при переписке проходит порой несколько недель, а то и месяцев, пока человек получит ответы на свои вопросы. За это время проблема решается сама собой и необходимость совета отпадает, а человек при таком образе руководства живет самочинно. Но если в обители, в которую он вступил, вообще нет никакого руководства, то, наверное, имеет смысл поддерживать отношения с духовником прежним.

– А как осуществляется духовное руководство в женских монастырях, если в них нет монашествующих духовников и нет возможности задавать им свои вопросы? Не в лучшем ли тогда положении оказываются те христианки, которые не ушли в монастырь и имеют возможность ездить к духовнику для духовного общения?

– К великому сожалению, в наше время в женских монастырях духовное руководство, как правило, не осуществляется никак. Порой игуменьи пытаются брать на себя роль стариц, духовных руководителей, но в большинстве случаев, ничего хорошего из этого не получается, потому что между игуменством и духовничеством, старчеством существует большая разница. К сожалению, я не слышал о существовании настоящих стариц в современных монастырях.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) в свое время писал, что старцами почему-то обычно называют благообразных старичков, тогда как старец – это человек, причастный благодати, который имеет от Бога дар духовного руководства. О таких сейчас и не слышно. Если в мужских монастырях есть хоть какие-то духовники, то среди женских я не знаю ни одного современного монастыря, в котором бы удовлетворительно осуществлялось духовное руководство.

Получается, что христианки, которые живут в миру, имеют больше возможности поехать к своему духовнику, поселиться рядом с монастырем или храмом, где служит их духовник, ведь в женских монастырях почти никогда не отпускают к духовнику. Так что я даже не знаю, что сказать людям, которые хотят жить при духовном руководстве в женских обителях, потому что, на мой взгляд, без духовного руководства монашество принимать нельзя.

– Кроме того, что духовное общение необходимо для нашего спасения, оно, как правило, доставляет еще и большую духовную радость. А здраво ли такое желание – иметь в духовнике человека, который бы тебя понимал, сочувствовал, видел твои нужды?

– Духовное общение – это дар Божий и милость Божия. Если человек находит в наше скудное духовно время духовного отца, близких по духу братьев и сестер, нужно всю жизнь благодарить за это Бога. Духовное общение доставляет большое утешение душе, конечно, если это действительно духовное общение, а не душевное, не празднословие. Кстати, одна из обязанностей духовника – утешать. Об этом говорил еще прп. Антоний Великий; и апостол пишет: «Исповедуйте друг другу согрешения (Иак.5:16), утешайте друг друга (1Фес.4:18)». Дар утешать в скорби – это особый благодатный дар. Его получают люди, которые сами претерпели много скорбей и потому понимают страдания других людей: будучи сами искушены, могут и искушаемым помочь (Евр.2:18).

Желание, чтобы духовник тебя понял, – вполне нормальное. Духовнику нужно верить. А для того, чтобы верить, нужно видеть, что вы единомысленные с ним люди, что у вас одинаковые представления о духовной жизни, основанные на истине, на учении Святых Отцов, по которым вы оба стараетесь жить, приобретая тем самым духовный опыт. При духовном общении сбываются слова Евангелия: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них (Мф.18:20), – среди них так же присутствуют Святые Отцы своим духом и наставлениями.

Такое духовное общение – действительно великое утешение. Господь обещал в Евангелии: Кто оставит отца или мать, братьев и сестер (Мф.19:29) ради Меня, то получит в сто крат больше и отца, и матери, и братьев, и сестер (см. Мф.19:29). Действительно, когда человек решается оставить мир и пойти в святую обитель, если он это делает по Богу, то рано или поздно Господь посылает единомысленных братьев и сестер. Только не надо их искусственно придумывать: Господь Сам все пошлет. Люди спасаются не в одиночку, а в Церкви, в общине. И, конечно, величайшая милость Божия, если, придя в обитель, человек найдет в ней по-настоящему дружное братство, где люди называют друг друга братьями и сестрами не потому, что так принято по традиции, а потому, что они действительно ими являются.

Взаимопонимание при духовном общении – это единство духовных взглядов, таинство общения душ. Святитель Игнатий говорит, что духовник должен составлять представление о своем духовном чаде не только из того, что он рассказывает, но должен видеть его душу, проникать в нее духовным действием. Если это духовник от Бога, Господь помогает ему. Настоящие старцы и настоящие послушники – это одно целое, неразрывное и нераздельное единство в Святом Духе, и такими они переходят в вечность.

– В любой обители человек вступает в общение не только со своим духовником, но и с братией, игуменом. В древних патериках описаны удивительная братская любовь и единомыслие, которые создавали неземную, райскую атмосферу в монастыре. Может ли быть единомыслие в обители, если в ней оказываются духовные чада разных духовников, а не общего духовного руководится? Может ли быть единомыслие, если братия многочисленна?

– Преподобный Иоанн Лествичник называет святую обитель раем на земле во многом благодаря тому, что в этом земном раю живут земные Ангелы или небесные человеки, то есть монахи. Состояние духовной атмосферы в обители зависит от духовного уровня насельников, которого они достигли на своем пути к Богу, и, конечно, если люди, подвизаясь в обители не один десяток лет, стяжали благодать, она изливается из их сердец на окружающий мир. Если человек попадает в такую обстановку, он попадает на небо: слышит слово назидания, видит многочисленные примеры праведности.

К сожалению, современное монашество далеко не всегда предоставляет такие условия и, в общем-то, не совсем разумно искать идеального. Мы не должны ни от кого ничего требовать, даже от монастыря, чтобы он соответствовал нашим представлениям, потому что эти представления во многом мечтательные. Поискать можем, а требовать – нет. Никто нам ничего не должен: ни игумен, ни братия. Мы приходим в обитель ради труда над своей душой, и если чего-то достигнем, Господь Сам приведет к нам людей, которым будет интересно общаться с нами. Эти люди откроются перед нами и начнется общение душ: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них. Это говорится о тех людях, которые исполняют заповеди Христа. Господь соединяет их в единое целое братство.

Если духовники иноков действительно духовники от Бога, то братия, может, и не во всех вопросах будут согласны между собой, но в главном они будут единодушны и будут радоваться успехам друг друга – так должно быть. Конечно, прежде всего человек общается со своим духовником, но, хочет он того или не хочет, в обители есть игумен, благочинный, собор старшей братии и надо всех слушаться, а значит вступать в общение с ними.

Пусть игумен не всегда соответствует нашим представлениям, но он и не должен им соответствовать: он, в общем-то, подотчетен одному Богу и священноначалию, которое его назначило. Без Божией воли не назначается ни один игумен, и всякая власть – от Бога (см. Рим.13:1), прежде всего, конечно, власть церковная. Поэтому мы должны оказывать послушание и подчиняться ему, и через подчинение игумен порой открывается совсем с иной стороны, нежели мы его воспринимали.

Если мы будем жить по-христиански, все терпеть, покрывать любовью немощи наших ближних, то будет и плод любви. Ведь заповедь о любви – это прежде всего заповедь о терпении, о ношении немощи ближних. Тогда братия будут покрывать и наши немощи. Неправильно требовать чего-либо от других, словно нам все должны, – только мы ничего не должны. Нужно, чтобы было наоборот. Если мы будем настоящими делателями, вокруг нас будет все, что нужно. Как сказал преподобный Варсонофий Оптинский, “если в сердце мир, то и в тюрьме рай”. Если рай бывает в тюрьме, среди преступников, то тем более он будет в святой обители. И создать его должны с Божией помощью мы сами.

– Но в идеале монастырь должен представлять собой единую духовную семью?

– Еще преподобный Варсонофий Великий говорил, что монастырь – это единая семья, но для этого каждый насельник должен привнести свой труд. Хотя, конечно, очень многое зависит от игумена, правящего архиерея, духовника обители. При благоприятной обстановке монастырь будет раем, местом спасения и духовного совершенствования.

– Если послушание в административном отношении отличается от послушания в духовном смысле, то в какой мере и в каких формах нужно оказывать послушание игумену?

– Если духовника мы должны слушаться во всем, по крайней мере, в том, что не противоречит Святым Отцам и нашей совести, то игумена – во всем, что касается его административных приказов. Игумен имеет полное право послать нас на любые работы или дать должность, для которой мы считаем себя неспособными или недостойными, – игумену виднее. Его нужно слушаться ради Бога, нравится нам это или не нравится: послушание потому так и называется. Если игумен поступает, на наш взгляд, не совсем разумно или несправедливо, есть Бог: в обители игумен – Господь, а игумен – относительный начальник, и без Божией воли ничего он не сделает. Поэтому его распоряжения нужно воспринимать в контексте воли Божией. Но если какое-то послушание не по силам или душевредно, нужно игумену об этом сказать.

– Какие виды монашеского делания оставлены нашему времени, мы ведь уже не на все имеем силы?

– Отец Никон (Воробьев) в своих письмах говорит, что нам оставлено покаяние и терпение скорбей, другие подвиги недоступны уже почти никому, прежде всего потому, что нет учителей. Настоящий телесный подвиг – пост, бдение, правило на поклоны – могут преподать люди духовно опытные, которые сами постигли науку монашеского делания. Как предсказывали старцы последнего времени, сегодня таких отцов практически нет, приходится до всего доходить своим умом. Поэтому происходят ошибки, недопонимание, влекущие за собой многие скорби.

В наше время можно услышать оправдания людей, которые свое нерадение прикрывают словами Отцов о том, что нам не даны никакие подвиги, а своеволие прикрывают тем, что сейчас нет старцев. Да, старцев нет, но духовники есть, и принцип послушания останется в Церкви всегда.

Но если вы ищете духовника, заранее поймите, что духовник –человек со своими немощами и недостатками, поэтому, кроме того, что он будет руководить вас к Богу, как человек, он может иметь свои заблуждения. И при следовании его совету вы не гарантированы от ошибок, – а за ошибки бывает расплата. Поэтому, вступая на путь послушания, надо взять некий процент на те скорби, которые придется понести в результате ошибок, непонимания истины вами и, может быть, недостаточной опытности вашего духовника. Это нужно знать и не смущаться: все мы люди. Еще прп. Иоанн Лествичник говорил, что если ты увидишь в своем наставнике как в человеке какие-то немощи, вспомни его добродетели.

Будет также ошибкой говорить, что каждый батюшка прозорливый, каждый откроет волю Божию, что надо делать все, как говорит священник, и тогда не будет никаких ошибок, а все будет хорошо. Нет, не всегда будет хорошо: духовник тоже человек, несомненно будут ошибки. Но это все равно лучше, чем жить самочинно, потому что, если человек живет самочинно, он никогда не научится смирению.

Человека, конечно, смиряют скорби, но они смиряют до определённой степени, они подводят человека к науке смирения, а дальше уже должен идти подвиг послушания. Обязательно должен появиться в жизни человека наставник, который будет руководить его, научит его читать Святых Отцов, откроет перед ним глубину и мудрость отеческих творений. Поэтому, несмотря на недостаточную опытность современных духовников, духовное руководство необходимо. Подвиг послушания – основа основ духовной жизни православного человека.

– А делание молитвы? Ведь без него тоже невозможно монашество?

– Без молитвы нет монаха, и монах без молитвы – это горелая головешка, – как говорил прп. Серафим Саровский. Может быть, сейчас нет молитвенников, какие были в древности, имевших самодвижную, созерцательную молитву, созерцания, или их крайне мало, но тем не менее сам по себе молитвенный подвиг для монаха необходим. Если человек идет в монастырь, он идет прежде всего для того, чтобы там молиться. Монастырь должен предоставить человеку возможность молиться, пусть не сразу, – может быть, сначала человек должен потрудиться на послушаниях, испытать на верность свое желание монашеской жизни, – но потом все-таки он должен получить возможность заняться молитвой.

Чтобы заняться молитвой, нужно узнать правильный способ молитвы. Для этого, опять-таки, нужно читать Святых Отцов, общаться с людьми, которые действительно молятся и в жизни своей являют плоды молитвенного делания. Плод духовный есть любовь, радость, мир, долготерпение, милосердие, кротость, воздержание (Гал.5:22), – если вы встретили такого человека, знайте, что вы встретили молитвенника, потому что молитва есть мать добродетелей. Молитва и смирение рождают все остальные добродетели. Без молитвы добродетелей не будет; человек, не радящий о молитве, не достигнет совершенства. Молитва – это не просто одно из частных деланий. Молитва – это центральное делание, она – способ богообщения: мы разговариваем с Богом посредством молитвы. Бывает, вычитал человек кафизму или две, или Псалтирь за ночь прочитал – и довольствуется количеством, а назначение молитвы – богообщение, чувства к Богу, рождающиеся вследствие внимательной молитвы, ответы Божии, которые воспринимает душа во время молитвенного правила. Нужно основательно понять значение молитвенного подвига.

– Значит, делания остались те же?

– Делания остались те же, но в других видах. Святитель Игнатий в предисловии к своей книге “Приношение современному монашеству” говорит: “Здесь указаны изменения не в сущности, а в обстановке, имеющие на сущность существенное влияние; здесь указано, как нужно пользоваться писаниями древних и применять их к современности, избегая того ложного положения с его последствиями, в которые поставляется всякий, не понявший и не приметивший необходимости применения”. Формы современной монашеской жизни несколько иные, чем формы древние, поэтому нельзя гоняться за формами. Святитель Игнатий говорил, что “погоня за формами бесплодна, смешна. Стремитесь жить по духу, а не по букве, и тогда вы облечетесь во Христа, облечетесь в самую новую и вместе с тем самую древнюю одежду”.

Необходимо понять сущность изменения форм жизни монашеской и христианской в связи с изменившейся обстановкой, в связи с тем, что меняются внешние условия, меняются наши телесные силы, но остается суть, остается истина, догматы христианства, добродетели, делания. Жизнь древней Церкви, даже жизнь Церкви 150–200 лет назад очень отличалась от современной. Древние Отцы – дети своего века, поэтому они описывали те формы духовной жизни, которые были тогда. В святоотеческих творениях нужно увидеть за буквой дух, чтобы слепо не следовать за буквой, а искать смысл и рассуждать, что применимо для нас, а что уже не применимо, потому что переменились условия. Догматы православной веры не могут быть изменены, но внешние проявления деланий – молитва, пост, послушание и др. – могут меняться, при том, что сама суть монашеской жизни, молитвенный, покаянный подвиг остаются прежними.

– В аскетической литературе есть такое понятие как откровение помыслов старцу. Насколько оно возможно в наше время?

– Для того, чтобы открывать помыслы, нужно уметь это делать; этому деланию учатся. А для того, чтобы учиться, кроме ученика, должен быть учитель, который был бы в состоянии принимать помыслы. К сожалению, в современной жизни исповедь помыслов превращается в какую-то игру и, как сказала одна моя знакомая, это делание из оружия против дьявола превратилось в очень эффективное оружие дьявола против нас. Поэтому далеко не каждый способен открывать помыслы. Еще более редки люди, которые способны принимать помыслы так, чтобы из этой исповеди действительно проистекала духовная польза. В общем-то, при желании можно попробовать, но для этого нужно сначала найти человека, который сможет вас выслушать.

Мирянам далеко не всегда рекомендуется это делать. Святитель Игнатий говорил: что полезно монахам, не всегда полезно мирянам. Это все-таки аскетическое делание, которое неразрывно с монашеским деланием непрестанной молитвы Иисусовой. И, конечно, необходим подвиг послушания, подвиг доверия своему духовнику, жизнь строго по благословению – когда это есть, тогда исповедь помыслов будет действенной и полезной.

– Порой миряне, соблазняясь поведением нерадивых монахов, осуждают монашество и монастыри. Что можно ответить на это?

– Подвиг многих людей, особенно внутренний, сокровенен, поэтому мы не имеем права судить: мы не знаем их жизни. Я преклоняюсь перед теми людьми, которые вступили на путь монашества: не без Промысла Божия это бывает. Некоторые, сначала живущие нерадиво, потом приходят в раскаяние. Нас спасает Господь, а не мы сами спасаемся. Сейчас мы видим нерадивого монаха, а завтра он будет очень ревностным. А главное, мы не имеем права судить никого, потому что сами нисколько не лучше, а однако осуждаем.

Я бывал в разных монастырях и многое видел, но меня мало заботило то, что там происходит: меня волновало спасение моей души, я искал людей, которые могли бы доставить мне пользу. И какое мне дело до того, кого и как Господь спасает, для чего и почему Господь сподобил человека монашеского образа.

Сейчас оскудела духовность, оскудел прежде всего христианский мир, откуда приходят в монастыри. Поэтому в современном мире монашество, по свидетельству свт. Игнатия, помимо поиска человеком духовного совершенства, имеет еще одну задачу: если в древности уходили в монастыри для достижения святости, то сейчас зачастую люди приходят в монастыри для того, чтобы хотя бы не погибнуть, потому что в миру они совсем не могли бы спастись.

В воспоминаниях о прп. Амвросии Оптинском есть такой случай. Образованный интеллигентный человек, которого оставила жена, начал пить, впал в отчаяние и решил покончить жизнь самоубийством. Но случилось, что он зашел к старцу Амвросию и сказал, что не видит никакого смысла в дальнейшей жизни. Батюшка стал уговаривать его остаться в монастыре. Тот начал отказываться, говоря, что пьет, курит и не может жить по-монашески. “Пей, кури, только живи в монастыре”, – сказал старец. Он был принят в обитель, стал жить в монастыре так, как жил в миру.

Со временем, видя жизнь монахов, он перестал пить, курить, стал ходить на службы. Дьявол решил этого так не оставлять. Приехала его бывшая жена и предложила вновь создать семью. Он уехал из монастыря и неожиданно ослеп. Осознав, что Господь спас его, уведя из этого мира, и что возвращаться туда нельзя, он стал раскаиваться в том, что нарушил благословение старца.

Прийдя опять к преподобному, он на коленях просил принять его обратно. Батюшка сказал ему: “Тебя можно взять в обитель в том случае, если ты обещаешь Богу приносить настоящее покаяние, по-настоящему быть монахом”. Тот ответил, что готов остаться слепым, лишь бы только не погибла его душа. Со временем он был удостоен монашеского пострига, Господь исцелил его от слепоты, он стал одним из примерных в братии Оптиной пустыни. Вот так Господь вмешивается в жизнь людей. В миру этот человек погиб бы, а в монастыре мудростью прп. Амвросия не только спасся, но и достиг преуспеяния в духовной жизни.

– Как совмещается то, что монашество есть житие покаянное и в то же время путь к высокому духовному совершенству?

– Одно другому не противоречит. Более того, вся духовная жизнь основана на покаянии. Христианства вне покаяния нет. Господь говорит, что пришел спасти не праведников, а грешников, потому что не здоровые имеют нужду во враче, но больные (Лк.5:31–32). Если человек не считает себя больным, он не нуждается во Христе, хотя он может считать себя верующим, ходить в храм. Таковы были фарисеи: они были набожными людьми, чтущими закон, но во Христе, в живом участии Бога в их жизни они не нуждались. Он им был не нужен, потому что они были самодостаточны и самодовольны.

Когда человек начинает понимать, что живет неправильно, осознавать свои недостатки, сожалеть о том, что он не достиг того, что хотел, он начинает прилагать усилия, чтобы чего-то достигнуть. Видя свои немощи и страсти, человек вступает с ними в борьбу, потому что, если это враг, то его нужно низложить. Отсюда рождаются покаянные чувства. Чем больше человек видит своих немощей, тем большей ревностью возгорается, а значит, тем большей благодати сподобляется у Бога.

– Те, кому доводилось присутствовать на монашеском постриге, бывали поражены удивительной красотой этого чинопоследования. От лица постригаемого, уподобляемого блудному сыну из евангельской притчи (Лк.15:11–32), читаются молитвы: монах начинает свой покаянный путь к Богу. Получается, что мирские люди еще не начинали этого пути?

– Я тоже еще не начинал этого пути, хотя участвовал в этом чине не только как наблюдающий. Этот красивый чин трогателен для всех присутствующих, но трудно передать, что чувствует постригаемый, – это поистине рождение в иную жизнь. Вся монашеская жизнь есть жительство покаянное, но осознать, что, собственно, каяться-то мы и не начали, – это есть начало покаяния, начало настоящего, подлинного пути к Богу.

– Чем отличается жизнь схимонахов в монастыре от жизни простых монахов?

– При постриге в схиму монах дает те же самые обеты, что и при постриге в малую схиму, т. е. в мантию, но, повторяя их, монах обязуется их исполнять более глубоко. Собственно, схима есть полнота монашеской жизни, а мантия, по учению Святых Отцов, еще не полноценное монашество. В современной жизни, когда многие подвиги, которыми спасались древние Отцы, неисполнимы, когда по внешним признакам трудно отличить схимника от просто мантийного монаха, я думаю, что настоящий схимник отличается ничем другим, а только глубочайшим смирением. Это смирение проистекает от духовного опыта, от живого познания человеком Евангелия. Когда человек исполняет евангельские заповеди, он становится причастным благодати Святого Духа и свои обеты понимает более глубоко и более духовно. Настоящий схимник – это человек, который живет в Боге и Богом, это молитвенник за мир в самом высоком понимании.

Сколько я видел настоящих, подлинных схимников, они всячески скрывают то, что они схимники, даже не надевают схиму в монастыре. Если они идут в храм и по уставу должны быть в схиме, то прячут ее под мантию, чтобы никто не видел; они избегают общения с мирянами, которые, видя схимника, как правило устремляются к нему. Подлинный схимник – это человек, который посвятил себя молитве и уединению.

Когда у архимандрита Серафима (Тяпочкина), величайшего старца XX века, спросили, почему он не принимает схиму, он ответил: “У меня много духовных чад, если я приму схиму, то не смогу общаться с ними. Пока я не вижу воли Божией на это”. Такое смиренное мнение имел батюшка, а он был свят и совершал чудеса, чему и я был свидетель.

– Но ведь известны случаи, когда великие старцы, несмотря на принятие схимы, все-таки нисколько не уменьшали своего общения с духовными чадами. Видимо, воля Божия бывает разная в зависимости от каждого конкретного случая?

– Смысл монашества не в том, чтобы не есть, не пить, не спать, а в том, чтобы приносить покаяние и молиться. Поэтому, если схима приведет человека в смиренное состояние, приложит ему покаянного делания, т. е. человек будет считать себя недостойным схимы и через это смиряться – тогда есть воля Божия принять схиму. Ведь дело не в схиме и не в мантии – дело в смирении, в духовном настрое человека.

– В книге «Записки игумении Таисии” повествуется об очень сильных искушениях и скорбях, которые она претерпела, будучи еще простой монахиней. Для чего нужны были такие скорби, кажется, даже чрезмерные, были ли они по воле Божией?

– Игумении Таисии было много видений, которые предсказывали ей тяжелый крестный путь, поэтому все эти искушения, несомненно, были по воле Божией или по попущению Божию. Они имели целью образовать ее как монахиню и как будущую руководительницу сестер и, в общем-то, достигли своей цели: игумению Таисию воспитали скорби. Она пошла путем монашества последних времен: это скорби, скорби и скорби. У нее был старец-духовник архимандрит Лаврентий, но он находился далеко от нее, и недостаток духовного назидания восполняли тяжкие скорби.

Промыслительно остались ее записки, из которых видно, что путь монахов нашего времени – крест. Это и всегда был крест, но путь монашества современного – крест сугубый. Тем не менее, крест этот не безрадостный и не безутешительный: посещает Божия благодать и помогает нести его, Господь идет рядом. В одной древней рукописи описан такой случай. Некий человек все время молился, чтобы Господь его никогда не оставлял и всегда был рядом. Достигнув старости, человек видит следующее видение: как будто он идет по берегу моря, оглянувшись, видит, что рядом со следами его ног остаются и другие следы. Он обрадовался, поняв, что это следы Господа, Который слышал его молитвы и пребывал рядом с ним всю жизнь. Но потом он заметил, что в самых трудных местах пути один след прерывается, и человек возроптал: “Господи, я же просил, чтобы Ты был рядом со мной всегда, а Ты отступал, когда мне было особенно тяжело”. И тогда послышался голос: “Нет, сын Мой, Я не отступал, но там, где тебе было тяжело, Я нес тебя на руках”.

Это удивительное видение очень утешает всех нас. Да, мы спасаемся скорбями, спасаемся крестом, но без Божией помощи, без Божией благодати не могли бы ничего перенести, а благодать Божия и помощь всегда готовы для ищущих ее.

– Но все-таки о. Лаврентий благословил игумению Таисию по причине тяжких скорбей перейти в другую обитель, потому что наносился серьезный вред ее здоровью.

– Да, это одна из причин, по которой он благословил ей поискать другую обитель, где труд был посильным. Так благословляли раньше и благословляют сейчас; скорби – хорошо, но они все-таки должны быть посильными. Поэтому иг. Таисия была сначала в одной обители, потом в другой, пока Господь не привел ее Своим Промыслом в обитель Леушинскую, где, после многих скорбей, она стала настоятельницей.

– Что нужно, чтобы возродилась нормальная духовная жизнь в монастырях? Святитель Игнатий называл необходимые условия для этого применительно к монастырям своего времени. Что можно сказать о нашем времени и что каждый из нас может сделать для этого возрождения или все только в руках Божиих?

– Прежде всего, воля Божия и Промысл Божий – судьбы Божии. В первые века христианства монашества не было. Как известно, оно возникло в III–IV вв. Духовные писатели говорят о золотом веке монашества – это времена преподобных Антония Великого, Пимена Великого, Иоанна Лествичника, Варсонофия Великого. История монашества, как и история христианства, извилиста: были периоды упадка христианства и вместе с ним упадка монашества, и были периоды возрождения. Возрождение христианства часто начиналось с возрождения монашества. Приходил какой-нибудь православный народ в состояние нравственного, духовного упадка; появлялся монах, который воспитывался в этом же народе Божией благодатью и достигал святости. Благодаря его святому примеру все вокруг перерождалось.

И история нашей Церкви такова: во времена Екатерины II, реформ Петра I был нанесен сильный удар по монашеству. Многие монастыри, которые были основаны еще учениками прп. Сергия Радонежского и в которых сохранялась духовная преемственность, были уничтожены. Они были разрушены, конечно, по грехам людей: и самих насельников, и всего народа. Постепенно монашество стало возрождаться, появился Паисий Величковский и его ученики, оптинские старцы, святитель Игнатий (Брянчанинов). Потом пришла революция, которая растоптала те ростки, которые начали появляться. Однако монашество не было уничтожено, зернышки его сохранились, как говорит Господь пророку Илие: Я сохранил Себе семь тысяч, которые не преклонили колена пред Ваалом (3Цар.19:18). Ветхий Завет повествует, что из этих семи тысяч потом произошел народ Божий, который был силен своим благочестием и этим побеждал своих врагов.

Сейчас происходит процесс возрождения, являются достойные люди, открываются святые обители и в них вырастают, воспитываются монахи. Всего десять-пятнадцать лет идет возрождение Церкви, и за это время большие перемены произошли и в народе, и в обителях. Случается, приезжаешь в обитель, где давно не был, – там перемены, а главное – удивляют люди, которые появились, воспитались. Господь знает, что делает.

Конечно, кроме внешних, благодатных причин должно быть произволение человека – это, безусловно, монашеский труд, внутренний, покаянный и, конечно, труд руками, потому что обитель должна иметь благообразный вид, украшенный, благолепный храм и стены, ограждающие ее от внешнего мира. Главное же – должна быть духовная жизнь: покаяние, послушание, молитва, трезвение, чтение Святых Отцов. Думаю, чтение Святых Отцов – один из важнейших факторов возрождения каждой души, отдельного монастыря и всего русского монашества.

– То есть, каждый из нас может внести частичку в это возрождение путем работы над собой?

– В общем, да. Никто из нас не знает, что будет с нами завтра: много было людей, которые и не помышляли о монашестве. Если бы мне сказали лет двадцать назад, что я буду иеромонахом, я бы не поверил: у меня и мыслей таких не было, я считал себя недостойным монашества. Но прошли годы, и Господь устроил Своим Промыслом совсем по-другому. Кроме того, обитель никогда не бывает сама для себя, обитель возникает среди людей, где есть христианство. Жизнь христианского мира и жизнь монастыря всегда взаимосвязаны: мир, как правило, несет в обитель свою трудовую копейку, а монахи молятся, монахи возрождают прежде всего свои души, а затем души тех, кто к ним обращается за духовным советом. Пример святой жизни – это самая сильная проповедь. И когда он есть, есть духовный рост, значит обязательно будет и возрождение.

– Еще спрошу тебя, отец! – так говорил блаженному преподобный Григорий, – открой мне: есть ли еще на всей земле святые Божии подвижники, которые бы, сияя добродетелью, как Ангелы, были подобны Антонию Великому, Иллариону, Павлу и другим многим, явным и тайным, ихже знает только Бог Один?

И отвечал блаженный:

– Сын мой! до скончания века не оскудеют святые, но в последние годы скроются от людей и будут угождать Богу в таком смиренномудрии, что явятся в Царстве Небесном выше первых чудоносных Отцов. А такая награда им будет за то, что в те дни не будет пред очами их никого, кто бы творил чудеса, и люди сами от себя воспримут усердие и страх Божий в сердцах своих, ибо в то время и чин архиерейский неискусен будет и не станет любить премудрости и разума, а будет заботиться только о корысти. Подобны им и иноки будут от обладания большими имениями; от суетной же славы помрачатся душевные их очи, и будут у них в пренебрежении любящие Бога всем сердцем; сребролюбие же в них будет царствовать со всею силою. Но горе инокам, любящим злато: не узрят они Лица Божия! Чернец и белец, дающие золото в рост, если не отстанут вскоре от этого зла, лихоимцами и здесь назовутся, и молитва их принята не будет, и пост без пользы, и приношение жертвы Богу, и милостыня – все вменится им в мерзость и осквернение. По широкому пути пойдут они... Но я не хочу много говорить о них, ибо и сам я от юности и до старости не попекся о своем спасении.

Знай же, что умножится всякая злоба от неведения Писания.

* * *

И уже умножилась теперь «всякая злоба», переполняя едва ли не до краев чашу гнева Господня. Еще у нас в Православной России Бог пока грехам терпит, но надолго ли? У нас еще в благословенной тишине святой обители – слава Богу – все, за молитвы наших старцев, тихо, мирно; но и в наше уединение нет-нет, да проникнет молва из внешнего мира; и свидетельствует молва эта о том, что умножаются и у нас, на Руси, беззакония мира, и что все теснее и теснее становится верующему сердцу жить на белом свете, угрожающем стать тьмою.

Одному такому сердцу, трепещущему в тисках умножающейся неправды, в ответ на письмо его, отец игумен А., близкий по духу нашей обители, писал так:

«Вы недовольны окружающим вас миром; и я – также. Но вы ищете здесь чего-то, а я знаю и верую, что Царство Христово не от мира сего, ожидаю и правды, и совершенства в будущей жизни. Несчастен человек, если он здесь, на земле, станет искать и покоя, и правды, здесь, где осуждена и распята Истина. Вы спрашиваете: где же милосердие? Но я спрошу вас: можно ли и должно ли быть милосердым к тем существам, которые тысячи лет бьют, и терзают, и клевещут, и обманывают друг друга? Надобно еще удивляться милосердию Правителя мира, что солнце, луна и звезды доселе совершают свой порядок и что земля дает плоды к насыщению ненасытного, алчного, кровожадного человека. Кто отстранит себя от соучастия в людских неправдах (отстранит по возможности, ибо вполне этого нельзя сделать), тот познает в самом себе и правду, и милосердие Божие; тот во всех превратностях жизни будет выше всех испытаний и внутреннего своего человека не преклонит ни за что и ни перед кем из подлой корысти и даже самосохранения. Я знал до пяти человек (не более) в жизни моей шестидесятилетней, которые были блаженны в этом мире скорбей и, лишенные всего, даже крова и насущного хлеба, не заботясь вовсе об этом дневном подкреплении, ходили по миру, как вольные птицы, и совершенно предали себя в волю Божию. Два из них были из купцов, и притом богатых: один – Зиновьев, скончавшийся восьмидесяти с лишком лет на Валааме; другой – Лосев, двадцать лет юродствовавший и утопленный в 1847 году за правду. О трех остальных говорить долго. Кто сам будет милосерд к другим и строг к себе, тот познает и милосердие Божие и в душе своей ощутит радость и блаженство, что все блага, и покой, и удачи этого мира не возьмет за свою горькую слезу о бедном и падшем человечестве. Самые скорби и слезы его души праведны и будут греть, а не терзать его душу; он без слов, одним появлением своим доставит несчастливцу мир и некоторое облегчение. Не проклятия и запросы к правосудию Божию услышатся от него, а только одно теплое желание отдать самого себя за ближнего. Любовь ко всему миру – от последнего животного, от бедной мыши до грешного человека – ощутит он в себе; вот где – совершенство!

Простите. Вот мои понятия, если и неудовлетворительные, то опытные. Скажу, что здесь христианин всегда найдет и радость, и дело, и мир душевный, если полюбит ближнего любовью Евангельской. Но для этого он должен пройти множество испытаний. Эту тяжкую науку желал бы я лучше познать, нежели еврейские и эллинские слова даже о Имени Непостижимого: в них легко ошибиться, особливо мало знающему; но совесть наша знает и без Канта, что худо и что хорошо...

Но как любить ближнего любовью Евангельской, когда на место Евангелия ум человеческий поставил теперь философию, на место Бога – гордыню ума своего? .

«Умножается, – по глаголу блаженного Нифонта, – всякая злоба от неведения Писания...»

Счастливы мы, иноки, живущие под воскрилиями таких великих светильников веры и духа, как наши молитвенники – старцы. Не сказом, а показом всей своей добродетельной подвижнической жизни они действуют в нас, распространяя свое светоносное влияние далеко окрест святой обители нашей. Чем же могут жить обители, лишенные спасительного старчества и общежития? Страшно и думать. Многие еще живут, что называется, за чужой счет – за счет святыни, которой их наделило давно отшедшее прошлое: св. мощами, чудотворными иконами. Но живя только за чужой счет и, не накопляя собственного духовного капитала, можно ли рассчитывать не растратить достояния, соблюденного и накопленного былыми трудниками? Уже на что было в Москве накоплено много сокровищ святыни – числа не было! А разве не видели богоугодные очи праведников, как пред самым вступлением Наполеона в Москву из Кремля через Спасские ворота выходили, отрясая прах с ног своих, угодники Московские? Мало кто этому ныне стал верить, но не от суждения, не от их признания или непризнания зависит стояние правды, и для веры нелицемерной событие это, ставшее известным до Наполеонова нашествия, оправдание себе нашло в тех последствиях, которые оно собою знаменовало. Большие монастыри, в которых живут кружкою и жалованием, держатся пением, погребениями, знакомствами, связями, близким соседством со столицею и с дачами значительных лиц. Все это непредосудительно. Некоторые – своими потовыми трудами в области земледельческой. Но монашества нет нигде, кроме и вне старчества, соединенного со строгим общежитием. Теперь стали поговаривать, слышно, о реформах для монастырей, доходят даже до мысли о введении старчества и об изменении уставов штатных на общежительные. Начинание благое, но кому проводить его в жизнь? Где потребные для того старцы? где истинно смиренные послушники, смирением и послушанием выковавшие себе жезл старчества и настоятельства?.. На нас посмотрят и скажут: как же у вас? Да, правда у нас все это еще, слава Богу, держится, но держится кем и кем было основано? Святыми: святым Калужским епископом Филаретом, впоследствии Митрополитом Киевским; святыми Львом, Макарием, Моисеем, Антонием и целым сонмом им присных, прошедших все гонения, все скорби истинного жития иноческого и даже пустынножительного. Этими святыми и живыми их подвигами или не менее живыми о них преданиями стоит и утверждается наша Пустынь. Ну, а где этих святых нет и где нет преданий, которым мы веровали, как у нас, потому что они – плоть от плоти нашей, там-то как? там-то откуда их взять?.. Наша Пустынь выросла на почве, утучненной гонениями на монастыри во времена, начавшиеся при Петре Первом и завершившиеся при Екатерине Второй: во времена-то этих гонений, как сталь под молотом, выковывался в Молдавском и Афонском изгнании истинный дух монашеский, укрывавшийся впоследствии в пустынных дебрях орловских и смоленских лесов, в тайге сибирской и в тундрах далекого Севера. Вот откуда шла истинная реформа монашества, молитвами святых наших привившаяся к благословенной нашей Пустыни, а не от благих начинаний и пожеланий тех, кто говорит о падении монашества, а сердце их самих от монашества отстоит далече.

Но все попытки, производимые и намечаемые реформаторами XIX века в обителях иноческих, еще не так вредны, если они вращаются около древних монастырских уставов, данных Ангелами неба ангелам во плоти, какими были Антоний, Пахомий, Саввы и им подобные. Но когда реформаторы, покидая корабль этот, пускаются плыть на утлой лодочке изобретений новшеств в духе требований мира, – вот уже тут-то хуже открытых гонений с палачами и застенками: это уже убийство не только плоти, но и духа, от которого, если бы не вера, было бы с чего прийти в отчаяние.

В грустные минуты тяжелого раздумья о судьбе современного, а тем более последующего монашеского поколения утешаюсь творениями древних подвижников, от семени духа которых отродились и некоторые из наших современников. Предо мною рукописная тетрадка с наставлениями одного старца. Хотя наставления эти обращены к христианам, в мире живущим, но они применимы и к инокам. Вот что изображено в тетрадке этой.

1) В минуту отчаяния знайте, что не Господь оставляет вас, а вы – Господа. Во имя Божие, вот как приказываю вам жить, когда вы бываете одни: хотя бы и скорбно вам было, хотя бы и не хотелось – всегда мысленно сердцем вашим призывайте Господа Иисуса Христа, живущего в душе вашей.

2) У послушников Христовых в предмете должна быть воля не своя, а Божия, которая и апостолам, и нам воспретила исследовать будущее, егоже Бог положил во власти Своей.

3) Если живете вы с другими, то служите им, как самому Богу, и не требуйте за любовь любви, за смирение – похвалы, за службу – благодарности.

4) Чем можете соблазнить или оскорбить живущих с вами ближних, того отнюдь не делайте; а если они оскорбят вас, смотрите на это не как на оскорбление, а как на приготовленное вам от Господа Бога орудие, которым, если захотите, можете истребить в себе всякую нечистоту сердечную.

5) Прежде нежели что скажете, рассудите, не оскорбит ли ваше слово или дело Бога или ближнего.

6) Не судите чужого раба, стоящего или падающего: у него есть Бог, сильный удержать его от падения и восставить по падении.

7) Вспоминайте, что та минута, которую отнимает у вас лень, есть, может быть, последняя вашей жизни, а за ней – смерть и суд. Оставьте негу.

8) Не огорчайте никого и не платите бранью за брань, скорбью за скорбь – и в книге животней имя ваше будет написано с преподобными.

9) Прошу вас, други мои, не пренебрегайте никаким средством, которым можете угодить Богу; а таких средств множество, как-то: ласковое обращение с людьми; утешение печального; заступление обиженного; подаяние неимущему; отвращение очей от дурных предметов; противостояние дурным помыслам; понуждение себя на молитву; терпение, милосердие, справедливость и прочее, тому подобное. Исполнение этих священных добродетелей привлечет к вам всесильную помощь Божию, а с нею одолеете все трудное, прежде казавшееся невозможным к преодолению нашими силами.

10) Всячески противостойте вспыльчивости, и, при Божией помощи, она непременно ослабеет. «Аще случится ти когда раздражитися, или разгневатися, тогда наипаче ничтоже глаголи, или отъиди, или затвори уста своя, да не изскочит яростный пламень и опалит душу твою и сущим с тобою сотворит напрасный мятеж; но едва угаснет пламень, и мирно будет сердце твое, – тогда яже ко исправлению глаголи».

11) Всячески остерегайся на что-нибудь сердиться: всякая неприятность не сама по себе постигает нас, но допускается Промыслом Божиим для тех же спасительных целей, для коих св. апостола Павла постигали беды в реках, беды от разбойник, беды от сродник, беды от язык, беды во градех, беды в пустыне, беды в море, беды от лжебратии, внеуду брани, внутрьуду – болезни (2Кор.11:26).

12) Зная это, не обращайте внимания на то, кто обидел вас и за что обидел, а только помните, что никто не осмелился бы нанести вам оскорбление, если бы не Господь хотел допустить это, и поэтому благодарите лучше Господа, что постигающими вас скорбями Он ясно показывает, что вы ему не чужие, и ведет вас в царство небесное. Писание Святое глаголет: «Аще наказание терпите, якоже сыновом обретается вам Бог; который бо есть сын, егоже не наказывает отец» (Евр.12:7).

13) Оставляйте суровость всегда и будьте пред Господом в обхождении с людьми как дети незлобивые.

14) В любви Божией пребывайте, ей учитесь, ею дышите: Бог есть любовь, и кто в любви пребывает, тот – в Боге, и Бог – в нем. И в скорбной жизни сладко жить с Божиею любовию.

15) Не в многоглаголании есть спасение, а в совершенном внимании себе.

16) Отвыкайте от споров: они, возмущая сердце, лишают нас мирного состояния души. Всякой вздорной мысли противопоставляйте молитву Иисусову. Не верьте предрассудкам.

17) Подозрительность – совсем не христианское свойство, и потому не усваивайте его. Мудрости же, осторожности и непорочности требует от нас Сам Бог чрез Св. Писание: «Будите мудри, яко змия, и цели, яко голубие».

18) Всегда держитесь средины: крайности нигде и ни в чем не похвальны. Помните старческое слово: «Могущему понести, все возвести».

19) Всегда будьте преданы воле Божией, всецело для нас спасительной.

20) Обращайтесь с ближними весело и с любовию. Любите их, служите им: они дороги, – за них пролита Кровь Спасителя, они – члены Христовы. Не оскорбляйте их даже едва заметным знаком.

21) Спасайте себя благоугождением пред Господом Богом, благоугождая Ему всеми видами любви. О том только и заботьтесь, чтобы обогащаться любовью. В ком есть любовь, тот имеет в себе Бога.

22) Заметьте, что вы только тогда бываете вполне довольны всем, когда имеете терпение, смиренномудрие, покорность и ко всем любовь.

23) Не вспоминайте с упреком о прошедшем, иначе Господь Бог вспомнит и взыщет с вас то, что уже простил вам.

24) В унынии заставляйте и сердце, и язык ваш молиться так: Господи, спаси мя – погибаю!

25) Если кого просите о чем, то просите с терпением жены Хананеянки.

26) Поверять чужие пороки есть грех, потому избегайте такой греховной уверенности.

27) Если вы каким-нибудь образом огорчили слугу, то употребите такое средство, чтобы он забыл сделанное ему огорчение.

28) Делайте все с разборчивостью, не спеша, чтобы дела ваши были успешны.

29) Злое побеждайте добром: худого худым исправить нельзя.

30) Без отречения своей воли нельзя положить и начала спасению, не только спастись. Испрашивайте же себе у Господа самоотречения, чада мои: оно необходимо ко спасению.

31) Если вздумаете кого навестить из ближних, то при посещении его положите себе за непременную обязанность сохранить к нему ту же любовь и то же расположение, в котором вошли к нему, хотя бы и получили от него какое-либо оскорбление.

32) Во всякой случившейся неприятности при сношении с ближними обратитесь прежде к себе: по строгом исследовании мы почти всегда находим, что сами были причиною неудовольствия.

33) В минуту вспыльчивости молчите и творите молитву Иисусову.

34) Не оправдывайтесь, не спорьте, снисходите к характерам и летам. Утешайте всех и каждого, чем можете; не осуждайте никого; не платите злом за зло; всех любите, всех прощайте; всем будьте слугами.

35) Себя считайте последними и грешнее всех.

36) Любите Господа Бога и молитесь Ему, как отцу; смиряйтесь пред всеми христианами, – и возлюбит вас Господь Бог ваш, и возрадуется о вас ваш пастырь.

37) Переносите нетерпеливость, бестолковость, невежество, напрасный гнев – все без прекословия.

38) Когда возымеете к кому-нибудь невольное чувство неприязни, старайтесь победить это греховное чувство; заставьте себя так молиться: «Спаси, Господи, раба Твоего (такого-то) и святыми его молитвами умири сердце мое». Принудьте себя оказывать нелюбимому человеку всякого рода внимание и услуги; и Господь, видя доброе ваше намерение, не только вырвет из сердца вашего греховную неприязнь, но и его самого исполнит святою любовью.

39) Если не утешает вас молитва при исполнении ее, то знайте, что она готовит вам божественное утешение и сладость вскоре по исполнении: «Терпя потерпех Господа, и внят ми».

40) Во всю свою жизнь, пред каждым своим действием руководитесь следующим христианским рассуждением: задуманное мною действие не противно ли воле Божией, не губительно ли оно для души моей, не обидно ли оно для ближнего? Если по строгом исследовании совесть не зазирает вас, то намерение свое приводите в исполнение, а если зазирает, – удержитесь от исполнения.

41) Не касайтесь языком своим чести ближнего, но свой язык употребляйте только на славословие Божие и на чью-либо пользу и назидание. А захотите злоречить, то вспомните грехи, соделанные вами от юности и порицайте себя за то, что сделали их.

42) Не тяготитесь жизнью: она несносна только для злочестивых; а кто верует в Господа Иисуса Христа, уповает на Него, любит Его, – для того она всегда сносна.

43) Жизнь нам дана только для того, чтобы мы славили Бога, благотворили ближнему и достигали вечного царства указанным в Евангелии тесным путем, а не для того, чтобы веселиться в ней: «Блажени плачущий ныне», а – не смеющиеся.

44) Смирение получило свое начало от смирившегося Господа Иисуса и есть венец и красота всех добродетелей. Что засохшей земле – дождь, то человеческой душе – смирение.

45) Смирение есть такая добродетель, которою любуется Сам Бог: «На кого воззрю? – говорит Он, – токмо на кроткого и смиренного, и трепещущего словес Моих».

46) Но в чем состоит смирение? По моему мнению, оно состоит в том, что человек считает себя грешнее всех, никого не унижает и не оскорбляет; не осуждает; внимает лишь себе и не ищет ни богатства, ни славы, ни похвалы, ни чести, считая себя вовсе того недостойным; мужественно терпит уничижение, брань, укорение, признавая себя в сердце своем заслужившим это; со всеми обращается радушно, всякому с любовию готов служить, не видит своих добрых дел и не говорит о них без нужды. Подобного смирения испрашиваю вам у Господа Бога, чада мои, потому что оно не только избавит вас от греха, но и приведет в любовь к Тому, Кто смирил себя до смерти, смерти же крестныя.

47) Любовь покрывает множество грехов. Если вы будете печальным – утешением, несчастным – облегчением, бедному – помощию, сироте – отцом и материю, больному – упокоением, слуге – милостивым, заблудшему – руководителем ко спасению и всякому христианину усердным, по возможности, служителем, то за такую любовь вашу к меньшим братиям и членам Господа нашего Иисуса Христа не только изгладятся грехи ваши, но и узрите Господа лицом к лицу и возрадуетесь во веки.

48) Полагайте на уста хранение, упражняйте сердце в молитве Иисусовой, прилежите всякого рода воздержанию – и получите дар бесценный, дар любви Божией к вам.

49) Воздавайте Кесарево Кесареви, а Божие – Богови. Направляя внешние, относящиеся к общежитию дела, по сердцу непрестанно будьте жертвою Богу и так живите в этом Вавилоне – мире сем, – чтобы беспрестанно памятовать о своем горнем Иерусалиме и о своем предназначении.

50) Променяйте благородство ваше на рабство Господу Иисусу Христу. Неге противьтесь, роскоши избегайте и не превозноситесь пред вашими подчиненными: в высшем они с вами равны, потому что Господь наш призывает и их к святой Своей трапезе теми же словами, как и вас: «Приидите, ядите, сие есть Тело Мое... пиите от нея вси, сия есть Кровь Моя, яже за вы и за многие изливаемая».

51) Долины, лежащие внизу, почти всегда бывают тучны и плодоносны, а высокие горы большею частию сухи и неспособны к плодоношению. Равным образом колос, который держит голову вверх, всегда бывает пуст, а который стоит, поникнувши голову, в том много зерен. Имейте сердце смиренное – и обогатитесь всем нужным ко спасению.

52) На долину плодоносную дождь льется и прямо с облаков, и с высоких гор: таково смирение. Под именем дождя я разумею благодать Божию, которая дается смиренным и непосредственно от Бога, и чрез людей, в сей жизни духовно вознесенных Господом, как вознесены горы. Если внутреннее ваше будет смиренно отдано в волю Божию и закрыто для входа врагам Его, то приидет к вам Утешитель Дух Святый и вселится в вас.

53) О пространном пути забудьте: Господь, по милосердию Своему, ведет вас тесными вратами в Царство небесное, а тот путь приведет в пагубу вечную.

54) И вам, и себе желаю в этой жизни только очищения от грехов и прошу Господа Бога, чтобы Он с нами сделал все то, чем угодно будет Ему очистить грехи наши и смыть беззакония, хотя бы для сего нужно было бесчестие и бесславие. И вам, и мне должно жить по заповедям Божиим, а не по толкам человеческим.

55) Для пользы своей души любите уединение и, покорившись совершенно велениям Отца Небесного, приучите свое сердце к непрестанной молитве Иисусовой. От внутреннего пребывания в вас Господа Бога вы соделаетесь во всем терпеливее, любвеобильнее и смиреннее.

56) Берегитесь, чтобы леность не расслабила ваших сил для подвигов духовных: она – первый враг для живущих в удалении от Отца; но и не отчаивайтесь в спасении и не печальтесь чрезмерно, если иногда ослабеете в подвигах.

57) Не дела, собственно, спасут нас, а милость Божия, если мы творим дела только во Имя Господа Иисуса Христа, Который да не лишит вас, другов моих, милости Своей во все дни живота нашего. Слабы ли вы, дурны ли – все прибегайте к милосердному Господу Иисусу Христу и надейтесь на Него крепко: эта надежда не посрамит вас во веки.

58) Не презирайте слов моих и не считайте их трудными к исполнению: для Господа и с Господом все трудное не трудно и все скорбное не скорбно.

«Иго бо Его благо и бремя Его легко есть».

Почему мы вставляем жития этих святых в книгу:

1. Житие прп. Парфения Киевского – это очень живой и назидательный пример подвижничества и старчества.

2. Житие преподобномученицы княгини Елизаветы – это яркий пример отвержения мира и в то же время великой христианской любви и милосердия к людям.

3. Жизнеописание иеромонаха Серафима Роуза – это образец современного подвижничества, пустынножительства и миссионерства.

4. Жизнеописания трех убиенных на Пасху оптинских иноков: иеромонаха Василия, инока Трофима и Ферапонта – это прекрасный пример для нашего поколения как можно стяжать монашеский дух в современном общежительном монастыре.

Воспоминания об оптинских иноках Василие, Ферапонте Трофиме изложены не систематически, а основаны на воспоминаниях разных людей близко их знавших, этим мы хотели бы показать нашему читателю их духовный облик, их внутренний мир, а это именно то, чем они угождали Богу. Этот пример из внутренней, сокрытой от посторонних взоров жизни может послужить хорошим назиданием и образцом для подражания многим молодым, стремящимся к монашескому идеалу, людям. Поэтому составители этой книги и не пытались сделать из этого материала полную их автобиографию.

Потому что после описаний современного упадка монашества эти жизнеописания нам показывают на довольно-таки ярких и подробных примерах настоящую монашескую жизнь. И чтобы не писать на сотни страниц какие-либо выводы, наставления, как же все-таки исправить такое плачевное наше положение давайте мы, современные монахи, во многих случаях лишенные живых примеров истинного монашеского духа посмотрим на эти примеры, и они нам больше принесут пользы, чем любые высказывания по этому поводу. Ведь мы только учимся на

примерах, для этого и составлены эти описания кому-то в назидание. Да, кроме этих жизнеописаний, есть еще множество других и новомучеников, и современных старцев, но мы избрали именно эти, потому что они прекрасно отображают монашеский дух, которого нам, современным монахам, так не хватает.

Помоги нам Господи, вразуми нас немощных.

Игумения наша Пресвятая Богородице не оставь нас.

Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их. Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр.13:7–8).

Поучительно читать повествование о дивных подвигах и равноангельной жизни древних подвижников, угождавших некогда Богу в пустынях Египта и Палестины, на святой горе Афонской и на нашем родном Афоне – во святых горах Киевских. Волею или неволею душа при этом согревается, отрешается от земного пристрастия и воспламеняется, хотя временно, тем желанием Божественного, которым у пустынников горела она непрестанно. Однако отдаленность наша от тех времен ослабляет в неусердных искателях Царствия Божия силу сего благодатного впечатления. Леность и холодность людей нынешнего века находят себе лукавое успокоение в той мысли, что это было когда-то, в давние времена, а теперь, в наше время, и сколько-нибудь подобные подвиги и подобная высота жизни духовной – невозможны... Тем поучительнее для нас пример высокой подвижнической жизни мужей, близких к нам по времени и наипаче современных; тем драгоценнее для нас каждая, самая частная черта из жизни таковых мужей.

Глубоко чтимый и незабвенный для всех знавших его, отец Парфений родился в Тульской губернии, Алексинского уезда в селе Симонове, в 40 верстах от города Тулы, 24 августа 1790 года (по ст. стилю), от отца, причетника того же села, по имени Иоанн Краснопевцев и матери Анны, и при рождении наименован был Петром.

Сын бедного причетника, он от колыбели испытал скорби, неразлучные с убожеством. Покрывая тернием жизненный путь, бедность для людей обыкновенных бывает нередко если не матерью пороков, то как бы гнетом, подавляющим всякое стремление к высокому: но для душ избранных – это огонь очистительный, поядающий в самом зародыше наклонности и страсти испорченной природы человеческой, лелеемые довольством и роскошью.

Избранный от младых лет быть чистым сосудом молитвы и служения Богу, юный Петр в труженической жизни своих родителей почерпал уроки терпения, трудолюбия и совершенного презрения к так называемым земным благам, и это презрение ко всему вещественному, ко всему, что составляет удобства жизни, было впоследствии отличительною чертою его характера. Он искал только одного удобства: молиться и молиться непрестанно.

По достижении отроческого возраста, Петр, обученный грамоте в доме родительском, поступил в Тульское духовное училище. Имея от природы быстрые способности, он успевал в науках очень легко, и по окончании училищного курса переведен был в семинарию, в класс словесности. Но еще в раннем возрасте открылось в нем призвание свыше, к иной, лучшей цели, чем школьное образование. Сердце его, должное быть храмом Святаго Духа, от младенчества горело особенною любовью к Богу – Утешителю, и еще в отроческих летах сподобился он благодатного видимого наития Его.

“Однажды, – сказывал он, – возвращаясь вместе с братом из училища на вакациальное время в дом родительский, мы остановились где-то на ночь и легли уснуть под открытым небом. Ночь была ясная, я долго не мог уснуть; не знаю отчего, сердце у меня радовалось неизреченно. Я смотрел вверх, и вдруг – вижу белоснежного голубя, парящего надо мною. И удивился, откуда он, в доме его не было; гляжу и не нагляжусь – так он хорош, и не летает; а все на одном месте то поднимается, то опускается надо мной. Я разбудил спящего подле меня брата: посмотри, говорю, видишь ты голубя? – Какого? Где? – Да вот; надо мной. – Ничего не вижу; ты, знать, во сне, брат; бредишь! – Он заснул опять, а я до самого рассвета не сводил глаз с него и радовался несказанною радостию.

С рассветом он не улетел, а стал вдруг невидим. И с этой поры в сердце мое запала какая-то сладость и желание чего-то нездешнего, и я уже ни на что земное не прельщался; мне все было противно, ко всему я охладел, и тяжело было мне между людьми.”

О сем видении упоминает он и в одном из молитвенных песнопений своих: “Неописанный Параклите, от Отца исходяй и в Сыне пребываяй! Установи во мне храм своему величеству. Памятствую явление в моем возрасте еще младом Твоего наития тиха и тонка на мя ленива и нерадива, голубя в виде.”

После сего видения, давшего его характеру решительное направление и отрешившего душу его от земли, благодатный отрок удалялся от людей, часто уходил в прилежащий к деревне лес, и там воспитывал в себе любовь к безмолвию, богомыслию и молитве.

“Однажды, – говорил он, – я, утомившись, лег под деревом и задремал. Очнувшись, вижу стоящего передо мной благообразного старца-монаха, который сказал мне: “Странен монах и земен мертвец,” – и удалился в чащу дерев. Я побежал за ним, но не мог отыскать его, образ же монаха и слова его остались навсегда в душе моей. С той поры родилась у меня мысль о монашестве.

Впоследствии, размышляя о значении сих таинственных слов, я истолковал их себе так: монах должен быть странным, то есть чуждым пришельцем везде, мертвецом на земле.”

Старший брат его Василий вступил в монастырь, когда Петр был еще в семинарии, и на нем, казалось, лежала обязанность быть подпорою своего семейства; но промысл Божий готовил ему иное назначение.

За чрезвычайную кротость и тихость нрава, а вместе и за высокую рассудительность, какую являл он еще в незрелом возрасте, он любим был всеми в околотке, и особенным уважением пользовался в домашнем кругу. Во всяком, сколько-нибудь затруднительном обстоятельстве родители его говорили: спросим, что скажет Петруша, – и его слово, отличавшееся чрезвычайною простотою, но вместе и силою рассуждения, было для них как бы законом. Следующий, переданный им самим случай показывает, как действенно было слово, исходившее еще из юных уст его.

Брат его, будучи послушником в Жабинской пустыни, приехал однажды погостить в дом родительский. Родители, видя образ мыслей и жизни младшего сына и начиная терять надежду склонить его к семейной жизни, стали уговаривать Василия, живого и веселого юношу, оставить монастырь, жениться и быть опорою их старости. Не долго колебался он и был готов уступить их желанию. И вот, однажды вечером, повторяя о сем речь, родители указали ему на выгодное и праздное место, назвали и невесту. “Ну, матушка, так и быть, дело кончено, – говорил Василий, – утешу тебя, не возвращусь уже в монастырь, а поеду ко владыке подавать прошение. Да что-то скажет на это Петруша?” “А я, – говорил старец, – лежа на печи, отвечал ему: обещал ты, брат, служить Богу, а теперь хочешь служить сатане, так мне с тобою нет части, я тебя и знать не хочу!” “Ну коли так говорит Петруша, – сказали родители, – то об этом и думать нечего, нет тут Божия благословения!”– и Василий возвратился в монастырь, где впоследствии был иеромонахом и игуменом и назывался Венедиктом.

Со дня на день более и более возгоралось в юном Петре желание Божественного, и, побуждаемый им, он стремился посетить Киев и поклониться святым угодникам, там нетленно почивающим. И вот, в вакациальное, свободное от учения время он испросил себе у начальства билет, а у родителей благословение, и отправился в Киев пешком на богомолье.

Это было летом в 1814 году. Когда прибыл он в Киево-Печерскую лавру, ему, по особенному о нем промыслу Божию, указали на келью тогдашнего начальника типографии, соборного старца иеромонаха Антония, отличавшегося строгою подвижническою жизнию и бывшего впоследствии наместником лавры, а потом архиепископом Воронежским. Он принял Петра с любовию и радушною простотою, о которых старец всегда вспоминал с глубокою признательностию, – с участием расспросил его об обстоятельствах и намерениях его, и дал приют у себя на все время пребывания его в Киеве.

“Неизъяснима была, – сказывал старец, – та радость, какую ощутил я при входе во врата святой лавры и при взгляде на великую, небеси подобную церковь лаврскую. Тогда же дан был мною обет здесь остаться и быть хотя самым последним послушником и служителем на дворе лаврском.”

В это время еще живы были в лавре великие старцы, известные строгостию жизни и прозорливостию: Вассиан-слепой и Михаил-схимник. Первого из них посещал в бытность свою в Киеве Государь император Александр Павлович, и хотя входил к нему в полночь без предварительного извещения и не желая открывать ему своего высокого сана, но узнан был им. Благословенный Монарх глубоко был тронут беседою мудрого старца, исповедовался у него, и впоследствии пожаловал ему драгоценный наперсный крест, и поныне хранящийся в лаврской ризнице.⁷²

Прибывши в лавру и слышав прежде о старце Михаиле, Петр пожелал принять его благословение. “Прихожу к дверям его кельи, – сказывал он, – стучусь в них, и Михаил, вышедши, прямо назвал меня по имени, спросив: “Что ты, Петре, пришел,” – и благословил желание мое остаться в лавре на послушании”.⁷³

Но проживши около года в лавре (с августа 1814 по 22 марта 1815), Петр не был уволен из семинарии и епархии своей, и по требованию начальства должен был возвратиться в Тулу и опять взяться за учение. Чувствуя, однакож, неодолимое стремление в Киев и к иноческой жизни, он в том же году (1815) уволился из семинарии. Таким образом, он не окончил полного курса образования, почему и называл сам себя всегда невеждою и неученым.

“Я ведь не богослов,” – говаривал он, уклоняясь от каких-либо ученых вопросов, целию которых было не назидание и спасение души, а простая пытливость ума. Между тем он глубоко понимал самые высокие таинства богословия, почерпнув ведение оных не в книжном и школьном научении, а в непрестанном молитвенном созерцании Бога-Слова...

От Господа стопы человеческии исправляются, говорит Премудрый. На пути избранных Его, всему случающемуся назначен час недоведомыми для нас судьбами Вышнего, и не иначе они вступают на путь сей, как чрез более или менее продолжительное испытание, в котором искушается, очищается и укрепляется их душа в благих своих намерениях, и они уготовляются к своему назначению.

По увольнении из семинарии Петр думал, что не будет уже ему никакого препятствия к исполнению своего намерения, но вышло не так. Родители хотели пристроить его скорее к месту поближе к себе, и заставили его определиться причетником в родном своем селе на открывшееся место. Здесь была готова ему и невеста – сирота, дочь священника.

По мягкости и кротости своего характера, он не противоречил воле родителей. Сделана была помолвка и назначен день брака. Но, не дождавшись его, он ушел в Киев. Впрочем, и в этот раз, после двухмесячного странствования, должен был опять возвратиться на родину, не быв опять уволен из епархиального ведомства. Возвратившись домой, Петр нашел свою невесту уже замужней.

Между тем родители нашли ему другую – в соседней Калужской епархии, дочь одного священника. Этот священник вскоре умер, и родные желали, чтобы он занял его место. Петр и в этот раз не прекословил родителям, и отправился в Калугу к тамошнему преосвященному (Антонию) с прошением предоставить ему место умершего священника со взятием в замужество сироты – его дочери. Но архипастырь отказал, и Петру, по возвращении домой, оставалось жениться на сироте и быть простым причетником на прежнем месте.

Опять все было слажено. Но прежде, чем исполнилось это, случилось ему быть в Туле, где был уже новый архипастырь – Авраамий. Тут пришло ему на мысль вновь попроситься в Киев. Архипастырь охотно согласился. “Молись там и за меня,” – сказал он Петру и приказал немедленно дать ему билет. На другой же день получил он билет с совершенным увольнением из епархии.

Возвратившись домой, Петр объявил об этом родителям. С сожалением и слезами они выслушали его, но не стали наконец противоречить и благословили сына в путь, видя в нем давно уже избранника Божия и ходатая своего у престола благодати. “Молись за нас, Петруша, – сказали они, – мы видим, что тебе жить между нами нельзя.”

С особенным умилением вспоминал всегда старец любовь родительскую. “У батюшки, – говорил он, – были одни только сапоги, которые надевал он по праздникам; но провожая меня, он отдал их мне, говоря: ты свои износишь за дорогу, а купить других тебе не за что. Я взял, чтобы не огорчить его, но с дороги переслал их ему с верным человеком, а сам пошел в лаптях. Наделил меня еще родитель мой гривною денег, да благословил медным небольшим крестом.”

Впрочем, на дороге случилось ему встретиться с одним добрым купцом, ехавшим в Киев. Он пригласил Петра быть сопутником, и чрез то, при совершенном недостатке собственных средств, доставлена была ему возможность не только дойти, но и доехать в Киев.

В июне месяце 1819 года прибыл он в Киево-Печерскую лавру и нашел знакомого ему начальника типографии Антония уже наместником лавры. Он принял Петра с прежнею любовию, исходатайствовал у митрополита Серапиона благословение на определение его в лавру, и поместил его в просфорне, где и началась его подвижническая жизнь.

“Я вовсе не раздумывал, – говорил он, – о подвигах монашеских, о том, чтобы установить себе такое или другое правило, избрать такой или другой образ жизни; я думал только о том, как бы молиться да молиться непрестанно, и трудиться, сколько сил есть, слушать во всем, как Бога, начальника, никого не оскорбить и не осудить; да мне и некогда было смотреть за поступками других, я только себя знал.”

Так, руководимый Духом Святым, он в новоначалии легко исполнял те добродетели, которые обыкновенно бывают только плодом долговременных подвигов. Он утруждал плоть свою, подвергал себя всякого рода лишениям не для умерщвления плотских страстей – он их не знал, хранимый благодатию Божией с раннего детства, – а потому, что презирал покой телесный, полагая, что всякая внешняя забота, всякое попечение о себе отвлекали бы его от молитвы, которой хотел он посвящать каждую минуту, остававшуюся у него свободною от многотрудного послушания просфорнического, с горячим усердием им проходимого. “Бывало, утрудившись, – говорил он, – я лягу под лавкой, или под столом, – мне все было равно.”

Строгая жизнь его и ревность к послушанию не укрылись от следившего за ним с особенным вниманием наместника лавры Антония, и в том же году он был сделан начальником просфорни, где и провел двенадцать лет в трудах и непрестанной молитве.

Тут, когда однажды подвергался он духу уныния, и душа его нуждалась в утешении и подкреплении в трудах проходимого им послушания, – в одну из ночей молитвенного бдения сподобился он видения преподобного Никодима-просфорника, сидящего у просфорной печи с псалтирью в руках. “Я думал, – говорил он, – что это кто-либо из старцев лаврских, и удивился, зачем он в мантии, и как я не заметил его прихода. Но когда подошел к нему ближе, он стал невидим; а когда я уснул на заре, вижу его во сне, и он говорит мне: “Я Никодим-просфорник и всегда посещаю место, где я трудился и улучил милость Божию и спасение.”

С той поры он питал к сему угоднику особенную любовь и благоговение и подражал ему в ежедневном совершении всей псалтири, которую вскоре и выучил на память, так что впоследствии всегда читал ее наизусть.

Сам о себе говорил, что он не был постником во всю жизнь и не держал никогда поста не только что по неделям, но даже и по целым дням. Однако же был воздержан и умерен в высшей степени. Нрав имел удивительно кроткий, ласковый и приветливый ко всем.

Со слезами благодарности к Богу всегда вспоминал он, что долголетний путь лаврской жизни с самого ее начала протек как-то чрезвычайно спокойно и мирно, – ни от кого никогда не видел он ни малейшего оскорбления, напротив, видел от всех, и старших, и младших братии, приветливость, любовь, готовность ко всяким услугам и уважение, хотя никогда ни с кем не любил входить в особенную близкую общительность.

Кроме подвигов трудолюбия, бдения и молитвы, ничем не возмущаемой кротости и совершенного незлобия, он особенно поражал всех своим удивительным нестяжанием, не имел другой одежды, кроме той, которую носил, да и последнюю готов был с радостию отдать нуждающемуся.

Однажды, в холодное зимнее время, какой-то странник украл у него подаренный ему одним боголюбцем тулуп. Он нимало не оскорбился сим, хотя и не имел другого. Чрез несколько дней послушники поймали вора в его тулупе и с укоризнами приводят его в просфорню. Видя смущение бедняка, он сказал: “Не троньте его, он бедный и в тулупе трясется; нам ведь хорошо здесь в тепле сидеть, а он без покрова день и ночь на морозе.” Потом, обращаясь к вору, говорит: “Не скорби, брате, возьми себе этот тулуп; вот тебе и денег на пропитание, только вперед не бери чужого.” Подобными примерами нестяжания ознаменован был каждый шаг его.

По собственным его словам, он не изведал борьбы с плотию даже в самых юных летах. Господу угодно было, чтобы сердце его, имущее быть жилищем Святаго Духа и храмом молитвы, не запятналось даже каким-либо особенным пристрастием земным; даже от мысленных греховных приражений охраняла его благодать Божия.

“В начале моего просфорного послушания, – сказывал он, – случилось мне однажды наслушаться невольно праздных бесед между ребятами, и в сумерки, когда прилег я отдохнуть, взбрело на мысль мне слышанное. А я еще был неискусен, не отогнал этой мысли, остановился на ней, и наконец думаю: да как это люди грешат, что же за приятность в грехе плотском? Далее и далее эта мысль начинает занимать меня; никак уж и не отвяжусь от нее. Вдруг стучат в дверь и зовут меня на послушание. Я пошел немедля; принялся по обычаю за дело от всей души и с молитвою – и помыслы, меня занимавшие, исчезли совершенно, так что я и забыл о них. Протрудившись до полуночи, совершил я обычное правило и уснул.

Рано утром меня зовут к наместнику. Когда я пришел к нему, он повел меня в кабинет и говорит: “Скажи мне, Петр, как бы отцу духовному, не согрешил ли ты в чем-либо особенно?” Я смутился: думаю, перебираю в мыслях прошедшее и ничего не нахожу. – “Нет, – говорю, – не знаю ничего, кажется, в чем бы укорила меня совесть.” – “Подумай, – говорит он, – испытай себя хорошенько.” Опять думаю; нет, ничего не припоминаю.

Тогда он говорит мне: “Ну, что-нибудь да есть. Я видел ныне во сне, будто стою в великой церкви против местной иконы Пресвятой Богородицы. Близ ее по сторонам святой апостол Петр и преподобный Антоний. Ты входишь в церковь, подходишь к иконе, кладешь поклон; Пресвятая Владычица, как бы живая, отвращает от тебя лице. Ты заходишь с другой стороны, Она опять отвращается от тебя. Ты остановился пред Нею в смущении. Тогда преподобный Антоний покрывает тебя своею мантией и говорит вместе со святым апостолом Петром: “Пресвятая Владычице, прости его; он погрешил в неведении; мы Тебе за него поручаемся.” – “Если вы за него поручаетесь, – говорит Пресвятая Дева, –я прощаю его вас ради.” С сими словами Она обратила к тебе лице, а я пробудился. – “Подумай же еще; если ты не согрешил делом, то не помыслил ли чего безместного?” Тогда я вдруг как бы озарился светом, вспомнил смущавшие меня помыслы и исповедал их наместнику.

“Этот случай, – прибавлял он к своему рассказу, – указал мне, до какой степени должно хранить себя даже от приближения к нечистым помыслам, и как тщательно должны мы блюсти чистоту не только телесную, но и умственную, – если Пресвятая Владычица отвращается от нас и за помышления о чуждых грехопадениях! Вот что значит: от тайных моих очисти мя, и от чуждих пощади раба твоего”.

В 1824 году сентября 20 дня облечен он в иноческий образ наместником лавры архимандритом Антонием в больничной церкви и наречен Пафнутием. В непродолжительном времени рукоположен в иеродиакона преосвященным митрополитом Евгением.

С принятием иночества увеличил он подвиги молитвы и самоотвержения. При входе в келью его, взор поражался пустотою и лишением. Одни голые стены, на небольшом столике распятие и икона Пресвятой Богородицы, деревянная скамья без всякого покрова, служившая ему и одром для успокоения, деревянная чашка и фонарь, вот все, что в течении многих лет удовлетворяло всем его потребностям.

Ночи проводил он в молитве и чтении, и трудился в переписывании отеческих книг. Так, собственноручно переписаны им Скитский патерик и книга Исаака Сирина.

По мере подвигов своих, возрастал и преуспевал он и в совершенстве духовном и удостаивался по временам необычайных благодатных осенений.

Так однажды, во время совершения Божественной литургии наместником лавры Антонием, в великой церкви в праздник сошествия Святаго Духа, когда и он священнодействовал вместе, будучи еще в сане иеродиакона, – он был в восхищении и удостоился некоего чудного и неизреченного озарения свыше, в коем открылось ему в яснейшем свете таинство спасения нашего.

Об этом сохранилось у него живейшее и неизъяснимо приятное воспоминание, хотя объяснить и высказать ничего определенного о сем он не был в состоянии.

Пред рукоположением своим во священство он имел следующее сновидение. “Вижу я, – сказывал он, – что вхожу в алтарь великой церкви, аки бы уготовляясь ко служению. У престола стоит неведомый мне архиерей в полном облачении, а одесную – Жена благолепная в царской одежде; на престоле видится Евангелие в неизреченном сиянии. Святитель говорит мне: “Пафнутий, возьми Евангелие и священнодействуй.” А я, пораженный светом, окружающим престол и Евангелие, говорю: “Не дерзаю, владыко святый, приблизиться к престолу святому, не только прикоснуться к Евангелию...”

Тогда предстоящая Царица говорит мне неизреченно сладким гласом: “Возьми, Пафнутий, я поручаюсь за тебя.” – “Если Ты, Владычица, поручаешься (я узнал в Царице Пресвятую Деву), то я на все готов; буди воля Твоя!” С сими словами я приближаюсь к престолу, святитель кладет мне на руки Евангелие, и я пробуждаюсь.

В эту минуту меня зовут к екклесиарху, и он говорит мне, что высокопреосвященный Евгений приказал мне быть готовым к служению с ним в великой церкви и к рукоположению, чего я никак не ожидал, не быв предварен заблаговременно.” Рукоположение его совершилось 26 декабря 1830 года.

Вскоре к благому и легкому для него игу священства высокопреосвященный Евгений присоединил тяжелую обязанность духовника лавры, поручив ему назидать братию словом и жизнию.

В то время ему не было еще сорока пяти лет, и в возложении на него сей важной обязанности строгим и разборчивым архипастырем видится рука Божия. Тяжко было для него, чистого, кроткого и смиренного сердцем, нести бремя нравственных болезней человеческих, но спасительно для искавших у него врачевания.

Преуспевая во всех добродетелях иноческих, он особенно хранением сердца и непрестанною молитвою, возвысил в себе чистоту и бесстрастие до такой степени, что для близко знавших его казался бесплотным, и ничто чуждое не приражалось к нему.

От того, когда исполнял обязанности духовника, он невольно изведывал всю глубину испорченного сердца человеческого, в нем же гади, имже несть числа, – это познание падшей природы нашей не возмущало чистого потока мыслей его, охраняемых благодатию, а только сокрушало его часто до изнеможения.

Во дни поста, после исповеди многочисленных поклонников, притекавших к нему, можно было видеть его в скорби и сокрушении духа невыразимых. Его младенческая душа, пораженная мрачною картиною многоразличных страстей человеческих, болела и не скоро находила успокоение. Он сокрушался при мысли о том, какое оскорбление величию и благости Божией причиняется беззакониями человеческими.

“О бедные, бедные человеки! – говаривал он, – Если бы они ведали, как оскорбляется грехом милосердие и величие Божие! Если бы они ведали, какие блага меняют они на кал греховный! Лучше бы пожелали они не родиться, а изгнить в утробе матери!”

С живым участием и истинно отеческою любовию выслушивал он кающихся, и, воистину, мог сказать с Иовом: аз о всяком немощнем восплакахся! Никакого грехопадения не приписывал он злобе человеческой и обдуманному намерению согрешить, а только исконному врагу спасения нашего. “Он, яко лев рыкая, ищет кого поглотити, – говорил он, – а бедные человеки не ведают того, не видят его козней, предаются его власти, потому что удаляются от Бога, не слушая Его святых заповедей и учению церкви не внимая. Вот где начало греха, и за что судимы будут все! Грех сам по себе мерзок так, что человек не может его любить и с намерением творить; но удалившись от Бога небрежением, человек попадает в когти диавола, а диавол уже играет им, как мячиком, – и не рад бы человек творить, да творит.

Потому-то всякому хотящему спастися надо всем сердцем взыскать Господа; а взыскать Его можно только прилежным и докучным к Нему молением. Ты только молись, проси от всей души Господа, чтобы Он не оставил тебя, а Он вразумит, наставит и от греха сохранит тебя; а сам по себе ничего не сделаешь: без Бога ни до порога.”

В 1838 году возжелал он облещись в схиму и подал о сем прошение в Духовный собор лавры следующего содержания: “Истинные отцы мои! Желаю великаго ангельскаго схимническаго образа на себя приятия: будет ли ваше на мне недостойнем благословение в оном? Верую несомненно, что при вашем присутствии Сама Богомати, Госпожа сей обители святой, невидимо со всеми вами распоряжает; потому и вдаюсь в ваш преподобный приказ и отказ на мое желание, да обое сие вменю за свято; и помолитеся о мне грешнем, да не на позор Ангелом и человеком будут вторичные обеты иноческие. Итак, поручив себя вашему монашескому разсмотрению, ожидаю от вас, яко от руки Владычицы нашей печерской с Ея чудотворцами, отческого решения. Духовник иеромонах Пафнутий.”

Как не было дотоле примера, чтобы кто-либо в лавре в такие, еще непреклонные лета принимал на себя великий подвиг схимонашества, и притом в последнее перед сим время вовсе оскудели в лавре старцы, подвизавшиеся в схиме, и не было уже ни одного схимника, то он сомневался в соизволении на сие начальства, а потому смущался духом.

Однажды, занятый сею мыслию в саду, прилежащем к его келье, он задремал, и видит, будто идет святитель в полном облачении, и приблизясь к нему, говорит: “Пафнутий, не сомневайся; желание твое исполнится”. – Кто же ты, архиерей Божий? – спрашивает он в недоумении. – ”Я Парфений, епископ Лампсакийский.” При сем он пробуждается, и сомнение уступает место упованию.

Так с самого начала и во всю его жизнь всякая сколько-нибудь значительная перемена в его положении совершалась всегда по особенному, ясному указанию промысла Божия, каковое предварительно получал он свыше.

Вскоре высокопреосвященный Филарет, прибывши на Киевскую паству, рассмотрел его прошение, и по беседе с ним, уразумев духом благодать, сущую в нем, сам облек его в схиму 1 июня 1838 года в пещерах преподобного Антония и наименовал Парфением, на 46 году от рождения.

С того времени и доселе никогда не оскудевают в лавре старцы, подвизающиеся в схиме, и всегда бывает оных до семи и более.

С восприятием сего великого образа, он с горячим усердием и как бы вновь возложил руку на рало, не озираясь вспять. Приобретение истинного молитвенного духа составляло главнейший его подвиг, и он стяжал сей благодатный дух в высшей степени.

Молитва, по словам его, обратилась для него в такую же потребность, как пища или питие, или же сделалась у него, по его же выражению, как бы болячкою, вросшею в сердце. Она сама собою, при внешних даже развлечениях и даже во сне, в нем действовала. Он сам видел однажды, в полусонном видении, свое сердце, объятое пламенем. Это символ непрестанной молитвы, в которой сердце его возносилось постоянно горе – к Богу.

Молитвенная беседа с Богом была для него предвкушением блаженства небесного. Вот что говорит он сам о правиле своем келейном: “Благоволением безначальнаго Отца, содействием предвечнаго Сына и наитием Пресвятаго Духа, правило мое келейное сице: Евангелие книжно чту в вечер, заутра и полудне, по единому Евангелисту. От полудне начинаю и псалтирь воспевати с Богом изустно, и в сутки весь оканчиваю. Ко сну отходя чту акафист Богоматери, с поклонением страстей Господним (святителя Димитрия Ростовского) и вечерними молитвами. От сна восстав чту акафист Спасителю с утренними молитвами и яже ко причащению – вся сия изустно. Обрадование с молитвою Богородице (Богородице Дево, радуйся) чту трижды сторицею; триста молитв: за имя Божие во единице триипостасное три краты; за евангелистов, на них же почил Христос, яко на колеснице умной – трижды четверицею; за язвы Христовы пяточисленныя – трижды пятерицею; за скорбь Богоматери, юже претерпе седмистрельно – трижды седмерицею; за странствие Христово на земли, иже пожил с человеки тридесять три лета, трижды тридесятерицею; за пятидесятницу в ожидании Духа Божественнаго трижды пятиюдесятерицею. Паче меда и сота сия молитва мне приятна; она мне охотна, помогательна, спасительна и врагов отгнательна. Я на Богоматерь тако надеюсь, яко на гору каменную: понеже я Богом о Ней тако уверен, что от Адама и до скончания века не будет тех людей лишенных вечной славы наслаждения, кои по Бозе на Нее уповали и надеялись частым своим воплем и докучанием к Ней, хотя бы и мне из них кто подобен был грешник и беззаконник. Ей вся предана от Сына Ея; Она же милосерда и человеколюбива и незлобива. Ея ради и меня прелюбезный мой Иисус Христос примет в свои обители вечныя за излиянную Свою кровь. Ахма! Будет ли тако?... Ей, будет по сердцу моему!”

Он питал особенную, чрезвычайную, самую умилительную и можно сказать нежную, детскую любовь и преданность к Пресвятой Матери Божией и не находил довольно слов, чтобы выразить и Ее любовь к людям, и свою к Ней. То же внушал он и всем просившим у него наставлений, особенно ученикам своим – монахам. Миро излиянное было для него имя Ее. “Иисусе и Марие, Вы бо радосте моя!” – повторял он часто во святом упоении благодатной любви к сладчайшему Спасителю и преблагословенной Матери Его. К чтению псалтири он прибавлял между всеми кафизмами и славами архангельское приветствие Богородице и от полноты души составлял .молитвенные к ней воззвания, исполненные любви и упования.

“Возлюбленная Богу Отцу дщерь, безмужная Еммануила Мати, кристалловидная Параклита невесто, и вместилище всякия святыни, радоватися Тебе о Господе! О святогласная горлице, высшая небес Владычице и чистшая светлостей солнечных, белолилейный Творца ковчеже, молниелучный Христа сосуде, орошенная Духом росоносным и воспитанная от Ангела манною, получившая благодать свыше и превосходящая всех тварей, дражайшая моя Покровительница, умилосердися надо мною бедным иноком! Недомыслимаго Слова престоле, и неисследимаго Жениха чертоже, благородное гнездо орла небеснаго и зерцало Христовым таинствам, красото бесплотным Ангелом и похвало Божиим угодником, желанная моя защитница и помогательница, не отринь просьбы моей в крайней нужде! Нетленная родительнице Владычня и браку непричастная и неискусомужная Царице, несгараемая свеще мирови и слепотствующим светящая, всепетая Мати утешительница и спасительница, спаси мене от неприязни в пагубной сей суете! Архангельский Гавриилов глас вопию Ти, увенчанная Троицею, пронареченная отроковице, между же Богом и людьми посредницею обретаешися, царюющая радуйся, с Тобою Господь, и торжествуй, сподобившаяся быти Материю Владыки Мессии. Общий Ангеле наш еси, Дево, и скоропослушливая в призывании. Полезному же прошению помощи можеши – поручница ми и жития исправительница буди. Не хощу более ничего, ниже дневнаго пропитания, а единаго точию желаю: даждь ми возлюбите всем сердцем Сына Твоего Господа и Бога нашего Иисуса Христа, и Твоим Матерним ходатайством получити наследие жизни вечной, стяжанной нам честною кровию Его.”

Любимым праздником его был праздник Благовещения Пресвятой Богородицы: “Буди благословен и преблагословен день Благовещения Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы! – писал он однажды в этот день к одной любимой им особе. – Днесь благовествует земля радость велию, и поведают небеса славу Божию. Буди нам всем сие торжество на веки вечные утешением в райских селениях! Буди нам в помощь и покров, с упованием на несомненную надежду, Пренепорочную Богоматерь, общую Госпожу, душелюбную правительницу иноков и всея вселенныя хранительницу!”

Не раз сподоблялся он блаженного видения Преблагословенной Девы. Так однажды, размышляя с некоторым сомнением о читанном им где-то, что Пресвятая Дева была первою инокинею на земле, он задремал, и видит от святых врат лавры идущую, в сопровождении многочисленного сонма иноков, величественную монахиню в мантии, с жезлом в руках. Приблизившись к нему, Она сказала: “Парфений, я монахиня!” Он пробудился, и с той поры с сердечным убеждением именовал Пресвятую Богородицу пещеро-лаврскою Игуменьею. Под внешним образом монашества старец, конечно, разумел монашество внутреннее, девственную, молитвенную, смиренную жизнь Пренепорочной Девы, которой Она поистине была первообразом на земле.

Однажды после всенощного молитвенного бдения, забывшись тонким сном, он видит келью свою наполненную множеством зверообразных чудовищ, устремляющихся на него с яростию. В ужасе он возопил: “Пресвятая Владычице моя Богородице!” При сем воззвании дивный свет осиял келью, и Преблагословенная Дева, в сопровождении архангела Михаила, предстала в неизреченной славе; страшилища исчезли, как дым, а он, пробудившись, в радостном трепете видел уже недремлющим оком сияние на месте, где стояла Пречистая.

По принятии схимы, несколько лет провел он в тесной келейке, очень похожей на пещеру, единственное окно которой заградил иконою Пресвятой Богородицы, озаренной сиянием неугасаемой лампады. “На что мне свет чувственный, – говорил он, – Она, Пречистая, свет очей и души моей.” Эта икона была во всю дальнейшую жизнь его постоянной свидетельницей его молитвенных воздыханий до самой кончины. Молясь однажды пред нею и прося – да поведает ему Владычица, что есть принятое им на себя схимничество, он услышал от Нее глас: “Схимничество есть – посвятить себя на молитву за весь мир.”

Прежде чем услышал он сие истолкование от небесной наставницы, он обращался с сим вопросом к архиепископу Воронежскому Антонию, бывшему наместником лавры и принимавшему такое живое участие в его новоначальных подвигах, и получил от него следующий ответ: “Преподобный отец Парфений! Вы желаете знать, что такое схима? Схима есть неизмеримая высота и глубина христианскаго смирения, основаннаго на сих Христа Господа Спасителя нашего словах: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим. В сих словах все таинство спасения нашего заключается. Вы также спрашиваете: где вам полезнее жить, в лавре или в Голосееве? Вам Бог послал великаго архипастыря, отличающегося, сверх прочих Духа Святаго даров, боголюбезным смиренномудрием. Его святым примером и наставлением руководствуйтесь. Какое место к прожитию и послушанию назначит вам: там и пребывайте. Сему светильнику имею сильное стремление и я грубую выю свою подклонить в послушание, но по недостоинству своему лишен сего дара. Усерднейше прошу вас пред святыми угодниками помолиться о моем недостоинстве. Сильный в крепости Господь да поможет вам во спасении. Ваш усердный слуга и богомолец Антоний, арх. Воронежский.”

Нужно ли было напоминать старцу об обращении к своему архипастырю, которого любил и чтил он беспредельно? Конечно, нет! Не недостаток доверия побудил его обратиться с прошением совета у другого архипастыря: но он имел такую любовь и приверженность ко святой Киево-Печерской лавре и к преподобным отцам печерским, что боялся и на короткое время отлучиться от сей обители, а к своему архипастырю, которого был духовником, имел он совершенную покорность. Не только воля его, но и каждое слово его, каждое о чем- либо мнение было законом для благоговевшего пред ним старца.

Его тревожила несколько времени мысль, что он далек от пути истинных подвижников, потому что не испытал гонений от человеков в продолжение всей своей жизни в лавре. Но высокопреосвященный успокоил его сим словом: “На что тебе гонение? Ты сам себя гонишь; кто ныне пожелает жить твоею жизнию?” После сего душа старца умиротворилась.

Но да не подумает кто, что он не прошел чрез горнило искушений, очищающих, яко злато, души подвижников. Если злоба человеческая, обезоруженная его незлобием и кротостию, мимоходила его, то не дремала древняя злоба, искони борющаяся с работающими Господеви со страхом. Вот что пишет он о сем сам: “Какое же от бесов нападение терплю я за мое правило келейное уже двадесять лет, то аще не бы со мною присутствовала сила Божия помогающая, давно бы мне надлежало во гробе вселитися от такого мучения несказаннаго и человеком неисповедимаго. Но слава Богу о всем!”

Уединение и безмолвие были его стихиею, вне которой ему, по собственному его выражению, тяжко было дышать, как рыбе вне воды. И что могло отвлекать его от любви Божией?

Взыскав от юности единого на потребу, ни к чему земному не прилагал он сердца, никогда не искал чести, не постигая, на что она нужна человеку. Чуждый малейшего пристрастия к стяжанию, всякую вещь, кроме самой необходимой, он считал сором, который спешил выкинуть за порог, если не находил кому отдать ее поскорее. Случалось, что он связывал без разбора в один узел дорогие чашки, подсвечники, хрусталь, белье, принесенные ему усердствующими, и принятые, чтобы не огорчить приносителя, и выносил этот узел из кельи, клал на дороге и радовался, как младенец, когда он был скоро взят. И дорогие вещи не имели для него никакой цены.

Однажды графиня Орлова прислала ему столовые часы. Несколько времени терпел он их у себя, любви ради своей к графине, потом отослал их к одной из своих духовных дочерей при следующей записке: “Посылаю тебе часы и дарю их тебе; я никак с ними не умирюсь.” Денег он никогда не имел. Если по неотступному убеждению преданных ему и принимал от них их усердные приношения, то немедленно раздавал их нищим или кому-либо из нуждающихся. Никогда убогий не отходил от него с пустыми руками; он всегда находил что-нибудь дать ему, хотя и имел только самое необходимое.

Однажды прислал ему кто-то кусок хорошей материи. Не имев что подать пришедшим к нему по обычаю нищим, он разрезал материю на несколько частей и раздал. А будучи человеком обыкновенным, он мог бы обогатиться, при чрезвычайной преданности к нему многих богатых особ, и в особенности блаженной памяти графини Анны Алексеевны Орловой, этой незабвенной любительницы и благодетельницы монашества. Она питала к нему беспредельную преданность, и, по слову его, готова была на все возможные пожертвования.

Однажды, во время пребывания своего в Киеве, она, растроганная его глубоко-назидательною духовною беседою, преклонив пред ним колена, говорила ему: “Отец мой, скажи мне, чем могу я тебя утешить? Я не пожалею для тебя и миллиона.” “Вот нашла чем утешить! – отвечал он, – На что мне этот навоз? Единое мне утешение: не мешай мне никто пребывать с Богом и со всеутехою моею Пресвятою Богородицею!”

Завещанные ему по духовной графини пятнадцать тысяч рублей серебром он отдал не медля в Духовный собор лавры для пропитания странных в гостинице, что и исполняется доселе свято.

Со времени принятия схимы, в продолжение семнадцати лет; он ежедневно совершал Божественную литургию в домовой церкви при покоях высокопреосвященного. Это священнодействие было величайшим и единственным наслаждением его чистой души. Жаждая непрерывно этого наслаждения, он испросил у архипастыря благословение и в четыредесятницу, сверх среды и пятка, в прочие дни недельные, когда положены только часы, совершать также преждеосвященную литургию по уставу великой лаврской церкви. И скольких благодатных видений сподоблялся он – ведает един Господь, утешениями, недоведомыми миру, утешавший раба своего за презрение благ земных, которые вменял от юности уметы быти Его ради!

Так однажды, во время песни херувимской, когда молился он пред престолом, по обычаю, с воздетыми руками, видел он, аки бы небо отверсто, Господа Иисуса Христа нисходяща на святый престол; Бога Отца благословляющего Его снисхождение; и Бога Духа Святаго, парящего над Ним. Видение это было мгновенно. “1843 года ноября 13-го дня, – пишет он в своих келейных записках, – видех Златоуста со архистратигом, пришедших ко мне на помощь, и икону содеях на память.”

Однажды, в благоговейном чувстве пламенной любви Божией, он долго повторял в себе молитву: “Иисусе, живи во мне, и мне даждь в Тебе жити,” – и услышал тихий и сладкий глас: “Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь во Мне пребывает и Аз в нем.”

Часто в каком-либо смущении духа он был укрепляем благодатными сновидениями. Так, обуреваемый некогда духом уныния, которого разженные стрелы знакомы всем подвижникам благочестия, он видит себя в небольшой ладье плывущего по быстрой реке. Ангел-хранитель стоял за его плечами, а святой Иоанн Предтеча правил ладьей. Сильно бушевал ветер и заливал волнами ладью... Вот она близка к погружению... В испуге он хватается за край. Ангел-хранитель, удерживая руку его, говорит: “Не бойся, довезем!” Он пробудился, и дух уныния отступил от него.

Он любил размышлять о великом таинстве воплощения Господня. Однажды, накануне Нового года, после всенощного бдения, повторяя церковную песнь: “Сходяй Спас к роду человеческому прият пеленами повитие,” – он углубился в благоговейное созерцание духом младенчества Богочеловека, умиляясь при мысли, каков долженствовал быть этот Младенец, осмидневный по матери и безначальный по Отцу, краснейший добротою паче сынов человеческих. В сем священном богомыслии внезапно погрузился он в тонкий сон, и вот видит двух ангелов, летящих от востока с Младенцем на руках. Ниспустившись долу, они приблизились и положили Его подле изумленного старца. “Язык человеческий, – говорил он, – не может изобразить красоты этого дивного Младенца. Он смотрел на меня с любовию, от которой разгоралось сердце мое. Не знаю, долго ли длилось это радостное видение. Ангелы взяли Его, и на мое моление помедлить еще, отвечали: “Матерь будет скучать”, – и улетели, а я, пробудившись, был вне себя от радости, и весь день не мог ничем заняться, ни помыслить о чем, кроме этого чудного Младенца”.

Одна из особенно любимых им песней церковных была песнь благовещенская: “Архангельский глас вопием Ти, Чистая...” Однажды во сне слышал он неземное пение этой песни столь неизреченно сладкое, что немедленно проснулся со слезами умиления и радости, и всегда воспоминал об этом с чувством живейшего наслаждения от сего пения.

Весну и лето проводил он обыкновенно в Голосеевой пустыни, отправляясь туда вместе с архипастырем и с ним же потом возвращаясь на праздники в лавру. Там, в самом уединенном углу пустыни, среди глубокой чащи сада, была его келья. По совершении ранней литургии в домовой церкви архипастыря, он удалялся в лес, и там, един с Единым, совершал свое молитвенное правило, прочитывая дорогою всю псалтирь.

“Здесь носится дух преподобных отец наших печерских, – говаривал он, – и если есть на земле утешение и радость, то это в пустынном безмолвии. Люди отлучают нас от Бога, а пустыня приближает к Нему.” Только в последние годы, когда силы его ослабели, он не мог уже по-прежнему совершать своих проходок по пустынному лесу, но сперва сокращал их постепенно, а потом совсем прекратил.

Любя безмолвие и скучая посетителями, которые, особенно летом, когда стекается в лавру множество богомольцев, жаждали его наставлений и желали его иметь духовным отцем своим, он не раз порывался совсем затвориться и не принимать никого на исповедь. Но слезы тех, для которых назидание его было необходимо на пути спасения, удерживали его от исполнения сего намерения, и конечно, по воле Того, Который чрез апостола Своего заповедал нам искать не своих си, но яже суть к созиданию ближняго.

И действительно, решившись однажды не принимать более посетителей и отказаться даже от исповеди прежних детей своих, он несколько времени никому не отворял дверей своей кельи, и можно было видеть его только в церкви на богослужении. Но вот видит он во сне, будто напал на него какой-то страшный зверь и был готов уже растерзать его. Вдруг сбегаются к нему духовные его дети с палками в руках и прогоняют зверя. Этот сон убедил его, что Господу угодно, дабы он еще послужил ближним своим, и в содействии их спасению искал и обретал спасение собственной своей души. Не одним покоем своего духа жертвовал он пользе ближнего, принимая ежедневно приходящих к нему; он отдавал им драгоценное для него время – с благостию и терпением, которое могли ценить только знавшие его внутреннюю жизнь.

В продолжение двадцати лет не было дня, в который не совершил бы он своего обычного молитвенного правила. Каждый день был отчасти похищаем у него посетителями: он восполнял утраченное ночью, так что иногда и часа не оставалось на упокоение его немощной плоти. Силы его постепенно ослабевали; тихо, как лампада, догорал он и с удивительным спокойствием и радостию видел приближение давно желанного им дня своего разрешения.

Так писал он еще за несколько лет до своей кончины: “Охма! возвращающемуся мне от земнаго, бедственнаго, много-плачевнаго, скучнаго, прискорбнаго и болезненнаго странничества в небесное, любимое, блаженное, покойное, всевеселящее, немерцающее, бессмертное, некончаемое, вечное и неизреченное отечество, яже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человека не взыде, яже уготова Господь любящим Его! Увы! Давно сего желах и ожидах. Провожатою же, мню, будет мне тогда Дева Богоматерь, несомненная моя надежда. Оле! Аз недостойный Ей себя вручих в жизни сей маловременной, зная верно, что Ей вся возможна, аще восхощет. Она же и милосерда и не памятозлобива; потому-то я на Нее и надеюсь крепко, что Она не оставит меня и доведет к Сыну своему поклонитися, прелюбезному моему Иисусу Христу, Творцу и Судии, Владыце и Спасу, Избавителю и Живодавпу, Искупителю и Промыслителю, Господу и Богу Слову Еммануилу. Аз воистину познах себе окаяннейша паче всех человек, на земли живущих и сквернейша скотов и зверей и всякой гадины; но верно, что милость Божия и кровь излиянная Спасителя моего за мя все оное непотребное преодолеет, победит, покрыет, и не помянется ктому ничтоже противное. Сие утешает мою душу. По сих ввергаю в руце Божии всего себе, душу и тело, кости и кожу, жилы и члены и вся составы, зрение и помышление, дыхание и движение, и правило мое недостойное келейное молитвенное, о коем аз трудихся собирая, яко пчела мед, двадесят лет Богу поспешествующу. Истинно познах, яко без Бога ни до порога; как человек о себе ни кичись, не прянет далеко, и не будет ему, как он хощет, а как Бог благоволит. Потому-то и слава Богу за вся. Так же вручаюсь в покров и под защиту Пречистой Богородицы, с Ея рабами, в пещерах нетленно почивающими святыми нашими Отцами, да не убоюся зла и не постыжуся во веки, воспевающи: аллилуйя. О, хорошо с Богом пребывати! Иеросхимонах Парфений.”

Давно уготованный им для себя гроб был неразлучным его келейным сотоварищем. Сидя подле него, говорил он о суетности жизни, о неизбежности смерти, о том, как душа, излетев из тела, просияет, как солнце, и будет смотреть с удивлением на оставленную ею смрадную темницу, которую так любила и лелеяла в жизни! Простая, безыскусственная речь его была водою живою, которая напояла, укрепляла и врачевала душу. Когда случалось слушать его, невольно припоминались слова Спасителя: Веруяй в Мя, якоже рече писание, реки из чрева его истекут воды живы.

Его нельзя было узнать в беседе общей со многими, или приходя к нему с сухим и недоверчивым сердцем. Перед холодным умом и он был холоден, и казался обыкновенным человеком; а перед чувством простым, но горячим и верующим, душа его с младенческим доверием изливала все сокровища свои в огненном слове. Часто он изумлял некоторою прозорливостию и чрезвычайною меткостию своих замечаний, которые как раз приходились к внутреннему состоянию приходивших к нему для беседы и наставления. Эта меткость особенно видна была при исповеди. Сам он объяснял сие опытностию и встречею со множеством однородных случаев, но видно было нечто более...

Случалось иногда, что желавшие видеть его, принимаемы были им холодно и сухо, или совсем получали отказ. Если это бывало не в такую минуту, когда он был крайне слаб и утомлен, например, вскоре после служения или в подобное тому время, то, наверное, желание видеть его проистекало у этих особ не из намерения получить назидание для души, а из простого любопытства, или же от тщеславия, а таким образом самый отказ или холодный прием был для них уроком.

Последние годы жизни провел он в уединенных келлиях, расположенных при ближних пещерах и ежедневно совершал литургию в пещерном храме преподобного Антония. Велика была любовь и вера его к преподобным печерским. Не имея уже сил часто поклоняться нетленным мощам их, в пещерах почивающим, уклоняясь при том и неизбежных встреч с многочисленными поклонниками, он мысленно обходил пещеры утро и вечер с поклонением и особенною молитвою, им для сего составленною. В ней сперва призывает он по именам всех преподобных отпев, как в ближних, так и в дальних пещерах почивающих, потом заключает ее сими словами: “И вси просиявшие житием добродетельным в горах Киевских, на пажити Богоматерней, поминайте мя пред Господем; аз усердно к вам притекаю, скорым моим помощником и молитвенником. Устрашают мене всего три печали века сего: первая – что имам умрети; вторая – ибо не вем когда; третья – где по смерти обрящуся, – пожалует ли мне Господь царства венец, или осужден буду на геенский конец за мои скверныя дела, во вся веки.”

На книжице, в которой написана сия молитва подписано: “Се есть злато мое – имена Отцев наших чудотворцев печерских, Богородицею мне дарованное.”

Ночь и большую часть дня проводил он в небольшой темной келье, украшенной распятием и иконою Богоматери. Здесь, как неугасаемая лампада, как денно и нощно теплющаяся свеча, стоял он на молитве, которая не прерывалась и в кратком сне, или, лучше сказать, дремоте, упокоевающей его труженическую плоть.

“Я, – говорил он, – и сквозь сон ощущаю, что мысль моя продолжает совершать псалтирь, и при пробуждении нахожу всегда недоконченный стих или молитву к Богоматери.” В этом жилище, где ничто не говорило о земле и земном, он сам казался бесплотным духом.

Изможденная и истонченная плоть его была, так сказать, прозрачною оболочкою его чистой, светлой, как день, души. Высокое, иссохшее чело, впалые щеки и виски составляли какую-то дивную противоположность с его большими, блестящими, как молния, глазами, которые проникали, казалось, душу до самой глубины ее и одним беглым воззрением заглядывали во все изгибы человеческого сердца!

Редко, разве в крайнем преогорчении неправдою или злобою людскою, резкое слово обличения исходило из уст его, и тогда он не взирал ни на какую личность, не щадил ни сана, ни звания; с великим и сильным земли говорил, как с послушником монастырским, как с рабом, оскорбляющим величие Божие. Но при малейшем признаке раскаяния или сокрушения он весь изменялся, принимал обычный себе тон удивительной простоты, благости и кротости, весь был любовь, готовая положить душу за ближнего.

Когда ослабевшие силы его, не дозволяли ему уже выходить вне келлий своих, высокопреосвященный митрополит благословил быть устроенной при оных церкви, в зале, где дотоле совершалось у него вечернее и утреннее богослужение. Это и было устроено у него в несколько дней усердием некоторых ближайших к нему духовных детей его.

Храм освящен был во имя Сретения Господня потому, что старец, ежедневно молясь в нем и причащаясь пречистых Таин Христовых, имел готовиться здесь к сретению, а вскоре и самым делом, в последний час свой, встретил, подобно праведному Симеону, Того, общения с Коим всю жизнь чаяла и жаждала душа его.

С той поры он ежедневно совершал здесь Божественную литургию, и в самом крайнем изнеможении, когда уже едва слышался голос его в обыкновенной беседе и он едва мог делать несколько шагов, – в то время как при служении, дивно укрепляемый силою свыше, он священнодействовал без всякого изменения.

Служение его имело какую-то особенную, благодатную силу. Нельзя было без глубокого умиления присутствовать при совершаемой им литургии. Дух молитвы, почивающий в нем, переливался, казалось, и в сердца предстоящих, а потому весьма многие находили особенное утешение молиться в его церкви, и она всегда была полна молящимися. В голосе его было что-то неземное, проникающее душу.

Когда он выйдет, бывало, из царских врат в белых праздничных ризах и скажет: “Мир всем,” – казалось – это ангел мира, слетевший долу умиротворить обуреваемых скорбями житейскими, и аще обреташеся ту сын мира, мир его почивал на нем. Или когда рука его возлагалась на главу кого-либо из преданных ему с его любимым глаголом: “Дух Святый найдет на тя, и сила Вышняго осенит тя,” то нельзя было не ощущать при сем некоего особенного, благодатного утешения и оживления духовного.

Выше всех благодеяний считал он устроение храма при келлии своей и до конца дней не преставал благодарить за сие высокопреосвященного от всей глубины признательной души.

“Чем воздать мне владыке моему за милость им мне сотворенную? – говорил он часто со слезами по совершении литургии, – Чем мне воздать ему за любовь его?” И точно, велика была к старцу любовь святителя, но беспредельна и преданность старца к святителю, и этот духовный союз, только на время прерванный смертию последнего, составлял для обоих утешение в их подвижническом странствии в житии сем.

Душа архипастыря, утомленная многотрудными занятиями своего сана, отдыхала в беседе просвещенного духом, но младенствующего понятиями о всем земном старца, а душа старца с безусловным доверием опиралась о мудрость архипастыря.

За год до кончины не мог он уже совершать литургию, но всегда присутствовал в алтаре при ее совершении и ежедневно причащался Святых Таин. Изнемогая с каждым днем, с каким благодушным терпением переносил он тяжкий недуг свой! Удушающий кашель не давал ему покоя, иссохшие кости его болели, но он по-прежнему восклонял их на узкую и жесткую лавку, презирая тление внешнего человека, да более и более обновляется внутренний.

Он воздавал большее благодарение Богу за болезнь свою, чем люди обыкновенные воздают за вожделенное всем здоровье. “Что воздам Господеви за то, что он, сверх всех своих благих, посетил меня еще и болезнию!” – часто говорил он.

В продолжение этого года он принимал только немногих из близких ему духовных чад своих. Постоянная беседа его с ними была о смерти, о будущем суде, о близкой кончине своей и о несомненном уповании своем на Пресвятую Владычицу Богородицу. “Она доведет меня, – говорил он, – поклонитися Сыну своему!” И в этих словах было столько вдохновенного убеждения, что нельзя было сомневаться в их непреложной истине.

С приближением весны 1855 года старец стал видимо таять, как снег; дыхание его более и более стеснялось и кашель усиливался. На третьей неделе поста, февраля 25-го, по желанию его, совершено над ним таинство елеосвящения, и он ясно предчувствовал уже и говорил, что со дня на день, и даже с часу на час должен ожидать своего отшествия. Но вот и приблизился этот давно желанный им день его отшествия – и какой день? Чудный и редкий в кругу дней, озаряемых солнцем, – день сочетания двух величайших таинств нашего спасения: радостный праздник Благовещения – в Великий пяток Страстной Седмицы!

Ежедневно, в продолжение двадцати лет, совершал он поклонение страстям Христовым, ежедневно триста крат приносил он Пресвятой Деве архангельское приветствие. И вот, распятый Искупитель, Которому сраспинался он в продолжение целой жизни, и Преблагословенная Дева – его любовь, его радость, его упование, воззвали вкупе верного раба Своего из юдоли плача в радость нескончаемую!

В Великую среду посетил старца высокопреосвященный митрополит, и по довольно долгой беседе оба старца простились с особенным глубоким чувством умиления, предвидя ясно, что уже не увидят друг друга в здешней жизни. В Великий четверток, в келейной церкви его совершалась ранняя литургия, в продолжение которой он стоял в мантии в темненькой своей келье. Тяжкая скорбь угнетала души бывших при сем некоторых ближайших духовных детей его.

Они чувствовали, что эта последняя Великая вечеря Господня с учениками была последняя и для него. Его неземной вид, его полуотрешенная от земли плоть говорили без слов слово Господне: ктому не имам пити от плода лознаго до дне того, егда е пию ново во Царствии Божии. Он не входил в алтарь, а Божественные Тайны принесены были к нему.

По окончании литургии довольно долго беседовал он с приближеннейшими детьми своими и передавал им последние наставления, а равно и некоторые духовные желания и распоряжения свои. Вся беседа его имела печать последней беседы. “Скоро, скоро я отойду, – сказал он, – Вчера я не мог уже совершить всей псалтири, а только половину.” – “Неужели вы до вчерашнего дня совершали все свое обычное правило, батюшка?” – “Да, Господь помогал; я ведь теперь умственно совершаю; устами не могу; дышать нечем; а вчера и умственно не мог довершить; память отнимается. Только Иисусову молитву и обрадование Богородице держу непрестанно.”

После поздней литургии собрались к нему, по предварительному приглашению его самого, все духовные дети его: архимандриты и некоторые из иеромонахов лавры, коих всем был он восприемным отцем по монашеству. Несколько минут беседовал он со всеми, потом отпустил, простившись с каждым, каждому сказал несколько слов в последнее назидание и каждого благословил – кого иконою, кого Евангелием или другою священною вещию, прося молитв о себе по своем отшествии.

“Отец мой, – сказала одна из дочерей его, – обещайте мне молить за меня там Господа, чтобы Он не отлучил меня от вас в будущей жизни.” – “Если обрящу дерзновение, буду молить! А ты паче всего будь всегда проста и незлобива; больше всех сокровищ ищи стяжать молитву; когда стяжешь ее, она, как болячка, врастет в сердце, и тогда уже не измешь ее.” – “ Мы надеемся, отец мой, сказать вам еще: Христос воскресе!” – “О нет! Пасху, уже я там буду торжествовать! Там Пасха нескончаемая! Уповаю, уповаю на заступницу мою, Пресвятую Богородицу! Она меня проведет чрез мытарства, покроет от злобы врагов. Ну, прощайте.”

Всенощную службу, последование страстей Христовых, слушал он из своей кельи. После всенощной исповедовал еще двух усерднейших и ближайших дочерей своих, и они, удаляясь от него, не думали, что получают последнее его благословение и слышат последнее его слово...

В пять часов утра пономарь, убирая церковь и приготовляя что нужно к служению литургии, слышал, что старец вышел из темненькой келлии своей. Убравшись, пономарь отворил дверь из церкви в келлию и вошел, чтобы принять благословение у старца, и тут видит его сидящим на стуле близ маленького столика, у дверей церковных, с поникшею главою, как бы в глубокой думе.

“Благословите, батюшка,” – говорит он. Нет ответа. Он повторяет то же, и то же молчание. Он приближается и видит, что душа его уже отлетела ко Господу. Мгновенно разнеслась скорбная весть по святой лавре, и все спешили и теснились у дверей келлии его. Пользуясь всегда особенным доверием начальства и благоговейным уважением поклонников лавры, он никогда не был предметом зависти для братии; все любили его, все радовались видению его, как видению ангела; и эту любовь приобрел он младенческим незлобием и неподражаемою простотою, живо напоминавшею древних отцев, первых, золотых времен иночества.

Когда началось торжественное богослужение великого дня, умилительное зрелище поразило предстоящих: святая плащаница с изображением пречистой плоти нашего Искупителя, и тут же во гробе верный раб Его! Так еще на земле исполнилось над ним слово Господне: Идеже есмь Аз, ту и слуга мой будет.

В Великую субботу из келейной церкви, которая не могла вмещать усердствующих служить панихиды по усопшем, тело его было перенесено в Крестовоздвиженскую, что над пещерами, церковь, самим высокопреосвященным митрополитом с архимандритами, несшими на своих раменах гроб его, и братиею лавры.

На другой день светлого Христова Воскресения было совершено им, при многочисленном стечении народа, отпевание усопшего. На сем отпевании, по чину церкви, не слышно было обычных погребальных песней, а слышались только радостные и торжественные песни воскресения Христова.

Так он, приобщившись смерти Христовой и жизнию, и кончиною своею, еще здесь приобщился и воскресению Его! По общему закону природы, в третий день по смерти, вид человека изменяется: сего ради и третины совершаем, – говорит предание церковное; а его многотрудное тело не только не изменилось, но казалось в лучшем виде, чем в последние болезненные дни свои. Кроткая улыбка и вместе что-то важное, глубокое, невозмутимое отражалось на лице его. Это была не молитва, а созерцание, непрерываемое уже ничем земным.

Гроб и смертные останки самого близкого человека внушают чувство скорби, смешанной с каким-то страхом, – от этого гроба не хотелось бы оторваться и мало знавшим покойного. Во все время, до самого погребения, стечение народа в церкви, где стоял гроб его, было чрезвычайное.

По совершении погребения гроб несен был в Голосееву пустынь его духовными сыновьями, и, невзирая на сильный дождь, продолжавшийся почти во все время шествия, многочисленная толпа народа сопровождала его. Высокопреосвященный, поехавший вперед, встретил его в Голосееве.

В этой пустыни, в которую любил уединяться старец в продолжение семнадцати лет, ожидала его в храме Живоносного источника уединенная могильная келья, уготованная ему любовию архипастыря. Тут любитель безмолвия покоится после труженической жизни, окруженный безмолвием пустыни, только изредка прерываемым благоговейным шагом богомольца, приходящего почтить поклонением прах почившего.

Пресвятая Дева была для него источником воды живой, прохлаждавшей жажду его к небесному; и вот в храме Ее Живоносного источника почивает он, осеняемый Ее святою иконою, и – мнится – возносит к Ней молитвенные свои песнопения: “Наипрекраснейшая и добропослушливая Марие, Слову Мати Пречистая, ничего же инаго, кроме Божией любве, пожелати не знаю, и в последняя моя, на поклонение ко Иисусови пройти, от злобных стражей мытарств Ты ми помози; на Тебе надеюся и Тобою хвалюся, да во век не посрамлюся, пепел и персть аз.”

“Несомненная моя Надеждо, архангельский глас вопию Ти, безгрешная Маргарите, спасающая род наш, Игумения лавры пещер, обрадованная радуйся! С Тобою Господь, Тобою же с нами; умилосердися надо мною; грешен есмь но Твой; поручница мне и житию исправительница буду Всего себе вручаю Тебе, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим!”

“Сердобольная Мати моя Богородице, и несомненная вся надеждо, под кровом Твоим сохрани меня, погибающа от коварнаго действия сатаны, губяща беса, и в шлем спасения облецы мя инока.”

“О безценный Иисусе наш Спасителю, волею сам обнищавый, да нас по земли ползящих обогатит и спасительным Твоим озарением, обещаваяйся раскаянных грехов не помянути человеком! Ради язв Твоих святейших, источивших Кровь Твою дражайшую нам, и несказанной скорби Матери Твоей, претерпенной при Твоем страдании, помилуй чадолюбною Твоею благостынею и пощади вся человеки, Бога Тя знающия, уснувшия смертным сном до нашего возстания из гробов общаго, и вмести оныя с праведными в рай; на всех же людех земнородных, еще в веце сем скитающихся, покажи пучину Твоих щедрот, и между собою нам, пока в животе есмы странники, подарствуй мир и любовь имети, и в царствие, конца неимущее, внегда приспеет время тому, приими нас – Твое создание, всякаго языка и племени, введи же нас во обители блаженнаго Отца Твоего и нашего отечества милаго, идеже избранных жилище и покоище спасенных милосердием Твоим, ходатайства же ради Богородицы, вельми дивно страшной тайне послужившей, и святых жителей горних, непрестанно Господа и Бога славословящих, в триех Ипостасех Единицу, всея твари Управителя. С ними же и аз многогрешный беззаконник радостно восхваляю и с воплем зельным докучаю, глаголя сице: Трисвятый Обладателю всяческих и троичное просвещение омраченных, едино Божество и естество, едино могущество и державство, едино царство и господство, Отче благий, Сыне щедрый, Душе правый, в лицах трех единый, Властелин всему, полни суть небеса и вся стихии земли прославления Твоея чести, и должным долгом достоит лети Тя во вся веки. Аминь.”

Рассуждение выше всех добродетелей; чрез него душа противится страстям и помыслам, обуревающим ее.

* * *

Рассуждение выше всего; терпение нужнее всего; молчание лучше всего; многоречие хуже всего.

* * *

Потеря благодати страшнее всех потерь; нет бедственнее состояния, как состояние человека, потерявшего благодать. Весьма немногие возвращали ее величайшими подвигами. Надобно иметь непрестанную бдительность, чтобы сохранить ее. Она дается нам туне, по единому милосердию Божию; но к сохранению ее мы должны прилагать все свое тщание.

* * *

Враг неусыпно борется с нами. Прежде борет он нас с шуией стороны, то есть искушает нас нашими же страстями и похотями; а когда не успеет побороть с шуией, борет нас с десной, то есть в самых добрых делах наших устрояет нам сети к падению.

* * *

Чем ближе приблизишься ты к Богу, тем сильнее враг ухватится за тебя. Потому-то аще приступаеши работами Господеви, уготови душу твою во искушение.

* * *

Враг во все наше доброе всевает свои плевелы.

* * *

Никогда не должно скоро последовать своему помыслу, хотя бы он и благ являлся, но испытывать его временем.

* * *

Чтобы стяжать терпение в скорбях и искушениях, веруй, что все делается с нами по воле Божией.

* * *

Крайне опасно последовать своим мыслям и рассуждению в деле спасения. Наш ум – ограниченное око плоти, которое может только видеть и распределять дела внешние и вещественные; а пути высшие должны мы предавать Самому Богу чрез отца нашего и наставника, и во всем следовать его рассуждению.

* * *

Наши желания и намерения беспрестанно изменяются и рассеиваются, как прах. И так, всеконечно, должны мы умертвить свою волю и предаться воле водителя нашего.

* * *

Берегись осуждать ближнего, а чтобы не впасть в сие искушение языка, не присматривайся к чужим поступкам.

* * *

Нищелюбие и нестяжание великие сокровища уготовляют душе.

* * *

Неизреченная польза проистекает от уединения, но с ним неразлучна должна быть молитва.

* * *

Уединение и молитва выше всякого блага.

* * *

Стяжавший молитву не имеет времени и подумать о чем-либо земном; ему тяжелы и беседы, и видение людей и все отвлекающее его от Бога.

* * *

Истинную молитву стяжать неизреченно трудно. Не раз душа за подвиг сей приблизится ко вратам смертным. Но кто уже сподобится стяжать ее, у того она, как болячка, врастет в сердце, и ничто не измет ее.

* * *

Любовь к Богу можно возжечь в душе только одною непрестанною молитвою.

* * *

Уединение внешнее должно сопровождаться уединением внутренним. Только совершенное удаление от человек, телом и мыслию, может даровать мир душевный.

* * *

Враг наводит уныние на всякую душу, хотящую спастись.

* * *

Страх Божий более поста и всех подвигов измождает плоть. Кто стяжал его, для того нет на земле ни скорби, ни радости.

* * *

Человек всеми своими усилиями, без содействия Божия, не может располагать ни внешнею жизнию своею, ни состоянием души своей. Без Бога ни до порога.

* * *

Наша человеческая воля есть – только пожелать доброго и изыскивать на то средства, а совершитель и делатель всякого доброго есть Бог, а злое от нас.

* * *

И добре жительствовать, и добре творить, и добре мыслить – несть жертва Богу, а долг человеческий пред Ним.

* * *

Чтобы уклониться от смущения и сохранить дух молитвы, уклоняйся от всякого рода бесед и посещений, всему предпочитай уединение и часто размышляй о смерти.

* * *

Смерть вожделенна для любящих Бога, но страшна не уготовавшимся.

* * *

Хранение чистоты телесной должно сопровождаться хранением чистоты мысленной.

* * *

Чистоту телесную и мысленную можно стяжать только непрестанною молитвою и устремлением ума к Богу; пришествие Святаго Духа попаляет и истребляет все страсти.

* * *

Гнев, тщеславие или высокоумие и осуждение ближнего отгоняют благодать Святаго Духа.

* * *

Честь, от человек бываемая, должна быть ненавистна душе, ищущей спасения и познающей свою немощь.

* * *

Излишество в пище наносит душе больший вред, нежели телу, и излишний сон – от излишней пищи.

* * *

Малейшее пристрастие не только к человеку, но и к вещи, наводит гнев Божий и дает место тли.

* * *

Для достижения совершенной чистоты не имей привязанности, даже духовной, ни к человеку, ниже к вещи; люби всякого любовию совершенною, как самого себя, но без пристрастия, то есть не желай видения или присутствия любимого человека и не услаждайся мыслию о нем.

* * *

Молчание есть великая добродетель; многоглаголющий не исправится на земле.

* * *

Многоречие отгоняет благодать и погубляет теплоту души.

* * *

Нестяжание и молитва необходимы для спасения. Молитва рождает нестяжание, нестяжание молитву.

* * *

Кто сам не достиг в меру совершенства и начинает учить других – погубляет и то, что имел.

* * *

Все средства употребляй для снискания мира душевного, и ничем, кроме молитвы и уединения не обретешь его.

* * *

Оттого впадаем мы в немирствие с ближним, что не хотим, по слову Господню, отвергнуться самих себя.

* * *

Человек облагодатствованный не может быть не мирен или досадовать за что на ближнего.

* * *

Должно быть мирным и равнодушным во время гнева ближнего на нас, не трогаться словами, не смущаться угрозами: ибо они не могут иметь на наше будущее ни малейшего влияния; будет только то, что определил Бог.

* * *

Царствие Божие нудится, и нуждницы восхищают его. Это насилие не ограничивается одним воздержанием от страстей и пищи, но простирается на все внутренние и внешние действия и движения наши. Делай все вопреки хотения плоти: хочется лечь покойнее, принудь себя на противное; хочется облокотиться сидя, воздержись, и так во всем.

* * *

Должно нудить себя и не хотяща к молитве и ко всему благому.

* * *

Совершенное обнищание Христа ради – великое сокровище для души: но оно может быть вместимо человеком только при твердом и непоколебимом уповании на промысл Божий. Имей это упование несомненно, и Господь не попустит тебе умереть с голоду или иметь какую-либо нужду; а усумнись хотя немного, или взыщи помощи человеческой, или понадейся на себя – промысл Божий отступит от тебя. Петр, еще в теле сый, мог идти по волнам, доколе не усумнился мыслию.

* * *

При помощи человеческой удаляется помощь Божия. Одному пустынножителю служили ангелы; а когда приблизились люди и стали служить ему, – ангелы удалились от него.

* * *

Промыслу Божию о нас нет предела. Он невидимо ведет нас. Ничто не случается без воли Божией; всему определен день и час. Возложи все упование на Бога, и Он будет промышлять о тебе; а пекись о себе сам – Он будет помогать тебе, но вседействующий промысл Его отступит от тебя.

* * *

Для приятия Святаго Духа необходимо изнурить плоть; даждь плоть, и приими Дух.

* * *

В тучном теле не вселяется Дух Святый, хотя бы кто и добродетелен был. Для того, чтобы быть храмом Божиим, надобно, чтобы душа и тело были чисты и святы.

* * *

В простых сердцах почивает Дух Святый. Простота внутренняя должна изливаться и на все внешнее наше, – простота во всем: в речах, в наружности. Не представляйся благоговейным, не смотри вниз, не говори притворно тихим гласом; а то, хотя и с добрым намерением сочиняешь наружность свою, – благодать отступит от тебя.

* * *

Всякая благословенная душа есть проста, справедлива, милостива, любезна, негорда, незлобива, невеличава, непрезорлива, воздержна и боящаяся Бога.

* * *

Незлобие и простота паче всех добродетелей низводят на нас благодать и милость Божию.

* * *

От памятозлобного отвращается Бог. Молящемуся и питающему злобу на ближнего, вместо ангелов соприсутствуют демоны, и молитва его бывает в грех.

* * *

Не хитри в деле спасения; не изыскивай особенных путей; не налагай на себя особенных подвигов; а как придется, как пошлет Господь силу тебе; только непрестанно и нещадно нудь себя на все благое.

* * *

Зло пристает к нам, как заразительная болезнь. Если будешь часто обращаться с язычным, с клеветником, с миролюбцем, – и сам незаметно впадешь в те же пороки. И наоборот: обращайся часто с мужем духовным и молитвенником, – и в тебя перельются те же добродетели.

* * *

У человека нечистого и страстного и вещи его заражены его страстями; не прикасайся к ним, не употребляй их.

* * *

Не должно рассказывать другим о своих подвигах и молитвенном правиле. Хотя бы это было и не из тщеславия, но у тебя отнимется дар, который ты обнаружил.

* * *

Нищета и нестяжание – необходимое достояние монаха.

* * *

Хотящий быть истинным монахом должен иметь крайнее нестяжание, изыскивать, как бы обойтись и без необходимого.

* * *

Монах должен сам служить себе во всем и питаться трудами рук своих.

* * *

Монах должен жить один, а другой с ним – Господь.

* * *

Для истинного монаха не существует никто и ничто на земле. Его радость и наслаждение непрестанная молитва. Он любит всех людей, но скучает с ними, потому что они отлучают его от Бога.

* * *

Монаху самый верный путь ко спасению – уединение и в нем непрестанная молитва. Без молитвы нельзя снести уединения; без уединения нельзя стяжать молитвы; без молитвы никогда не соединишься с Богом; а без сего соединения сомнительно спасение.

* * *

Молитва истинная есть та, которая вросла в душу и совершается духом. Для стяжания ее великий потребен подвиг умственный и телесный.

* * *

Украшение монаху – келья его, то есть неисходное в ней пребывание. Никто не возвращался в келью свою таким, каким вышел из нее.

* * *

Поругание, биение и заушение есть человеку инокующему дар Божий и благодать свыше; святые скорбями совершаются.

* * *

Хорошо с Богом везде, а без Него очень скучно и в раю, и в аде: ибо подобный небесному и на земле есть рай, есть и ад, только невидимые, и на земле; только здесь все невидимо, а там все видимо, – и Бог, и рай, и ад.

* * *

Если Бог с нами невидимо на земле – это знамение, что будет с нами и на небеси. Если же не узрим сердцем на земле Бога, и в небе не узрим.

* * *

Монах, нерадивший о своем спасении, есть ругатель Божий. Лучше бы монаху согнить во чреве матери своей, когда он не печется о своем звании.

* * *

Чтение псалтири укрощает страсти, а чтение Евангелия попаляет терние грехов наших: ибо слово Божие огнь поядаяй есть. Однажды в продолжение сорока дней читал я Евангелие о спасении одной благотворившей мне души, и вот вижу во сне поле, покрытое тернием. Внезапу спадает огнь с небесе, попаляет терние, покрывавшее поле, и поле остается чисто. Недоумевая о сем видении, я слышу глас: терние, покрывавшее поле, – грехи благотворившей тебе души; огнь, попаливший его, – слово Божие, тобою за нее чтомое.

* * *

Имев правилом своим – ежедневно читать Евангелие и прочитывать его часто все, старец давал это правило и ученикам своим, духовным своим детям. Дарил им и книги Евангелия с своими надписями, каковы:

*

“Вот тебе передаю благодать – святое Евангелие. Совершай прочтение в седмицу четырех Евангелистов единожды, да сподобишися благодати и разума Божия истиннаго и добрую кончину получити, вечнаго наслаждения, видением трех ипостасей, сияющих в Божестве единосущнем, не лишишися.”

*

“Вот вам, чада Божия, страстная Евангелия. Прочитывайте, когда прилучится, а паче в скорбное время, да утешит Господь тогда. Любящему Господа вся поспешествуют, и хорошо с Богом быти, а скучно без Него, и вся тогда злая нам.”

*

“Сию книгу – Евангелие святое дарю за послушание мне чаду моему духовному... Прийми сию заповедь от Мене недостойнаго: совершай прочтением в две недели всех четырех Евангелистов. Сия книга есть мати всех книг, также она есть молитва над молитвами, и есть управитель в царствие небесное, и в разум истинный на земле человеков приводит, и сподобляет зрети Бога сердцем еще во плоти, а лицем к лицу в грядущем веце удостоивает наслаждатися сладким видением святыя Троицы.”

*

“Вот тебе, чадо духовное, мое Евангелие. Молися и за меня и поминай любовь мою к тебе; а паче молися честным житием и простодушным. Терпение нужднейше всего, девство храни, молчания придерживайся: ибо в язычном иноке и многоглаголивом сомнительно спасение; молчание собирает, а глаголание расточает. Крепко молись, не жалей себя. Поругания, биения и заушения есть иноку дар Божий и благодать свыше.”

*

“Буди на тебе благословение Божие, чадо мое духовное, покров несомненной нашей надежды Богородицы и помоществование Чудотворцев Печерских. Вот тебе заповеданное правило иноческое: от сна восстав – акафист Спасителю, а ко сну отходя – Богоматери и пять кафизм в сутки; Евангелие все в две седмицы, а каноны предай церкви. Не вдавайся в различныя чтения, а междучасием Иисусову молитву твори, примешивая к ней и Богородично обрадование. Веси, что суетно спасение человеческое, а о Бозе сотворим силу, и Той уничижит враги наша. Молися и за меня и поминай любовь мою, а тебя поручаю благодати Пресвятаго Духа, аминь.

Иеросхимонах Парфений.”

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, не попусти, чтобы суетность, самолюбие, чувственность, нерадение, гнев, господствовали надо мною и похищали меня у любви Твоей. О, мой Господи, Создатель мой, все упование мое! Не остави меня без удела в блаженной вечности; соделай, да и я последую святому примеру Твоему, буду покорен властям, надо мною поставленным; даруй мне сию чистоту духа, сию простоту сердца, которые делают нас достойными любви Твоей. К Тебе, о, Боже мой, возношу душу мою и сердце мое: не попусти погибнуть созданию Твоему, но избавь меня от единственнаго и величайшаго зла: греха. Соделай, Господи, да переношу с таким же терпением беспокойства и скорби душевныя, с какою радостию приемлю удовольствия сердечныя. Если Ты хочешь, Господи, – можешь очистить и освятить меня. Се, предаю себя Твоей благости, прося истребить из меня все противное Тебе и присоединить к сонму избранных Твоих.

Господи! Отыми от меня праздность духа, погубляющую время; суетность мыслей, мешающую Твоему присутствию и развлекающую внимание мое в молитве; если же, молясь, я уклоняюсь от Тебя моими помыслами, то помоги мне, дабы сие развлечение было не произвольно, и, отвращая ум, да не отвращу от Тебя сердце. Исповедаю Тебе, Господу Богу моему, все грехи моего беззакония, ныне и прежде соделанные пред Тобою: отпусти мне их, ради имени Твоего святого, и спаси душу мою, которую Ты искупил драгоценною Кровию Твоею. Вручаю себя милосердию Твоему, предаюсь в волю Твою, твори со мною по благости Твоей, а не по злобе и беззаконию моему. Научи меня, Господи, располагать дела свои так, чтобы они споспешествовали к прославлению имени Твоего святаго. Умилосердись, Господи, о всех христианах; услыши желание всех вопиющих к Тебе, избави от всякого зла, спаси рабов Твоих (имена), пошли им отраду, утешение в скорбях и милость Твою святую. Господи, молю Тебя особенно о тех, которые меня чем- либо обидели и опечалили или какое-либо зло сделали: не наказывай их меня ради грешного, но пролей на них благость Твою.

Господи, молю Тебя о всех тех, которых я, грешный, опечалил, обидел или соблазнил, словом, делом, помышлением, ведением или неведением. Господи Боже! Отпусти нам грехи наши и взаимные оскорбления; изжени, Господи, из сердец наших всякое негодование, подозрение, гнев, памятозлобие, ссоры и все то, что может препятствовать любви и уменьшать братолюбие. Помилуй, Господи, тех, которые поручили мне, грешному недостойному, молиться о них! Помилуй, Господи, всякого просящаго Твоей памощи. Господи! Сотвори сей день днем милосердия Твоего, подай каждому по прошению его; буди пастырем заблудших, вождем и светом неведущих, наставником немудрых, отцом сирых, помощником угнетенных, врачем больных, утешителем умирающих, и приведи нас всех к желанному концу – к Тебе, пристанищу нашему и блаженному упокоению.

Аминь.

Испытанный путь духовного строительства: изучаем примеры житий святых и внедряем их в собственную жизнь. Часто при этом мы отказываемся от полного подражания под предлогом, что святые жили в иных условиях.

Житие новомученицы Елизаветы замечательно тем, что оно происходило в наше время в наших условиях.

Мужеству и самообладанию у неё можно поучиться многим испытанным Христовым воинам. Начнем с немаловажного факта. Княгиня была, по общему признанию, одной из самых красивых женщин мира и принадлежала к самому высшему классу общества. Она была внучкой английской королевы Виктории и дочерью великого герцога Гессенского. Она стала верной супругой Великого князя Сергея Романова, сына Императора Александра Освободителя. Её младшая сестра, императрица Александра, была супругой последнего русского царя Николая II. Забегая вперед, скажем, что этот нежный белоснежный цветок, чем-то напоминающий лилию, врученную в день Благовещения Архангелом Гавриилом Деве Марии, оказался в силах бодро перенести русскую действительность начала века сего. Новомученица подбадривала окружающих в моменты, когда бомба террориста разорвала её нежно любимого супруга, и в госпиталях, где лечили раненых, и во время проповедей завсегдатаям Хитрова рынка. Наконец, это её ангельский голос слышали русские крестьяне из заброшенной шахты, где она пела Херувимскую Песнь, уже отходя ко Господу и вознося Ему с последним вздохом свою последнюю хвалу...

Дивны дела Твои, Господи!

Ты Един веси, как могла обрести такие силы слабая женская натура... Трудно, очень трудно читать без слез деяния этой поистине святой подвижницы, взявшей свой крест и последовавшей за Спасителем, не оглядываясь назад (Лк.9:23).

Будущая новомученица Елизавета (Элла) родилась в семье Великого Герцога Гессен-Дармштадтского в апреле 1864 года. Мать её была дочерью английской королевы Виктории. Бабушка заботилась о внуках. Когда внучки подросли и появились в свете, они произвели впечатление. Будущий кайзер Вильгельм (тогда студент), обращался к Элле с предложением и был ею отвергнут. Вскоре юная Элла встретилась с Великим князем Сергием, сыном императора Александра II. Они полюбили друг друга. Получив благословение родных, они обвенчались. Принцесса Елизавета привезла в Россию не только свои родовые драгоценности, но самое дорогое – свою любвеобильную кристально-чистую душу. Она искренне, без остатка, отдавала своей новой Родине все, что имела.

Много скорбей ожидало её здесь. Но даже тогда, когда её поражали искушения, она не падала духом. На грубость, жестокость, на варварство она отвечала светлым Христовым всепрощением, молитвой за обидящих. Есть основания сказать, что она молилась Богу, когда озверевшие сквернословы сбрасывали свои невинные жертвы в глубокую шахту. Кто бы мог, как она, молить Бога о пощаде не своей, но этих самых озверевших, беснующихся фанатиков! И Господь, видящий тайное, воздал ей явно.

Через четыре года после свадьбы молодой чете представился случай поехать на Святую Землю. На скате Елеонской горы в Гефсимании на средства дома Романовых была воздвигнута Церковь, посвященная Марии Магдалине, небесной покровительнице матери императора Александра III – Марии Александровны. Этот дивной красоты храм может служить образцом воплощения лучших русских архитектурных традиций. Все пять глав храма – тонкой точеной работы. Знатоки считают его одним из красивейших храмов Иерусалима. Увидев храм, княгиня сказала, что она хотела бы быть погребенной здесь!

Сквозь буйные штормы, сквозь мировые войны, сквозь великие перемещения людей перенеслись эти слова избранницы Божией. Господу было угодно, чтобы именно здесь оказались святые мощи будущей мученицы. Именно в этом храме Марии Магдалины почивают и ныне нетленные мощи святой новомученицы Елизаветы вместе с мощами её верной келейницы Варвары. Конечно, святая новомученица не могла себе и представить в тот момент, как это произойдет. Но у Бога нет случайностей.

Более шести лет жизни молодой четы прошли счастливо. Великий князь строго держался Православия. Его верная спутница-супруга номинально принадлежала к протестантской вере, хотя посещала и православные храмы, постоянно обращаясь за советом к православным священникам, и старалась вполне осваивать Православие. Постепенно она всё более убеждалась, что именно в Православии лежит истинное глубокое Богопознание. Позже ей стало известно, как терзался её горячо любимый супруг от того, что его подруга жизни – протестантка. Однако князь ничем не выдавал себя, терпеливо ждал он её свободного выбора. И вот, наконец, углубившись в молитву, княгиня поняла, где светит Свет Истины. Она написала родным письма с просьбой благословить её переход в Православие. Только бабушка её, королева Виктория, дала свое благословение. Прочие родные ответили отказом и пытались отговорить Великую княгиню. Но характер у неё был стойкий. Что решила – сделает. Она приняла Православие с тем же именем – Елизавета. Её небесной покровительницей стала святая праведная Елизавета, мать Иоанна Крестителя. Великая княгиня почувствовала, что этот шаг приближает её к Богу. Укрепляясь в Православной вере, она духовно возрастала.

Вскоре на пути великой подвижницы появилась цепь великих скорбей. В феврале 1905 года бомбой террориста был убит её возлюбленный супруг. Молча, без крика и стона собирала потрясенная супруга кусочки тела своего мужа и укладывала на носилки. Неподалеку находился верный кучер Великого князя, он был смертельно ранен. Раздался похоронный звон из Чудова монастыря, у стен которого произошла трагедия. Окровавленные носилки поставили у амвона церкви Чудова монастыря. Горячо молилась супруга новопреставленного. Часто при таких обстоятельствах люди уходят в себя, каменеют, но характер Великой княгини был особый... Врачи из больницы, где лежал кучер князя, сообщили, что кучер скоро умрет. Великая княгиня сняла травное платье и надела голубое. Стараясь казаться бодрой, она подошла к постели умирающего. Разговора мы не знаем дословно. Вероятно, кучеру было сказано: он жив и шлет тебе поклон. Можно представить себе радость друга и слуги Великого князя...

Во время молитв о спасении души усопшего вдове показалось, что муж о чем-то просит её. После усиленных молитв она поняла, что муж хотел позаботиться о душе убийцы. Исполняя желание мужа, подвижница передала в камеру террориста Евангелие и образок для ношения на шее. Тот отказался читать Евангелие, но образок повесил себе на шею. Окружающие княгиню впервые увидели слабую улыбку на её бледном, измученном лице. Это было, когда она узнала, что убийца повесил на шею подаренный ею образ.

Скорбная вдова посвятила жизнь свою делам милосердия. В этот период Отечеству приходилось участвовать в кровопролитных войнах, было много раненых. Среди жителей столицы были совершенно опустившиеся люди, поведение которых было соблазном для общества. Гиляровский, Чехов и другие с ужасом описывали быт обитателей Хитрова рынка. Великая княгиня приобрела в Москве, в районе Большой Ордынки, земельный участок. Там была построена знаменитая Марфо-Мариинская женская обитель. Много раненых нашло там исцеление... Настоятельница обители, помимо лечения раненых, регулярно посещала трущобы Хитрова рынка, с Божией помощью преодолевала все препятствия.

Великую своей любовью женщину понимают, чтут и слушают многие из людей, у которых, казалось, не осталось ничего святого, «самое обличие-то Божие и то потеряно». Посещение трущоб не было безрезультатным. Рассказывают такой случай. Во время одного посещения к Великой княгине приблизился мужчина с дурной славой. Окружающие хитровцы опасались, как бы он не оскорбил настоятельницу. Она, поняв их намеки, сделала вид, что устала. Затем она попросила этого мужчину отнести в Марфо-Мариинскую обитель мешок с вещами. Окружающие хитровцы остолбенели... Когда настоятельница вернулась в обитель, её встретил посланный ею и очень просил проверить, не пропала ли из мешка хотя бы копейка. Позже он честно служил в Марфо-Мариинской обители.

Время шло. Тяжело вспоминать, что в восемнадцатом году острие террора обернулось против самых любвеобильных людей, к которым принадлежала и настоятельница Марфо-Мариинской обители. Стоит отметить, что в период нарастания опасности у настоятельницы была возможность незаметно покинуть Россию. За ней были присланы люди, которые могли ее сопровождать, пользуясь правом экстерриториальности. Она отвергла эти предложения. Она предпочла мученическую смерть в России жизни там, где жили её родственники, где она родилась.

Милостью Божией тела новомучеников были извлечены из заброшенной алапаевской шахты. Только после почти кругосветного путешествия останки Великой княгини и ее верной келейницы Варвары были перевезены в Святую Землю. Исполнилась заветная мечта новомученицы. Ее мощи оказались в Иерусалимском храме Марии Магдалины.

Иерусалимский патриарх Диодор известен всему миру как человек глубоко верующий. Много раз христиане радовались благодатному Огню, который ниспослал Господь по молитвам доброго пастыря. Диодор тепло встретил мощи новомученицы, а в апреле-мае 1982 года поместил их в особом приделе. В своей речи он сказал, что слуги Бога Вышняго должны служить именно Богу, а примешивать политические соображения им не следует.

Когда открыли гроб с телом Великой княгини, то помещение наполнилось благоуханием. По словам архимандрита Антония, чувствовался запах меда и жасмина. Святые мощи новомученицы находились в нетленном состоянии. У Великой княгини хорошо сохранились ноги, которыми она много исходила, помогая бедным.

Да подаст нам свою благодать святая новомученица Елизавета Федоровна, так горячо полюбившая нашу Православную веру и наш народ!

Великая Княгиня Елисавета не оставила нам Своих дневников. Тем более бесценна для нас каждая строка, написанная ее рукой. Мне кажется, можно читать маленькие выдержки из ее книги – словно строки духовного дневника. Как были бы мы счастливы, если бы живая Елисавета Феодоровна предстала перед нами – и напутствовала нас Своим словом. Но она – и сегодня рядом, участвует в нашей жизни, и эти краткие строки – искреннее слово, сказанное мне и тебе – из глубины ее сердца.

«Что известная доля подвига есть в правильной духовной жизни, это верно, но он часто увенчивается даже и на этой земле внутренним миром и радостью. В начале тяжело лежит крест самоотвержения на наших плечах, но Господь сказал ученикам Своим: Если кто хочет идти за Мной, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мной (Мф.16:24). С кротостью мы должны его взять и тогда, о чудо, – иго Мое благо и бремя Мое легко (Мф.11:30), и крест, под тяжестью которого мы думали изнемочь, мало-помалу скользит с наших плеч, становится в блеске перед нами, мы его охватываем обеими руками, и он нас медленно поднимает на небо. Те, которые это испытали, любят свой крест, – неся его, бывают радостны...

Отчего так часто Спаситель говорил о радости, когда наша жизнь полна скорбей? Думается, именно от этого: Радость Моя в вас пребудет, и радость ваша будет совершенна. Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы – друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам (Ин.15:11–14). Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание... (Гал.5:22)».

Мы привыкли читать знакомые цитаты из Евангелия – вскользь, почти не прилагая сердца – но для Елисаветы Феодоровны каждая из приведенных фраз была целым откровением – Любви Спасителя к созданию Своему. Помолчим и мы над мыслями Священного Писания, которые отметила для нас Матушка Елисавета.

Мы нередко чувствуем себя одинокими, забывая, что Господь не создал нас для формальных с Ним отношений, и внешне исполненное правило не является нашим общением со Христом. Великая Княгиня Елисавета жила, постоянно ощущая присутствие Господа. Ее молитвенное общение с Ним было ее жизнью. Она знала на самом деле, что Он... не далеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем... (Деян.17:27–28). Она молилась Господу – всем сердцем, старалась познать Его волю и исполнять ее – во всех Своих малых и больших делах. Каждая заповедь Христа была для Нее – священной. Душа, истинно любящая Бога, – всегда стремится к Нему своими мыслями и желаниями: ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Мф.6:21). Приведенными строками Евангелия Матушка Елисавета хочет напомнить нам о главной тайне жизни, которую мы нередко забываем. Никто не любит нас так, как любит Господь, и – Христос хочет в каждом из нас – видеть Своего личного друга и последователя. Какими же мы должны быть, чтобы оправдать это высочайшее доверие?

«...Всегда ищите добра и друг другу и всем. Всегда радуйтесь; непрестанно молитесь, за все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе (1Фес.5:15–18), и думается, что нужно основывать все духовное благотворение на благодарности Господу за то, что Он позволяет нам Ему служить – в лице ближних...

Господь иначе, чем мы, взирает на людские грехи, оттого высокие подвижники и даже святые, которые кажутся нам безгрешными, оплакивали свои грехи. Чем ближе к Солнцу (Богу), тем яснее пятна, оттого грехи относительны; и никто не смеет сказать: «тот разбойник хуже меня», говоря и даже думая так, мы глубоко грешим. Гордость – оружие диавола, а смирение Богу принадлежит: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать... (Иак.4:6).

Хочется рассказать то, что недавно видели: сырой подвал, в темном углу сидит больная старушка в тоске и унынии. Дверь отворяется, и входит к ней служительница Божия. Видя сострадание на лице посетительницы, старушка изливает ей свою грустную жизнь… Даже о телесной немощи она забыла в радости своей духовной.

А сколько сокрушенного внутреннего покаяния и смирения мы находим у тех нищих, которые живут в разврате, в пьянстве, в скорбях, когда искра Божия их коснется! Слова, слышанные при посещении трущоб и вырвавшиеся из наболевшей души: «мы не люди, как же вы к нам приходите», доказывают, сколько надо было выстрадать, чтобы дойти до такого сознания.

А вот еще случай: стоит женщина, отпечаток порока и безволия на всем ее несчастном существе; она в рубище; невольно видно, что нет на ней креста Господня, а где же крест? Когда окружающие стали просить у сестры образков и крестиков, то она, рыдая, сказала: «я недостойна надеть крестик»... Какое сокрушение! Да, верим, что в эту минуту к ней близок был Христос, а с Ним – прощение и спасенье.

Господь видит душу. Наш долг служить и сеять, не ожидая немедленного плода или награды. Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление; а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную. Делая добро, да не унываем: ибо в свое время пожнем, если не ослабеем. Итак, доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере (Гал.6:8–10).

Как же не понять, что если при помощи Господа нам удастся заронить в падшую душу искру Божию хотя бы на мгновение и тем возбудить чувство сокрушения, дав подышать благоуханием Неба, то это будет уже духовный плод, а таких плодов может быть даже много, ибо жива душа у самого падшего человека, как показал благоразумный разбойник...

Мы должны подняться от скорбной земли – до Рая и радоваться с Ангелами об одной спасенной душе, об одной чаше холодной воды, поданной во имя Господа.

Все нужно делать с молитвой, для Бога, а не для человеческой славы. Читая Святое Евангелие, мы окрыляемся; разве не утешительно будет слышать от Божественного Учителя: Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф.25:40)?

Но опять и в этих мыслях надо смиряться и помнить: Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк.17:10)...

Вера, говорят, оскудела, а все-таки она еще жива. Но мы так часто живем для себя, что делаемся близорукими и проходим со своими горестями мимо чужих скорбей, не понимая, что делить свое горе – это его уменьшить, а делить свою радость – это ее увеличить.

Откроем наши души, чтобы Божественное солнце Милосердия их согрело».

Любимая Матушка Елисавета, мы как будто не нищие и не убогие, но на самом деле – всецело нищие Духом и немощные – сердцем: и оттого бессильные на всякое подлинно доброе дело. Мы бесконечно нуждаемся в Твоей Святой помощи. Помоги нам, Милостивая наша, приоткрыть свои души – навстречу Твоему Свету, чтобы не всуе иждивали мы свою жизнь. Чтобы не остались безответными перед Праведным Судией – в наш главный час.

Великим снисхождением Божиим было для нас, недостойных, знакомство с последней монахиней Марфо-Мариинской Обители Милосердия. Никогда мы с мамой не сумеем отблагодарить Господа за Его неизреченную к нам Милость. Матушка прожила у нас считанные месяцы – неполный год. Но мы остались под впечатлением, что рядом с нами долгие годы жил бесконечно родной человек. Монахиня Надежда –урожденная Зинаида Александровна Бреннер (23 апреля 1890 года – 1 сентября 1983 года), принадлежала к дворянскому роду. К сожалению, нам ничего неизвестно о ее родственниках. Мы были столь покорены высотой духа матушки, что ни разу не разговорились с ней о ее родословной. Она ушла из жизни 93 лет. Ее воспоминания легли в основу этого материала.

Когда-то я спросила матушку Надежду, какую добродетель Елисавета Феодоровна почитала большей, и она ответила: «Милосердие. Причем, во всяком самомалейшем его проявлении. Разве трудно оказать участие человеку в скорби: сказать доброе слово – тому, кому больно; улыбнуться огорченному, заступиться за обиженного, умиротворить находящихся в ссоре; подать милостыню нуждающемуся... И все такие легкие дела – если делать их с молитвой и любовью, сближают нас с Небом и Самим Богом».

Сердце истинно Милующее – это сердце, познавшее Бога и сроднившееся с Ним до конца. Таким было сердце Великой Княгини Елисаветы. Вслед за Господом, ей нетрудно было склоняться над физическими и духовными язвами людей. Поэтому с такой силой звучат и пронизывают нас ее слова, которыми она утешала своих духовных детей из ссылки: Господи – ведь Ты – мой, истинно мой. Я Тебя слышу и слова Твои – сердечно исполнять буду. Скажите эти слова каждый день, и вам станет легко-легко на душе.

«Чем больше Любовь – тем больше страданий душе», – записал преподобный Силуан Афонский в своем дневнике. Сквозь непомерные скорби Великая Княгиня Елисавета – всей глубиной Своего существа, – восчувствовала Великую Любовь Бога – и ответила на нее – полной мерой. Как Господь отдал Себя – всем нам – до конца: до Креста и добровольного сверхмученичества, так Матушка отдала Себя Господу и всем тем, за кого Он отдал жизнь, – до конца, до собственной Голгофы. Ибо каждая святая мученическая кончина – это продолжение Голгофы Христа, – продолжение Его бездонной Любви, которая по сей день ищет людей, способных ею уязвиться и последовать – ей.

В нашей книге собраны рассказы о великих святых ушедшего века и одновременно о самых скромных людях. Всех их объединяет одно: они сознательно выбрали Божие Добро. Трудно, почти невозможно представить человека, который сознательно выбрал в жизни – ад. Существуют ли на земле те, кто желают себе зла? Если кто-то думает, что хочет попасть в преисподнюю, он явно не понимает смысла произносимых слов. Они – лишь бравада бесов, насильственно и гипнотически действующая на человека. Разве кто-нибудь желает себе, чтобы ненавидящие его истязали его – вечно? Уверена, подобных нет – ни одного. Так остережемся делать зло – не дадим демонам прав – отправить нас в геенну. Если человек с удовольствием пьет яд греховной жизни и верит, что это безвредный напиток, – вера не защитит его от смерти. Если мы не верим в праведное воздаяние за гробом, не верим в существование геенны – наше неверие не спасет нас от гибели. Великая Княгиня Елисавета шла к людям, находящимся в самой трагической ситуации неверия в Бога: шла к тем, кто ворует, блудит, пьет находится на последней стадии падения. И сегодня она приходит в трущобы человеческих сердец, в темные подвалы душ... И блажен тот, кто перед лицом ее Любви и Святости – наконец ощутит свою душу «вертепом разбойников» – испугается и устремится, ее молитвами, к Свету Покаяния. Если для сердца Елисаветы Феодоровны было невыносимо представить, что душа убийцы Великого Князя Сергия обречена попасть в ад (потому что Господь сказал: Не убий!) – и она, забывая свое страшное горе, идет в тюремную камеру – умолять преступника о покаянии, – неужели есть на земле тот грешник, которого ей сегодня не жалко?! Движимая Милосердием Христовым, она молитвенно вкладывает в каждую душу мысли о необходимости безотлагательного – серьезного покаяния. Боже, даруй услышать все то, что Великая Княгиня Елисавета говорит сегодня, – каждому из нас.

Матушка Надежда сказала однажды слова, которые таинственно перекликаются с учением преподобного Серафима о цели Христианской жизни – как стяжании Духа Святого (будучи дворянского рода, матушка Надежда была человеком на редкость простым): «Если мы хотим спастись, мы должны постараться стать близкими и родными – святым, еще здесь – на земле».

Личность Великой Княгини Елисаветы навсегда стала для меня идеалом святости. «Она способна была не только плакать с плачущими, но и радоваться с радующимися, что обыкновенно труднее первого... Она лучше многих инокинь соблюдала великий завет святого Нила Синайского: блажен инок, который всякого человека почитает как бы богом после Бога. Найти хорошее в каждом человеке и «милость к падшим призывать» было всегдашним стремлением ее сердца»⁷⁴. Душа Великой Княгини Елисаветы, достигшая столь высокого совершенства, по сей день приходит к нам, грешным, чтобы помочь людям, вслед за Ней – взойти в Небесную Обитель Милосердия.

С тех пор, как ушла на Небо матушка Надежда, я вглядываюсь в человеческие лица и ищу на них отсветы Божественной Любви. Ищу и, святыми молитвами Матушки Великой и батюшки Сергия, встречаю тех, которые сегодня подражают – прежним священникам, следуют идеалу сестер Обители.

Эта книга непроизвольно стала книгой о Милосердии Божием. Ибо Дух Обители, Дух Божественного Милосердия разлит в этой жизни повсеместно. И если бы не так – это было бы равносильно тому, что солнце погасло. Господь изливает бездну щедрот на каждого из нас – во все дни. Матушка Надежда говорила: «Революция была репетицией конца света. И теперь человечество достойно, по грехам своим, последнего наказания Божия». Мы держимся в этой жизни – на самом краю, еще не погибли до конца – одним Милосердием Бога. Христос каждый день ждет нашего ответа на Свою Любовь. Сумеем ли мы подтвердить свое высочайшее призвание «детей Божиих» – своими делами? Ведь дети должны быть похожи на Отца. Христос каждый день ждет нашего ответа на Свою Любовь, чтобы иметь возможность помиловать нас.

Откроем наши души, чтобы Божественное солнце Милосердия их согрело.

Святая преподобномученица Великая Княгиня Елисавета, святой преподобноисповедник Сергий и вся святая Марфо-Мариинская Обитель, молите Бога о нас!

Не всякому поколению суждено встретить на своем пути такой благословенный дар Неба, каким явилась... Великая Княгиня Елисавета Феодоровна.

Архиепископ Анастасий, какие мы счастливые! У нас, недостойных, – были святые родители: Матушка и Батюшка...

Матушка Великая. В последний раз я ее в обительском саду видела, после службы. Она меня пальчиком подозвала. Я подошла, как будто чувствовала, что в последний раз. Голос у нее был, не знаю, как назвать, – очень тихий, чуть не шепотом она говорила. Сколько в ней нежности было внутренней к человеку! Взгляд один – неземной взгляд: «Зиночка, ты веришь мне – будешь, будешь, душенька, час придет, и будешь в Обители. И сама не заметишь – вот ты тут. Веришь мне?» Она знала, что я так к ним стремлюсь. «Верю», – говорю, – и плакать, и снова ожила на несколько дней. Дяди мои – охотники (Императорское общество охоты было), и все они говорили: «Какой человек необыкновенный!» Я еще девчонкой была, слушала во все уши, прямо не дыша, слушала, как они ее хвалят. Как я ее любила! Однажды решилась написать ей, как я ее люблю, так и написала: «Я думаю, Вы настоящий человек», – заклеила, отослала.

В первый раз я в Обитель попала в 1909 году, еще собора не было – одна церковь Марфы и Марии, маленькая. Служили всенощную. Великая Княгиня в белом, сестры в белом, батюшка – в голубом облачении. Стояла, не помня себя, как будто вижу видение, домой бежала, обливаясь слезами. Впустили меня: «Ты где была?!» – «Не знаю, где была, на земле ли...» – и стала в Обитель бегать. А когда решилась к ним проситься, батюшка мне: «Да, мы принимаем». Я к маме: «Я поступила в Обитель!» А мама была строгая, властная такая: «Что? Этого не будет!» Я опять к батюшке. Он говорит: «Нет, без родительского благословения не можем взять». Казанской Богоматери я тогда молилась – подставлю стул к образу: «Что же Ты меня не слышишь, что ли?» Мама срочно квартиру новую сняла – с Якиманки на Малую Бронную переехали, подальше от Обители. И семь лет я в Обитель бегала, денег на трамвай не брала. Как только речь о поступлении, мама: «Иди на все четыре стороны, ты мне не дочь!» И всегда меня Матушка подзовет, утешит: «Зиночка, будешь в Обители, ты не беспокойся!» – и всегда: «Зиночка...» Какая я ей Зиночка – такое высокое лицо, не только настоятельница – Великая Княгиня. Что я ей – чужая девчонка бегала (правда, каждый день бегала – на работу иду, зайду, хоть мне не по дороге, до «Отче наш» достою... с работы – иду).

Какую наша Матушка жизнь вела! Подражала преподобным, тайно носила власяницу и вериги, спала на деревянной лавке. Однажды к ней одна из новеньких сестер среди ночи вбежала (Матушку разрешалось в любое время звать в случае необходимости) и увидела, как она отдыхает. Матушка ей только одно сказала: «Душенька, когда входишь, надо стучать».

Сестры у нас были всех званий и состояний: и княжны, и из деревни, и всем вначале – общее послушание, хоть и княжна: полы мыть, посуду, картошку чистить – потом уж по уму-разуму определяли. Пост у нее был – круглый год, и рыбу не ела. По великим праздникам, когда архиереи съезжались, положит Себе кусочек, так он на тарелке и останется. В двенадцать часов ночи, после дневных трудов, вставала на молитву, потом обходила свою больницу. Кому-нибудь из больных плохо – оставалась рядом, ухаживала до утра, всю себя каждому отдавала... Умирали все – только на ее руках. И Псалтирь по усопшим ночи напролет читала одна. Как-то картошку перебирать, сестры заспорили, никому не хочется, – Матушка молча оделась и пошла сама. Тогда уж за ней все побежали.

Молитвенница она была особенная – стояла на молитве, не шелохнувшись, как изваяние. Часто видели ее во время службы в слезах. По ее благословению, потом сделали подземный храм, посвященный Небесным Силам бесплотным, прямо под алтарем, и во время Литургии она уходила туда, чтобы ее никто не видел...

Да, какая-то сила в ней необыкновенная. Какая-то светлость от нее исходила. Чувствовалось, что человек другой земли, другого Мира, она дышала Иным Миром, жила неземным. И так всегда чувствовалось в ее близости, что человек – не от мира сего. Милая, дорогая, Ты там царствуешь на Небе – вспомни нас!

Конечно, я этого счастья была недостойна, оно не по достоинству – по Любви Божией, и по Их Любви. Рядом побудешь, отойдешь – как будто с Неба слетишь, и опять на землю попал. Да, таких людей мир не признавал. Настолько мир развратился и обнаглел, что он уже не чувствовал таких людей. Совсем они иного Духа были. С ними поговоришь – и оживешь опять. Не пришлось с ней пожить: я пришла, а ее взяли.

Она говорила: «Зиночка, все равно ты наша сестра, только не в стенах наших. Мы сестер в другие города на послушание отпускаем – вот представь, что мы тебе послушание дали – послужить маме». Все время вне работы я там проводила, велели и за трапезу мне ходить, только ночевать – домой.

Больничный храм Марфы и Марии был устроен так, что двери открывались в палаты, лежачие больные слушали службу. В этом храме дверь направо – в покои Великой Княгини. Один день в неделю Матушка проводила в Кремле, разбирала почту. (В этот день она шла через обительский сад на Полянку и стояла литургию в храме Григория Неокесарийского, там служба в шесть утра начиналась, кончалась рано. Так не было дня, чтобы она пропустила Литургию.) На ее имя писали множество прошений. В ответ на эти письма Матушка посылала сестер. В какие каморки, какие углы шли!

Как-то одна из сестер приходит в подвал: молодая мать, туберкулез в последней стадии, два ребенка в ногах, голодные... Маленький рубашонку натягивает на коленки. Глаза блестящие, лихорадочные, умирает; просит устроить детей. На Донской улице матушка приобрела еще одно здание – открыла больницу для чахоточных женщин, она относилась к Обители. Нина вернулась, рассказывает все. Матушка заволновалась, тут же позвала старшую сестру: «Немедленно – сегодня же –устроить в больницу. “Если нет мест, пусть поставят подставную койку!» Девочку взяли к себе в приют. Мальчика определили потом в детдом... Сколько их было, ситуаций, прошедших через ее руки? Без счета. И в каждой она участвовала – будто это была единственная – близкая ей судьба. Посещая свою больницу для туберкулезных, она могла услышать: «У моих детей не остается никого на свете – кроме Вас...», – и умирающая обнимала Матушку. Никогда Великая Княгиня не уклонялась от этих объятий. Чахотка тогда была смертельной... Так и Государыня возила старших девочек в туберкулезные больницы. И когда знакомые ужасались, она отвечала: «Дети должны знать не только радости, но и печаль жизни».

Двадцать две девочки-сироты воспитывались в Обители, получали среднее образование. Сколько детей она извлекла из притонов Хитрова рынка! Скольких удержала, готовых сорваться в бездну греха и порока!.. Одинокие старухи у нас жили, калеки, мальчика помню расслабленного. Обеды бесплатные. Толпы бедных кормили каждый день, сотни обедов выдавали на дом, одиночные и для семей. Аптека, больница, амбулатория, лекарства со скидкой, а бедным бесплатно. Лучшие профессора принимали и операции делали. В самых тяжелых случаях Елисавета Феодоровна ассистировала как хирургическая сестра. Больные называли ее руки – чудотворными.

Памятный случай. Одна женщина готовила еду и нечаянно опрокинула на себя керосинку. Горела вся – как факел⁷⁶. Медики признали ситуацию безнадежной. Великая Княгиня Своими руками делала ей ежедневные перевязки. Они длились часами, так как человек был сплошной раной. Какие нужны были слова утешения... как и притронуться к такой... Уже и гангрена началась. Только Матушка могла вдохнуть силу и веру там, где было одно отчаяние... Это невозможно, но все раны затянулись. Господь помиловал. Какие молитвы за нас нужны, чтобы миловать нас в наших безысходных ситуациях... Больную выписали в хорошем состоянии.

Работу безработным находили, курсы оплачивали. Например, мать семейства умеет шить, а машинки нет – покупали машинку. А на Рождество огромную елку устраивали, и, кроме сластей, – одежда разная теплая, обувь, валенки для бедных детей. Все, что было возможно, сестры своими руками обслуживали и шили. Матушка Великая Сама для детей шила и вязала. У моей крестницы до сих пор одеяльце, Ею связанное, хранится. Мы девочку в Обители крестили, Матушка мимо проходила и накинула на младенца одеяльце своей работы, розовое, пушистое. Шесть детей в нем вырастили.

Да, Рождество, сколько было детского счастья: двери распахивались, огромная зала, елка под потолок. Параскева Корина вспоминала, как ее в Москву из глуши привезли (она ведь наша воспитанница была). Незабываемые минуты: Великая Княгиня ласково взяла ее за руку – подвела к елке: «Какую игрушку ты хочешь с елочки?» Мне больше всех понравился один колокольчик, он был у самой вершины. Матушка вызвала сестер, принесли лестницу, одни ее держат, другая на самый верх поднялась – и достали мне этот колокольчик... Однажды Обитель посетил Государь Николай II. Воспитанницы Его окружили: «А у нас новая девочка – чувашка». Государь наклонился ко мне, обнял за плечи: «Ну что, скучаешь? Привыкаешь? Ну, прочти Мне что-нибудь по-чувашски...» И я прочла Ему «Отче наш». И потом все не спала, думала: «Неужели Цари такие бывают?..»

Обитель наша была под покровом Царственного дома Романовых. И Великая Княгиня – принцесса Гессенская, внучка королевы Виктории. Ее в честь прапрабабушки назвали Елисаветой. Крещена была в память Елизаветы Тюрингенской, королевы Венгерской, католической святой.

И мама Матушки, Алиса, необыкновенная была. Раздала большую часть своего состояния на благотворительные нужды. В семье было много детей. Старшие все делали для себя сами, были обучены хозяйству и рукоделию. Но главное – их учили сострадать. Вместе с матерью они постоянно ездили в больницы, приюты, дома инвалидов... Приносили охапки цветов, делили на всех, букеты ставили у каждой кровати. Радовали тех, которых некому было порадовать, утешали больных своим детским лепетом. Елисавету все любили. С ее появлением прекращались детские ссоры. Все начинали уступать и прощать друг другу. Каждому хотелось подле Нее стать лучше.

Когда Елисавете было одиннадцать лет, заигравшись, упал с балкона на каменные плиты ее трехлетний брат, он был болен гемофилией и умер в мучениях от полученных ушибов. Она первая его окровавленного подняла, на руках внесла в дом. В этот день она дала обет Богу – не выходить замуж, чтобы никогда не иметь детей, никогда так страшно не страдать. В четырнадцать лет она похоронила мать, безвременно умершую в тридцать пять лет от дифтерита. Алисе, будущей Государыне нашей, было тогда только шесть лет. Старшие дети старались заменить младшим мать... Смотришь на ее ранние фотографии – какая недетская глубина... Отрочество, юность – во всей этой нежности и хрупкости – какая ясность и зрелость – Небесною силой дышит облик. Охватывает трепет перед этой Божией тайной. Ангельская сила чистоты. Красота неземная...

Великий Князь Сергей Александрович, вступая на пост генерал-губернатора Москвы, обязан был жениться и сделал предложение девятнадцатилетней принцессе Елисавете, Которая знала его с детства. Она сказала ему о своем обете, а он: «Вот и хорошо. Я и сам решил уже не жениться». Так состоялся этот (нужный России из политических соображений) брак, в котором супруги обещали Богу хранить жизнь девственную. В Москве Великая Княгиня открыла множество благотворительных учреждений. Ее заботами в России стали появляться первые детские ясли, в Дармштадте их создала ее мать. В Ильинском, загородном имении Великого Князя Сергея, подле Елисаветы Феодоровны видели глухую девочку, которая у Нее жила. Все окрестные деревни были под Ее попечением. В свой медовый месяц Великая Княгиня изо дня в день обходила бедные избы, входила в нужды и скорби вчера еще неизвестных ей людей, старалась оказать немедленную помощь нуждающимся. Не было такой просьбы, с которой нельзя было к ней обратиться. Как благодарно и преданно любили ее и Сергея Александровича крестьяне! Для них постоянно устраивались праздники с угощениями.

Где она только не бывала! Одна Дивеевская монахиня, увидев портрет Великой Княгини, всплеснула руками и воскликнула с детским благоговейным восторгом: «Елисавета Феодоровна!!!» Надо было видеть ее лицо, ей давно за восемьдесят, – но оно просияло, как у младенца. С каким глубоким переживанием она вспоминала: «Мама умерла, когда мне было два года. Со всеми простилась, всех перекрестила, а когда поднесли меня – благословила «Знамением» Божией Матери: «Эту – в монастырь». И отдали меня в приют Серафимо-Дивеевского монастыря. Мне было лет пять-шесть, когда вспыхнула эпидемия тифа. Десятки детей в кроватках с остриженными наголо головками, над которыми склонилась смерть. И вдруг открылась дверь – и вошла она. Это было как солнце. Все ее руки были заняты кульками и подарками. Не было кровати, на край которой она не присела. Ее рука легла на каждую лысую головку. Сколько было раздарено конфет и игрушек! Ожили, засияли все грустные глазки. Кажется, после ее прихода – среди нас уже больше никто не умирал».

В Москве она постоянно навещала госпитали, богадельни...

В воспоминаниях Н.Е. Пестова приводится такой случай: накануне ее посещения, маленьких девочек одного приюта наставляли: «Войдет Великая Княгиня, вы все – хором: «Здравствуйте!» и – целуйте ручки». На следующий день Елисавета Феодоровна переступила порог и услышала хор детских голосов: «Здравствуйте – и целуйте ручки!» И все крошки, как одна, выставили свои ручки – для поцелуя. Пряча за улыбками слезы, Великая Княгиня перецеловала все ручки. Утешила сконфуженную директрису. На следующий день в приют привезли уйму подарков для детей.⁷⁷

В русско-японскую войну Великая Княгиня возглавила Красный Крест, работу швейных мастерских для нужд армии. Под мастерские, с разрешения Государя, были использованы все залы Кремлевского дворца, кроме Тронного зала. На фронт уходили поезда с обмундированием, медикаментами. Ее трудами армия получала походные церкви с иконами, алтарь устанавливался в простой палатке. Богослужение, благодаря ее заботам, стало возможно проводить где угодно – на любой лесной поляне.

В 1905 году к Великой Княгине стали приходить анонимные письма: «Не ездите вместе со своим мужем, мы все равно его убьем!» Как можно жить месяц за месяцем, ежечасно ожидая страшного несчастья?! Она стала сопровождать его во всех поездках – постоянно. Когда это случилось, она своими руками подбирала разорванные бомбой части тела Сергея Александровича, нашла палец с обручальным кольцом.

В книге Любови Миллер говорится об этом так: «Великая Княгиня раньше по долгу своей работы, посещая госпиталя с ранеными фронта, видела кровь и изуродованные войной тела солдат, но то, что предстало теперь перед ее взором, по своему ужасу превосходило всякое человеческое воображение: кругом на снегу, пропитанном кровью, в разных местах лежали куски тела и костей ее мужа и куски его одежды и обуви; и все это силой взрывной волны было разбросано вперемешку с изломанными частями экипажа, и составляло одно кровавое месиво.

Елисавета Феодоровна молча, без крика и слез, склонилась над останками своего супруга. Она ни на кого не смотрела, ничего не сознавала, кроме того, что нужно как можно скорее собрать то, что осталось от Сергея Александровича... В стороне, облокотившись о забор и поддерживаемый солдатами, стоял еле живой верный кучер Ефим, прослуживший у Великого князя 25 лет. Его тело было во многих местах пробито гвоздями и осколками от экипажа... (Он имел 70 ран в спине...)

Онемевшая от ужаса, толпа молчала; только взгляды всех скрестились на Елисавете Феодоровне. Лицо ее было неузнаваемым: мертвенно-бледное с остановившимся взглядом, окаменевшее.

Кто-то из солдат своей шинелью прикрыл на носилках то, что было недавно Сергеем Александровичем: образовался только небольшой бугорок под шинелью. (В течение нескольких дней после взрыва люди находили еще куски тела Великого князя Сергея Александровича, которые силой взрыва разбросало везде. Во время похорон Великого князя еще приносили завернутые куски его тела и клали их в гроб. Одну руку нашли по ту сторону кремлевской стены на крыше маленькой часовни Спасителя... сердце Сергея. Александровича нашли на крыше какого-то здания.)

Когда все было закончено, Елисавета Феодоровна поднялась с колен и пошла пешком за носилками. В руке она крепко зажала иконки, которые Сергей Александрович всегда носил на цепочке на шее. Она их подобрала рядом с кусками его тела... Носилки с телом Великого князя отнесли в церковь Чудова монастыря и поставили их перед амвоном храма. Елисавета Феодоровна стала на колени рядом с ним и, павши ниц, простояла так, не двигаясь, всю службу. Церковь быстро заполнилась людьми. В храме стоял полумрак, только мерцали свечи в руках собравшихся. Из-под шинели на носилках жутко высовывался сапог Великого князя, и капли крови, медленно просачиваясь вниз, падали на пол храма, образовывая темно-багровую лужицу...

Когда панихида была закончена... Елисавета Феодоровна поднялась с колен и направилась к выходу, где стояли ее приемные дети Мария и Дмитрий.

Великая Княгиня Мария Павловна, племянница Великого Князя Сергея Александровича, в своей книге пишет, что никогда не сможет забыть выражения глаз своей тети в этот момент. Елисавета Феодоровна не плакала, но лицо ее было белым и искажено ужасом. Она шла медленно, опираясь о руку губернатора города. Когда она заметила детей, то протянула к ним свои руки. Княжна Мария с братом побежали к ней. Великая Княгиня обняла их и прижала к себе со словами: «Он так вас любил, так любил!» Она это повторяла беспрерывно, прижимая головы детей к своей груди... Когда Елисавета Феодоровна пришла в свои комнаты дворца, она тяжело упала в кресло. Лицо ее продолжало сохранять ту же мертвенную бледность и неподвижность, а глаза – как бы остекленели и ничего не видели и не сознавали. Голубое платье ее было в пятнах крови. Запекшаяся кровь была и на руках ее...

Дома она стала лихорадочно писать телеграммы, и, прежде всего, своей сестре – Императрице Александре Феодоровне, прося ее не приезжать на похороны... Великая Княгиня боялась как за жизнь своей сестры – Императрицы, так и за жизнь Императора...

Когда Великая Княгиня Елисавета писала телеграммы, она несколько раз справлялась о состоянии раненого кучера Сергея Александровича, и когда ей сказали, что его положение безнадежно, и он может скоро умереть, Елисавета Феодоровна, чтобы не огорчить умирающего, сняла с себя траурное платье и надела то же самое, (отстиранное от пятен крови) голубое, в котором была до этого, и поехала в госпиталь.

Там, склонившись над постелью несчастного страдальца, она уловила его вопрос о Сергее Александровиче. Елисавета Феодоровна, чтобы успокоить его, улыбнулась ему своей ласковой улыбкой и сказала: «Он направил Меня к вам». И успокоенный ее словами, думая, что Сергей Александрович спасен, преданный кучер Ефим скончался в ту же ночь... Великая Княгиня Елисавета Феодоровна побеспокоилась и о его семье, обеспечив ее»⁷⁸.

На третий день Великая Княгиня пришла в тюрьму к убийце, принесла ему прощение от убитого им. Она держала в руках Евангелие, пыталась донести до его сознания и сердца тяжесть содеянного им. Просила его покаяться.⁷⁹

Но Каляев не жалел о своем преступлении. И на суде заявил: если смертный приговор ему заменят каторгой, он отбудет ее и продолжит свое дело – крушить, убивать, уничтожать существующий строй. «Да здравствует революция!» – были последние слова его речи. Подобным людям неизвестно, что первым революционером был – дьявол. Несчастные, одержимые духами зла люди... Елисавета Феодоровна написала на памятнике Великому Князю слова, ставшие главными в ее жизни. Они относятся к самым высоким из всех существующих слов, потому что их заповедал нам среди Крестных страданий Своих умирающий Христос. Они содержат одну из главных тайн христианства. Ибо соединяют жертву преданной Богу души – с Самим Христом, с его Пречистой Жертвой за весь род человеческий. С этими словами умирали вслед за Господом все любимые, избранные Его во все века: Отче, отпусти им: не ведят бо, что творят.

У останков Сергея Александровича в Чудовом монастыре Великая Княгиня в молитве нередко проводила ночи. Здесь Она получила великое утешение подле святых мощей святителя Алексия, митрополита Московского. Однажды Святитель явился ей, благословил Великую Княгиню создать Обитель Милосердия. Так она оставила мирскую жизнь. По старцам стала ездить. Отделила необходимое на Обитель, все остальное состояние раздала. Не сохранила себе на память и обручального кольца.

Шла ожесточенная пропаганда против дома Романовых. Не знавшие Елисавету Феодоровну, могли и ненавидеть ее, и поносить. Жена одного такого человека попала в Обитель в предсмертном состоянии. И он был поражен вниманием и любовью, которыми ее окружили. Особенно поразила его одна сестра, ее постоянный уход за больной, ласка, удивительные, из души идущие слова утешения, даже сладости, которые она ей приносила. С особенной любовью она говорила больной о покаянии. Женщина успела причаститься Святых Христовых Тайн. Последнюю ночь эта сестра провела подле больной неотлучно. Всеми возможными средствами облегчала тяжкие страдания умирающей. На чужую боль отзывалась самая глубина ее сердца. С помощью других сестер она обмыла мертвое тело и одела покойную. Быть может, этот человек плакал впервые после детских лет Он думал, что и родная мать, будь она жива, не сумела бы излить на свою дочь столько любви. Узнав, что. эта сестра – Великая Княгиня Елисавета, он разрыдался, как ребенок, просил у нее прощения, не мог найти слов, чтобы выразить свою благодарность. Она, конечно, все простила, все поняла. Она прощала всех. Этот человек стал верующим... Думаю, не было людей, для которых встреча с ней осталась бесследной. Каждую душу, с которой соприкоснулась, Матушка преобразила – насколько эта душа была способна отозваться на Красоту Божественную, Благородство неземное.

Под Покровским собором у нас был храм, посвященный всем Святым. Он должен был стать нашей усыпальницей. Никто не успел туда лечь... Как-то несколько сестер собрались там, говорили: «Это – мое, это – мое место...» И Матушка Великая тут же была, они спросили:

– Ваше Высочество, а Ваше где место? – Она помолчала.

– Мне бы хотелось быть похороненной в Старом Иерусалиме.

А сестры:

– А мы, а мы как же?

Она подняла руку:

– Мы там – все соберемся...

В это страшное время революции сколько было нападений на Обитель! Один раз ворвались к нам, надеясь найти склад оружия, спрятанных немецких шпионов. Но, святыми молитвами Матушки, сложили свое собственное оружие – к Подножию Креста Христова. Вслед за Великой Княгиней – приложились к Распятию... Поняли, что это только монастырь. Тогда она сестрам сказала: «Видимо, мы еще недостойны мученического венца».

В другой раз пьяный предводитель толпы красноармейцев кричал и оскорблял Елисавету Феодоровну. И услышал тихий ответ, что она здесь для того, чтобы служить всем. Тогда он потребовал, чтобы Матушка служила ему. Она стала на колени, промыла и перевязала ему гнойную рану внизу живота. И сказала, что через день необходимо повторить перевязку, иначе будет заражение крови. Толпа и ее главарь протрезвели на глазах. Иссяк поток ругани. Все смолкли и ушли совсем с другими лицами.

Уехать за границу она отказалась. Муж одной женщины, которая у нас лечилась и выздоровела, предложил Матушке тайно увезти ее из Москвы на санях. Она ответила с благодарной улыбкой: «Но сани не смогут вместить всех моих сестер».

Накануне дня ее ареста она встала на клирос, что было неожиданно для всех, и пела вместе с сестрами. Всех поразила сила и красота ее голоса. Приехали за ней на третий день Пасхи, – Иверская Божия Матерь, наш престольный праздник. Тут же вся Обитель узнала, сбежались все. Она попросила дать ей два часа – все обойти, сделать распоряжения. Дали полчаса. Все молились на коленях в больничной церкви вместе с Батюшкой, а как стали ее забирать – сестры бросились наперерез: «Не отдадим Мать!» – вцепились в нее, плач, крик. Кажется, не было сил, чтобы их оторвать. Отбили всех прикладами... Повели ее к машине вместе с келейницей Варварой и сестрой Екатериной. Батюшка стоит на ступенях, слезы градом по лицу, и только благословляет их, благословляет... И сестры бежали за машиной, сколько хватило сил, некоторые прямо падали на дорогу... Вскоре письмо мы от нее получили. А во второй раз – письмо для всех, батюшке и 105 записочек, по числу сестер. И каждой – по ее характеру изречения из Библии, из Евангелия и от себя. Всех сестер, всех своих детей она знала! Позже еще посылка пришла – булочки для всех нас. Долгое время ничего мы не знали, только батюшка благословил поминать ее, как усопшую. Потом стало известно – всех их живыми бросили в шахту...

Перед этим хотели Варвару с Екатериной назад вернуть: «Вы к Царскому роду не принадлежите». Они просят: «Оставьте нас». Им ответили площадной руганью. Тогда они стали на колени: «Только не разлучайте нас с нашей духовной Матерью». «А вы знаете, что ей предстоит?! Самые страшные пытки и лютая смерть. Пишите расписку...» Варвара не растерялась: «Давайте, сейчас своей кровью подпишу все, что угодно». И ее оставили. Удостоена быть с Матушкой – до конца... А Екатерина вернулась. Так Бог сохранил для нас свидетельницу.

...Один лик– посмотрел только и видишь – с Неба спустился человек. Ровность, такая ровность и даже нежность, можно сказать... От таких людей живой Свет расходится по миру, и мир существует. Иначе задохнуться можно, если жить жизнью этого мира. Где они, эти люди? Нету их, нету. Мир недостоин их. Это Небо и земля – эти люди в сравнении с мирскими. Они еще при жизни оставили этот мир и были в Ином. Теперь и духа не слыхать таких людей. Около них побудешь – как будто воздухом Вечности подышал. Рядом с ней все менялось, чувства другие, все другое. И таких людей гнали, не признавали, преследовали! Господь и взял их, потому что мир не был их достоин. Они и теперь есть, конечно, но недоступны.

У нас в соборе такое было место уютное, ниже амвона, стенка выступала. Она всегда за этой стенкой стояла перед алтарем, и я за этим выступом, только с обратной стороны. И все плакала... Какие чувства были у них, какие чувства были, когда при них находишься! Такая чуткость внутренняя. А теперь – все чужое... Теперь общий дух, чуждый человеку, нет того мира особого, все новое, душа чувствует что-то не то. Когда-нибудь придет Мир Иной. Этот мир безбожный, ненужный душе – придет ему конец. Все-таки надежды терять не надо. Господь сжалится над людьми, и подует другой воздух.

Какая жизнь была, что потеряли! Господи, прости нас! Моя юность была – вы себе представить не можете, какая жизнь! Люди, настроение, слова – все другое. Как будто нас переселили на другую планету, в чужой стране далекой живем мы теперь. Когда Фрося рассказала Матушке свой сон, Она ответила: «Фросенька, это не я, не я. Это другая Елисавета!» Люди эти особые. Господь их отделяет и хранит для Своей Жизни, Святого Царствия. Когда-то жили с чувством: «Мы – христиане», а теперь нет этого чувства, потому что это мир не подлинный, не Божий. Когда Господь Царствует открыто, везде – это Жизнь. А сейчас мы в тумане, Господь отошел от этого мира. А должен быть Первый – во всем. Везде Его должно быть слышно-видно, в доме, на улице, куда ни пошел. Слава Богу, что храмы существуют, – там служба, можно видеть мало-мальски христианскую жизнь. Но наше – не настоящее положение православных христиан. Хочется надеяться, это временное наказание человеку. Чтобы я свободно жила – не могу вовсе. Да, душа по природе своей – христианка, а ее замутили, запутали, закрутили. Но так не может вечно продолжаться, Господь сжалится над христианами, которые по кельям, по каморкам. Душа высвободится, вырвется из плена.

Сравнительно с нынешней жизнью – жили в Раю. Жизнь в родной, любимой Семье. Вечером прошлись. На сон грядущий каждого Она благословляла, и Батюшка также. Утром здоровались – к каждому также подходила. Что-нибудь неблагополучно – все заметит. Как-то у меня заболело горло. Она сразу: «Что с тобой?» – «Нет, нет, все хорошо». – «Нет, ты больна, тебе нужно отдохнуть...»

Каждый месяц ходили на откровение к Батюшке. А что-нибудь на сердце у тебя – всегда, во всякое время дня и ночи, иди к Отцу или к Матери, и разберется твое дело. Как поступать, тебе скажут, и живи – свободная и спокойная. С одним Господом – свобода. Человек дышит, радуется. Я ее, прежней жизни, кусочек, уголочек, застала. Вспоминаю Пасхальные ночи: какая радость! В белых, розовых, голубых платьях молодежь приезжала к заутрене святой. Какой святой восторг переполнял души! Какая в храме стояла молитвенная сила! Потом все это стало падать, ниже, ниже.

Быть может, еще придет время ради избранных людей, которые не преклонили колена перед Ваалом! Господь их все хранит. Люди, которые в сознании маломальском, они страдают, жизнь их мученическая. Что это за жизнь? Под страхом прячемся да мучимся!

Есть жизнь настоящая, когда-нибудь она проявится. У Господа все возможно, Он может все изменить в один день. Господь сжалится: «Ладно, потерпели. Пусть теперь живут, как полагается!» Но сейчас люди не могут Истинной Жизни принять. Жизнь ненастоящая – как настоящему выучиться людям? Остается смириться и жить, какую Господь дает жизнь. Только бы держаться за руку Божию и не брыкаться. А мы... Если мы понимаем, какая нужна жизнь, мы можем о ней просить. Молить, чтобы быть нам к Нему ближе: «Господи, помоги жить так, как Ты хочешь!» – просить. Он нас не оставит. Но мы не больно так рвемся к Нему приблизиться. Надо стараться, каждый день все поближе, поближе к Нему. Тогда будет дело.

Как сейчас вижу сад обительский. Ангел земной, человек небесный! Сколько ласки, кротости в каждом слове! «Зиночка, поди сюда, – пальчиком махнет, – ты мне веришь, обязательно будешь в Обители. Час придет...» Час должен прийти. Сейчас уже нет таких людей, кончились. А как с Ними было хорошо! Они есть. Этот мир не мог бы существовать без Них.

Всем, всем моим о Христе Иисусе Господе нашем возлюбленным чадам, их же имена в сердце моем ношу, мир, благодать и Божие благословение.

Свершаю длинный и долгий путь с пересадками, утомительными стоянками. Но весь этот путь от Меленков до Москвы, от Москвы до Алма-Аты, от Алма-Аты до Уральска, предстоящий от Уральска до Гурьева на Каспийском море, есть путь дивный и незабвенный. Кратко сказать, что это есть путь чудес от чтения 150 «Богородице, Дево, радуйся!» Порою думается, что Господь нарочито и послал меня этим путем, чтобы воочию показать мне, сколь сильна пред Ним молитва Пречистой Его Матери и сколь действенно приносимое Ей с верою Архангельское приветствие «Богородице, Дево, радуйся!» Верую и исповедую, яко аз познах, как никогда еще, на совершаемом мною сейчас пути все тепло, всю защиту, весь покров чудного приветствия сего «Богородице, Дево, радуйся!» Это воззвание в самых непроходимых местах пролагало мне углаженную дорогу с верными моими спутниками, в безвыходных обстоятельствах давало выход, располагало нерасположенных ко мне, злые сердца неоднократно умягчало, а несмягчавшиеся и обжигало, и посрамляло. Яко изчезати им, яко дым.

Архангельское приветствие «Богородице, Дево, радуйся!» при полной беспомощности вдруг подавало неожиданную помощь и, притом, с такой стороны, откуда и невозможно было никак ее ожидать, не говоря уже о внутреннем мире среди бурь, о внутреннем устроении при окружающем неустройстве. От сего приветствия Архангельского, праведно движимый гнев Божий оно от главы нашей отстраняет и самый приговор Судии-Сердцеведца отменяет. О, великое дерзновение! О, страшное заступление! Из огня страстей изымает, со дна падения горе к небесам восхищает. Ограждайте же себя чаще и усерднее, деточки мои милые, сею стеною нерушимою, оградою сею неразоримою «Богородице, Дево, радуйся!» С сею молитвою никак не погибнем, в огне не сгорим, в море не потонем. Если же сатана, ненавидящий нас, и запнет нас на пути нашем и сшибет нас, то и тогда, Архангельское приветствие воссылая, воспрянем, восстанем добре, затемненные просветлимся, больные душой исцелимся, загрязненные грехом очистимся и убедимся, яко снег чистотою «высшей небес и чистейшей светлостей солнечных». Мертвые, убитые страстьми, воскреснем, оживем и в восторге духа возопием: Христос Воскресе! Воистину Воскресе!

Владыка Серафим поправлял своих духовных чад, нередко воспринимавших пророчество Преподобного Серафима о Канавке, которую не перейдет антихрист, буквально. Владыка пояснял, что Преподобный имел в виду другое: если вы ежедневно, со вниманием и благоговением в сердце, будете совершать Богородичное правило, то Матерь Божия защитит сердце такого человека непроницаемой оградой, нерушимой стеной. В такое сердце не проникнет антихрист.

1. Сестра во Христе! ежедневно, вставши от сна, скажи сама себе: «Я решилась идти по стопам Христа, моего Спасителя; Господи, благослови и помоги мне сегодня исполнить на деле во внутренней и внешней моей жизни это мое сердечное желание и долг... иду». После этого иди или на общую молитву обители, или сама прочти внимательно положенное правило, после которого еще можешь помолиться своими словами. Затем или прослушай, или прочти несколько стихов из Евангелия, посланий св. Апостолов, один псалом, житие дневного Святого. Читай и проси внутренно Господа, чтобы прослушанное или прочитанное было тебе как бы уроком для подражания и исполнения на сегодня, и потом иди на дела твои.

2. Сестра, помни всегда ту цель, ради которой учреждена обитель, и ты пошла на труд. Цель эта: при помощи Божией показать настоящему обществу истинно христианскую жизнь так, как светилась она пред древним языческим обществом. Этим сознанием укрепляй свою бодрость духовную. Употреби же все силы твои, чтобы явить на деле силу религии Христовой. Покажи, что еще жива вера Христова, что еще действенна любовь Христова, что учение и благодать Христовы действительно преображают душу, тело и всю жизнь отдельного христианина, семьи и общества. Покажи на себе, что эту силу Христову не могут поколебать ни соблазны мира, ни злоба, ни зависть, ни раны и болезни, ни самая смерть. Она – эта сила велика и вечна, как велик и вечен Христос.

3. Сестра, помни, что ты трудишься во славу Бога, благо ближних и спасение души своей; благословен да будет труд твой и память о нем у Господа и в сердцах людей во веки.

4. Сестра, когда ты приходишь в храм для молитвы, или прислуживать в нем, или читать и петь, всегда помни, что храм есть видимое небо, рай, дом Божий, как и сказано в богослужебной книге: В храме стояще славы, на небеси стояти мним... – Посему будь внимательна ко всему, что делается в нем; это святой Хозяин принимает тебя, разговаривает с тобой, поучает тебя, утешает и услаждает тебя, насыщает бессмертною трапезою – Телом и Кровию Своею. – Возможны ли здесь небрежность, рассеянность, смех?! На служащего священника смотри, непременно забывая о его частной жизни. Взирай на него, как на посланника Божия, служителя и строителя Таин Божиих. Посему и священные одежды на нем; они закрывают от взора людского, что он подобный всем человек, и являют его нам преукрашенным, блистающим, как бы Ангелом Господним. Уста его, вещающие нам слова Евангелия и молитвы, – есть Уста Божии, благословение его – есть благословение Христа, действующего в благодатном таинстве священства. За частную же жизнь не суди иерея, а молись о его спасении, ибо трудно священнику, весьма трудно и опасно: для него Страшный Суд – всех страшней, ему ведь поручено служение на земле, какое не дано даже Ангелам. Если, по благословению священника, ты удостоишься служить при храме, читать и петь, то считай это за великую честь и счастье: ты делаешься как бы Ангелом Господним, возвещающим людям волю Божию, ты в пении сливаешься с Серафимами, ты делаешь великое дело любви к ближним, так как примером благоговейного стояния в храме, прекрасным чтением и пением ты согреваешь души людей, приводишь их к Богу. Помни: храм и прекрасно совершенное христианское Богослужение есть первая и великая проповедь о Христе и вечном спасении. Делай же это святое дело со страхом, благоговением и радостию.

5. Сестра, если ты увидишь, что мало как будто бы результата, плода дает труд твой, а также деятельность обители вообще; или по каким-либо причинам ближние твои будут внушать тебе это и у тебя начнут появляться мысли: «не бросить ли? стоит ли отдавать силы и здоровье на столь невидное и малоплодное дело?!» – Тогда, раскаявшись внутренно в этом грехе твоем, спеши сама себя успокоить. Вспомни тогда слово Христа, что подавший во Имя Мое чашу (только-то) холодной воды – не останется без награды. Неужели же этой «чаши-то холодной воды» не найдется в трудах твоих? Успокойся, найдется, только бы в делах твоих были любовь, усердие, ревность, что, собственно, и нужно Господу. Помни: хотя капля, но пользы, а ведь из капель ручьи, реки и моря составляются. Ты принесла на жертвенник Божественной Любви и Правды каплю, другая сестра каплю, все по капле, а целая обитель уже ручей, реку, а пройдут годы, и обитель принесет Господу целый океан труда, веры и любви. Помни это и гони от себя немедленно все внутренние и внешние искушения, мешающие мирной работе твоей.

6. Сестра, если ты на этом истинно-христианском пути жизни заболеешь, или получишь насмешки, оскорбления, даже раны и побои, обеднение, потеряешь земной блеск, величие и славу, даже преждевременно от великого труда твоего сойдешь в могилу – смирись, благодари, претерпи до конца. Помни, что тогда тот блаженный венец, получить который уповали первые христиане и которого многие из них удостоились, – венец мученичества за Христа обещан и тебе, если, уповая на помощь Господа, смиренно и благодарно терпеливо претерпишь все до конца.

7. Сестра, естественна во всяком труде усталость, ослабление энергии; старайся ободрить себя и прежде всего:

а) возможно частою, даже непрестанною молитвою к Богу. Помни: Господь Отец твой всегда с тобою, дочерью Своей, как и Сам сказал: Я с вами до скончания века. Он премудр, всеблаг, всемогущ, знает движения сердца и мысли твоей. Неужели же Он оставит без поддержки уставшую, ослабевшую на христианском труде Свою дочь? Никогда! Ведь это Господь устами Апостола Своего сказал заранее всем труженикам правды и любви Христовой: Не дам испытания сверх сил, а с испытанием дам и облегчение (1Кор.10:13). Только одно необходимо: это отсутствие гордости в труде нашем, сознание собственной немощи и полное с доверием и любовию единение немощных сил наших со Христом – Источником жизни и воскресения; плодом же этого единения является ничем не сокрушимое мужество, крепость христианина и успех в трудах его. Послушай, как ясно говорит об этом Господь: Я есмь Лоза, а вы ветви. Как ветвь не может приносить плода, если не будет на лозе, так и вы, если во Мне не пребудете. Кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего. Не бойся, только веруй, – все возможно верующему. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня, а кто любит Меня, то возлюблен будет Отцом Моим, и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Ин.гл. 15). А святой апостол Павел, когда изнемогал в трудах своих и видел в них одни лишь немощи свои, услышал от Господа великое слово: Сила Моя в немощи совершается и потом, укрепляемый этой силой, восклицал: Вся могу о укрепляющем мя Иисусе, и еще: Благодатию Божиею есмь еже есть (Флп.4:13; 1Кор.15:10). Поэтому, сестра, молись, то есть благоговейно говори со Христом – Отцом твоим, как дочь, откровенно о всем, что наполняет существо твое. Молись возможно чаще, не только на утреннем и вечернем правиле, но говори с Ним и ходя, и сидя, и лежа, и работая. Говори хотя внутренно короткими воздыханиями, примерно так: «Господи Иисусе Христе, спаси же, помоги же, не дай погибнуть; вразуми; охрани; подкрепи падающие мои силы; прости греховные движения существа моего; благослови обитель нашу и труды мои; помоги простить всех, любить всех; спаси всех; устрой жизнь мою по Твоей святой воле, благодарю Тебя за все в моей жизни».

б) Сестра, помни: если живые люди мало или вовсе не поймут и не поддержат тебя, то у тебя есть целый сонм Святых и Ангелов – этих вечных друзей твоих. И каких? Уже прошедших первый период вечной жизни, – прошедших доблестно, показавших ясно на себе, что истины христианства, при благодатной помощи Господа, осуществимы и на земле настолько, чтобы преобразить человека в истинного сына Божия. Подкрепись же их примером и брось раз и навсегда пустую, обычную отговорку лени: «ведь, они были святые, а мы грешные, немощные». Нет, они не были святые, а стали святыми, благодаря своей вере, любви и подвигу!.. Стремись же и ты, сестра, стать святой подвижницей: это вполне возможно для тебя и для всех. Не только учись у святых, но и зови их на помощь: «Пресвятая Богородица, спаси, помоги; Ангел Хранитель, благослови, помоги; святая (чье имя носишь) и все святые, благословите, помогите данною вам благодатию Божиею, вразумите вашим духовным наставлением!» Пример святых, поддерживаемый чтением их жизни и писаний, и беседа с ними или молитва сделают то, что ты никогда не будешь, себя чувствовать одинокой и скоро обогатишься умением жить по-христиански.

в) Сестра, еще помни средство для поддержания сил своих, средство таинственное, но могучее: это теснейшее единение со Христом духовно-телесным существом своим в таинствах, и особенно в таинстве Святого Причащения. Посему, достойно приготовившись, говей и приобщайся Святых Таин не менее шести раз в год.

г) Наконец, не забудь, что у тебя в обители есть твои духовные отец и мать – духовник и настоятельница, которые хотя и сами грешные люди, но всегда готовы и должны поддержать слабеющих, наставить неумеющих. Бог поможет им и тебе, так как ты идешь к ним во имя Христа, – они идут к тебе в Его же имя, –а где двое или трое соберутся во имя Христа, там и Он посреди их.

8. Сестра, старайся побеждать в себе начинающийся грех. Мысль, воображение, слово (или дело) – вот три фазы греха. Лови себя на мысли и немедленным покаяннем уничтожай грех в начале, тогда и воображение твое будет чисто и слово и работа святы, мирны, плодотворны. Вечером же непременно приучи себя к вечернему покаянию, то есть после вечернего правила осмотри духовным взором прожитый день, стоя внутренно пред Самим Христом, и в плохом принеси сердечное раскаяние с решимостью исправиться, а за хорошее воздай славу и благодарение благодати, милосердию и долготерпению Господа. Непременно вспомни о смерти, прототип которой есть сон. Вспомни о краткости земной жизни, о переменчивости и изживаемости земных счастий – красоты, богатства, славы, наслаждений. Вспомни о сладости блаженной вечности со Христом. Вспомни о свойствах Божиих: вечности, благости, мудрости, могуществе, святости, правде, вездесущии, неизменяемости и проч, и сообразно с этим спрашивай себя: уподобляешься ли ты Господу, любишь ли Его, надеешься ли на Него? и проч. Усни с этим, и сон твой будет мирен и тих.

9. Сестра, помни: каждый человек есть создание Божие, но создание заблудшее: он – брат твой больной: смотри же, без раздражения ухаживай за больными – грешными людьми. Рассуди: Бог Святая Троица едина по существу, но раздельна в Лицах, и деятельность Святой Троицы так едина, гармонична, что эта раздельность Лиц не делит Существа, и причина деятельности есть – Любовь, а плод ее – чудный мир сей, вселенная. Бог – Троица и человека создал по Своему образу и подобию, так что и человечество то же едино по существу, хотя и раздельно в лицах. Деятельность всех людей должна быть единая, деятельностью Любви. Все люди, уподобляясь Творцу своему, должны составлять одно гармоничное целое, духовный организм, где все части – люди действовали бы на пользу друг другу без противоречий; причем это святое единение людей должно быть результатом свободного произволения каждого отдельного человека. Счастливы люди, если они помнят о вечном своем назначении – Богоуподоблении, выражающемся главным образом в деятельной Любви; это – основа Царства Божия, которое, начинаясь на земле, в полной мере расцветет после общего воскресения. Вдвойне же счастливы те люди, которые не только сами стремятся к этой цели, но и самоотверженно трудятся для ближних, чтобы и в них пробудить сознание необходимости жить только Богоподобно. Видишь, сестра, как велика, славна цель жизни человека и человечества и как позорно забыть эту цель. Посему в каждом встречающемся тебе на пути жизни человеке ищи прежде всего хорошее, остатки образа Божия, они есть несомненно, только часто, ах! как часто прикрыты густым слоем разврата, суеты. Не обижайся же на скверные выходки по отношению к тебе грешника, он больной, прости его, кротко обойдись с ним, постарайся пробудить в нем раскаяние и сознание своего подобия Богу, не осуди его. Вообще, прими за непременное правило: снаружи никогда не раздражаться, не осуждать – внутри же немедленным покаянием и непрестанною молитвою за согрешающего отгоняй от себя гнев и осуждение. Не забывай о подобии человека Богу и постарайся помочь самому последнему бедняку и развратнику сбросить с себя скорлупу разврата, греха и засиять своим Богоподобием, как и нужно истинному сыну Божию. За всякого оскорбившего тебя или на твоих глазах согрешающего внутренно молись примерно так: «Благодарю Тебя, Господи, что меня, грешную, Ты удостоил принять поношение за имя Твое; спаси сего грешника и наставь его на путь покаяния и исправления, ведь Ты и за него страдал». Не забывай богатых и здоровых, но немощных духом; они тоже люди, часто гибнут от маловерия, греха, незнания истинной духовной жизни: они часто скорбят, как и прочие. Вспомни слово мудрости народной: «И чрез золото слезы льются!»

10. Сестра, помни, что ты пошла работать в жизнь, как бы в поле, чтобы сеять в себе и во всех окружающих семена веры, любви, мира, смирения, утешения, довольства. Смотри же, не сделайся когда-либо причиной раздора, зависти, горя ближнему; в этом отношении особенно бойся собственного твоего языка. Господь Иисус Христос сказал, что человек от слов своих или оправдается, или осудится, а св. апостол Иаков говорит: «Язык небольшой член, но много беды делает; он огонь, прикраса неправды, им благословляем Бога, им же проклинаем ближнего!» Это совершенно верно: сказанное слово не вернешь, и часто одно неосторожное слово делается основанием большого горя и зла. Смотри же, сестра, храни в себе, что видишь и слышишь вокруг; ближнему говори только то, что ему на пользу. Храни честь обители, храни порученную тайну, какой бы она ни показалась тебе пустой, – для больного и несчастного человека все важно. Вообще запомни, что пустяков нет в жизни; ты живешь и работаешь пред Лицом Бога, в очах Которого даже мысль и движение сердечное весьма важны.

11. Сестра, когда идешь на работу, имей при себе непременно св. Евангелие (вместе с Апостолом и Псалтирью), молитвенник и книгу для назидательного чтения. Где придется работать, не только сама исполняй положенное тебе правило, но постарайся с любовью и кротостью возбудить желание, чтобы те, за кем ходишь ты или с кем работаешь, прослушали читаемое тобою правило. Помни, это то же великое лекарство для больных душою и телом людей (ведь грех есть основание и телесных болезней). Люди часто не умеют ни молиться, ни читать св. чтения. Они или забыли это после учения своего или вовсе не знали, ведь общеизвестно, что религиозно-нравственное воспитание и духовная жизнь, по заветам Евангелия и Уставу Святой Церкви, в большинстве нынешних семейств ужасно пали; напомни им, помоги им, научи их. Имей при себе список книг которые следует прочитать христианину для укрепления веры и для научения правильной христианской жизни. Вообще имей пред твоими духовными очами слова святого апостола Павла: Рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобным, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины.

12. Сестра, всегда носи в уме и сердце твоем пресветлый образ Заступницы усердной рода христианского, Матери Божией; к Ней обращай твое сердце; Ей, как нежной Матери, открывай свои скорби, поведай в детской простоте свои немощи, свои нужды и заботы. Памятуй, что Она – первая и величайшая в мире крестоносица, а посему – первая и всемощная за всех скорбящих и обремененных Заступница и к Сыну Своему, и Богу Ходатаица. Ее покрову и заступлению вручил Он с креста всех верных чад Церкви Своей в лице возлюбленного ученика Своего, когда Ей изрек: Се сын Твой, а ему – се Мати твоя. Чаще перечитывай умилительные сказания о Ее земной жизни и подвигах и, укрепляя себя Ее примером, проси Ее благодатной помощи. Вся Ее святая жизнь, особенно после вознесения Господа на небо, быта посвящена тому же служению Богу в ближних, какому в некоей малой мере желаешь и ты себя посвятить. Она – первая в Христианской Церкви и сестра, и Матерь милосердия; около Нее объединились и Марфа и Мария, и Магдалина и Саломия, и другие святые жены евангельские, которые почитали Ее как бы настоятельницею своей святой общины. Вот почему –услышишь ли бой часов в тишине ночной, почувствуешь ли непосильную тяготу своего послушания, повеет ли холодом в сердце дух уныния – спеши повторять в глубине души Архангельское Ей приветствие: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою». О, как близка Она ко всем, кто призывает Ее с верою, кто вручает себя Ее матернему заступлению!

13. Получивши из рук Архиерея, служителя Христова, как бы из рук Самого Христа, Крест – всегда помни, сестра, что это тебе, идущей работать среди тьмы греха, скорбей и болезней, Христос дал зажженный светильник, при свете которого ты удобно и успешно совершишь свою спасательную работу. Когда ревет буря и волны бросают корабль, как щепу, – тогда капитан глаз не сводит с виднеющегося вдали маяка. Он твердой рукою направляет корабль к этой светящейся точке, так как уверен, что там спасение, тихая пристань, и не ошибается. Так и для тебя, сестра, Крест должен быть духовным маяком среди житейского моря. Крест Христов – это есть жизнь Христа. Господь наш, несмотря на бесчисленные и даже бешеные нападения сатанинской и человеческой злобы, всегда неизменно служил Отцу Своему, любил люден и их страдания, смирялся, благодарил, терпел даже до смерти и смерти Крестной, и вот в результате победа: воскресение и торжество христианских начал в мире. Значит, Крест есть символ всего самого возвышенного, благородного, святого, прекрасного. Он есть знамя победы. Отсюда и ты помни, что как бы ни были сильны нападения на тебя сатаны и людской злобы, как бы ни были вообще жестоки волны житейского моря, ты победишь их несомненно, если Крест Христов, а с ним и Жизнь Христова будут всегда сиять пред твоими глазами как духовный маяк. «Тихая пристань»: сознание исполненного христианского долга и отсюда мир души, затем и Воскресение уже для вечной блаженной жизни со Христом ждет тебя и тех, для которых ты трудилась.

Так неужели нет никакого выхода из создавшегося положения? Неужели в наше время иссякла монашеская жизнь и нет истинных монахов? Но нет! Этого не может быть! И это нам доказывают нижеследующие описания жизни наших современников. Первым и довольно сокращенным мы поставили жизнеописание современного американца, искавшего истину всей своей душой и сердцем и нашедшего ее в православии и после этого всего себя отдавшего, в первую очередь, служению Богу, а потом уже и людям, Серафима Роуза. Он, живший в безбожной и развращенной Америке, воспринял идею монашества всем своим существом и постарался воплотить ее в своей жизни, и недаром Серафима Роуза называют люди, знавшие его лично, человеком не от мира сего. Не пример ли это нам? Значит, можно найти выход из создавшегося положения с Божией помощью, только этого нужно захотеть и стремиться к этой цели.

Монах-пустыннолюбец, живший отшельником в горах Северной Калифорнии, отец Серафим (Роуз) вырвался из оков века сего и постиг глубину истинного православного мироощущения, открывающего современному заблудшему человеку путь к Богу. Это – рассказ о его пламенном стремлении к Истине, ступени его восхождения к высотам духовной мудрости. Она приоткрывает тайники души того человека не от мира сего.

Имя отца Серафима Роуза известно по всей России.

Под воздействием его книг люди круто меняют свою жизнь. В нем видят, прежде всего, горячую любовь к Истине, ради которой он умер для мира и претерпел немало скорбей. Когда-то Россия, волею обстоятельств, посеяла в Америке зерно истинного Православного учения. Американская земля взрастила духовный плод в лице о. Серафима и с благодарностью возвращает его матери – Русской Церкви. Отец Серафим много возлюбил: он жил, работал и умер для того, чтобы его современники хоть отчасти просветились светом Православия. Теперь со всех концов земли люди возносят о нем свои горячие молитвы. Его почитают в Америке, Австралии, Западной Европе, но больше всего – в России.

Жизнь отца Серафима сама по себе уже чудо. Ничто из его окружения не способно было вдохновить столь интенсивный духовный рост. Человек приблизивший нас к древним подвижникам веры, родился в обыкновенной протестантской семье в не менее обыкновенном курортном городке Сан-Диего в Калифорнии. Родители его матери Эстер были выходцами из Норвегии, а отец был наполовину француз, наполовину датчанин. Это был простой человек, зарабатывающий на жизнь уходом за бейсбольными полями. Большего от жизни он не желал. Тем не менее, когда 12 августа 1934 года у него родился третий и последний сын, он дал ему имя Юджин, что в переводе значит «благородный».

Юджин Роуз, в будущем отец Серафим, был чрезвычайно одаренным ребенком. Один из его учителей признавался, что присутствие в классе Юджина заставляло его собраться и сосредоточенней вести урок, «чтобы не тратить его времени зря». Однажды мать сказала ему: «Если ты будешь учиться такими темпами, ты далеко уйдешь». Юджин ответил: «Я хочу другого. Я хочу стать мудрым».

Юджин посещал протестантский библейский класс и часто поражал родителей, цитируя Священное Писание по памяти. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, он выразил желание креститься, которое он и осуществил в Методистской церкви.

В старших классах школы, которую он закончил с отличием, мальчик интересовался математикой и, особенно, морской биологией.

Инстинктивно он не принимал идеалов окружавшей его молодежи. В то время, как его сверстники разъезжали по вечеринкам и дискотекам на спортивных машинах, он бродил в одиночестве по заросшему лесом каньону неподалеку от дома, терзаясь известными вопросами: что есть жизнь и где его место в ней, как могла существовать жизнь прежде времени и пространства? На нем была какая-то необъяснимая печать величия. Он был одарен до гениальности. Те, кто близко знал его, жалели его, что он не родился в другое время и в другом месте. Ощущение своей неадекватности миру причиняло ему жестокие страдания. Отец Павел когда-то писал, что печальный удел гения состоит в том, чтобы страдать с двух сторон: извне и изнутри.

В 1952 году Юджин поступил в один из старейших университетов в Калифорнии – Помола Колледж. Это был симпатичный молодой человек с большими задумчивыми глазами, хрупкий на вид и застенчивый в обращении. Но внутри у него бушевала страсть к познанию вещей, его душа стремилась понять смысл всего существующего.

К тому времени Юджина перестал удовлетворять тот вариант христианства, который предлагал протестантизм. Он испытывал отвращение к самодовольному и прагматичному миру, в котором вырос и подсознательно ощущал, что учение этого мира о Боге слишком выхолощено и поэтому неверно. Получалось, что христианство было призвано утешать людей, живущих плотской жизнью и не заботящихся о стяжании Царствия Небесного в их житейских неудачах. Будучи не от мира сего, Юджин восстал против общепринятых норм. Это был своего рода побег от мира, когда некуда бежать.

Наверное, нет ничего странного в том, что такой горячий правдоискатель, каким был Юджин, не мог не прислушаться к пророчески звучащим сентенциям Фридриха Ницше. Не находя в лютеранской церкви истинных подвижников веры, каким был, например, Антоний Великий, Ницше высмеивал христианство как религию слабых, намеренно упуская из виду элемент аскетического подвига. Подобно языческому урагану Вагнера, этот сумасшедший пророк воздвиг чудовищную ложь на веру и черпал поэтическое вдохновение в новой религии сверхчеловека, Антихриста. Тем не менее, несмотря на очевидное безумие Ницше, он нравился молодому и горячему Юджину больше, чем то, как он считал, бесхребетное христианство, которое ему предлагали.

Но этого было мало для мятежной души Юджина. Как он сам писал позднее, ему хотелось «найти мир непреходящий, лежащий глубже повседневных забот, которые не дают душе продолжительного покоя и оставляют после себя лишь следы гниения и разложения». Западная философия оказалась беспросветным тупиком. И тогда он повернулся к Востоку. Он занялся дзен-буддизмом.

В колледже он познакомился с девушкой по имени Элисон. Лишь ей Юджин открывал свои помыслы. Вместе бродили они по ночам по берегу океана, любуясь звездным небом. Элисон, принадлежавшая к англиканской церкви, убеждала Юджина в истинности христианской веры, показывая ему несостоятельность дзена. Несмотря на насмешки с его стороны, она разъясняла ему разницу между протестантизмом и католичеством. По настоянию Элисон Юджин прочитал «Братьев Карамазовых» Достоевского. Эта книга впервые приоткрыла ему мир православия. Достоевский пришелся ему по вкусу. Русский писатель поднимал те же самые вопросы, что и Ницше, и давал им не менее убедительное решение, только с позиций православного христианства.

Еще больший эффект Юджин получил от музыки Иоганна Себастьяна Баха. Его чувствительную душу глубоко трогали слова Священного Писания, положенные на органную музыку. Особенно он восхищался кантатой «Ich Habe Genug», выразившую тоскование преходящего по вечному и радость разлучающейся с телом души, входящей в Райские двери.

Это был тяжелый период в жизни Юджина. В глубоком унынии он думал о смерти. Ничто не могло утолить его духовной жажды – ни достижения науки, ни «сверхчеловек» Ницше, не безличное «я» дзен-буддизма. Христос уже коснулся его сердца, и теперь лишь в Нем он мог найти покой. Потусторонний мир Баха оставался для него областью непостижимого. Существует ли он на самом деле, и если да, то почему он так недоступен? Временами он в изнеможении со стоном падал на пол. Но большую часть времени он молчал. Он часами просиживал в глубоком раздумье, слушая Баха снова и снова. Только Элисон знала, какая напряженная борьба происходит у него

внутри.

Закончив колледж в 1956 году, Юджин поступил в Академию по изучению Азии в Сан-Франциско. Курс сравнительной религии при академии давал возможность молодым интеллектуалам попробовать себя на различных духовных поприщах: индуизм, буддизм, иудаизм, суфизм и др. Юджин изучил их все, ища, как он сам говорил, «прежде всего истину». Один из его академических друзей специализировался на восточном христианстве. Он-то и познакомил Юджина с Филокалией и Рассказами странника своему духовному отцу.

Придя к интеллектуальному принятию веры, он был все же далек от нее. Не хватало опытного познания Христа, и такой опыт не замедлил появиться.

Благодаря стараниям того же человека, который познакомил его с Филокалией, Юджин впервые посетил православное богослужение. Это произошло в Великую Пятницу на Страстной неделе в православном Соборе Сан-Франциско. Мог ли он предполагать тогда, как это событие повлияет на его жизнь? Спустя много лет он вспоминал:

«Когда я впервые переступил порог православного храма, я ощутил то, чего не ощущал ни в одном буддистском или западном храме. Мое сердце как бы говорило мне, что это мой дом и что искания закончены. Я был в недоумении и не знал, чему это приписать. Служба совершалась на непонятном для меня языке. Но я не мог забыть того первого ощущения и начал посещать православные богослужения, параллельно изучая язык и читая книги о Православии. Меня осенила мысль, что истина не может быть абстрактной идеей для ума, истина должна быть чем-то личностным – даже Личностью – и ее признание происходит не от ума, а от сердца. Так я пришел ко Христу».

Страждущей душе Юджина было уготовано откровение от Бога. Как-то он сказал: «Когда человек действительно обращается к Истине, он получает от Бога откровение. Вы страдаете и мучаетесь в поисках выхода, как вдруг вам открывается иной мир. И чем больше вы страдаете, чем больше призываете имя Божие, тем большее утешение вы получаете от Бога, который открывает вам Себя и Свою волю».

Что привело Юджина к порогу Истины? Бах с его возвышающей музыкой? Генон с его приверженностью к традиции и критикой современности? Возможно. Но лишь Православие дало ему возможность увидеть всю полноту Истины: неискаженный образ Христа. Вскоре после своего обращения он написал Элисон: «Православие лучше Баха».

Все более отдалялся Юджин от той христианской традиции, в которой вырос. Ему не нравилось то христианство, которое, неплохо устроившись в этой жизни, бралось поучать других. Его церковь возлагала все свое упование на Единого Бога и на «жизнь будущего века», которую надеялась стяжать, отвергшись земных удовольствий и распявши свою плоть «со страстьми и похотьми» вслед за Богом своим, показавшим своим ученикам пример «смерти крестной». Лишь такой Бог был достоин преклонения всем существом и всеми силами души.

Однажды вечером, прогуливаясь по улицам Сан-Франциско, новообращенный Юджин обратил внимание на солнце, медленно заходившее за горизонт. На него нахлынуло ощущение конца времен. Невыносимо тяжелой была мысль о том, что он сам в свое время отверг Христа и продолжал распинать его своими грехами в течение многих лет. Чудо, что Господь смилостивился и открыл себя такому грешнику! В благодарном восторге, полном раскаяния, Юджин упал на колени и поцеловал землю.

После полутора лет, проведенных в академии, он поступил в Калифорнийский университет в Беркли, чтобы получить степень магистра по восточным языкам. Здесь, кроме своих основных занятий, он сам преподавал языки студентам. Его наставником был выдающийся лингвист-китаист, профессор Питер А. Будберг, вызывавший восхищение и уважение всего университета.

По мере тою, как Будберг с Юджином ближе узнавали друг друга, они стали обмениваться мыслями, не имевшими непосредственного отношения к их академической деятельности. Подобно Юджину, профессор Будберг оказался поклонником истины. В молодости он тоже любил бродить у ночного моря в раздумье о судьбах мира. Но впоследствии суета повседневной жизни и семейные заботы сделали свое дело.

Будберг был американцем русского происхождения. Его отец служил еще в царской армии и воспитал сына в православной традиции. Но ко времени их знакомства Будберг перестал ходить в церковь.

Юджин очень скоро пришел к почитанию Божией Матери. Он начал читать молитву к Богородице (Пресвятая Богородице, спаси нас) даже раньше, чем Иисусову молитву (Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго).

Он решился самостоятельно выучить русский язык. Возможно, это было не самым сложным делом в его жизни, учитывая лингвистическое образование и способности. Зато теперь ему стало сложней посещать службы в Соборе. Дело в том, что теперь Юджин понимал, что такое истинная Христова Церковь: Царствие Божие на земле. Он был в нерешительности, боясь привыкнуть к благодатной силе, обитавшей в храме. Он боялся перестать ощущать душевный трепет от святыни, обратить веру в обрядность или в слово, как произошло у профессора Будберга. Он хотел воспринять сразу мистическую, аскетическую сущность Православного учения, оставляя миру его суету. Но кто-то должен был ему в этом помочь.

Обращение Юджина было все глубже, все меньшее пространство в нем заполняла пустота. И вскоре, когда он, как сосуд, наполнился до краев, он столкнулся с внутренней необходимостью давать выход переполнившим его чувствам. Он начал писать. Учась и уча в университете, он стал записывать духовные впечатления от окружавших его вещей. В этих записках христианина, которые можно было бы назвать письмами благодарности к Богу, он часто обнаруживал неординарное мышление и глубокие чувства.

Но выбранная им форма кратких эссе не могла удовлетворить его. Юджин решил написать книгу, которая бы исследовала духовное состояние современного человека. Из собственного опыта он знал, что человеку невозможно прийти к Богу, как только через осознание Богоотступничества своего времени. Он хотел, чтобы люди увидели, что недостаточно быть таким, как все, или даже лучше других, чтобы поняли – без Христа не спасется никто.

Он намеренно подобрал для книги так неоднозначно звучащее название: «Царство Человека и Царство Божие». Задуманная вещь требовала отдачи всех его душевных сил и энергии. И Юджин сел за письменный стол.

Ему пророчили блестящую карьеру китаиста. Профессор Бурберг хотел, чтобы Юджин стал его протеже. Но Юджину такая перспектива вовсе не казалась привлекательной. Он был разочарован академическим миром, в котором поиски истины замещались исследованиями на тему, гарантирующую хорошую оплату.

В 1961 году, завершив подготовку диссертации на звание бакалавра, он решил оставить учебу на время, необходимое для написания книги. Профессор Будберг проявил чуткость и не пытался его остановить. Однако мать Юджина пришла в отчаяние. Она так надеялась на академическую карьеру сына! Могла ли она предполагать тогда, какое служение уготовано ее сыну?

Свободный от университетских обязанностей, Юджин с головой ушел в работу. Он кропотливо собирал информацию о причинах, настоящем состоянии и последствиях Богоотступничества человека. Он прочитал невероятное количество книг и журналов. Каждый раз он возвращался из библиотеки, нагруженный книгами, а газетные вырезки занимали у него целые тома.

Изучив тех мыслителей, которые осмелились довести нигилизм до своего логического конца, Юджин пришел к выводу, что нигилизм – это своего рода религия, противоположная христианству с его отречением от земного счастья во имя Царства Небесного. Это религия гуманизма. Она есть прародительница всех философских и социальных течений, призванных к установлению на земле Царства Человека. Немногие зашли в своем отрицании так далеко, как Ницше, но ужасное лицо нигилизма просвечивает через покров внешне благообразных форм, нередко прикрываясь именем Христа.

Юджин решил не использовать свое положение в университете для заработка. Он нарочно выбирал самую грязную, неквалифицированную работу, убирая посуду со столов в ресторанах, работая дворником. Со своим слабым телосложением, он очень уставал. Тем не менее он предпочитал любой физический труд умственному, чтобы не мешать ходу своих мыслей. Он работал на одном месте, пока не удавалось скопить небольшую сумму денег, на которые можно было жить, затем погружался в свою настоящую работу.

Надежд на то, что его книга, замахивающаяся на основы современного сознания, выйдет в свет, не было никаких. Юджин решил, что это будет его жертва Правде, которую он так долго искал. В своем дневнике он писал: «Из огромного количества правдоискателей мы должны сразу отмести тех, кем руководит что-либо иное, кроме снедающей внутренней жажды Правды. Если мы не любили Ее за то, что Она есть, если в нас живет желание хоть как-то Ее использовать на умножение наших земных благ, мы никогда не найдем Ее, и Она не сделает нас свободными».

В 1961 году Юджин серьезно заболел. Врачи признали его заболевание неизлечимым и предсказывали близкую смерть. Хуже всего было то, что по мере того, как усиливалась боль в животе, еще более невыносимой становилась мысль о том, что он не успел оправдать своего существования.

Бродя в таком состоянии по улицам Сап-Франциско, он случайно зашел в художественный магазин, где, рассматривая открытки на витрине, вдруг увидал фотографию Богородичной иконы Сербской. Молитва сложилась сама собой. Она вобрала в себя всю скорбь и смятение души Юджина: «О Богородица Дева, родившая Моего Создателя, сошедшего с небес на землю, чтобы дать нам возможность стать причастниками вечной жизни, сотвори из меня плод, достойный покаяния. Не дай моим талантам пролежать без употребления, но приведи меня под спасительный покров Церкви Сына Твоего и сподоби меня послужить Ему!»

Молитвами Богородицы Юджин выздоровел. Спустя некоторое время к нему пришел неожиданный посетитель. Им оказался русский семинарист по имени Глеб, молодой человек с такими же, как и у Юджина, идеалами. Он тоже хотел послужить Богу и тоже не знал как. Он показал Юджину слайды святых мест русской Америки, где он был на богомолье: Новый Валаам Германа Аляскинского, одинокие русские скиты в Канадской пустыне, монастырь Святой Троицы, женский монастырь Новое Дивеево в Нью-Йорке и другие.

Юджин смотрел на все это в великом изумлении. Он и предположить не мог, что у него под боком существует такая богатая аскетическая традиция, перенесенная православными христианами из России. Глеб был духовным чадом прозорливого отца Адриана Новодиевского монастыря, на руках у которого умер последний оптинский старец Нектарий.

Глеб рассказал Юджину о русских новомучениках, о том, как его отца забрали в лагерь. Как больше он о нем ничего не слышал. Это стоило Глебу многих лет жестоких терзаний и поисков, пока наконец молитвами своего отца-мученика он не обратился к Богу. И вот теперь Божьей волею он попал к Юджину.

Когда слайды кончились, Юджин мог только выдохнуть: «Какое открытие!»

Глеб подошел к иконам. Теперь пришла его очередь изумиться. Рядом с иконой Спасителя висела фотография царя Николая Второго. Это был 1961 год, и большинство знакомых Глебу русских стыдились в то время говорить о царе-мученике. А американский парнишка поместил его изображение рядом с иконой Христа.

– Ты православный?

– Нет, но я хотел бы им стать.

С помощью Глеба и его русских друзей Юджин стал православным. 12/25 февраля 1962 года, в день памяти св. Евгения Александрийского, он был принят в лоно Церкви. В то воскресенье читалось Евангелие о блудном сыне, и Юджин ощущал себя заключенным в крепкие объятия Отца.

По вступлении в общину Юджин в течение недели ощущал во рту удивительно приятный вкус. Ему даже не хотелось есть. В простоте душевной он воображал, что все новокрещеные христиане ощущают нечто подобное. Много позже он понял, что это был знак того, что он угоден Богу.

Он писал Элисон: «Я заново родился во Христе. Я раб Его, и большей радости я не испытывал никогда в жизни».

В 1962 году в Сан-Франциско приехал блаженный архиепископ Иоанн Максимович – последнее связующее звено со Святой Русью. С его приездом православная община, казалось, обрела второе дыхание. На волне энтузиазма возобновилось строительство нового собора, учреждались новые комитеты и братства. В это время Юджин много времени проводил в храме, посещая все утренние и вечерние службы. Теперь каждый раз в церкви он видел, с каким благоговением служит владыка Иоанн, часто включая в службу акафисты и каноны некоторым малоизвестным западноевропейским православным святым, жившим в Нидерландах, Бельгии, Италии, Англии, Ирландии и Франции. Было что-то неземное в этом хрупком, согбенном старце. Юджину было известно, какую аскетическую жизнь ведет владыка Иоанн, и что он имеет дар чудотворения.

Через некоторое время владыка Иоанн стал примечать молодого человека, который не пропускал ни одной службы, сосредоточенно стоя в конце собора и истово молясь. Он предложил ему читать на клиросе. Преодолевая свою природную застенчивость, Юджин вскоре освоился со сложными церковнославянскими текстами. Несмотря на заметный американский акцент, прихожане восприняли его назначение очень тепло, и через некоторое время Юджин читал так, будто делал это всю жизнь.

Всегда уделявший много внимания миссионерской деятельности, владыка Иоанн собрал клир во главе с епископом Нектарием с целью учредить теологическую школу в Сан- Франциско. Занятия проходили несколько раз в неделю, в желающих не было недостатка. Юджин отучился три года и закончил курс с отличием, несмотря на то, что лекции читались на русском языке. После этого школа как-то вдруг прекратила свое существование. Создается даже впечатление, что все было организовано специально для Юджина, как будто Владыка предвидел, что из него получится.

Архиепископ Иоанн благословил Юджина писать небольшие статьи на английском в местный православный бюллетень «Православный вестник». Он неизменно следил за тем, чтобы ни один номер не выходил без статьи его подопечного, звоня порой поздно ночью или рано утром в редакцию, чтобы проверить, поместили статью в верстку или нет.

В 1963 году Юджин стал свидетелем одного драматического события. Владыка Иоанн был вызван в суд по обвинению в растрате церковных фондов. Скоро Юджину и Глебу стало ясно, что часть епископата не только не старается остановить беззаконие, но и активно поддерживает его. Русская община в Сан-Франциско гудела, как пчелиный рой. Суд длился три дня, и каждый день зал заседаний был полон до отказа. Юджин был на всех слушаниях вместе с паствой владыки Иоанна и той частью епископата, которая выступила в его защиту: иерархами Саввой, Леонтием и Нектарием. В конце концов Владыка был признан невиновным, а все свидетельства против него либо ложными, либо недостаточными. Однако люди, близкие к Владыке, видели, как это отразилось на его здоровье.

Во время судебных заседаний в сознании Юджина возникло видение. Ему представился Владыка Иоанн, следующий за Христом на Голгофу. Как и Господь, Владыка был предан на суд архиереями церкви их послушными чадами. Как и Господь: он простил им их грех, не сделал попытки оправдать себя. Этот образ Юджин запомнил до конца своих дней.

Глеб очень беспокоился о своем друге. Ему хотелось устроить все так, чтобы тот мог развиваться самостоятельно. Он прекрасно понимал, каким редким талантом обладал Юджин, но в то же время отлично видел, что он еще не тверд в вере. Юджин должен был непременно реализовать свой потенциал христианского философа. Для этого надо было создать определенные условия.

На пустынном Калифорнийском пляже ясной летней ночью Глеб молился о Юджине. Он просил Бога открыть ему, что делать. Ответ пришел в виде одного слова: книжная лавка. Глеб сразу понял, что это значит. Православная книжная лавка позволила бы Юджину не заботиться о добывании пропитания, а всецело посвятить себя писательской и издательской деятельности, пусть даже и пришлось бы обходиться обыкновенной печатной машинкой.

На следующий день Глеб пришел к другу и рассказал ему и одному знакомому Юджина свой план: организовать братство, которое продолжит дело Православной миссии в Америке, начатой еще монахом Валаамского монастыря Германом Аляскинским, и назвать братство в его честь. Работа начнется с открытия книжной лавки. Это была отличная мысль. В то время в Америке не было книжных магазинов, которые продавали бы православную литературу.

Знакомый Юджина стал горячо возражать. «Вера и деньги – вещи несовместимые! – воскликнул он. – Я не желаю принимать в этом участия!»

Некоторое время Юджин молчал. Затем, переведя взгляд на Глеба, он тихо сказал: «Я верю тебе».

Так было основано Братство Германа Аляскинского, которому предстояло пройти через множество суровых испытаний. И конечно, не будь это дело Божие, оно бы обязательно разрушилось, как бывает со всяким самочинным человеческим начинанием.

28 августа/10 сентября 1963 года архиепископ Иоанн благословил Братство, совершив молебен перед иконой отца Германа Аляскинского, написанной Глебом. Братья также получили благословение и духовную поддержку от архимандрита Герасима, почтенного старца-отшельника Аляскинского Нововалаамского монастыря.

Через несколько месяцев Юджин взял в аренду помещение рядом со строящимся собором, где вскоре открылась книжная лавка «Православные книги и иконы». Братья приняли решение не добиваться каких бы то ни было пожертвований, а существовать за счет собственных заработков. Лавка вскоре стала настоящим центром православия в Америке. Через Братство много американцев пришло к вере. Хозяева с любовью встречали всех приходящих. Они взяли за правило мысленно благословлять каждого входящего и осенять крестным знамением каждого выходящего.

В феврале 1965 года появился и свой журнал – «Православное слово», в котором братья собирались публиковать переводы православных книг на английский язык и смело обличать богоотступничество современности, препятствующее развитию полнокровной христианской жизни. Название журналу дал Владыка Иоанн.

Первые номера выпускались на маленьком печатном станке с ручным набором. Целый день уходил на то, чтобы набрать страницу текста. Это было все, что братья могли себе позволить в то время. Над ними смеялись. Люди не могли понять, почему два неглупых молодых человека с университетским образованием и теологическими степенями за плечами, живя в процветающей Америке, используют средневековый печатный станок. Но Юджину было все равно. Он как-то сказал Глебу: «Душа желает подвига. Только подвиг оправдает нас и нашу работу».

Занявшись изданием журнала, Юджин оставил свой объемный труд «Царство человека и Царство Божие» за неимением времени. Зато теперь, имея в руках такое средство, как журнал, Юджин мог быстро реагировать и давать православную оценку явлениям, интересующим современного человека. «Царству Божию и Царству Человека» не суждено было остаться неоконченным философским трактатом. Незадолго до смерти о. Серафим завершил работу над этой книгой, которая стала одним из наиболее полных конспектов святоотеческой литературы. Она была издана тиражом в 100 экземпляров.

Владыка Иоанн представил братьям полную свободу действий. Он хотел, чтобы они чувствовали ответственность за каждую напечатанную строчку. Владыка говорил, что наступили такие времена, когда каждый христианин должен сам твердо стоять на ногах.

В 1965 году владыка Иоанн отслужил в соборе панихиду по отцу Герману Аляскинскому. В проповеди Владыка сказал, что, несмотря на то, что отец Герман еще не канонизирован, он все же святой, ибо творит чудеса. «Если хотите увидеть живое чудо, сотворенное им, зайдите в маленькую книжную лавку рядом с собором. Там вы увидите отражение Валаама – кропотливую работу на ниве Христовой».

Юджин и Глеб смутились от того, что Владыка сравнил их скромный труд с центром паломничества со всей России. В то же время оба поняли, что Владыка говорил о будущем. Значит, лавка – лишь ступень, а что дальше?

Незадолго до смерти архиепископ Иоанн заглянул в Братство. Уже уходя, он внимательно посмотрел на Юджина и сказал: «Мне кажется, что в Калифорнии будет миссионерский православный монастырь».

20 июня/2 июля 1966 года Владыка Иоанн почил о Господе, отслужив литургию в Сиэтле (Вашингтон). Проводы состоялись в Сан-Франциско. Юджин и Глеб читали псалмы. Все присутствовавшие чувствовали важность и величие происходящего. В своем дневнике Юджин писал: «Казалось, мы присутствуем не на похоронах умершего иерарха, а на открытии мощей новоявленного святого». Ходатайством Владыки Иоанна над обращавшимися к нему за помощью стали совершаться бесчисленные чудеса. Они не прекращаются и по сей день. Юджину и Глебу было поручено расследование и публикация этих чудес. Эта работа доставляла им особенную радость, ведь они служили распространению почитания их любимого архипастыря во всем мире.

Мысль о монашестве все чаще приходила к молодым людям. Они много говорили об этом. Больше всего их привлекал подвиг пустынножительства, который проходили многие прославленные святые на Севере России, достигшие истинно ангельской жизни еще на земле, отбросив всякую мирскую суету и попечение и соединившись с Единым Богом среди дикой природы. Братьям хотелось хоть отчасти попробовать такой жизни, наполненной тишиной и молитвой, непрерываемой мятежным шумом мира.

В июле 1967, спустя год со смерти Владыки Иоанна, братья причастились Святых Даров в кладбищенской церкви, неподалеку от его могилы. А вскоре они нашли кусок земли, пригодный для монашеской жизни. Он находился на поросшем лесом холме под названием Нобл Ридж в нескольких милях от небольшого городка Платина в Северной Калифорнии. Стоя на вершине горы, братья любовались девственной природой. Глеб заметил, в каком странном состоянии находится Юджин. Об этом говорили выражение его лица и необычайный, отрешенный взгляд. Внезапно Глеб понял: это было то место, где Юджин хотел умереть.

За землю запросили больше, чем братья могли дать. На другой день случилось маленькое чудо: Юджину предложили место чтеца с окладом 100 долларов в месяц – ровно столько, сколько просили за землю. В этот момент Юджин как раз шел на могилу к своему учителю. Братья поняли, что Владыка и на том свете не оставляет их своими молитвами. Много лет спустя они узнали, что во время своего последнего путешествия в Сиэтл он остановился в Северной Калифорнии и долго стоял, крестя в воздухе в западном направлении и благословляя окрестности. Оказалось, что это место находится недалеко от монастыря, основанного братьями.

В 1969 году, в праздник Успения, братья перебрались в свою пустыньку, где они, продолжая выпускать Православное слово и другие издания, вели суровую монашескую жизнь, исполняя все положенные службы и черпая вдохновение в чтении святых отцов на русском языке.

Жизнь в лесу была лишена всех современных удобств. За водой, например, ходили за две мили. В краткой истории братства Юджин писал: «Все видимые неудобства и недостатки места, милостиво предоставленного братьям ходатайством Владыки, оказались преимуществом, способствовавшим трезвенной духовной жизни. Отсутствие электричества и телефонной связи обеспечивало максимальную изоляцию от мира, недостаток воды и других удобств придавал жизни аскетический оттенок, чего невозможно представить в искусственных условиях, в которых живет большинство современных людей. Жизнь на природе, особенно в зимнее время, вдохновляет веру и приучает к терпению, случающиеся здесь обильные снегопады учат не надеяться чрезмерно на собственные силы. В целом вы получаете, правда весьма отдаленное, представление о том, в каких условиях жили первые христианские подвижники».

В 1970 году братья приняли участие в канонизации их покровителя – Германа Аляскинского. Они же помогали в составлении службы новому святому. Несколько месяцев спустя, в день памяти св. Назария Валаамского, они были пострижены в монашество – Юджин – с именем Серафима Саровского, а Глеб – с именем новопрославленного св. Германа. Руководителями в их монашеской жизни стали епископ Нектарий Концевич, ученик последнего оптинского старца Нектария, и архимандрит Спиридон Ефимов, близкий друг владыки Иоанна.

«Как я рад умереть для мира», – сказал отец Серафим своему другу в тот день. Теперь им стало ясно, почему Владыка назвал их братство отражением Валаама. Оба отца чувствовали, как сильно изменилась их жизнь, как в сердце больше разгорелось жгучее пламя Божественной любви.

Но с монашеским утешением не замедлили прийти и монашеские скорби. Новый правящий архиепископ Сан-Францисский Антоний оказался скорее политиком, чем духовным учителем, каким был архиепископ Иоанн. Он хотел завладеть скитом, отослав монахов служить приходскими священниками. Он также делал попытки изменить название Братства, которое благословил владыка Иоанн, контролировать издание «Православного Слова» и перевести монастырскую землю в свою личную собственность. Отец Серафим терпеливо отражал все его поползновения. С благословения епископа Нектария и архимандрита Спиридона он решил придерживаться принципа монашеской независимости. «Паче всего, – говорил им епископ Нектарий, – сохраняйте все то, что благословил владыка Иоанн. Это ваша прямая обязанность».

Благодаря влиянию епископа Нектария архиепископ Антоний отступил от братьев, но отец Серафим пережил сильное душевное потрясение, видя, как близка была к распаду община, создаваемая с такими трудностями. Горше всего было сознавать, что гонения происходили со стороны православного архиерея, прямого наследника апостольского служения. В своем дневнике он записал: «Меня постигло величайшее разочарование».

Отец Серафим радовался каждому дню, проведенному в своей лесной келье. Его сердце было переполнено благодарностью к Богу, часто он останавливался, чтобы поцеловать или благословить деревья. «Природа – это тайна, – говорил он. – Бог создал ее для нас, и в ней отразилась вечность. Он жил как будто в будущем веке. Сама идея такого отношения к природе пришла к нам из Рая, ведь там росли деревья, не знающие ни старости, ни тления. Проходя узкий путь покаяния и невидимой брани, отец Серафим надеялся достигнуть Царства Божия, от начала положенного в наследство человеку. По мере того, как он внутренне очищался от греха, оно расцветало в его сердце благоуханными цветами духовности.

Отец Серафим сам выстроил себе келью на склоне горы и назвал ее Оптина. Он был чрезвычайно прост в обращении. Проходя стезю внутреннего делания, он не тратил время на пустые разговоры и редко выражал собственное мнение по какому-либо вопросу. Отметая от себя всякую суету, он старался удерживать мысль в горних сферах и всем сердцем стремился к достижению своего настоящего отечества.

Кроме исполнения всех служб, отец Серафим ежедневно читал святых отцов. Как преданный сын, он старался исполнять их заветы и следовать их боговдохновенной мудрости. Если возникали вопросы, он обращался за разъяснением к своим духовным наставникам, среди которых были отец Михаил Помазанский, последний живой выпускник Киевской духовной академии, Елена Концевич, племянница Сергея Нилуса и духовная дочь Феофана Полтавского, и архиепископ Аверкий Джорданвильский, к которому рекомендовал обращаться Владыка Иоанн по всем теологическим вопросам.

Подражая святым отцам образом жизни, он старался подражать им и в вере. Живя их мыслями и чувствами, он дерзновенно уподобился им, сделавшись пророком современного мира и первым американским подвижником Православной веры. Он достиг этого, соединив свой ум и чувства в едином стремлении к Богу, умягчив свою душу подвигом слезного покаяния.

Работая в своей простенькой келье, часто при свечах, отец Серафим создал целый сериал христианской апологетической литературы, не имеющей аналогов в мире. В работе, целью которой было донести до людей свет истинного христианства, он был беспощаден к себе. Он говорил, что с радостью отдал бы жизнь за это. Он предупреждал: «Спешите работать Господу, уже позже, чем вы думаете».

Подборка статей из «Православного Слова» составила новую книгу, которая и была издана. Среди книг, выпущенных Братством св. Германа, были книги о святых русского Севера, святых древней Франции и святом Паисии Величковском. Все они стали духовной классикой XX века. Но еще большее влияние на развитие Православия сыграли книги, написанные самим отцом Серафимом.

Читая их, прежде всего поражаешься ясности мысли, не замутненной плотским мудрствованием. Всегда внимая великой науке трезвения, о. Серафим понимал всю опасность неоднозначных высказываний, на которые так легко улавливается человек, ослушавшийся своего Создателя, и избегал их. Отвергнув нравственные догмы мира, он отвергся интеллектуального рабства идеалам мира. Он говорил, как человек, свободный от всякого лукавства, имеющий дерзновение беседовать с ангелами. Его голос был голосом пророка из прошлого, доступный в своей поистине евангельской простоте всякому: молодому и старому, образованному и необразованному.

Проникновение отца Серафима в тайны будущего придавало его творениям апокалипсический характер. В двух своих основных трудах он говорит о знамениях перед концом света и о том, что ждет человека в загробной жизни.

Книга «Православие и религия будущего» рассматривает феномен так называемого «нового религиозного сознания», готовящего почву для появления экуменической религии Антихриста. Эта тема разрабатывалась им и раньше, в книге «Царство человека и Царство Божие», но теперь его подход стал менее абстрактным и более практическим. К тому же за это время накопилась масса материала об экуменических течениях во всем мире, да и отношение отца Серафима стало более ясным, оперевшись на прочный фундамент определения духовности святыми отцами. Он по порядку перебрал все модные, особенно среди молодежи, течения, такие, как: йога, дзен-буддизм, тантризм, трансцентальная медитация, харе кришна, НЛО и харизматическое движение. Познакомив современного читателя со свидетельством святых отцов о похожих явлениях, происходивших в разные исторические эпохи, он сбросил с них личину новизны и привлекательности и вынес каждому беспристрастную оценку. Параллели, проведенные им между современной «духовностью» и духовным опытом святых отцов, казались убедительными даже его противникам. Особенно удачным получилось сравнение контактов с НЛО с общением с падшими ангелами в прошлом.

Написанная еще в 1975 году, эта книга оказалась пророческой, как и предсказывал о. Серафим. Сегодня мы являемся свидетелями повсеместного бурного развития экуменизма.

В другой книге – «Душа после смерти», – отвечая на растущий в обществе интерес к загробной жизни, о. Серафим на основании врачебных летаргических и предсмертных состояний изложил двухтысячелетнее христианское учение о разлучении души и тела в реалиях духовного мира. Когда в 1980 году книга увидела свет, многие были искренне удивлены, узнав о том, что в действительности подразумевает Церковь под словами «загробная жизнь», «ангелы», «злые духи», «рай и ад». Он написал об отличии истинного духовного знания от состояний, переживаемых оккультистами, о духах, с которыми многие современные люди вступают в контакт, сами того не подозревая. Подобно св. Игнатию Брянчанинову, обличавшему спиритизм, отец Серафим обличил современную парапсихологию.

Все внимательно читавшие эту и другие книги отца Серафима начинали понемногу принимать духовную жизнь более серьезно. Многих меняла настойчивая мысль о духовной битве, происходившей на земле в душе каждого человека, где ставка – его вечная жизнь, а единственный путь спасения – исполнение заповедей в страхе Божием.

Некоторые произведения о. Серафима, такие, как «Божественное откровение человеческому сердцу», «Царство Божие и Место Августина Блаженного в Православной Церкви», были изданы лишь после его смерти. Многие произведения до сих пор существуют в рукописях, отдельных статьях и магнитофонных записях. Среди них: «Современные подвижники», «Православное толкование на книгу Бытия», «Толкование на книгу пророка Даниила», «Типикон», «Святые отцы и православная духовность», «Богоотступничество и Нигилизм».

В своем миссионерском служении отец Серафим не забывал о России. Кроме печатной продукции на английском языке, Братство св. Германа Аляскинского издало около 20 наименований книг на русском, среди которых Сергей Нилус «На берегах Божьей реки», том 2-й, «Знание о Боге», «Дивеевская хроника», схимонах Зосима, 2-томник «Хроники прославления блаженного Иоанна» и «Жизнь оптинских старцев» в 8 томах. К сожалению, скудные средства, на которые существовало Братство, ограничивали тиражи. Каждая русская книга выходила в среднем в 100 экземплярах.

Дни и ночи проводил отец Серафим, кропотливо набирая русский текст. Однажды отец Герман пришел в глубокое умиление, наблюдая за тем, как отец Серафим набирал книгу о Владыке Иоанне. Его вдруг поразила мысль о том, какой должна быть любовь, заставляющая человека проделать такую огромную работу, чтобы верующие в СССР смогли прочитать о своем же подвижнике на своем языке. «Россия дала нам очень много, – сказал о. Серафим. – Россия дала нам духовный виноградник. Теперь мы возвращаем ей плоды, выращенные в этом винограднике».

Как никакая другая страна, Россия смогла оценить талант отца Серафима. С не меньшим терпением, в вопиющей бедности, русские переводили и размножали его книги машинописным способом. Имя Серафима Роуза стало известно верующим от Пскова до Иркутска. При жизни отца Серафима никто и предположить не мог, как духовно изголодалась Россия. В современной Америке вряд ли найдете вы такое терпение.

В 1977 году отцы Серафим и Герман были рукоположены во священники. Во время церемонии нельзя было не заметить невероятного напряжения, написанного на лице у Владыки Нектария, совершавшего таинство. Он весь покраснел. По лицу стекали капли пота. Отец Герман в ужасе смотрел, как Владыка возложил руки на голову отца Серафима. «Если бы я только мог передать... передать – и умереть!» – прошептал епископ. Он усердно молился, чтобы Бог вдохновил нового священника продолжить апостольское служение, воспринятое когда-то им самим. Он помнил предсказание оптинского старца Нектария, которое услышал во время посещения монастыря в молодости, о духовном голоде, грядущем на землю. Теперь все свои надежды он возлагал на хрупкого человека, склонившегося перед ним в алтаре. В напутствие владыка Нектарий сказал отцам: «Неважно, сколько вас – десять или всего двое. Радуйтесь, ибо вы служите Господу Богу. Вы на правильном пути».

Вместе со принятием священства появились и новые обязанности – духовно окормлять приходящих в обитель паломников и наставлять их в истинной вере. В 1977 году отцы основали Летнюю школу паломника имени св. Германа, в программу которой входили службы, лекции и крестные ходы. Для желающих развиваться дальше была основана Нововалаамская богословская академия, интенсивный недельный курс, дающий верующим основные положения православного мировоззрения. Многие из окончивших такой курс пополнили ряды духовенства без какого бы то ни было дополнительного богословского образования.

В следующие пять лет, отведенные Богом отцам Серафиму и Герману, они окрестили в православную веру более сотни человек. Вскоре перед ними встала задача организации небольших приходов в Северной Калифорнии и Орегоне. Отцу Серафиму часто приходилось выезжать туда по пастырским нуждам. Нелегко давались о. Серафиму такие поездки, но он безропотно переносил все, несмотря на то, что ему самому хотелось лишь уединенной молитвы. Он говорил: «Все, что дает нам Господь, мы должны принимать с благодарностью и стараться справиться с задачей в меру наших сил. Каждый день приносит новую борьбу и вместе новую возможность послужить Богу и исправить нашу молитву».

Один новокрещеный христианин из паствы о. Серафима вспоминал, как тот служил литургию в их крохотной приходской часовенке: «Не помню, почему, но литургию служили ночью. Когда отец Серафим повернулся к нам от святого Престола со свечой и Евангелием в руке, мне подумалось, что вот так оно, наверное, было и в катакомбах первых христиан, так же сейчас молится гонимая церковь в России. Отец Серафим наставлял нас в проповедях, чтобы мы «употребляли усилие», несли безропотно каждый свой крест. Он говорил нам: «Не думайте о себе высоко, не оправдывайте свои слабости и пороки. Старайтесь видеть себя такими, какие вы есть на самом деле. Наипаче же любите друг друга». Отец Серафим раскрывал нам Христа словом и делом».

Много сил отнимали заботы о послушниках, поступавших в монастырь. Отец Герман взял на себя настоятельство, а отец Серафим стал духовником братии. По уставу исповедь проходила ежедневно. После вечерней службы братия, один за другим, открывали помыслы отцу Серафиму, получая от него простое и полное любви слово назидания. Поздно ночью, когда все уже спали, отец Серафим приклонял колена в алтаре в слезной молитве за своих духовных чад.

Иногда в монастырь за утешением и наставлением приходили женщины. Вскоре возникла потребность в женской обители. Решение было принято в 1980 году, когда братия купили кусок земли в 12 милях от монастыря. Будущую обитель было решено назвать в честь блаженной Ксении Петербургской. Женщины оказались более приспособленными к пустынной жизни, чем мужчины. Спустя некоторое время новую обитель было не узнать, так там было уютно и красиво. Исповедовал сестер о. Серафим. Прежде всего он наставлял их жить в мире и согласии между собой.

В своем миссионерском служении отец Серафим не возлагал особых надежд ни на людей, ни на проекты, ни даже на церковные власти. Он говорил: «Все внешнее может оказаться фальшивым». Незадолго до смерти он сказал: «В конце концов все официальные институты поклоняются Антихристу». Он надеялся на одного только Бога, чудесным образом спасающего свои создания и приводящего их к твердой вере из житейских бурь и безвыходных ситуаций. Отец Серафим умер в тихой радости о том, что дело спасения людей находится в деснице Божией.

По мере того, как отец Серафим набирался духовного опыта, он все яснее понимал, что мешает современному христианину в деле стяжения Святого Духа. В своих обращениях к американцам, принявшим православие, он увещевал их не поддаваться соблазнам «красивого» мира телевидения, рок-музыки, обличал современные удобства и развлечения, и весь американский образ жизни в целом, который ведет к забвению Бога и мешает сосредоточиться на серьезных духовных вопросах. Он говорил, что Диснейленд – своего рода духовный американский ГУЛАГ.

Как-то он сделал такое наблюдение. Выходцы из православных семей имеют терпение, но им не хватает рвения. Новообращенные имеют последнее в избытке, зато не имеют терпения. Христианин должен совмещать в себе и то, и другое. Ключом к стяжанию рвения является постоянство в молитве, которое «помогает нам бороться против подступающего со всех сторон материализма». Следуя наставлениям отца Адриана, отец Серафим благословлял мирян устраивать небольшие домашние церкви и молиться в положенные часы, если нет возможности пойти в храм.

В последние годы отец Серафим активно проповедовал «христианство сердца». «Мы не можем быть одновременно христианами и в то же время быть черствыми, холодными и правильными. Православие учит другому», – говорил он. В «Православном Слове» он часто выступал против экуменизма, обновленчества и всех вообще компромиссов веры. С другой стороны – он с горечью признавал существование другой крайности, готовой превозноситься тем, что она обладает Истиной, и обвинять своих православных братьев в ереси и безблагодатности. Подобно врачу, отец Серафим установил диагноз этого заболевания: сверхправильность, которую Апостол назвал «рвением не по разуму». Один такой сверхправильный священник как-то написал о. Серафиму в письме, что нельзя посылать продукты и одежду голодающим православным в Африке. Потому-де, что они придерживаются нового календарного стиля.

Следуя учению св. Иоанна Кассийского, о. Серафим считал, что православные христиане должны идти «царским путем», не уклоняясь ни в компромисс, ни в сверхправильность. Не всем это нравилось. Экуменисты вообще считали его опасным фанатиком, а сверхправильные люди обвиняли его в предательстве Православия. Много злословий претерпел о. Серафим. Его ругали печатно и непечатно, в лицо и за спиной.

Он считал, что на изнеженного западного обывателя может оказать сильное воздействие рассказ о российских новомучениках. Вместе с отцом Германом он тщательно собирал информацию по этому вопросу, находя и переписываясь с живыми свидетелями событий. В результате проделанной работы вышла объемная книга (650 стр.) под названием «Святые русских катакомб». Из всех книг, написанных на эту тему, это была наиболее полной и подробной. Отцы Серафим и Герман также приняли участие в написании службы русским новомученикам, канонизация и прославление которых состоялись в 1981 году.

Отец Серафим радовался всякому сообщению из России о возрождении там духовности. Он верил в то, что это случится, и считал, что это будет центральным событием второй половины XX века. В последние годы жизни он был погружен в мысли о будущем России, которое воспринимал в свете пророчеств русских святых. В результате появилась статья «Будущее России и конец мира»⁸⁰.

Он также много писал о современных исповедниках веры, таких, как старец Таврион, глинский отшельник, о. Дмитрий Дудко, и всегда вставал на защиту от нападок сверхправильных людей.

Много раз о. Серафим получал небесное заступничество и утешение от своего почившего духовного отца – Владыки Иоанна. Однажды, отслужив литургию, он вручил большую сумму денег одному послушнику, брату Григорию, который собирался идти в магазин. Набив рюкзак продуктами, тот в ужасе обнаружил, что деньги исчезли. Позвонив по телефону отцу Серафиму, он получил благословение вернуться в храм. Там его встретил о. Серафим, который, подошел, указал на его нагрудный карман и сказал: «Они здесь. Так сказал Владыка Иоанн. Ты ведь забыл помолиться ему?» Деньги и правда были там. Отец Серафим утешил брата и рассказал ему, как после телефонного разговора он склонился перед портретом блаженного Иоанна, прося его помочь отыскать деньги. «Вот так, – заключил брат Григорий, – искушение может послужить проявлению святости и благодати».

Отец Серафим ненавидел грех духовной гордыни. Он не хотел называться старцем и не любил, когда к нему проявляли чрезмерное уважение. Таково было его смирение и трезвение, что есть все основания полагать, что уже в этой жизни отец Серафим вкусил райского блаженства.

Однажды, во время чтения канона в воскресенье, один из алтарников видел отца Серафима сияющего небесным светом. Он ничего не понял тогда. Лишь потом, прочитав о похожем случае со святым Серафимом Саровским, он понял, свидетелем какого чуда стал когда-то.

В 1982 году, накануне праздника Преображения, отец Серафим с братией совершали крестный ход на вершину горы, где над пропастью возвышался большой крест. Там процессия встретилась с сестрами из скита блаженной Ксении. Ночное небо было усыпано звездами. Отец Серафим в белом облачении подошел ко Кресту и сделал всем знак погасить свечи. Минуту он молчал, глядя то в темную пропасть, то в звездное небо, затем начал: «Слава Царствия Божьего открывается ищущим его не сразу, но постепенно и как бы неясно, сквозь туман. Вполне достигнуть нашей цели мы сможем лишь на небе в будущей жизни. Но для этого нам надо всем сердцем и помышлением возжелать его в этой жизни, отбросить всякую суету и страсть, мешающие осознать цель нашей жизни и склоняющие нас к миру дольнему и падшему. Будем же всегда стремиться достигнуть небесного нашего отечества. Будем стремиться к звездам, как говорил святой Герман».

Никто тогда не думал, что это его последняя проповедь. Через несколько дней у него начались сильные боли в животе. Он не издал ни звука, чтобы не привлекать внимания к своей болезни, лишь затворился в келии и долго молился. Однако вскоре, когда его болезнь все-таки обнаружилась, братия настояла на том, чтобы он был помещен в больницу. После операции врачи предупредили о возможном летальном исходе. Об этом стало известно многочисленным духовным чадам отца Серафима, которые стали стекаться со всех концов страны в его больничную палату. Днем и ночью продолжалось духовное пение у его постели. Сколько было плача и горячих молитв! Духовные чада отца Серафима предчувствовали скорое сиротство. Но к печали примешивалась радость. Ни у кого не было сомнений в том, что ждет отца Серафима за порогом смерти. Как будто раздвинулись больничные потолки и открылось видение вечности.

Здесь, в последние дни жизни, духовное золото отца Серафима прошло последнее очищение страданием. Он был привязан к постели, будто пригвожден ко Кресту. Его члены содрогались от боли. Он хотел сказать отцу Герману об откровении, полученном им от Владыки Иоанна, но не смог. Помешали слабость и кислородные трубки во рту. Ему оставалась лишь молитва, последняя молитва, творимая в земной оболочке. Отец Герман был уверен, что за свои предсмертные страдания о. Серафим получит от Бога мученический венец.

Пришел священник со Святыми Дарами. После чтения Евангелия священник благословил им распростертое тело отца Серафима. Неожиданно отец Серафим, собрав все уходящие силы, приподнялся поцеловать священную книгу, открывшую ему Божественную премудрость. Все плакали. Присутствовавший там оглашенный позже признался, что эпизод произвел на него столь сильное впечатление, что он отбросил все сомнения относительно своего крещения.

20 августа/2 сентября отец Серафим отошел ко Господу. Ему было 48 лет. Как написано в Книге Премудрости Соломона: «Достигнув совершенства в короткое время, он исполнил долгие лета, ибо душа его была угодна Господу, потому и ускорил он из среды нечестия» (Прем.4:13).

Тело отца Серафима перенесли в монастырь, чтобы предать его земле на святом месте. Три дня, пока гроб находился в церкви, поток посетителей не уменьшался. На его холодных устах как-то естественно образовалась такая спокойная, блаженная улыбка, что казалось, что лицо излучает свет. Вопреки монашескому правилу его оставили лежать открытым. И в гробу он выглядел живым, только моложе, и это так трогало приходящих, что они старались как можно больше времени провести в церкви. Детей невозможно было оттащить от гроба.

Во время похорон церковь едва вмещала всех желающих. Все хотели последний раз поцеловать благословенные руки, написавшие столько душеспасительных книг, статей и церковных служб. Во время выноса гроба одна из женщин по имени Елена удостоилась видения. Она видела отца Серафима, сияющего небесным светом, над гробом, кадящего в сторону алтаря.

Спустя 40 дней в монастырь прибыл епископ Нектарий, который после литургии пропел величание: «Величаем тя, преподобие отче наш Серафиме, и чтим святую память твою, наставниче монахов и собеседниче ангелов». В проповеди он назвал отца Серафима святым праведником.

По молитвам отца Серафима начали совершаться чудеса. Одна женщина страдала от сужения сосудов и готовилась к ампутации ноги. В большом пальце уже началась гангрена. Помазав больное место маслом из неугасимой лампады над усыпальницей отца Серафима, она совершенно исцелилась. Похожий случай произошел с женщиной, у которой врачи обнаружили рак шеи.

Люди, просившие в молитвах заступничества отца Серафима в какой-либо скорби, обретали душевное спокойствие. Чудеса происходили также с людьми, искавшими истинную веру. Один человек, избранный духовным наставником большой общины христиан, основанной на экуменических идеях, стал задумываться о том, чтобы дать своей пастве более твердое духовное основание. Среди большого количества проштудированных им книг были книги отца Серафима. Проходили дни, недели, и мысль об отце Серафиме не покидала его. Эта мысль настолько ему досаждала, что он в конце концов сел за изучение Православной веры. Он нашел отца Германа. Позже он и его многочисленная паства (около 1 000 человек) перешли в Православие, оставив свои прошлые заблуждения.

Земная жизнь отца Серафима – это история духовного томления, борьбы и подвига, закончившаяся у Славного Престола Божия в Царстве Небесном, которое составляет уже почти 2000 лет упования всех христиан. Его жизнь вдохновляет всех христиан, желающих сильнее разжечь огонь истинной веры.

Отец Серафим воспитывался в той же атмосфере нигилизма, материализма и гуманизма, что и большинство наших современников. И все же ему удалось прорваться сквозь путы всех соблазнов и заблуждений его среды. Милостью Божией он не только нашел драгоценную жемчужину Православия, но и использовал ее с таким доходом, что, надеемся, получит должное воздаяние от Господа. Подчиняя все свои дарования одной цели – служению Богу, он делал все, что было в его силах, чтобы привести людей к поклонению в духе и истине, к вере наших предков.

Отец Серафим был не просто современным толкователем Священного Писания. Он был и есть прочный мост, соединяющий оторванного от корней современного человека с духовным наследием Православия.

Сегодня, когда многие христиане ни холодны, ни горячи к своей вере, так же как атеисты – к своей, когда большинство человечества уже потеряло тот идеал, ради которого стоит отказаться от обещаний земного счастья, когда все желают объединиться для одной лишь цели, которую Достоевский удачно назвал «спасением собственной шкуры», когда вот-вот наступит эфемерное единство Царства Антихриста, слова отца Серафима, завещанные нам, превращаются в пламенный меч, Меч Истины Господа нашего Иисуса Христа, сказавшего: «Я есть Путь, и Истина, и Жизнь», закаленный в кузнице терпения скорбей. Книги отца Серафима отнимают у нас возможность чувствовать свою значимость, поднимают нас от духовной спячки. Если бы все его произведения нужно было выразить в нескольких словах, возможно, это были бы такие слова: «Братья и сестры! Несите свой крест с терпением и благодарностью. Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными».

Монах Дамаскин, монастырь св. Германа Аляскинского, Калифорния, 1990 год

Отец Серафим вдохновлял тысячи людей. Некоторые его проповеди принадлежат к самым вдохновенным из сказанного на английском языке. Он всегда советовал:

«СУДИТЕ СЕБЯ. НИКОГДА НЕ ИЗВИНЯЙТЕ СЕБЯ. ЕСЛИ ВЫ ДОЛЖНЫ ИЛИ ДУМАЕТЕ, ЧТО ДОЛЖНЫ ПОДДАТЬСЯ СЛАБОСТИ, ТО НЕПРЕМЕННО РАССМАТРИВАЙТЕ ЭТО КАК СЛАБОСТЬ И ГРЕХ. НО УМЕЙТЕ ВИДЕТЬ СВОИ НЕДОСТАТКИ И НЕ СУДИТЕ БРАТА СВОЕГО».

В последнее время своей жизни о. Серафим непрестанно подчеркивал необходимость духовной собранности при подготовке к наступающей борьбе. Казалось, что он чувствует, предвидит надвигающиеся апокалиптические времена. Это было сформулировано одной фразой:

«СЕЙЧАС УЖЕ ПОЗЖЕ, ЧЕМ ВАМ КАЖЕТСЯ».

Отец Серафим сделал во славу Божию и для распространения христианства больше, чем кто-либо другой из рожденных на американском континенте. Да упокоит его Господь со святыми, идеже присещает свет лица Его. Вечная ему память!

Предлагаемые Вашему вниманию главы писались в период разгула атеизма в нашей стране. Сегодня, когда главный ориентир в политике направляется в сторону Америки, неизбежно повторяются и духовные ориентиры, которые основаны на неправославных ложных религиях. А потому, сказанное иеромонахом Серафимом двадцатилетия назад, становится откровением сегодня.

В прошедшие века – например, в России XIX в. – православное мировоззрение было частью православной жизни и поддерживалось окружающей действительностью. Даже не было нужды и говорить о нем, как о чем-то отдельном – все жили по православному в согласии с окружающим православным обществом. Во многих странах само правительство исповедовало Православие; оно было центром общественной деятельности, и сам Царь или правитель исторически был первым православным мирянином, обязанностью которого было подавать своим поданным пример христианской жизни. В каждом городе были православные церкви, и во многих из них службы совершались ежедневно утром и вечером. Монастыри были во всех больших городах, во многих меньших городах, за их пределами, в деревнях, в удаленных и пустынных местах. В России было более тысячи официально зарегистрированных монастырей, не считая других общин. Монашество было общепризнанной частью жизни. Действительно, в большинстве семей кто-нибудь – сестра или брат, дядя, дедушка, родственник– были монахом или монахиней, не говоря уже о других примерах православной жизни, странниках и Христа ради юродивых. Весь образ жизни был пронизан Православием, центром которого, конечно, было монашество. Православные обычаи были частью повседневной жизни. Большинство повсеместно читаемых книг были православные. Сама повседневная жизнь для большинства людей была трудной; им приходилось много работать, чтобы прожить, надежды на жизнь были невысоки, смерть не была редкостью – все это подкрепляло учение Христа о реальности и близости другого мира. В таких обстоятельствах жить по- православному означало то же, что и иметь православное мировоззрение, и мало было необходимости говорить об этом.

Сейчас все изменилось. Наше Православие – это островок среди мира, живущего по совершенно другим принципам, и с каждым днем эти принципы все более меняются в худшую сторону, все более отчуждают нас от него. Многие люди подвергаются искушению разделить свою жизнь на две категории: повседневная жизнь на работе, с мирскими друзьями, в мирских делах, и Православие, по которому мы живем по воскресеньям и в другие дни недели, когда у нас есть для этого время. Но если взглянуть пристальнее, мировоззрение такого человека часто представляет собой странную комбинацию христианских и мирских ценностей, которые на самом деле не смешиваются. Цель этого доклада – показать, как живущие сегодня могут начать делать свое мировоззрение более ценным, делать его всецело православным.

Православие – это жизнь. Если мы не живем по- православному, мы просто не православные, вне зависимости от того, к какой вере мы формально принадлежим.

Жизнь в нашем современном мире стала очень искусственной, очень неопределенной, очень путанной. Православие, действительно, имеет свою жизнь, но оно также не столь уж далеко от жизни окружающего мира, и поэтому жизнь православного христианина, даже когда он действительно православный, не может не отражать ее так или иначе. Какая-то неопределенность и путаница проникли теперь даже и в православную жизнь. Давайте попытаемся взглянуть на нашу современную жизнь, чтобы посмотреть, как лучше могли бы мы выполнить наши христианские обязанности, вести жизнь не от мира сего, даже в эти ужасные времена и иметь православный взгляд на свою сегодняшнюю жизнь, который позволит нам в эти времена выжить и сохранить в целости нашу веру.

Всякого, кто взглянет на нашу современную жизнь в перспективе той нормальной жизни, которую вели люди в прежние времена – например, в России или Америке, или любой западноевропейской стране, – не может не поразить то, насколько ненормальной стала сейчас жизнь. Самое понятие авторитета и послушания, приличия и вежливости, поведения в обществе и частной жизни – все резко изменилось, стало с ног на голову, исключая несколько отдельных групп – обычно христиан, которые пытаются сохранить так называемый «старомодный» уклад жизни.

Но можно спросить, какое все это имеет отношение к нам, старающимся вести, насколько мы можем, трезвую православную христианскую жизнь? Большое! Мы должны осознать, что жизнь вокруг нас, как бы ненормальна она ни была, является тем местом, где мы начинаем нашу собственную христианскую жизнь. Какой бы мы ни сделали свою жизнь, каким бы подлинно христианским содержанием не наполняли ее, она все же несет на себе какой-то отпечаток «мне»-поколения, и мы должны быть достаточно скромны, чтобы признать это. С этого и начнем.

Существуют два ложных подхода к жизни вокруг нас, которые многие принимают, думая, что это и есть образец, как должны поступать православные христиане. Один, наиболее распространенный подход – просто идти в ногу со временем. Этот путь – полное несчастье для христианской жизни, это смерть души. Некоторые могут все еще вести внешне пристойную жизнь без борьбы с духом времени, но внутренне они мертвы.

Так нельзя! Христианин должен отличаться от мира, и это должно быть одной из основных вещей, которые ему следует усвоить как часть своего христианского воспитания. Иначе нет смысла называть себя христианином, особенно православным христианином.

Ложный подход другой крайности – это то, что можно было бы назвать ложной духовностью. Поскольку переводы православных книг о духовной жизни становятся все более и более доступными, а православная терминология по духовной брани все более носится в воздухе, все большее и большее число людей толкует об исихазме, Иисусовой молитве, аскетической жизни, возвышенных молитвенных состояниях и о самых возвышенных из святых отцов, вроде свв. Симеона Нового Богослова, Григория Паламы или Григория Синаита. Очень хорошо знать об этой действительно возвышенной стороне православной духовной жизни и почитать великих святых, которые на самом деле вели ее; но если мы не будем иметь очень реалистического и очень смиренного сознания того, насколько все мы далеки от жизни исихастов и как мы мало подготовлены к тому, чтобы хотя бы приблизиться к ней, наш интерес к ней будет лишь еще одним из выражений нашего эгоцентрического пластмассового мира.

Сейчас есть очень популярные книги на эти темы. Переводит свв. Макария Великого и Симеона Нового Богослова и пытается сделать людей исихастами в их повседневной жизни. Они практикуют всевозможные виды «уединений», обычно «харизматических»; люди вдохновляются Св. Духом (якобы) и пробуют все виды аскезы, о которых мы знаем от святых отцов и которые стоят намного выше того уровня, на котором мы сегодня находимся. Пишут книги «Пустыня», «Молчание» и обо всем, что им хотелось бы ввести в жизнь, таким образом, будто они рекламирует новые конфеты. Это, конечно, очень несерьезно и несет на себе трагическое знамение нашего времени. Возвышенные вещи используются людьми, которые понятия не имеют о том, что говорят. Для некоторых это лишь привычка или времяпровождение; для других, которые принимают это всерьез, дело может обернуться большой трагедией. Они думают, что ведут возвышенную жизнь, а на самом деле они не смогли решить свои личные внутренние проблемы.

Позвольте подчеркнуть вновь, что следует избегать обеих этих крайностей – обмирщения и сверхдуховности, но это не означает, что мы не должны иметь реалистического представления о тех законных требованиях, которые предъявляет нам мир, или что мы должны перестать почитать великих отцев исихазма и пользоваться их разумными поучениями или самим прибегать к Иисусовой молитве в соответствии с нашими обстоятельствами и возможностями. Это лишь должно быть на нашем уровне, ближе к земле. Дело заключается в том (и это сегодня абсолютно необходимо для нашего понимания как православных христиан), что мы должны глубоко понять, в какие времена живем, как на самом деле мы мало знаем и чувствуем наше Православие, как мы далеки не только от святых древности, но даже от простых православных христиан, живших сто лет тому назад или даже одно поколение назад, и как сильно нам надо стремиться, чтобы сегодня просто выжить как православным христианам.

Более конкретно: что мы можем сделать, чтобы приобрести это осознание, это понимание, и как мы можем сделать его плодотворным в нашей жизни? Попытаемся дать ответ на этот вопрос в двух частях: первая касается осознания окружающего мира, который как никогда ранее в истории христианства стал нашим сознательным врагом, а вторая – нашего осознания Православия, которое, большинство из нас знает намного меньше, чем следует, намного меньше, чем нам надо знать, если мы хотим сохранить его.

Занимая такую позицию – видя в миру как хорошее, так и плохое, – мы можем иметь православное мировоззрение, то есть жить с православным взглядом на всю жизнь, а не только на узкоцерковные вопросы. Существует неверное мнение, которое, к сожалению, слишком уж распространено ныне, что достаточно иметь православие, ограниченное церковным зданием и нормальной «православной» деятельностью типа молитвы в определенное время или крестного знамения; в остальном же, согласно этому мнению, можно жить как все, участвуя в жизни и культуре нашего времени без всяких проблем постольку, поскольку мы не совершаем греха.

Всякий, кто понял, насколько глубоко Православие и насколько глубоки обязанности серьезного православного христианина, а также какие обязанности накладывает на нас, какие тоталитарные требования предъявляет нам современный мир, легко видит, как ошибочно это мнение. Или ты православный в любое время каждого дня, в любой жизненной ситуации, или же ты на самом деле вовсе не православный. Наше православие открывается не только в наших строго религиозных взглядах, но во всем, что мы делаем и говорим. Большинство из нас почти не осознает христианской ответственности за мирскую сторону нашей жизни. Человек же с подлинно православным мировоззрением любую часть своей жизни живет как православный.

Спросим здесь поэтому: как можем мы в нашей повседневной жизни питать и поддерживать православное мировоззрение?

Первый и наиболее очевидный путь – быть в постоянном соприкосновении с источником христианского питания, со всем, что Церковь дает нам для нашего просвещения и спасения: церковными службами и святыми Таинствами, Св. Писанием, житиями святых, писаниями свв. отцов. Следует, конечно, читать книги, которые находятся на твоем уровне понимания, и применять церковное учение к своим собственным жизненным ситуациям и обстоятельствам, тогда они окажутся плодотворными, направляя и изменяя нас по-христиански.

Но часто эти основные христианские источники не оказывают на нас полного воздействия или же вообще не воздействуют на нас, потому что мы не занимаем правильной христианской позиции по отношению к ним и к христианской жизни, которую они должны вдохновлять. Попытаемся понять, какой должна быть наша позиция, если мы хотим получить от них подлинную пользу, и если они должны стать для нас началом подлинного православного мировоззрения.

Прежде всего, христианская духовная пища по самой природе есть нечто живое и питающее; если же наше отношение к ней носит чисто теоретический и книжный характер, то мы не получим от нее тех благ, которые она может дать. Поэтому, если мы читаем православные книги или интересуемся Православием только, чтобы получить информацию или чтобы хвастнуть своим знанием перед другими, мы не видим сути; если мы учим заповеди Божии и закон его Церкви только для того, чтобы «правильно» поступать и судить о «неправильности» других, мы не видим сути. Они не просто должны оказывать влияние на наши идеи, но должны непосредственно касаться нашей жизни и менять ее. Во время любого великого кризиса человеческих дел те, кто полагается на поверхностное знание законов, канонов и правил, не могут выстоять. Сильными окажутся те, кому православное образование дало чувство того, что есть подлинное христианство, те, чье православие находится в сердце и способно затронуть другие сердца.

Нет ничего трагичнее, чем видеть человека, выросшего в Православии, имеющего понятие о катехизисе, читавшего жития святых, имеющего представление об общих целях Православия, понимающего некоторые службы – и при этом не осознающего, что же происходит вокруг него. И он преподносит новоначальным эту жизнь в двух категориях: одна – это как живет большинство, а вторая – как православные живут по воскресеньям и когда читают какой-нибудь православный текст. Когда человека воспитывают таким образом, он скорее всего не выберет Православия; оно станет очень малой частью его жизни, потому что современная жизнь очень соблазнительная, слишком многие стремятся к ней, она подменяет действительность – если только человек не был научен тому, как защищаться от его вредного воздействия и как воспользоваться преимуществами того доброго, что есть в мире.

В этом смысле наша позиция должна быть приемлемой и нормальной, т.е. она должна прилагаться к реальным обстоятельствам, а не быть плодом фантазии, ухода от жизни и отказа смотреть в лицо неприятным явлениям окружающего мира. Слишком возвышенное и витающее в облаках тепличное Православие неспособно помочь людям в повседневной жизни, наш мир достаточно жесток и своей грубостью ранит души; мы должны в первую очередь ответить трезвой христианской любовью и пониманием, оставляя исихазм и высшие формы молитвы тем, кто способен их воспринять.

Наша позиция не должна быть и эгоцентричной, а обращаться к ищущим Бога и духовной жизни. Сейчас везде, где есть сложившаяся христианская община, есть искушение превратить ее в общество для взаимных поздравлений и восторгов от наших добродетелей и достижений, красоты наших церковных зданий и утвари, великолепия наших служб, даже чистоты нашего учения. Но истинная христианская жизнь, начиная с апостольских времен, была всегда неотделима от того, чтобы делиться ею с другими. Православие именно поэтому-то и живо, что светит другим и не имеет нужды в учреждении «миссионерского отдела»; огонь подлинного Православия есть лишь нечто, что мы храним для себя и чем мы похваляемся, когда мы мертвые, погребающие мертвых, а именно в таком состоянии и находятся сейчас многие из наших православных приходов, даже те, где много молодежи, если они не вживаются глубоко в свою веру. Недостаточно сказать, что молодежь ходит в церковь. Нам надо спросить, что несут они туда, что выносят они из церкви, и если они не воспринимают Православие всей своей жизнью, тогда напрасно говорить, что они ходят в церковь.

В то же время наше отношение к людям должно быть отношением любви и прощения. Сейчас в православную жизнь вкралась некоторая жестокость: «Это еретик, не общайся с ним», «Этот, возможно, Православный, но с уверенностью утверждать нельзя», «А вот тот явно шпион». Никто не станет отрицать, что Церковь сейчас окружена врагами и что есть некоторые, кто не прочь воспользоваться нашим доверием. Но так было с апостольских времен, и в этом практическом отношении христианская жизнь всегда была чем-то рискованным. Но даже если иногда нами и пользуются, и мы должны проявлять осторожность, все же мы не можем отказаться от нашей основной позиции любви и доверия, без нее мы потеряем основу основ нашей христианской жизни. Мир без Христа недоверчив и холоден, но христиане, напротив, должны быть любящими и открытыми, а иначе мы потеряем соль Христову в себе и станем подобными миру, годными для того, чтобы нас выбросили и попирали ногами.

Немного смирения при взгляде на себя помогло бы нам быть более великодушными и прощающими ошибки других. Мы любим осуждать других за странность их поведения; мы называем их «cuckoos» или «тронутыми новообращенными». Действительно, мы должны беречься по-настоящему неуравновешенных людей, которые могут принести большой вред Церкви. Но какой православный серьезный христианин сегодня немного не «тронутый»? Мы не соответствуем обычаям мира сего, а если и соответствуем им в сегодняшнем мире, то мы уже не являемся подлинными христианами. Подлинный христианин не может чувствовать себя своим в миру и не может не казаться себе и другим немного «тронутым». Во многих странах достаточно придерживаться идеала христианства не от мира сего или креститься взрослым, чтобы попасть в сумасшедший дом, а эти страны торят дорогу всему миру.

Поэтому не будем бояться, что в миру к нам станут относиться как к несколько «тронутым» и будем продолжать хранить христианскую любовь и прощение, которое мир никогда не сможет понять, но в которых в глубине сердца он нуждается и которых даже жаждет. Наконец, наша христианская позиция должна быть – назову по недостатку лучшего слова – невинной. Ныне мир придает большое значение сложности, житейскому опыту, «профессионализму». Православие не придает этим качествам никакой цены, они убивают христианскую душу. И все же эти свойства непрестанно проникают в Церковь и в нашу жизнь. Как часто приходится слышать, особенно от восторженных новообращенных, о желании поехать в большие центры Православия, в соборы и монастыри, где собираются тысячи верующих и разговор повсюду идет на церковные темы, и можно почувствовать, как все же важно Православие. Это Православие есть лишь маленькая капля в ведре, если взглянуть на все общество в целом, но в этих больших соборах и монастырях столько народа, что кажется, что Православие действительно преобладает. И как часто видишь этих людей в жалком состоянии после того, как они удовлетворили свое желание и возвратились из «великих центров Православия» угрюмые и разочарованные, наслушавшиеся мирских церковных сплетен, полные осуждения и озабоченные лишь тем, чтобы быть «православными», «соответствующими» и мирски-опытными в вопросах церковной политики. Одним словом, они потеряли свою невинность, свою неотмирность, были сбиты с толку из-за своей завороженности мирской стороной церковной жизни.

В разных формах это искушение встает перед нами всеми, и мы должны бороться с ним, не позволяя себе переоценивать в Церкви внешнее, но всегда возвращаясь к «единому на потребу» Христу и спасению наших душ от этого рода лукавого. Мы не должны закрывать глаза на происходящее в мире и в Церкви – нам нужно знать это ради самих себя, но наше знание должно быть трезвым, простым и прямодушным, а не усложненным и мирским.

Любому православному христианину, отдающему себе отчет в том, что происходит вокруг, ясно, что мир приближается к своему концу! Знамения времени столь очевидны, что можно было бы сказать, что мир стремительно рушится.

Что же это за знамения?

1. Ненормальность мира. Никогда подобные странные и неестественные проявления и поступки не принимались как нечто само собой разумеющееся, как в наши дни. Лишь взгляните на окружающий нас мир: что пишут в газетах, какие фильмы демонстрируются, что идет по телевидению, что люди считают интересным и развлекательным, над чем смеются – это просто ужасно. И есть люди, которые намеренно способствуют этому всему, конечно, для своей собственной выгоды и потому, что это модно, потому что есть извращенное стремление к подобным вещам.

2. Войны и военные слухи, один более леденящий и безжалостный, чем другой, а все затмевается угрозой немыслимой ядерной войны, которую можно развязать нажатием на кнопку.

3. Повсеместные природные бедствия: землетрясения и появление новых вулканов (новейший из них формируется в Йосемитском заповеднике в центральной Калифорнии), – которые уже меняют характер мировой погоды.

4. Возрастающая централизация информации и власти над отдельными людьми, в частности, представляемая установленным в Люксембурге гигантским новым компьютером, который способен хранить досье на каждого из живущих на земле; его кодовый номер «666», а те, кто с ним работают, прозвали его «зверь». Чтобы облегчить работу таких компьютеров, американское правительство (прим. теперь уже не только американское) предполагает начать выдачу гражданам чеков социального обеспечения с номером (ясно, включающим кодовое число 666), оттискиваемым на правой руке или на лбу – именно это требование будет главным, согласно Апокалипсису (гл. 13), во время царствования антихриста. Конечно, это не значит, что первый, на ком оттиснут 666, есть Антихрист или его слуга, но если это станет повсеместным, то кто сможет устоять? Сначала вы будете привыкать, а потом вас заставят поклоняться ему.

5. Умножение лже-христов и лже-антихристов. Один из кандидатов летом 1982 года потратил, вероятно, миллионы долларов, рекламируя по мировому телевидению свое неминуемое явление, обещая дать в этот момент всем обитателям земли «телепатическое сообщение». Помимо всяких оккультных сил, которые могли быть вовлечены в это событие, нам уже достаточно известно о возможности подачи бессознательных сигналов по радио и особенно по телевидению, а также о том, что по силам любому, обладающему техническими возможностями, врезаться в нормальные радио- и телесигналы, несмотря ни на какие законы против подобных действий.

6. Воистину зловещая реакция на новый фильм, о котором в Америке все говорят и который все смотрят – «Е.Т.», заставивший буквально миллионы внешне нормальных людей выразить свою преданность и любовь к герою, «спасителю из космоса», который, вполне очевидно, является демоном – явное приготовление к поклонению грядущему антихристу. (И, кстати сказать, редактор по вопросам кино официальной газеты Греческой архиепископии в Америке, православный священник, от всей души рекомендовал этот фильм православным людям, говоря, что это замечательный фильм, который может научить нас любви, и все должны посмотреть его. Есть четкое различие между людьми, пытающимися понять, что происходит, и теми, кто просто увлекается общим настроением.)

Можно еще привести примеры и подробности вроде этой, но цель данной публикации не запугать, а пробудить осознание того, что же происходит вокруг. Воистину, сейчас позже, чем мы думаем. Апокалипсис совершается уже сейчас. И как печально видеть христиан, а еще больше – молодых людей, православную молодежь, над головами которых нависает эта немыслимая трагедия и которые думают, что они могут в эти ужасные времена продолжать то, что называется «нормальной жизнью», полностью участвуя в прихотях безумного, самообольщающегося поколения. Поколения, совершенно не подозревающего, что «рай дураков», в котором мы живем, должен вот-вот рухнуть, совершенно неподготовленного к тем отчаянным временам, которые нас ожидают. Сейчас уже вопрос состоит не в том, чтобы быть «хорошим» или «плохим» православным христианином, вопрос сейчас стоит так: сохранится ли наша вера вообще? У многих она не сохранится; грядущий антихрист будет слишком привлекательным, слишком соответствующим тому духу времени, тому мирскому духу, к которому мы стремимся, чтобы большинство людей даже узнало, что они потеряли свое христианство, поклонившись ему.

Но призыв Христа все еще идет к нам; давайте же начнем прислушиваться к нему. Самое ясное выражение этого призыва исходит сегодня от порабощенного безбожного мира, где есть реальные страдания за Христа и серьезность жизни, которую мы быстро теряем или уже потеряли. Один православный священник о. Георгий Кальччу, сейчас умирает в тюрьме за то, что он осмелился призвать семинаристов и студентов отбросить слепую приверженность духу времени и выйти на работу Христову. Высказавшись о пустоте атеизма, он говорит современной молодежи:

«Я призываю вас к куда более высокому взлету, к полной самоотверженности, к акту отваги, бросающему вызов здравому смыслу. Я зову вас к Богу, к Тому, Кто превосходит мир, чтобы вы смогли познать бесконечный рай духовной радости, который вы ищете ощупью в вашем личном аду и который вы ищете даже в состоянии ненамеренного бунта... Иисус всегда любил вас, а теперь у вас есть выбор, чтобы ответить на его призыв. Ответив, вы приуготовляетесь на то, чтобы пойти и принести плод, который сохранится. Чтобы быть пророком Христа в мире, где вы живете. Чтобы любить ближнего как самого себя и сделать всех людей своими друзьями. Чтобы каждым поступком возвещать ту единственную и безграничную любовь, которая возвышает человека от раба до друга Божия. Чтобы быть пророком этой освобождающей любви, которая избавляет от всяких уз, возвещая вам вашу чистоту как только вы приносите себя Богу».

Отец Георгий, обращаясь к молодым людям, которые мало вдохновлялись желанием служить Церкви Христовой, потому что приняли мирское мнение (обычное также и среди нас в свободном мире), что Церковь не есть лишь совокупность зданий или мирская организация, призывает их и нас к тому, чтобы более глубоко осознать, что такое Церковь Христова, и что «формального членства» недостаточно, чтобы спасти нас:

«Церковь Христова жива и свободна. В ней мы движемся и существуем через Христа, Который есть ее глава. В Нем мы имеем полную свободу. В Церкви мы познаем Истину, и Истина сделает нас свободными (Ин.8:32). Вы в Церкви Христовой всегда, когда поднимаете кого-то, или подаете милостыню бедному, или посещаете больного. Вы в Церкви Христовой, когда вы милостивы и терпеливы, когда вы отказываетесь прогневаться на брата своего, даже если он и ранил ваши чувства. Вы в Церкви Христовой, когда вы молитесь: «Господи, прости его». Когда вы честно трудитесь на работе, возвращаясь домой усталым, но улыбающимся, когда вы воздаете за зло любовью – вы в Церкви Христовой. Разве ты не видишь, юный друг, как близко Царствие Христово? Ты Петр, и Бог созидает свою Церковь на тебе. Ты камень его Церкви, который ничто не может одолеть... Построим же Церковь нашею верою. Церковь, которую не сможет разрушить никакая человеческая сила, Церковь, основа которой Христос... Чувствуй брата своего рядом! Никогда не спрашивай: «Кто это?» – Лучше говори: «Это не чужой, это мой брат. Он – Церковь Христова, так же, как и я».

Имея в наших сердцах такой призыв, станем же по- настоящему принадлежать Церкви Христовой, Церкви Православной. Внешнего членства недостаточно, внутри нас должен произойти сдвиг, который сделает нас отличными от внешнего мира, даже если этот мир и называет себя христианским и даже «Православным». Будем же хранить и питать эти качества истинного православного мировоззрения, о которых говорилось выше: живое, нормальное отношение, любящее и прощающее, не эгоцентрическое, сохраняющее нашу невинность и неотмирность даже при полном и смиренном сознании нашей греховности и силы окружающих нас мирских соблазнов. Если мы воистину живем с этим православным мировоззрением, наша вера выдержит ожидающие нас удары и послужит источником вдохновения и спасения для тех, кто еще только будет искать Христа даже среди начавшегося уже крушения человечества.

Сейчас многие говорят, что времена подвигов и монашества прошли. Мы стали немощные, не знаем, как спасать свою душу. Святые отцы говорили, что последнее монашество спасется скорбями. Поэтому мы сейчас ничего духовного делать не будем, а вот, когда скорби придут, тогда и будем спасаться. С одной стороны, как будто бы так и есть. Но... Есть еще и другая сторона. И с этой, другой, стороны нам говорят: нужно что-то делать уже сейчас, чтобы подготовиться к тем скорбям, которые должны когда-то нас посетить. Т. е. пора, по мере своих сил, начинать жизнь духовную. А для некоторых людей – и монашескую. Воспоминания о трех оптинских новомучениках расскажут нам о трех молодых людях, живших такой же жизнью, как и мы, но нашедших в себе силы в наше бездуховное время бросить мирскую суету и стать на монашеский путь. Всех троих Господь сподобил на Пасху получить мученические венцы. Теперь они все в чертогах небесных молятся за нас. Они – наши современники, а это значит, что и для нас не все потеряно, что и для нас есть надежда на спасение, что может возродиться истинная жизнь не по букве закона, а по духу. Ведь Благодать Господня та же, что и раньше. И законы духовной жизни не поменялись. Это мы поменялись так, что нет уже у нас решимости встать на узкий, но праведный путь, ведущий в Царство Небесное. И не нужно унывать и беспомощно опускать руки. И уж если нам трудно подражать древним отцам, то постараемся подражать нашим современникам. Пример оптинских новомучеников – иеромонаха Василия, иноков Трофима и Ферапонта поможет нам в этом и укрепят нас. Вот выписки из их раздумий, писем, случаев из жизни, которые совсем немного приоткрывают завесу их внутреннего духовного мира. Нам всем это будет очень полезно.

«ПРИ БРЕЗЕ СТАНУ, ГОСПОДИ, и восплачу, яко зрю Тя по иную страну вод непроходимых; обрати очи Твои, Спасе мой, и помилуй мя», – это написано отцом Василием 15 ноября 1989 года. Он был еще послушником, Игорем Росляковым, – менее чем через два месяца состоится постриг его в рясофор с именем Василий, в честь великого святителя.

Мы еще не раз обратимся к тем поэтическим церковнославянским текстам, которые начал писать Игорь незадолго до его поступления в Оптину Пустынь. А этот краткий, преисполненный глубокого духовного смысла текст мы привели здесь недаром. Уверовав, Игорь с редким самоотвержением потянулся к Господу – всю свою недолгую жизнь после этого он учился идти по «водам непроходимым». Помогало ему в этом покаяние – плач, одно из существеннейших деланий христианина и, прежде всего, монаха.

Игорь Иванович Росляков родился 23 декабря 1960 года. Отец его, Иван Федорович, был воспитанником детского дома. Во время Великой Отечественной войны он был моряком, а после служил в правоохранительных органах. Это был честный и прямодушный человек, не чуждый веры в Бога. Умер он в 1979 году. Мать Игоря, Анна Михайловна, много лет работала ткачихой на фабрике. Потом вышла на пенсию. Сына своего они крестили вскоре после его рождения.

Семья жила в Кузьминках. Этот пригород не так давно вошел в черту Москвы, и вокруг было много зелени – остатки рощ и садов. Дом, где находилась квартира Росляковых, стоял недалеко от леса, от посадок, окружающих старинный Кузьминский парк, бывшее имение князей Голицыных. Здесь сохранился флигель дворца, художественное чугунное литье оград, проточные пруды, некогда искусно насаженные в английском стиле аллеи... Многие известнейшие деятели русской культуры XVIII и XIX веков бывали тут – историк Карамзин, поэт Жуковский... У входа в парк–церковь Влахернской иконы Божией Матери, реставрация которой началась в 1992 году. В парке много цветов, птиц, благорастворенный воздух.

Учился Игорь в школе № 466, неподалеку от дома. Характер у него был самостоятельный, твердый и ровный. Школьные науки давались ему легко. С третьего класса начал он заниматься в секции водного поло и скоро стал участвовать в соревнованиях. Классная руководительница, преподавательница литературы, вспоминает: «Это был человек одаренный, отмеченный свыше. Ему рано стали знакомы понятия «долг» и «надо». Уже с третьего класса жизнь его была расписана по минутам... Он отсутствовал в школе порой по двадцать дней, уезжая на соревнования. А по возвращении выяснялось, что он уже прошел самостоятельно учебный материал и готов сдать сочинения и зачеты. Это вызывало уважение учителей и впечатляло одноклассников».

После школы он поступил на факультет журналистики МГУ, который окончил в 1985 году. Игорь продолжал заниматься водным поло и, будучи студентом последнего курса, уже стал членом сборной команды СССР. Но он чувствовал, что не спорт его призвание. В нем возгоралась вера в Бога. И хотя внутренняя его жизнь была для посторонних закрыта, близкие к нему люди замечали некоторые перемены, происходившие в нем, впрочем, не умея понять и оценить это по-настоящему.

Со временем многих игроков команды МГУ по водному поло Игорь привел к Богу. Но вот, объездивший много стран, он вдруг попал в категорию «невыездных» за переписку со своими зарубежными друзьями. «Когда уже после гибели о. Василия я со всей моей семьей и еще одним членом нашей команды крестился в Оптиной Пустыни и начал соблюдать посты, – вспоминает О. Ж., – то впервые понял, как непросто поститься, даже если сидишь дома... А каково поститься на ответственных выездных турнирах, где спортсменов кормят в основном мясом, ибо спорт отнимает много сил? А ведь Игорь Великим постом даже рыбы не ел... Мы боялись проиграть, если он ослабеет из-за поста. Помню, сидим мы с ним однажды Великим постом на бортике бассейна в Сухуми, а он говорит: «Главное, чтобы были духовные силы, а физические после придут. Силы дает дух, а не плоть». Как раз после этого у нас был решающий финальный матч... И как же стремительно шел Игорь в атаку, забивая и забивая голы! Мы победили, и пост был оправдан в наших глазах. Помню, купил он себе Библию за границей – и мы стали Библии покупать: тянулись за ним. Конечно, все это лишь потом пригодилось, но хоть по шажочку, а мы шли за ним. Помню, один человек из команды попросил Игоря написать ему какую-нибудь молитву. Игорь написал ее по-церковнославянски, сказав: «Лишь монахи сохранили язык...»

Слово Игоря в команде было решающим. Зайдет дело в тупик, Игорь скажет краткое слово, и все знают – решение принято. Когда началась перестройка и разговоры про демократию, то однажды на собрании команды все тоже заговорили про демократию в спорте и как расширить ее. Говорили-говорили, а Игорь вкратце подвел итог: «Команда – это монархия. И если не подчинить игру единой воле, то какая будет игра?» Он свято чтил память убиенного Государя нашего, Николая II, и нам привил эту любовь».

После соревнований игроков отправляли на месячный отдых к морю, а Игорь уезжал на это время в Псково-Печерский монастырь, где трудился на разных послушаниях. Возвращаясь из обители, Игорь привозил святыни – освященный елей, песочек из пещер, где погребены Псково-Печерские старцы и подвижники.

Бывал он иногда в городе Порхове у иеромонаха Рафаила, служившего там на приходе. Игорь всегда вспоминал о нем с большой благодарностью, так как получил от него немало запавших в сердце духовных наставлений.

Однажды вместо Пицунды забрался он с друзьями в деревенскую глушь где-то в Тверской области и очень рад был пожить попросту, не по-городскому. В это время там похолодало, но он говорил: «Это моя погодка!»

Учителя, друзья, знакомые много рассказывали о нем. Всех случаев и событий, приведенных ими, не перескажешь, но из них ясно вырисовывается образ человека, необыкновенного для той среды, в которой он жил. Где приобрел он те знания, ту культуру глубоко христианскую, которым ни в школе, ни в университете нельзя было научиться? Откуда у него такая нравственная строгость, молчаливость, скромность, душевная красота? Откуда любовь к монастырям, к монашеству? Ведь рос он среди людей, в основном уже духовно обворованных, лишенных православных русских традиций. Господь ему посылал. А тем, что он имел, он всегда делился: у него был дар пробуждать в тех людях, с которыми он встречался, добрые чувства или, по крайней мере, уважение к религии. Даже иные атеисты хватались за голову и задумывались: «Может, мы чего-то не понимаем?..»

Его не видели гневающимся или даже просто чем-нибудь недовольным. Он никого не обижал. Всегда тихий и скромный, он старался смиряться и не вступать в споры, а говорил лишь тогда, когда его спрашивали. Что касается его профессии журналиста, то он получал приглашения сотрудничать в крупных московских газетах, но, зная о зависимости прессы от властей, отказывался.

Во время одной из поездок в Псково-Печерский монастырь Игорь взял благословение на стихотворное переложение некоторых псалмов из Псалтири святого пророка Давида. В книжечке, изданной впоследствии друзьями о. Василия, этих переложений тринадцать. Написаны они были в 1986–1987 годах. Позже стало ясно, что это была подготовка к церковному гимнотворчеству, которое, хотя и оборвалось слишком рано, однако же успело дать первоначальный плод.

Но сначала он искал, что очень естественно и неизбежно. Писал стихи – обычные, рифмованные, но и в них в основном были размышления и переживания верующего человека. Задумал он и роман, краткий план которого сохранился в его дневнике, подготовил к печати сборник стихов, но он так и не был издан. Очень быстро душа его отвернулась от мирского литературного пути. Есть свидетельство, что он не принимал входивших в моду песен на духовную тему, – песен под гитару, которые ему довелось услышать. «Хорошо, – говорил он, – только душевное это, а недуховное. Вот стихами старца Варсонофия даже отчитывать можно». Словом, он, не оставляя пока стихов, подошел, к тому мнению, которое высказывал святитель Игнатий (Брянчанинов): „Мне очень не нравятся... все, все поэтические сочинения, заимствованные из Священного Писания и религии, написанные писателями светскими. Под именем светского разумею не того, кто одет во фрак, но кто водится мудрованием и духом мира... А о духовных предметах надо писать из «знания», содействуемого «духовным действием», то есть действием Духа... Благовестие же Бога да оставят эти мертвецы! Оно не их дело!»

Мирскому человеку нелегко понять, что значит «мудрование»... Мудрование – это образ мыслей, чувствований, желаний, свойственных падшему человеческому естеству, это невозможность подавить в себе мирское, как говорит святитель Игнатий, –«кровяное», потому и привел Игорь Росляков в пример стихи старца Варсонофпя.

О чем же думал в то время будущий о. Василий? Может быть, о том, что надо не бросать писание духовных сочинений, а перейти границу – стать монахом? Тогда все встает на место. Пусть мирское не сразу, не скоро будет преодолено в душе, но истинный монах, духовный воин, постигая тайны невидимой брани, стой в истине Христовой – всегда, день и ночь, а не по временам, как это обычно бывает.

11 марта 1988 года Игорь начал вести своеобразный дневник. Здесь записывал он не столько события своей жизни, сколько размышления о тех путях –«водах непроходимых», – которые ведут к Богу. Начал он с выдержек из Святого Писания и святых Отцов. Среди них отрывок из рассуждения святителя Игнатия о христианстве: «Изучение христианства доказывает со всею определенностью и решительностью истину его. Убеждение, доставляемое правильным изучением христианства, убеждение в существовании всего невидимого, преподаваемое христианством, гораздо сильнее, нежели убеждение в существовании видимого, доставляемое чувствами».

В дневнике записано, что утром 12 марта Анна Михайловна нашла крещальный крестик Игоря, – и вот он его надел – впервые после крещения, бывшего 27 лет назад. «Явный знак Божий, – пишет Игорь. – Во-первых, указующий (может быть, приблизительно) день моего крещения (мать не помнит), – это радостно. Во-вторых, напоминающий слова Христовы: «...возьми крест свой и следуй за Мной», – это пока тягостно».

Великий пост. Игорь на соревнованиях в Тбилиси. Он пишет: «Пост. Познал опытно слова Давида: колени мои изнемогли от поста и тело мое лишилось тука. Господи, спаси и сохрани!» 20 апреля Игорь вернулся в Москву и был на Литургии в Богоявленском соборе. Он часто бывал в храме и так молился, что о нем сказал кто-то, видя его на церковной службе: «Это монах молится».

Хотя он продолжал еще набрасывать рифмованные строки, но большей частью их перечеркивал, оставляя в черновом виде, или сжигал. 22 марта 1988 года был он на выставке живописи Константина Васильева – незадолго до того умершего художника. «Интересно, талантливо, красиво, то есть душевно, – пишет он. – А хочется духа! Людям нравится, говорят – возвращение к истокам (?). Каким? Истоки Руси в христианстве, а не в дремучем лесу. Васильев, видно, увлекался Вагнером (хоронили под его музыку), есть несколько работ о Нибелунгах. Потому и в картинах о Руси – тот же языческий привкус (глаза). Соколиный взгляд, волчьи глаза. А хочется побольше доброты, любви, милосердия. Но тут уже Христос: милости хочу, а не жертвы».

Игорь размышляет почти одновременно о православном богослужении и о «трех видах искусства» (литература, музыка, художество). Приходит к выводу, что «слово сильнее, чем звук и цвет... Слово – достояние человека и явление его божественной сущности... «Слово было Бог». Не звук, не цвет, а Слово!!! Иначе евангелисты должны были написать симфонии или картины, чтобы возвестить о Христе... Осмысливаем – значит сравниваем. С чем? Со словом Божиим – оно критерий истинности всего».

Вот запись от 10 июня того же года. Это небольшое толкование на слова святителя Иоанна Златоуста: «Добродетель мы должны почитать не ради других, но ради ее самой». Игорь пишет: «Почему мы должны быть добродетельными? Почину мы должны творить добро? Отвечают: потому что «добро побеждает зло», а значит, лучше быть на стороне сильного, потому что добро – это хорошо, а зло – это плохо, и т. д. То есть добродетель утверждается логикой, умонастроением. Это приемлемо как первая ступень на лестнице восхождения к доброте. Это приемлемо для младенцев, не имеющих чувства навыка в различении добра и зла. Это молоко, а не твердая пища. Если только на этом будет зиждиться понятие добра, то оно зыбко, а во многих случаях – мертво. В нем говорит ум, а сердце молчит. Нужно сердцем ощущать вкус добродетели, ее сладость и истинность. Тогда доказательство необходимости добра будет находиться в самом добре. Тогда не надо и доказательств. – Я делаю добро и через это убеждаюсь, что следую истине. Я творю добро, потому что это добро. «Я люблю добро» и «Я понимаю, что надо творить добро» – не однозначные выражения. Итак, почему я должен быть добродетельным? – Потому что я люблю добродетель».

Через несколько дней – запись в дневнике, где Игорь рассуждает о смерти. «Смерть страшна, – пишет он, – потому что она знает обо мне все, потому что она обладает мною, распоряжается мною, как госпожа своим рабом. Христианство дает знание о смерти и о будущей жизни, уничижая этим впасть смерти. Да, и о христианине смерть знает все, но он знает о ней ровно столько, чтобы не бояться ее. Христианство превращает смерть из убийцы во врача, из незнакомца в товарища. Сколько б ни рассуждали о смерти атеисты и интеллигенты, она для них остается незнакомкой, явлением, не вписывающимся в круг жизни, лечением потусторонним, потому что они не имеют знания о смерти».

Игорь уже не раз говорил матери, что хочет уйти в монастырь, но она не принимала этого всерьез и вообще была против этого. Когда в конце июня 1988 года Игорь поехал в Оптину Пустынь, она отнеслась к этому так же спокойно, как, бывало, к его поездкам в Псково-Печерский монастырь: мол, поработает на послушаниях и вернется.

21 июня Игорь приехал в Оптину и пробыл здесь до конца августа. Он трудился на восстановлении обители, а в свободные часы читал и вел свой дневник. Он старался достать и прочесть как можно больше книг об Оптиной, – это удавалось: старые издания, ксерокопии, машинопись... Не все отмечено в дневнике, но упомянуты два жизнеописания преподобного Амвросия (одно – протоиерея С. Четверикова, другое – иеромонаха Андроника), «Оптина Пустынь и ее время» И.Μ. Концевича, «Историческое описание Оптиной Пустыни» архимандрита Леонида (Кавелина), «Иеромонах Климент Зедергольм» К.Н. Леонтьева. Читал «Лествицу» преподобного Иоанна Лествичника.

В дневнике его появляются новые выписки. Вот некоторые из них. Из Слова св. Исаака Сирина: «В меру жития бывает восприятие истины». Из творений святителя Иоанна Златоуста: «Единомыслие не всегда бывает хорошо: и разбойники бывают согласны». Записывает он и собственные размышления: «Об антихристе. Число 666 дважды встречается в Библии: 1) В Откровении Иоанна Богослова как указание на антихриста (Откр.3:18); 2) Паралипоменон: «Весу в золоте, которое приходило к Соломону в один год, было 666 талантов» (2Пар.9:13). Сегодня золото творит «чудеса и знамения». Самые фантастические проекты могут быть осуществлены, если есть деньги. От их количества зависит и фантастичность. Начертание на правой руке или на челе – рука, считающая деньги и производящая коммерческие операции. Чело – бизнесмен. Все занято помыслами о золоте. Что бы он ни делал, он должен извлечь из этого деньги, иначе нет удовольствия от жизни, т. е. все помыслы (чело) и все дела (рука) заняты добычей денег. (Многие писатели говорили о деньгах как о страшилище – Э. Золя, Гете.)

Антихрист [кроме всего прочего] – финансовый гений (золото) и религиозный мудрец (Соломон), знающий и умеющий все, чтобы поразить всех. Еще Н.В. Гоголь писал: «Все, что нужно для этого мира – это приятность в оборотах и поступках и бойкость в деловых делах». Поэтому святые Отцы так всегда восставали против сребролюбия как идолослужения, и беспочвенного умствования как духовной болезни. Всякое знание имеет сладость и этим привлекает. Потому что дает право власти над чем-то, а, значит, и гордости. Христианское познание преподает скорбь. «Во многой мудрости много печали». Но печаль есть двух родов, говорит ап. Павел. Печаль о мире – производит смерть, а печаль о Боге – дар покаяния.

Откровение [Иоанна Богослова]: «Не смогут покупать и продавать, кроме тех, кто имеет это начертание или имя зверя или число имени его» (Откр.13:17). Единая денежная единица во всем мире и единая (внешне) религия – дела антихриста».

«Темные силы злятся на нас, потому что мы, приближаясь к Богу, осуждаем их (так человек, делающий добро бескорыстно, вызывает гнев и презрение у подлецов). Мы, немощные, скотские, и то выбираем Бога и стремимся к Нему, а они, бесплотные, зрящие величие Божие, уклоняются от Него. Наше стремление к Богу для них осуждение, намек на Страшный Суд».

ИГОРЬ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ остаться в Оптиной Пустыни. Ему пришлось ехать в Москву, чтобы рассчитаться с миром. «Я, конечно, знала, что сын собирается в монастырь, – вспоминает Анна Михайловна, – но и секунды не думала, что это всерьез».

И вот, 17 октября 1988 года Игорь прибыл в Оптину Пустынь. Вместе с другими рабочими и послушниками его поселили в общей келлии в монастыре, а потом перевели в Скит, в хибарку преподобного Амвросия, в келлию старца Иосифа. В этот день он записал: «Пришел «монастырь. Преподобный отче Амвросие, моли Бога о мне!»

Еще года не прошло с того времени, как обитель была возвращена Церкви. Шли усиленные труды по восстановлению храмов и келлий. Скит был возвращен не весь – только святые врата с двумя примыкающими к ним домиками: один старцев, другой – скитоначальников. На остальной территории располагался филиал Калужского краеведческого музея, находились дома и хозяйство мирских семей.

Из домика старцев Игорь ходил на послушания. Это были ночные дежурства на вахте, разгрузка кирпича, переборка картофеля, работа в иконной лавке, в гостинице... Он, обладая большой физической силой, трудился усердно. Уже тогда он удивлял своим высоким духовным устроением. Иеромонах Д. вспоминает: «Около пяти лет мне посчастливилось жить рядом с о. Василием. Это был удивительный человек. Помню, зимой 1988–89 года мы жили вместе в хибарке старца Амвросия. И хотя я был послушником, потом иноком, а он – простым паломником, но уже тогда я чувствовал его духовное превосходство и особую духовную красоту... Он был сугубо монашеского устроения... Ему бы, как и отцам Ферапонту и Трофиму, – в Оптину столетней давности, ибо духом они были оттуда».

Келлия старцев о многом говорила Игорю. Вспомним, как старец Нектарий оставлял какого-нибудь паломника в одиночестве, в комнате, где живет и никогда не исчезнет благодатный дух великих наставников и прозорливцев. Потому-то так много говорила она чуткой верующей душе!

Вот пишет Игорь в своем дневнике 3 января 1989 года:

«Свято-Введенская обитель / Оптина Пустынь достоблаженная, / присно уповающая на милость Богоматери, / на брегах реки, текущей в живот вечный, /взрастила чудное древо старчества / и уподобилася еси граду, сошедшему с небес, / идеже Бог обитает с человеки, / отымая от очес их всякую слезу. / Темже возликуем, братие,/ Христа Царя и Бога нашего воспоим/ и Владычицу мира Пречистую Деву восславим, /яко дарова нам пристанище во спасение / и наставников – отцев преподобных».

В Скиту, в домике великих старцев, будущий мученик за Христа продолжил писание церковнославянских поэтических текстов, в основном стихир. Уже по первым пробам, где церковнославянский язык еще не всегда правилен, видно, что это произведения, созданные от сердца, вдохновленного верой в Бога. Талант церковного песнописца – явление редкое, и он несомненно был у о. Василия. Он и сам, вероятно, чувствовал это, так как его стихиры со дня на день становились и многочисленнее, и богаче.

17 ноября 1988 года Игорь записал: «Икона Казанской Божией Матери и икона преподобного Амвросия источали миро. Матерь Божия, укрепи нас! Старец святый, заступись за обитель!» На его глазах и при его участии из руин восставал монастырь. Священноархимандрит обители – Патриарх Московский и всея Руси Алексий II – благословил братию Казанской иконой Божией Матери, некогда изъятой богоборцами у оптинцев.

Красота места, на котором располагается Оптина Пустынь, неизреченной своей одухотворенностью навела о. Василия на мысль о «словесности сотворенного», почерпнутую у святителей Иоанна Златоуста и Григория Богослова.

«Все создано было Словом, – пишет он, – и человеку, который уподобляется Слову, то есть Христу, открывается словесная природа. Святой Амвросий куда бы ни взглянул, что бы ни услышал, везде находил эту словесность, потому он и говорил притчами, присказками и рифмами... Мир, сотворенный Словом, есть огромная книга, книга Жизни. Но читать ее может лишь тот, кто смотрит в нее чистым оком и чистым сердцем. «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2Тим.3:16). Это сказано о Священном Писании, но то же самое можно сказать и о сотворенном мире, ибо и это – Писание, и оно начертано великой десницей Святой Троицы».

Почему же в людях столько непонимания духовного слова? – «Людям затруднено проникновение в смысл слова, – пишет о. Василий, – затруднено приобщение к силе слова, и тем самым затруднено сознание истины – только действием (могуществом) греха. Это следствие падения, преступления заповеди Божией. Адам не послушал Слова, то есть отвергся сам от понимания смысла, как бы разделился с ним, и мгновенно образовавшийся промежуток заполнил грех... Путь восстановления возможности слушания Слова и Его постижения и приобщения к Нему – вот смысл наших трудов».

Это серьезный уровень богомыслия. С ним пришел Игорь Росляков в монастырь. Он еще даже не послушник, а душа его уже начинает монашествовать...

Идет Великий пост 1989 года. Вслед за преподобным Андреем Критским, вероятно, памятуя и «Плач инока» святителя Игнатия, Игорь изливает всю боль своего истинно покаянного состояния в дневнике. Он пишет целый ряд тропарей и стихир. Окончательных вариантов нет, а может быть, это было и не нужно ему: дневник не предназначался для постороннего глаза. Но вот теперь мы читаем эти исполненные духовной силы и красоты покаянные обращения ко Господу.

«Откуду прииму слезы, аще не от Тебе, Боже? Камо гряду в день печали, аще не во храм Твой, Владыко? Идеже обрящу утешение, аще не в словесех Твоих, Святе? Не отрини мене, Господи, и ныне помяни мя.

Яко Савл неистовствую на Тя, Боже, ревностно гоню благодать Твою от себе, но Ты Сам, Владыко, явися сердцу моему, и ослепи оное светом любви Твоея, и аз, окаянный, возглашу: что сотворю, Господи? (дабы ослепло оное от света любви Твоей и возгласило: Кто Ты еси, Господи?)

К Тебе иду, Господи, и утаити замышляю часть некую души моея на дела постыдная, яко Анания и Сапфира; призри на немощь мою, и опали (испепели) тайное мое, и Сам яви мя неосужденна пред Тобою.

Отче, возстави мя, аз пред грехом коленопреклонен предстою; Сыне, изведи мя из места студнаго моего жития; Святый, освяти ночь странствия моего; Троице Непостижимая, да достигну Тебе безудержным покаянием.

К Тебе гряду, Отче, и утаити замышляю, яко Анания и Сапфира, часть души своей на дела постыдная; Тебе, Владыко, вручаю (приношу) житие мое, обаче тайную надежду полагаю в крепости моей (но тайно надеюсь на свою крепость); восстаю утренею Тебе славить, Святый, и сокрываюсь лукаво словес Твоих (и уготовляю часть некую лукавых словес); призри на немощь мою, Господи, и испепели тайное мое, и Сам яви мя неосужденна пред Собою.

Ничесоже приемлет душа моя в утешение: аще окрест воззрю, лицемерный и лукавый приближаются ко мне, аще ночь покрыет мя (сокроюсь ли в ночи), нечестие сердца моего поражает мя, несть мне прибежища; един токмо плач утверждение и упокоение мое.

Обличил мя, Господи, и преклонен есмь (приклонихся) пред Тобою; покрыстася очи мои власами главы моея, да не узрит и ночь слез моих; токмо Тебе, Боже, печаль моя; не остави мене, смятеннаго, посети и спаси мя».

Это голос души глубоко христолюбивой.

Появляются в дневнике и оптинские темы. Из «Исторического описания Оптиной Пустыни» архимандрита Леонида о. Василий выписал надпись на памятнике И.В. Киреевскому, похороненному в Оптиной Пустыни: «Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познах же яко не инако дерзну, аще не Бог даст, приидох ко Господу» (Прем.8:2, 21). Это только одна из надписей. Он, очевидно, увидел в ней близость к своей жизни.

Из той же книги – отрывок из «Духовной грамоты» (у о. Василия она названа «Духовное завещание») оптинского игумена Авраамия, скончавшегося в 1817 году: «...Отнележе бо приях святый иноческий образ и постригохся в Московской епархии, в Николаевском Пешношском монастыре в тридесять третие лето возраста моего и обещах Богови нищету изволенную имети; от того времени даже до приближения моего ко гробу не стяжах имения и мшелоимства, кроме книг и сорочек с карманными платками. Не собирах злата и сребра, не изволих имети излишних одежд, ни каких-либо вещей, кроме самых нужных и то для служения: две ряски – теплая и холодная и один подрясник; но нестяжание и нищету иноческую духом и самим делом по возможности моей соблюсти тщахся, не пекийся о себе, но возлагался на Промысл Божий, иже никогдаже мя остави. Входящая же в руце мои от благодетелей святыя обители сея подаяния и тыя истощевах на монастырские нужды для братии и на разные постройки; также иждивах на нужды нуждных, идеже Бог повеле».

Никаких комментариев к выписке нет. Но, конечно, выписал он эту часть грамоты игумена Авраамия как свое, близкое, чего бы и он хотел достичь.

17 апреля Игорь Росляков в числе десяти трудников принят в послушники и на следующий день переселен из Скита в один из братских корпусов монастыря. Запись о переезде он заключил молитвенным прошением: «Батюшка Амвросий, не остави нас!».

24 апреля, в день празднования Входа Господня в Иерусалим, появляется запись: «Монашество – бескровное мученичество. Мука не есть лишение себя утех семейной жизни, сладкой пищи, телесного комфорта и других житейских развлечений и утешений. Это только путь к муке, а в пути иногда бывают радостные и приятные встречи, в пути есть ощущение собственной силы и удовлетворение от преодолеваемых препятствий. Собственно же мука – это предстояние пред лицем своей (собственной) беспомощности и непрестанного лицезрения своего пленения силою страстей. Это состояние сравнимо с положением человека, терпящего истязания от взявших его в плен и предчувствующего свою гибель. Монах добровольно подставляет грудь мечу Слова Божьего и тот проникает до разделения души и духа, обнажает и будит помышления сердечные. Это все совершается духовно так же реально и болезненно и мучительно, как и телесно».

29 апреля, в Страстную субботу, восемь послушников, и среди них Игорь, были одеты в подрясники. 30 апреля, на Пасху, он пишет: «Милость Божия дается даром, но мы должны принести Господу все, что имеем».

Как бы предугадывая, что получит послушание летописца (он был им назначен осенью того же года, 22 сентября), он пишет духовный очерк о праздновании Пасхи в Оптиной в 1989 году. Сохранился черновик – уже почти беловой текст. Это действительно историческая запись – и по описываемому событию, и в отношении самого автора, будущего мученика, который встретит лишь еще четыре Пасхи. Четвертая в его жизни будет последней.

«Говоря сегодня об Оптиной Пустыни, – писал он, – невозможно обойтись без слова возрождение. Рассказывают ли о славном прошлом монастыря, судят ли о нынешних его делах, пророчествуют ли о его будущем – во всем и всюду, тайно или явно, присутствует это слово. Оно – символ, знак, указывающий направление текущего времени; оно как нельзя точнее определяет суть сегодняшних устремлений, в которых сливается временное и вечное, соприкасаются планы человеческие и судьбы Божии.

Воистину Оптина Пустынь «рождается свыше», рождается .милостью Божией и дерзновенными молитвами преподобных отцов Оптинских. Но жизнь она обретает не бессловесным младенцем, а четверодневным Лазарем, воплощая собой тот единый смысл, который ставит рядом возрождение и воскресение.

Воскресение Христово свершилось, и потому вера наша истинна, – говорит апостол Павел. Соотнося его слова с судьбой Оптиной Пустыни, можно сказать, что величие и слава Оптиной истинны, поскольку положено начало ее возрождению. Вновь обретающие жизнь по-новому ощущают ее полноту. Наверное поэтому Оптиной Пустынью по-особому осознавались события Святой Четыредесятницы и Страстной седмицы; наверное поэтому для нее стала необыкновенной радость встречи Христова Воскресения.

...Незаметно истощилась Постная Триодь, весна вступила в свои права, и через распахнувшиеся врата Вербного воскресенья вошла в жизнь монастыря Страстная седмица. Каждый шаг навстречу Пасхе стал осязаем. Четко размерен и ярко освещен церковными песнопениями путь, приближающий нас к святому празднику. «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный...»; чуть вперед и – «Тайной трапезе в страсе приближевшеся еси...»; еще вперед и – «Вечери Твоея тайныя днесь...»

Вот уже храм полон участников Святой Трапезы, вот растекается по земле четверговый огонь, вот гробовая тишина сковывает землю, все замирает, и только голос Спасителя разрывает безмолвие Великой Пятницы: «Не рыдай Мене, Мати... востану бо и прославлюся...» Введенский собор приготовился встречать Спасителя новым иконостасом Никольского придела. Еще вчера храм сотрясался от громких разговоров и стука молотков, как бы всем своим существом вспоминая часы распятия Христа, а ныне сияющий крест иконостаса торжественно возвещает победу жизни над смертью.

Последние приготовления, последние предосторожности. Не торопясь, заблаговременно стекается народ к храму. Пестрая толпа наполняет монастырь. Здесь и козельчане, и москвичи, постоянные прихожане и незнакомые люди, дети, старики, шумная молодежь.

За час до полуночи колокол зовет всех на службу. В храме шумно и тесновато: толпа у свечного ящика, очереди к исповедующим иеромонахам, группы новичков, любопытно рассматривающих иконы. Всюду нетерпение и ожидание. Наконец возглас священника возвещает о начале полунощницы. Еще тонет в громких разговорах волнующаяся речь чтеца, ненавязчиво призывая всех к тишине, но вот хор начинает канон Вешкой Субботы и первым же ирмосом, словно морскою волною, захлестывает празднословящих и накрывает их своим напевом, лишает их последней дерзости и силы. Все в едином порыве устремляется навстречу пасхальной утрени. Небольшая суета возникает, когда из алтаря заблаговременно выносят запрестольную икону и крест для крестного хода, но и эта суета быстро сменяется молчаливым и сосредоточенным возжиганием свечей.

Ожидание и предощущение радости сковывает все члены людей, и только глаза, оставшись подвижными, устремляются к царским вратам. И вот тихое алтарное пение как бы неимоверным усилием отодвигает завесу, царские врата распахиваются, и поток света и звука устремляется из алтаря в храм, из храма в ночную тьму и властно растекается по всей земле. Отец Наместник с клиром, блистанием праздничных одежд умножая пасхальное сияние, следуя по проложенному пути, выходит из церкви. И кажется, что за этим шествием, как за кометой, тянется сверкающий шлейф. Крестный ход огненным кольцом опоясывает храм и замирает только пред его затворенными дверями. И словно срывается с уст возглас: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его».

Что за великие и таинственные слова! Как трепещет и ликует душа, слыша их! Какой огненной благодати они преисполнены в пасхальную ночь! Они необъятны как небо и близки как дыхание. В них – долгое ожидание, преображенное в мгновение встречи, житейские невзгоды, поглощенные вечностью жизни, вековые томления немощной человеческой души, исчезнувшие в радости обладания истиной. Ночь расступается пред светом этих слов, время бежит от лица их. Кажется, что храм сотрясается, его двери растворяются сами, не сдержав могучего потока людского ликования, нахлынувшего на них. Эхо пустого храма подхватывает пасхальный тропарь, но вскоре, сторонясь многолюдства, прячется в куполе храма и исчезает в его белых сводах. Храм становится подобен переполненной заздравной чаше. «Приидите, пиво пием новое». Брачный пир уготован Самим Христом, приглашение звучит из уст Самого Бога. Уже не пасхальная служба идет в церкви, а пасхальный пир. «Христос воскресе – воистину воскресе», – звенят возгласы, и вино радости и веселья брызжет через край, обновляя души для вечной жизни.

Сердце как никогда понимает, что все, получаемое нами от Бога, получено даром. Наши несовершенные приношения затмеваются щедростью Божьей и становятся невидны, как невиден огонь при ослепительном сияньи солнца.

Как описать пасхальную ночь? Как выразить словами ее величие, славу и красоту? Только переписав от начала до конца чин пасхальной службы, возможно сделать это. Никакие другие слова для этого не годны. Как передать на бумаге пасхальное мгновение? Что сказать, чтобы оно стало понятным и ощутимым? Можно только в недоумении развести руками и указать на празднично украшенную церковь: «Приидите и насладитеся...»

Светлая седмица проходит единым днем. «И был вечер, и было утро: день един». Кто прожил этот день, тому не требуется доказательств существования вечной жизни, не требуется толкования слов Священного Писания: «И времени уже не будет». – Время возвращается только в Светлую субботу, когда за праздничным обедом о. Наместник, поздравляя братию с Христовым Воскресеньем, желает всем бережно хранить в своих сердцах пасхальную радость.

Сегодня Оптина Пустынь возрождается и первенствует: здесь вновь все совершается впервые. Первая Четыредесятница, первая Пасха.

Восстанавливается связь времен, восстанавливается Оптина Пустынь, восстанавливается правда. Глава же всему – восставший из Гроба Христос. «Востану бо и прославлюся!»

Дневник отражает самое важное – жизнь души о. Василия. Всякая суета отринута. Он не пишет о том, кто рядом с ним живет, что делает, какие случаи и встречи бывают. Он сразу встал на путь молитвенного уединения. 9 мая 1989 года запись: «Почему Евангелие трудно читать? Господь отвечает не на вопрошение уст, а на сокрытые помыслы сердца...» 13 мая, в день памяти святителя Игнатия: «Молиться Святителю о даровании слез и покаяния».

Творения Святителя о. Василий уже прочел, но не отложил в сторону: это чтение навсегда. Он связал с именем Святителя покаяние. Действительно, тот не уставал напоминать о нем: «Покаяния жажду!.. Милосердый Господь, утоли мою неутолимую, снедающую меня жажду: даруй мне покаяние!» – нет покаянию конца, пока живет человек. И еще писал святитель: «Покаяние – дивная благодать Божья, бесценный дар Божий, совокупность всех деланий иноческих. Инок, воспитанный всеми частными деланиями, достигший значительной зрелости, оставляет многие оружия свои, облекается в одежду покаяния и в ней входит во внутреннюю душевную клеть свою. Когда он войдет туда и раздастся в ней благоухание священного кадила молитв сокрушенных и смиренных, тогда нисходит Дух к плачущей душе и благовествует ей мир от Бога».

В дневнике о. Василия среди его стихир большинство покаянных – шло это не от ума, а от сердца.

25 мая он пишет: «Стыжуся просити, окаянный, не имам словес к Тебе, Господи, токмо руце простираю и сердце, и яко нищий, всеми отверженный и презренный, милости прошу и пропитания скудного (и прощения подаяние).

Ищу Тебе, Господи, и не обретаю; яко слепец ищу Тебе и поводыря не имам; тьма спеленала мя и отчаяние объяло мя; при дороге сижу и ожидаю, когда мимо идеши и услышиши стенания моя.

Слышу заповедь Твою: стучите и отверзется вам, но скорбь, Господи, одолела мя, связала руце мои и нозе мои, лишила мужества душу мою, при дверех сижу со плачем безмолвным: отверзи, Господи, и призри на мя, яко на расслабленного иногда».

Запись 3 июня: «Покаяние делает наше дело поистине добрым делом».

Покаяние не исключает духовных радостей. Вот идут оптинские иноки 14 мая крестным ходом на святой источник преподобного Пафнутия Боровского: «Повторение пасхальной радости», – замечает по этому поводу Игорь, как всегда кратко.

В тишине своей келлии, думая о судьбах Оптиной Пустыни, о ее святых старцах, слышимый одному Господу, воспевает будущий мученик за Христа:

«Ныне славу ликующе воспеваем; святыя иконы лобызаем умиленно; лампады елеем наполняем, свечи и паникадила радостно возжигаем; хоругви износим и шествие торжественное совершаем; се ныне пир дети уготовляют отцам преподобным и слезно их молят: приидите и посетите недостойных чад своих».

«О, созвездие небосвода иноческого; о, дивная стая орлиная; многосвещное паникадило храма Богородицы; истинная гроздь винограда Христова – тако речем вам, отцы преподобнии, тако именуем и славим собор святых Оптинских!»

«Воды, вспять возвратитеся и о временах утекших нам поведайте (возвестите); земли утренние, ороситеся, слезы впитанныя нам показуя (покажите); древа, восклонитеся, труды и печали сокрытыя являя (явите); воскресните, прах и камни (пепел), красоту древнюю зрети сподобите (сподобляя); еси бо узрим и ужаснемся, вся бо уведем и устыдимся; молим вас, отцы преподобнии, не отвергните сынов недостойных, память вашу посильно совершающих» (25 мая 1989).

На Троицу этого года Господь послал утешение послушнику Игорю, – в этот праздник был и день его Ангела (его Небесным покровителем был Игорь, великий князь Черниговский и Киевский, чудотворец, в крещении Георгий, в иночестве Гавриил, убитый киевской толпой 19 сентября 1147 года).

«Отец Наместник, – заносит он в дневник 18 июня, – благословил огромную просфору и поздравил меня и послушника И. П. с днем Ангела. В конце чина панагии в храме отец В. многолетствовал нам, и братия подходили с поздравлениями. Господи, дай память о благоволении Твоем и нам, грешным, дабы не роптали мы в день печали, а проливали слезы покаяния».

А вскоре искушение: «Приезжала мама с тетей Ниной. Причастились. Но не все спокойно. Слезы, упреки, уговоры ехать домой. Тесно мне отовсюду! Укрепи, Господи, сердце мое смятенное и изнемогающее. Отцы Оптинские, старцы святые, помогите мне! Матерь Божия, утешь скорбную мою душу» (4 июля).

Легко ли ему было видеть слезы горячо любимой им матери, которая оставалась на старости лет в одиночестве? Все было так не просто.

А в Оптиной происходят исторические события. 16 июля он пишет в дневнике: «В Оптину из села Холмищи перенесены мощи иеросхимонаха Нектария. Часов около 8 вечера (я был дежурным в этот день у ворот) мы встретили честные останки о. Нектария, переложили их в гроб, перенесли в храм. Была отслужена великая панихида, мощи обнесли вокруг храма. Я по грехам и по лености к стяжанию благодати не был на службе, не присутствовал при обретении мощей, не участвовал в перенесении их во храм. Смотрел на все издали и сокрушался о недостоинстве своем. Вечер был необыкновенный. Прозрачный, тихий, лучезарный. В душе появилось ощущение об Оптиной такой, какой она была раньше при старцах. Святость наполнила воздух. Было видно, как она хранит силою своею мир и вся яже в нем.

В храме пели «вечную память», и у ворот, где я дежурил, было слышно. Немеет душа от скудости своей, от того, что очи зрят великое, а душа не может его вместить. Благодать затворяет уста, упокоевает сердце, умиротворяет душу.

Читали ночью Евангелие пред гробом о. Нектария. Отче Нектарие, моли Бога о нас!»

24 июля в дневнике появляются три новых стихиры, воспевающих возрождение Оптиной. Удивительна их духовная образность, оживленная глубоким чувством:

«Воста из мертвых земля Оптинская, яко иногда Лазарь четверодневный; прииде Господь по мольбам отцев преподобных на место погребения ея и рече ей: Гряди вон; воста пустыня и на служение изыде пеленами обвита, ликом воскресшим проповедь совершая, неверных обращая, ожесточенных умиряя, всех воздвизая вопити велиим гласом: Господи, слава Тебе!»

«Видя Господь Матерь Свою, яко вдовицу плачущу об обители умершей, милосердова о ней и рече Ей: не плачи. И приступив, коснуся чертогов (врат) монастырских; воста пустынь и начат глаголати, и даде ю Матери Своей; страх же объят вся, и славяху Бога, глаголюще: яко посети Бог людей Своих ради печали Матерней».

«Се собор преподобных, пришед, паде при ногу Иисусову и моляше Его много о пустыни Оптинской глаголя: яко дщи наша ныне умре, да пришед возложит на ню руце, и оживет. Не умре бо земля, но спит, – глаголет пришедый Господь; и изгнан бысть из нея народ молвящь, воста обитель по глаголу Божию, и возвратися дух ея, и изыде весть сея по всей земле российстей».

10 августа он пишет: «Радуйся, земле Оптинская, Заиорданье российское! Ангелом место возлюбленное, человеком страна святая; дивны красоты твоя, велия слава твоя, бездны обетования твои. Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь Бог с тобою!»

Это духовная летопись возрождения обители. Возможно, по мере умножения оптинских гимнов все чаще возникала у Игоря мысль о каноне, посвященном ей и ее святым старцам, прежней и новой ее жизни.

Далее появятся в дневнике одиннадцать тропарей преподобным старцам – Льву, Макарию, Моисею, Нектарию, Варсонофию, Антонию, Анатолию (Зерцалову), Исаакию Первому, Никону, Анатолию (Потапову) и Иосифу. Постепенно вырисовывались конуры двух канонов – оптинского и покаянного.

Но и это еще не все богатство дневника будущего оптинского мученика. Есть в нем и глубокие духовные размышления, и очень выразительные и безусловно поучительные прозаические миниатюры. Вот некоторые из них.

«О покаянии. Кому уподоблю себя, желающего одолеть свою гордость? – пишет он. – Уподоблю себя человеку, пытающемуся руками низвергнуть гору. Все познания свои употребляю, все силы полагаю. Вижу, что неисполнимо желание мое – гора стоит непоколебимо – все же не оставляю труда своего. Вижу тщетность усилий своих, плачу о беспомощности своей, сетую о неисполнимости замысла. Уныние омрачает ум мой, леность сковывает тело, безнадежность ущемляет сердце. К чему это все, – говорят мне, – труд твой никому не нужен. Нужен, – сквозь слезы отвечаю я, – нужен, ведь сам Бог мне помогает в нем».

«Порою, когда стою в храме, душу охватывает ощущение присутствия Божия. Тогда уже не иконы окружают меня, но сами святые. Сошедшиеся на службу, они наполнили храм, отовсюду испытующе поглядывая на меня. Незачем отводить глаза от их ликов, прятаться в темном уголке церкви, –угодники Божии смотрят не на лицо мое, а только на сердце, – а куда спрятаться сердцу моему? Так и стою я в рубище беспомощности и недостоинства своего пред их всевидящими очами. Скверные мысли мои, страшась святых взоров, куда-то скрываются и перестают терзать меня. Сердце, воспламенясь огнем собственной порочности, разгорается огнем сокрушения, тело как бы цепенеет, и во всем существе своем, в самых кончиках пальцев, начинаю ощущать свое недостоинство и неправду.

Взгляды святых обладают непостижимым всеведением. Для тех нет в душе моей ничего тайного, все доступно им, все открыто. Как неуютно становится от мысли, что кому-то о тебе все известно; как страшно сознавать, что некуда спрятать себя, что даже тело не может утаить сокровенных мыслей и чувств. Это сознание лишает душу беспечного равновесия: нечестие и пороки перевешивают собственные оправдания, и непонятная тяжесть наваливается на сердце. Как бы от внезапной боли и тревоги просыпается душа и осознает, что не может помочь сама себе и никто из людей не в силах помочь ей. Криком новорожденного она вскрикивает: Господи, помилуй, не оставь меня! Все забыто, все исчезло, осталась только просьба, мольба всего моего существа: души, ума, сердца, тела: «Господи, прости и помилуй!» Немеет ум мой, сердце сжимается, а глаза робко наполняются слезами покаяния».

Летом и осенью 1989 года Игорь пишет замечательные вещи, но, очевидно, никого не посвящает в это. Скорее всего – боится похвал, а особенно тщеславных помыслов. Творит втайне.

Так, 2 ноября 1989 г. он записывает: «Дело католиков – суетиться у подножия истины, указывать людям на красоту ее вершины, умиляться, ломать руки и плакать, не зная внутреннего чувства высоты истины, не представляя себе вида, который открывается с ее вершины. Дело православия – непоколебимо стоять на самой вершине, в этом ощущать всем существам необходимость для жизни, незаменимость ничем этого места. Созерцать величие истины, беззаветно хранить ее и не отступать от нее «даже до смерти».

5 января 1990 года он пострижен в рясофор и наречен Василием – в честь святителя Василия Великого.

Иконописец П. Б. вспоминает: «После пострига мы пришли поздравить отца Василия в его келлию. Он предложил нам чаю и тихо сказал: «Видел сам не раз постриги и даже слезу пускал. Но это все иное». Он был в особом состоянии благодати и той молчаливой сосредоточенности, когда мы без слов почувствовали – ему нельзя мешать, и быстро ушли».

Не много о. Василий сказал братии, но в дневнике в этот день и в следующие появились новые выписки и размышления, основанные на прочитанном. Это выдержки из Евангелия о гневе и скорби Христа, снова из творений святителя Игнатия, из книги преподобных Варсануфия и Иоанна. Вот некоторые его выводы:

«Сущность монашеского жительства заключается в том, чтоб исцелить свою поврежденную волю, соединить ее с волею Божиею, освятить этим соединением.

Необходимо уверить себя, что Бог управляет участью мира и участью каждого человека. Опыты жизни не замедлят подтвердить и утвердить это учение Евангелия.

Необходимо благоговеть пред непостижимыми для нас судьбами Божиими во всех попущениях Божиих как частных, так и общественных, как в гражданских, так и в нравственных и духовных.

Отчего же дух наш возмущается против судеб и попущений Божиих? Оттого, что мы не почтили Бога как Бога.

Иные иноки должны сами отыскивать волю Божию в Писании и потому подвергаться частым и продолжительным недоумениям и погрешностям.

Как о своих помыслах, так и о помыслах ближнего, о его советах советуйся с Евангелием».

Далее – стихира, отзвук только что совершившегося иноческого пострига:

«Что за чудо зрю в себе, бесплодном? Душа окамененная рассекается, очи пустые слезы источают. Се бо благодать коснуся души моея и сотвори мя чудом своим, яко да имам в себе свидетельство об истине превечной и обличение недостоинства моего».

Великий пост в 1990 году начался 26 февраля (по новому стилю). 23 марта, когда на утрени совершается поклонение Кресту и его уносят в алтарь, о. Василий пишет покаянную стихиру:

«Всюду зрю Тя, Господи Боже мой, но не вижду Тя, Владыко, в сердце моем затворенном. Что за место сие презренное? Что за темница сия отверженная? Ты же, Господи, тьму адову облиставый сошествием Своим, сойди во мрачныя бездны сердца моего, да не будет местом смертным душа моя, но селением славы Царствия Твоего, Господи».

7 апреля, в Лазареву субботу, был праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, а на следующий день – Вход Господень в Иерусалим. В этот день о. Василий был рукоположен владыкой Калужским Илианом во диакона. 25 апреля, на память исповедника Василия, епископа Парийского (и других святых), о. Василий записал: «Первый раз служил самостоятельно Литургию. Читал Евангелие от Ин.5:17–24».

9 мая, на Преполовение Пятидесятницы (память священномученика Василия, епископа Амасийского, и других святых), о. Василий отметил: «По благословению о. Наместника после акафиста Казанской Божией Матери говорил проповедь. Впервые в жизни».

К этому времени о. Василий стал и канонархом. Он хорошо знал службу, с большим вниманием и трепетом относился к богослужебным текстам. Уставщик того времени вспоминает, что о. Василий почти никогда не делал ошибок, был очень собран и внимателен во время службы, поэтому ему никогда не приходилось дополнительно что-то объяснять, делать разбивку текстов.

Как канонарх о. Василий запомнился многим: его отличали удивительная естественность, чувство меры и благоговение, с каким он произносил каждую фразу; всегда осмысленное и отчетливое чтение, чуждое какой-либо внешней эффектности.

23 АВГУСТА СОСТОЯЛСЯ ПОСТРИГ о. Василия в мантию – «в честь и память Василия Блаженного, Московского чудотворца», как он записал. А на Собор Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных, 21 ноября 1990 года, он был рукоположен во иеромонаха. Спустя некоторое время о. Василий записывает: «О предстоянии престолу Божию. 1. От грешников первый есмь аз. Умолять Господа о грехах своих и людских. Милости просить. 2. Себя распинать, в жертву приносить. Страсти, похоти, нечистые помыслы терзают душу, но терпеть надо и совершать дело благочестия, исполняя заповеди Христовы. Действия лукавого направлены на разрушение Божественного строя, порядка жизни, т. е. – на разрушение красоты и премудрости. Потому что божественный строй (иерархия во всем, послушание по любви) – это и есть премудрость и красота, совершенство, полнота. Первое средство разрушения – окрадывание духа, внутреннего, оставляя мертвенность внешнего. Второе средство – разгорячение духа по страстям, рождающее беспокойство, неустройство, желание изменить внешнее, стремление к мнимому лучшему».

Отец Василий вел по возможности уединенную жизнь, чуждаясь излишних встреч и разговоров. Когда его спросили, где легче молиться, в церкви или в келлии, он ответил: «Я не знаю, – как кому... Но говорят, что в церкви, как на корабле, – другие гребут. А в келлии – как в лодке: сел на весла и будь добр, греби. Хватит ли сил?..»

Келлия о. Василия была в ветхом деревянном братском корпусе. Как она выглядела, что в ней находилось, мы знаем из воспоминаний бывавших в ней. Там была раскладушка, на которой лежали доски, а сверху войлок. В головах же два с половиной кирпича из старого склепа преподобного Амвросия (оптинцы почти все кирпичи оттуда взяли себе на возглавия). Вместо стула – толстый чурбак. Из икон: великомученица Параскева с тремя святителями; большая репродукция Св. Троицы преподобного Андрея (Рублева), для которой о. Василий сделал очень красивую рамку из расщепленных березовых веток. Была еще написанная иконописцем П. Б. для о. Василия икона трех святых: Игоря, Черниговского и Киевского великого князя, Василия Блаженного и Василия Великого. Иконы на божнице иногда менялись: то ему дарили, то он раздавал; возле них лежали разные святыньки. На аналое Псалтирь, на столе и на ветхой этажерке – книги стопами... Евангелие с многочисленными закладками... В пустой книжной полке, поставленной на стол – фотографии Оптинских старцев. На стене – портрет, архимандрита Иоанна (Крестьянкина), про которого о. Василий говорил: «Вот истинный старец. Вот молитвенник. Как он мне близок!» В тумбочке, обитой пластиком, он держал чайные принадлежности. Отец Μ. рассказывает: «Там же был пакет с конфетами. На протяжении долгого времени, по меньшей мере года, я наблюдал такую картину: он благословлял уходящим конфеты – «Белочку», завернутую в желтую фольгу конфету с орехами и еще какую-то другую... Сколько там было этих конфет, я не знаю, потому что иногда он давал по три... Это был какой-то бездонный пакет. У него руки большие, движения размашистые... Он запускал руку в этот пакет, шарил, доставал: «На вот тебе!»

Из книг, бывших в келлии, в частности, упоминают дореволюционного издания Требник, «Лествицу», творения святителя Игнатия, включая его «Отечник». Святитель Игнатий был для о. Василия едва ли не главным руководителем в его духовной и вообще монашеской жизни. Это и понятно, поскольку сочинения святителя посвящены самому насущному для монаха – внутреннему деланию, жизни духа, поискам путей к вечному спасению во Христе. Это все писания неустаревающие и, вместе с тем, преисполненные древнего монашеского духа. Иеромонах Ф. вспоминает, что о. Василий «читал о монашестве святителя Игнатия, перечитывал много раз, – изо всех сил старался следовать».

Игумен П. замечает: «Говоря о современном монашестве, о. Василий признавал, что мы сейчас не можем повторять тех подвигов, которые несли древние... Но все равно, – говорил он, – мое сердце на стороне того монашества». Это очень хорошо видно по дневнику – весь его строй дышит духом древности. Есть там и примеры из жизни Великих Арсения, Антония, Пимена и других преподобных.

«Отечник» о. Василий прочитал еще в миру. Против некоторых мест поставил карандашом «птички» (60 отметок). В «Отечнике» отмечал то, что глубоко сродно было его христолюбивой душе. Выделенное рисует его душевное устроение, сложившееся к тому времени, когда он стал иеромонахом. Чаще всего отмечены им места из поучений святых Антония Великого и аввы Исаии. «Никого, ни по какой причине, не обличи в недостатке его», – сказал св. Антоний. И отец Василий, следуя этому, никогда не обличал, старался не осуждать никого. «Сын мой! – говорит св. Антоний, – не умножай слов: многословие удалит от тебя Духа Божия». И еще о том же: «Сын мой! Великая слава – приобучиться молчанию. Молчание – подражание Господу нашему, Который ничтоже отвеща, яко дивитися Пилату». И немногословие о. Василия, удаление его от всяких бесед засвидетельствовано многими из знавших его. Снова Антоний Великий: «Никому не предлагай того, никого не учи тому, что прежде сам не исполнил на деле», – о. Василий строго следовал этому требованию. Еще св. Антоний: «Жизнь души есть непрестанное памятование и любление Бога. Это по преимуществу должно быть именуемо жизнью души и духа». Этой-то жизнью и жил в Оптиной Пустыни о. Василий.

«Сказал авва Марк авве Арсению: по какой причине ты избегаешь общества и беседы с нами? Арсений отвечал: знает Бог, что я люблю вас, но не могу быть вместе и с Богом, и с человеками... Не могу, оставив Бога, быть с человеками». Отец Василий не отвечал такими словами на подобные вопросы, но поступал (есть и этому много свидетельств) так же, как авва Арсений. Вспоминают, – бывало идешь с ним, до кельи доходишь и, в надежде зайти с батюшкой в келью, специально вопрос какой-нибудь сложный придумаешь. Тем более что Пасха... Нет! На пороге остановились – и все, до свидания.

Вот поучает авва Исаия (перед цитатой скажем, что здесь все, без преувеличения, приложимо к о. Василию): «На вопрос: в чем состоит смирение, авва Исаия отвечал: смирение состоит в том, чтоб человек сознавал себя грешным пред Богом, не сделавшим ни одного доброго дела, благоугодного Богу. Возделывается же и выражается смирение следующими действиями: когда кто сохраняет молчание, когда не вменяет себя ни в каком отношении, когда уклоняется споров, когда кто послушлив, когда держит глаза опущенными к земле, когда имеет постоянно смерть пред взорами ума, хранит себя от лжи, удаляется от суетных и греховных бесед, не противоречит старшим, не настаивает на своем мнении и слове, переносит поношения, ненавидит праздность и негу, понуждает себя на телесные подвиги, когда никого не оскорбляет».

Слова аввы Силуана также созвучны внутреннему устроению о. Василия: «Возлюби смирение Христово и старайся соблюдать во внимании ум твой во время молитвы; где бы ты ни был, не выказывай себя остроумным, и Бог дарует тебе умиление». Еще в миру, будучи человеком заметным, уважаемым и многими любимым, он удивлял всех своей молчаливостью, нежеланием первенствовать в беседах, хотя, несмотря на это, его кратко высказанное мнение принималось всеми как самое разумное решение того или иного вопроса. Уже тогда он строго держал пост, читал духовные книги, все более проникался любовью к монашескому образу жизни.

Оптинские иноки припоминали потом все, что знали об отце Василии. Их рассказы удивительны: подвижник старался все скрывать от людей, а Господь ставил его в пример другим, и особенно – после его мученической смерти.

Вот говорит отец И.: «Он был удивительно цельный человек и очень богато одаренный... У него все было стройно и осмысленно... Никогда не было человекоугодия, – он был перед Богом. Требовательность к себе была у него предельная: никаких компромиссов, ни малейшего самооправдания, он очень был чуток к голосу совести...

Это один из тех людей, которые без Оптины не мыслят своей жизни... Он часто ходил на могилы к старцам, стоял у раки Преподобного. У него жизнь, конечно, была сокровенная, и это было естественно. Как настоящий монах, он многое скрывал... Умел хранить уста. Празднословящим, злословящим или осуждающим его никто никогда не видел... Он старался избавиться от всего, что мешает жизни духовной... Дар видения греха, самый драгоценный дар, который прежде всего нам необходим, он нес в такой полноте, какой я не видел ни у кого из молодых... Он верил Промыслу Божию непоколебимо. Молился нашим старцам. Особенно близок был ему батюшка Амвросий, и совершенно явно, что он получал благодатную помощь и просвещение... Если возможно было ему как-то уединяться, скажем, на неделе, он всегда уединялся. Молчание и уединение были для него потребностью.

Отец Василий шел тем единственным путем, о котором говорили святые Отцы, – трезвения, молитвенного покаяния и плача. Читал много, и по мере того, как читал, находил ответы на свои вопросы. Конечно, не только у святителя Игнатия, но святитель Игнатий и старцы – прежде всего. Отец Василии выбрал верный курс изначально, поэтому он шел как корабль... Не было никаких перерывов – все постоянно. Он и на подворье нес без всякого ропота всю тяготу послушания, как ни трудно там было...»

Один из братьев вспоминает, что служа вместе с о. Василием в Скиту видел, как после службы он надолго оставался в алтаре, погружаясь в молитву и переживание прошедшей Литургии: «Когда я вспоминаю об отце Василии, чаще всего мне приходит на ум слово – великодушие... Добродетель великодушия тождественна кротости. По 24-му Слову преподобного Иоанна Лествичника, «кротость есть скала, возвышающаяся над морем раздражительности, о которую разбиваются все волны, к ней приражающиеся, а сама она не колеблется» – это высказывание особенно применимо к о. Василию. И вот характерные тому примеры. Когда он еще диаконом служил в Шамордине, то никогда не сердился на старенькую монахиню, часто забывавшую поставить аналой для чтения Евангелия, а спокойно ставил сам. Будучи уже иеромонахом, спокойно исполнял во время службы обязанности диакона, почему-то не пришедшего, а также зажигал вместо пономаря лампадки семисвечника. Не только спокойно, но и с любовью».

Из другого воспоминания: «Я впервые увидел о. Василия, когда он был секретарем о. Евлогия (сейчас Владыки). Он был рослый, богатырского телосложения, с правильными чертами лица... Ходил в простой рубашке в мелкую клеточку. В нем было что-то необычное, хотелось его рассмотреть и понять – в чем изюминка. Его облик изумлял, – хотелось почувствовать такого человека. Но подойти к нему с праздными вопросами было неудобно, хотя с другими разговор завязывался сам собой. Похоже, что он уже тогда читал Иисусову молитву... Когда о. Василий стал монахом, потом иеромонахом, то стал вызывать у меня еще больший интерес... Из числа братии он выделялся – сосредоточенный, собранный, глаза в пол. Мне было интересно, соответствуют ли эти внешние монашеские признаки его внутреннему состоянию. Понял: это не было позой – действительно соответствовало... Обычно он сидел у себя в келлии, выходил только в храм, на послушание и в трапезную; если к нему обращались с вопросами, он отвечал кратко. Я не видел его даже прогуливающимся».

Отец Василий носил старую рясу, на которой были даже заплаты, и сам стирал ее. На ногах – кирзовые сапоги (с портянками, по-солдатски): это были его еще послушнические сапоги. Кто-то вспоминал: «Батюшку Василия было слышно издалека: когда он шел, то сапогами гремел». Попытки переобуть его во что-нибудь более удобное не удавались. Так до конца жизни он в этой кирзе и проходил: зимой и летом, и в монастыре, и в Москве на послушании, и во время поездок в Троице-Сергиеву Лавру (он учился заочно в Московской духовной семинарии).

Есть воспоминания и о том, как о. Василий постился. Это, конечно, отрывочные наблюдения, но и они весьма красноречивы.

Рассказывает тогдашний повар: «Придет, бывало, поздно, и спросит деликатно: «А супчику не осталось?» – «Нет, о. Василий, уж и кастрюли вымыли». – «А кипяточку не найдется?» – Хлебушек да кипяточек – он и рад. Кроткий был батюшка, тихий».

Вот другое воспоминание: «Был Успенский пост 1991 года, когда о. Василий служил у нас в Шамордине. Я тогда только поступила в монастырь, была на послушании в трапезной. Как-то я забеспокоилась, что батюшка не обедал. Шел дождь. Где-то в три часа дня я увидела в окно, как он идет под дождем спокойным шагом с красной дароносицей на груди, прикрывая мантией Святые Дары, – он ходил в деревню Каменку причащать больного. Потом зашел в трапезную и, отказавшись от обеда, попросил немного кислых ягод. Принесла я из кладовки ягод, он поел их немного, а на ужин не приходил. На следующий день в обед он опять поел лишь немного ягод и опять не пришел на ужин. Лишь на третий день он съел с ягодами немного ржаного хлеба. Помню, я сильно удивилась такому воздержанию. Постом и так пища скудная, а он и этого не ест».

«У него, между прочим, – рассказывают братия, – был прекрасный аппетит, но он старался есть овощи. Рыбу он ел неохотно, молочное – тоже».

Вспоминают, что о. Василий был чужд смиреннословия – ложного смирения, смирения только на словах.

«Однажды подошел я к о. Василию, – рассказывает один из братьев, – и посетовал, что назвали меня бесплодной смоковницей. Он ответил: «Вот-вот, так и думай о себе!» Помолчав, добавил: «Только не посецы мене, Спасе»».

Отец И.: «Исповедовался он кратко, цельно, по существу, без всяких оговорок, объяснений обстоятельств, которые могли что-то извинить, смягчить, то есть без всякой пощады к своему ветхому человеку. Это было продуманное слово, это действительно было покаяние – глубоко прочувствованное сознание своей греховности. Он старался избавиться от всего, что мешало его духовной жизни».

Вот еще некоторые штрихи из воспоминаний. «Когда о. Василий выходил из алтаря, когда заходил в храм, он никогда глаз не поднимал. Не желал общений, убегал в свою келлию» (м. Ф.). «Он нам говорил: нужно понять, что монашество заключается не в одежде, даже не в правиле, а в покорности воле Божией» (м. Л.). «Отец Василий был человеком очень большой воли. Мне кажется, что он никогда в жизни не опускал свое молитвенное правило, – говорит отец Ф. – Во время поездки в Архангельскую область мы с ним так уставали порой, что я думал: «Какое тут правило? Только бы рухнуть». А он качался, но все равно читал правило... Полунощницу читал каждый день, повечерие все вычитывал... Мы уже на ногах не держимся, падаем, а он все стоит, читает».

Инокиня А.: «Несмотря на свой строгий и иногда даже неприступный вид, о. Василий не производил впечатления какого-то гордеца, холодного или нелюдимого человека. Чувствовалось, что у него неравнодушное сердце. Он был человек глубоко сокровенной внутренней жизни это было видно с первого взгляда».

Став иеромонахом, о. Василий продолжает делать записи в своем дневнике, которые, как и все, сюда занесенное, все более рельефно рисуют его духовный облик.

Вот запись за 21 ноября 1990 г.: «Как подавать советы ближним? 1) Обращаться с молитвою к Богу, чтобы дал Он нам сказать слово на пользу ближнему. Тем самым беседа очищается от тщеславия. 2) Говорить с осторожностью, не вдаваясь в многословие. Пустых, любопытных вопросов не делать. 3) Если увлечешься и скажешь что-то не по совести, то мысленно укори себя и раскайся пред Богом. 4) По скудости нашего времени мы должны делиться с ближними нашими скудными знаниями».

2 июня 1991 г.: «Грех – разлучение с Богом. Исполнение своей воли, отлучение своей воли от воли Божией, непослушание. И как при расставании с любимым человеком горько на душе, так и при исполнении своей воли дута начинает страдать и плакать. Здесь опыт».

После 2 июля 1991 года он не выставлял уже дат, писал подряд...

Вот некоторые отрывки: «Богатство монаха – утешение, находимое в плаче, и радость от веры, возсиявающая в тайниках ума».

«Жизнь – то есть все и вся – это милость Божия, кротость Его и смирение. Это все для нас, ради нас».

«Трудная, но высокая задача христианина – сохранить в себе великое счастье незлобия и любви».

«Если взыщем Бога, то Он явится нам, – и если будем удерживать Его в себе, то Он пребудет с нами». Арсений Великий.

«Евангелие – это уста Христовы. Каждое слово Спасителя – это слово любви, смирения, кротости. Этот дух смирения, которым говорит с нами Спаситель, не часто является нам, потому и Евангелие иногда непонятно, иногда не трогает нас. Но... постигается, открывается дух Евангелия Крестом Христовым. Если увидим, что где бы ни находился Христос, что бы Он ни говорил, Он говорит это со Креста, – тогда открывается нам дух Евангелия, дух смирения, кротости, бесконечной любви Господа к нам грешным».

«Сердце обнищавшее, лишенное благодати, а значит, и силы, подвластно телу и исполняет его хотения и желания. Укрепить свое сердце, наполнить его благодатью и одолеть, подчинить тело сердечным стремлениям и намерениям – вот задача. Поставить сердце во главу, сделать его владыкою своего существа и отдать его в подчинение Христу за ту милость и ту благодать, которою Господь и укрепил, и обновил это сердце».

«Через вхождение, погружение ума, соединенного с чувством, в слово молитвы, входим в Царство Небесное, которое внутри нас. Там Царство Духа, там дом наш родной, в который вселяется смиренная и умиленная душа, дивясь непрестанно милости Божией, покрывающей ее нищету и греховность».

«Всюду труд, всюду терпение, всюду тягота жизни. Но в одном случае помогает Господь, а в другом отступает. В одном случае иго Господне, в другом – иго диавола. Господь не отнял окончательного наказания за грех – тягота жизни осталась, но жизнь преобразилась в Духе. Дух этот дается несущим иго Христово, выбирающим исполнение заповедей Божиих, а не служение плоти и крови. Господи, даждь мне силу избирать во всей иго Твое благое!»

«Как пленник связан веревками и лишен свободы действия, так падший человеческий ум связан мыслями лживыми, неправыми, и так связано человеческое сердце желаниями похотными, нечистыми, страстными. И как пленники бывают с различною степенью свободы действия – один заключен в оковы, другой в темницу, третий в стены тюрьмы, – так и человеческое сердце и ум бывают с разною степенью истинности в мыслях и чувствах. Но [как] пленник остается пленником, в каком из видов заключения он бы ни находился, – так и падшие ум и сердце остаются падшими, то есть неистинными, о чем бы они ни составляли свое мнение в мыслях и чувствах. Поэтому Господь говорит: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными», а святый апостол – «где Дух Господень, там свобода»: «Когда осуждаешь, молиться так: ведь это я, Господи, согрешаю, меня прости, меня помилуй!»

Эта запись дает ключ к пониманию о. Василия как духовника. На одной из последних страниц дневника он пишет еще следующее: «Возлюбить ближнего как самого себя, молиться за него как за самого себя, тем самым увидев, что грехи ближнего – это твои грехи; сойти во ад с этими грехами ради спасения ближнего своего».

Он часто исповедовал в храме.

Инокиня А., тогда еще паломница, приехала в Оптину. Вот ее воспоминания: «Придя в храм, я увидела две очереди, одну очень длинную, другую поменьше, – люди стояли на исповедь... Я обратила внимание, что в углу (там, где сейчас Распятие) исповедует первый увиденный мною в Оптиной монах. И очереди к нему совсем никакой нет, исповедуется всего один какой-то человек... Я сначала было подумала, что к этому священнику не пойду, так как он еще молод, а мне хотелось поговорить с кем-нибудь постарше, а следовательно, как я считала, поумнее... Выглядел он, конечно, очень внушительно: огромный рост, крупные, четкие, строгие черты лица. Кроме того, я обратила внимание, что он слушал исповедь с закрытыми глазами, как бы отрешенно. Словом, вид у него был неприступный...

Идти или нет? Деваться некуда – надо идти... В том, что именно мне надо сказать, я так и не смогла разобраться. Поэтому просто сказала, что никогда в жизни не исповедовалась и не знаю, как это делается. Тогда о. Василий стал задавать мне вопросы. Я отвечала на них с некоторым даже самодовольством – ничем особенным не согрешила. Но когда дело дошло до исповедания веры и выяснилось, что я верю в переселение душ, не считаю Иисуса Христа истинным Богом, не соблюдаю постов и вообще считаю, что Православие слишком уж устарело, оно только для старух, он буквально схватился за голову – встал, обхватив голову ладонями, а локтями упершись в аналой, и тяжело вздохнул. Меня поразило, что он вздохнул так, будто очень переживает за меня и сожалеет о моем заблуждении, от всего сердца сожалеет... И стал говорить: «Мы придумываем себе сладкие сказки, чтобы облегчить себе жизнь» (дальше я, к сожалению, не помню дословно), – которые мешают нам принимать жизнь такой, какая она есть... Никаких ярких, запоминающихся фраз он не говорил, слова у него были очень простые, кроме того, я тогда вообще не могла вместить в себя ничего по-настоящему духовного. Но не слова так меня затронули. Сначала вот этот его тяжкий вздох обо мне резанул прямо по сердцу. А немного погодя пришло сознание того, что главное – это то, что он так со мной говорил, так держал себя, как человек, который знает Истину. Глубокий, серьезный, умный и явно образованный человек, которому невозможно не поверить. Отец Василий так и остался для меня человеком, благодаря которому я поняла, что Истина есть, и что она именно здесь, в Православной Церкви».

А вот что говорит о нем как о духовнике отец Μ.: «Поражал его внутренний облик. Отца Василия отличали особенная любовь к Священному Писанию, глубина понимания и способность донести его дух до человека. Он тщательно готовился к службам, особенно к тем, которые совершаются редко (например, Литургия Преждеосвященных Даров Великим постом). Читал книги, обдумывал. Очень любил слушать чтение Псалтири в храме, слушал внимательно. Плод всего этого, конечно, духовничество. Отец Василий был, что называется, духовником от Бога. Удивляться молодости его не стоит. Священное Писание говорит: «Старость бо честна не многодетна, ниже в числе лет изчитается... и возраст старости житие нескверно» (Прем.4:8–9). Отец Василий редко наставлял, но, отвечая на вопрос, кратким словом разрешал его суть».

«...Первая Пасха в монастыре, – вспоминает далее отец Μ. – Спрашиваю о. Василия: «Батюшка, читают ли в Пасху молитву Иисусову? – Как-то не вяжется с пасхальным настроением». Батюшка в ответ напоминает молитву к Божией Матери после Причастия: «И подаждъ мне слезы покаяния и исповедания во еже пети и славити Тя во вся дни живота моего».

Когда речь касалась какого-то недоумения как поступить или просто какой-то жалобы, на вопрос: «Что делать?» – он почти всегда с особым чувством отвечал: «Терпеть!» – это был его любимый ответ».

Вспоминает паломница Μ. Р.: «Как-то на исповеди я сказала: «Батюшка, а я курю!» На это он ответил без всякого негодования: «Так в вас, как в дырявое решето, благодать наливаешь, а она вся выливается!» Как всякий человек, не имеющий настоящих скорбей, я часто жаловалась, и при этом говорила: «Но я не жалуюсь!..» На что он со светлой улыбкой отвечал: «А вы жалуйтесь!»»

Отец Василий очень любил оптинские распевы, особенно конец утренней постовой службы: «Вечная ваша память, достоблаженнии отцы и братия наша, приснопоминаемии». Когда он служил на подворье в обычные, не постовые дни, то просил всегда петь: «Вечная ваша память...» по-постовому.

Однажды приехала навестить своего бывшего ученика преподавательница литературы Н. Д. С. «Помню, – пишет она, – я впервые приехала в Оптину Пустынь, и мы сидели с о. Василием на лавочке под липами. Я была без платка и с колбасой в сумке в качестве гостинца. Но я ехала не к монаху, а к своему ученику, беспокоясь за его участь и еще не догадываясь в ту пору, что приехала к своему духовному отцу. А потом была переписка и еще встречи... Господь дал мне ученика, ставшего моим учителем на пути к Богу... Помню свою первую исповедь у о. Василия и чувство неловкости, что я, учительница, должна исповедовать грехи своему ученику. И вдруг он так искренно и просто сказал об этой неловкости, добавив еще что-то, что я почувствовала себя отроковицей, стоящей даже не перед аналоем, но перед Отцом Небесным, которому можно открыть все».

Оптинский рабочий Н. И. рассказывает: «Случилось в моей семье такое страшное искушение, что я решил повеситься. Шел на работу в Оптину лесом и всю дорогу плакал. Иеродиакон В., узнав, что со мной, сказал: «Тебе надо немедленно идти к о. Василию». И тут же повел меня к нему в келлию. Знал я о. Василия уже несколько лет и, честно сказать, не понимал – то ли он хмурый, то ли строгий? А тут он просиял такой улыбкой, что у меня вдруг растаяла душа. Говорили минут 10–15. Помню, о. Василий сказал о моей ситуации: «Если можешь – прости, а не можешь – уйди». Помолился еще. Вышел я от него в такой радости, что стою и смеюсь! Скажи мне кто-нибудь 10 минут назад, что я буду смеяться и радоваться жизни, я бы не поверил. А тут радуюсь батюшке – родного человека повстречал... Стал я после этого ходить на исповедь к о. Василию».

Настоятель Козельского Никольского храма протоиерей отец В. рассказал поразительный случай. «У прихожанки нашего храма Н. В. умирал муж, и она попросила меня причастить его на дому. К сожалению, предсмертная болезнь осложнилась беснованием – больной отвергал Причастие. Я не решился причащать его, посоветовав обратиться в Оптину Пустынь. Оттуда причащать умирающего послали иеромонаха Василия. По словам Н. В., больной сперва с лаем набросился на батюшку, а потом стал от него уползать. И все-таки о. Василий сумел исповедовать и причастить его. После причастия муж Н. В. затих и пришел в себя... Кстати, это был не единственный случай, когда о. Василию удавалось причастить тех тяжко болящих людей, которые никак не могли причаститься из-за беснования перед Чашей».

Иконописец П. рассказал о. Василию о «свалившихся на него невероятных искушениях» и задал вопрос: «Отец, скажи, откуда столько ненависти и необъяснимой злобы?» «Отец Василий, – рассказывает он, – был спокоен и ответил по-монашески, из святых Отцов: «Ну, ты же знаешь, что сказано: каждый любящий Бога должен лично встретиться с духами зла. И это сказано не про святых, а про обыкновенных людей вроде нас с тобой». Тут я успокоился, не запомнив в точности, что он сказал дальше, но запомнил поразившую меня мысль. Отец Василий сделал жест рукой, означающий движение по восходящей, и сказал кратко то, что я могу передать так: каждый любящий Бога должен лично встретиться с духами зла. И чем больше любовь, тем яростней брань, пока уже на высшей точке этой нарастающей брани на бой с человеком, любящим Бога, не выйдет главный дух ада – сатана».

Иногда из Оптиной и из Шамордина, когда он там служил, о. Василий ходил на исполнение треб в окрестные деревни.

Об одном таком случае рассказал рабочий С. С: «Однажды в Оптиной Пустыни узнали, что в одной из дальних деревень лежит в одиночестве в избе парализованная православная подвижница. Иногда к ней заходят соседи, приносят еду или топят печь. Но большей частью она лежит одна – порой в нетопленной избе. Чем она питалась, никто не знал, но рассказывали, что она всегда в радости, всегда молится и славит Христа. Когда же болящую спросили, чем ей помочь, она попросила одного – причастить ее. Узнав об этом, о. Василий тут же вызвался поехать к ней и взял меня с собой. Помню, вошли мы в избу и увидели живые мощи. А подвижница воссияла при виде о. Василия и запела: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» Она пела ему Пасху, возможно, провидя, что на Пасху батюшку убьют. Потом он стал ее исповедовать, а я вышел из избы. Но помню, в каком потрясении был батюшка от этой встречи, и на обратном пути все повторял: «Какая вера! Куда нам до нее!»

Отец Василий первым стал ездить в тюрьму города Сухиничи. (Там неподалеку от новой тюрьмы была старая, бывший дом купца Смолянинова, где много оптинцев перебывало в годы гонений и откуда уходили потом по этапу в далекие северные лагеря). Вот одно из воспоминаний об этом. «Приезжали мы в тюрьму сразу после обеда, а уезжали в два часа ночи или же ночевали в тюрьме. Вся тюрьма уже, помню, спит, а у о. Василия все очередь на исповедь, и разговаривал он с каждым подолгу. Запомнился такой случай. Храма в тюрьме тогда еще не было – его построили сами заключенные после убийства о. Василия. А в ту пору крестить приходилось в бане. И вот пришло креститься 39 человек, а сороковой был, на их языке, «авторитет»; говорили, что богохульник он был страшный и пришел вместе со всеми в баню поерничать и позабавиться. Перед крещением о. Василий сказал проповедь. Этот человек очень серьезно слушал ее, а потом попросил: «Батюшка, а мне можно креститься?» И стал спешно раздеваться. После крещения этот человек подошел к о. Василию и говорит: «Батюшка, я хочу покаяться в моих грехах. Можно мне исповедаться?» Исповедовал его тогда о. Василий часа два. А на прощанье он попросил о. Василия дать ему почитать что-нибудь о Боге. По-моему, о. Василий дал ему книгу «Отец Арсений».

Ездили оптинцы и в город Ерцево Архангельской области, где они освятили молитвенный дом и крестили, бывало, по двадцать человек в день. Жительница этого города Т. Ф. Ц. пишет: «Крестил меня отец Ф., а перед крещением беседовал со мной о. Василий. Потом он принес Евангелие и сказал: «Читай!» Я так и сделала. И вот после крещения все ушли из церкви, а я стою и не могу с места сойти. Какая же духовная сила была у о. Василия! Словами не выскажешь, но крещение изменило меня и всю мою жизнь. Я не стала есть мясо, строго соблюдаю посты. Каждый день читаю утренние и вечерние молитвы, Евангелие, кафизмы, акафист на каждый день».

Легок был на подъем о. Василий, когда просили его поехать для исповеди и Причастия. Игумен П. вспоминает: «Однажды в два часа ночи позвонили из больницы, сказав, что умирает православный человек и надо прислать священника. Я знал, что о. Василий перегружен уже до предела. Но кого послать? Этот стар, тот болен... И я постучался в келлию о. Василия. Вот что меня поразило тогда: он будто ждал моего прихода, был одет и мгновенно поехал в больницу. Причастить больного не удалось, так как он уже был без сознания, но всю ночь до последней минуты рядом с ним был и молился о. Василий».

Стремясь к внутренней уединенной жизни, он не всегда и не сразу отзывался на стук в дверь своей келлии. Вспоминают, как однажды часов в 8 вечера несколько братий пришли к нему с «важнейшим» вопросом. Стучали долго и усердно. Он все не открывал. Наконец вышел недовольный, но принял в обсуждении активное участие, поскольку проблема была общей болью.

Но было и так. «Как-то на 40 мучеников (день Ангела о. Илия) братия на могилах (когда старцы еще лежали там), за алтарем Введенского собора, фотографировались. Это каждый год бывало. В этот раз о. Василий, как обычно, когда кончилась служба, – бегом домой, его и не поймаешь. Он не знал, что все идут фотографироваться. И вот все уже собрались, сели, фотограф настроился и, кажется, уже даже один кадр сделал. Вдруг слышим грохот сапог бегущего человека – это о. Василий бежит с возгласом: «Возьмите и меня в свою дружину!» – как у тех сорока мучеников. Все рассмеялись – так это было к месту».

Вот еще одно воспоминание. «Отец Василий очень любил свою мать. Помню, разговаривал он со мной у порога. Вдруг внимание его переключилось, и на лице появилась улыбка необыкновенной нежности – он увидел свою мать. И говорит: «Ой, кто к нам приехал!» Смотрю: стоят две женщины, очень скромные. А он мне вполголоса сказал: «Прости, мама приехала», – и я отбежал в сторону. Позже он меня попросил: «Помолись за маму мою, Анну. У нее катаракта – плохое зрение. Видимо, необходима операция».

Бывая в Москве, он заезжал к матери, но лишь на краткое время – повидаться, что-нибудь взять. Чаще всего это было во время его поездок в Троице-Сергиеву Лавру для сдачи экзаменов в семинарии или во время несения послушания на московском подворье Оптиной Пустыни. Настоятель этого подворья отец Ф. говорил: «У о. Василия было много друзей и родных в Москве, но я не благословлял его звонить кому бы то ни было. Да и сам он уклонялся от общения с миром. Он был истинный монах и даже в Москве жил будто в затворе, зная одну дорогу: из келлии в храм и обратно».

Игумен П. рассказывал: «После рукоположения во иеромонаха я получил благословение ехать с о. Василием на Московское подворье и жил с ним в одной келлии. Помню, по праздникам нагрузка была огромная. Исповеди шли до одиннадцати вечера и позже. И когда к полуночи уже без сил мы возвращались в келлию, то очень хотелось отдохнуть. Присядем на минутку, а о. Василий уже поднимается, спрашивая: «Ну что, на правило?» Спрашивал он это мельком, никому ничего не навязывая, и тут же уходил молиться. После правила он читал святителя Игнатия, книга которого всегда была у него под рукой, а в четыре утра просыпался и вставал на молитву. Запомнилось, как необыкновенно тщательно он готовился к службе и как благоговейно, с любовью служил. Перед совершением Таинства крещения он всегда говорил новую проповедь, – у него не было дежурной «заготовки» на все случаи... Он говорил, как хотела сказать его душа в этот час и этим конкретным людям».

Служа на подворье летом, о. Василий не позволял себе никакого облегчения в одежде и ходил всегда в рясе. Прихожанину А. запомнился такой случай. Священники жили на квартире где-то неподалеку от храма. И приходилось им на службу ходить летом мимо пруда. А на пруду были полураздетые женщины. Отец Василий идет по направлению к храму, а около пруда стоят женщины и указывают на монаха, который в такую жару идет во всем черном. Он закрывает лицо мантией как большим щитом и, не опуская ее, проходит мимо, в храм. А. говорил, что был совершенно поражен этим.

Иконописец В. А. вспоминала: «Помню, когда о. Василий служил на подворье в Москве, мы поехали с ним освящать квартиру моих родителей. Жара была градусов тридцать, а о. Василий был в шерстяной рясе, кирзовых сапогах и нес большую сумку. Я спешила, но он попросил меня идти помедленней, сказав, что после службы ноги болят. Как раз перед этим он ездил отпевать одну старушку, уже так разложившуюся на жаре, что все избегли подходить к гробу. И вот идем мы с батюшкой по жаре, а навстречу четыре милиционера. И вдруг они разом, как по команде, отдали батюшке честь. Отец Василий удивился: «С чего это попу честь отдают?» А поразмыслив, сказал: «Они люди служивые. Кому, как не им, понять попов...» Чин освящения квартиры отец Василий совершал так вдохновенно, что от его пения, казалось, содрогались все пять этажей нашей «хрущобы». После молебна он окропил квартиру святой водой и, остановившись перед чуланом в коридоре, сказал как бы в шутку, что бесы любят прятаться по темным углам. Мы открыли чулан, о. Василий покропил темные углы, а потом вышел на лестничную площадку и окропил всю лестницу».

На Оптинском подворье в Москве прихожане любили исповедоваться у о. Василия, – со временем все длиннее становились очереди к нему. Нередко бывало, что он подолгу беседовал с прихожанами после службы. И каких только вопросов ему не задавали! Однажды кто-то спросил: «Батюшка, а у вас есть какое-нибудь самое заветное желание?» Он ответил: «Да. Я хотел бы умереть на Пасху под звон колоколов». По воспоминаниям людей, знавших о. Василия еще в миру, те же слова он сказал восемь лет назад на Пасхальной службе. Услышать эти слова от иеромонаха не удивительно, но когда так говорит молодой мастер спорта, становится виден Промысл Божий, уготовавший ему мученический венец.

Все, кто слышал проповеди о. Василия, говорят, что он был одним из лучших проповедников Оптиной Пустыни. Этому свидетельств немало. «Удивительны были проповеди о. Василия, – вспоминает инокиня А. – Не сомневаюсь, что он старался тщательно готовиться к проповеди, а это уже подразумевает, что он говорил в основном не «от себя». Но для слушающих эта подготовка была незаметна. Он ссылался на Священное Писание, на святых Отцов, приводил их высказывания, но впечатление было такое, что то, о чем он говорит, он пережил лично, прочувствовал в своем сердце и теперь стремится поделиться этим с нами. Видимо, это так и было.

У о. Василия был дар пересказывать. Он мог так пересказать прочитанное на Литургии Евангелие, что все события Священной истории для слушающих оживали. Видимо, тут дело было не только в его даре рассказчика. Мне кажется, что так передавалась и внимающим ему его живая вера. Не внимать его словам и не верить ему было невозможно... Речь у него была полуславянской, причем заметно было, что она была для него естественной, может быть, даже его обычной разговорной речью, – это была речь глубоко церковного человека, но при этом – речь человека современного, который к современным же людям и обращается. Примеры, которые он приводил, он умел направить точно в цель – в какую-нибудь нашу нынешнюю язву, язву современного человека. Ему удавалось все это осмыслить и преподнести так, что я, например, всегда со стыдом узнавала себя, свой грех, свою страсть, свою немощь...

На Литургии читалось Евангелие о гадаринском бесноватом. И вот после запричастного выходит о. Василии и начинает толковать прочитанное Евангелие... Говорит, что свиньи – это наши страсти, которые мы холим и лелеем. И вот нас постигает какое-то бедствие, тягота, как тех жителей гадаринских, которые были в страхе от того бесноватого. Мы просим у Господа помощи, избавления от бедствия, и Господь подает нам Свою милость и помощь. А что же мы? А мы, лишь только буря миновала, успокаиваемся. Господь ждет от нас преданности Ему, благодарности и жертвы – отказа от служения собственным свиньям-страстям, но жертвовать мы ничем не хотим. Нам становится жалко наших свиней и страшно – а что же будет дальше, чего еще попросит у нас Господь? От чего еще надо будет во имя Его отказаться? И мы, подобно тем гадаринским жителям, начинаем малодушно умолять Господа, чтобы Он отошел от нас: «Господи, только не сейчас!»... В своих проповедях ему как-то удавалось совмещать и простоту (доступность восприятия), и строгость, и, главное, глубокую церковность...»

Записанных проповедей о. Василия очень мало. – Слишком поздно поняли, что это – незаурядное слово.

На все, что ему предстояло совершить, о. Василий просил помощи великих Оптинских старцев, особенно преподобного Амвросия, которого он почитал еще в миру. Господь так устраивал его путь, что он оказался в Оптинском скиту, в келлии Старца (поначалу прожив некоторое время в общей послушнической келлии в монастыре). Он часто молился на могилке батюшки Амвросия и других старцев. Они с самого начала стали для него родными, как все оптинское, созданное многими годами, оптинский молитвенный дух.

Трудница К., ухаживавшая за могилками старцев и сажавшая здесь цветы, вспоминает: «Перед Пасхой я сердилась, признаться, на отцов Василия и Ферапонта. – Весна, апрель, мне землю готовить надо и цветы сажать, а они как придут на могилки старцев, так и стоят здесь, молясь подолгу. Отец Ферапонт минут по сорок стоял. А о. Василий увидит, что мешает мне работать, и отойдет в сторонку, присев на лавочку. Только отойду я на цветники, смотрю – опять у могилок стоит».

В день памяти преподобного Амвросия, в 1992 году (это было воскресенье) о. Василий произнес замечательную проповедь.

«Блаженный Псалмопевец Давид, – начал он, – говорит: «День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум». Какое слово, какой глагол сегодняшний день возвещает нам с вами, собравшимся здесь в церкви? – День, когда мы празднуем обретение мощей преподобного и богоносного отца нашего Амвросия?

Не ошибемся, если скажем, что это слово – слово о Воскресении Христовом.

Свидетели, которые некогда посещали римские катакомбы, где были гробы первых мучеников за Христа, говорили о том, что, входя в священные пещеры, они вдруг радовались неизреченно великой радостью. Непонятно, откуда происходила она. Она словно ветер налетала на них, сбрасывала с них печали, скорби, горести, как ветер сметает опавшие осенние листья. Они стояли и только радовались и веселились. И ничего, кроме голоса «Христос воскресе из мертвых!», не было в их сердцах. Мы сегодня радуемся той же неизреченной радостью Воскресения Христова. Воспевая Гроб Спасителя нашего, говорим: «Яко Живоносец, яко рая краснейший, воистину и чертога всякаго царскаго показался светлейший, Христе, Гроб Твой – источник нашего воскресения!» А в тропаре преподобному Амвросию говорим: «Яко к целебному источнику притекаем к тебе, Амвросие, отче наш!» Воистину, гроб отца нашего преподобного Амвросия – источник исцелений. Исцелений от ран душевных, исцелений от скорбей, печалей, горестей, которыми мы наполняем себя в мире. Приходим сюда – и исчезает эта печаль, исчезает величайшая мирская скорбь, и радость о Воскресении Господа нашего Иисуса Христа по молитвам преподобного отца нашего Амвросия вселяется в сердца.

Помните, как Церковь воспевает о Женах-мироносицах: «Почто миро с милостивными слезами растворяете», – говорит им Ангел. Мы так же, подобно им, приходим к мощам с радостью, с надеждою, но и с печалью, со скорбями. И здесь, как некогда Господь сказал Своим ученикам по Воскресении: «Мир вам!», преподобный Амвросий утешает нас. Потому и мы глаголем ему: «Утешаешь нас преподобный Амвросий, в скорбях и болезнях наших». Уподобился отец наш Амвросий смертью Христу, как уподобились Ему многие мученики, праведные, святители и преподобные отцы и матери наши. И поэтому уподобился он Ему и по Воскресении. Ныне предстоя пред Господом нашим в лике величайших святых, прославленных в земле Российской, воспевает он Троицу Единосущную и Нераздельную. Уподобился он Ему в смерти, верим, что уподобился Ему и в Воскресении».

Оптина Пустынь на протяжении всей ее истории была одной из тех немногочисленных обителей, которые поддерживали в русском народе должную высоту веры, любовь ко Христу, к жизни по Его заповедям. Отец Василий никогда не забывал об этом, и Господь сподобил его встать в ряд великих ревнителей дела Божьего. Как понимал он это дело – видно из его тропарей преподобным Оптинским старцам, а это, пожалуй, лучшие образцы его духовного творчества. Тропарей было составлено одиннадцать. Вот они все.

1. (Глас 3). Яко скимен рыкая на сердце лукавое, / яко агнец незлобивый взирая на душу кроткую (смиренную), преподобие отче Льве предивный, / младенчество во Христе возлюбил еси, глаголя: / пою Богу моему дóндеже есмь. / Темже моли милостиваго Господа / да подаст и нам область чадами Божиимы быти / и с тобою нети Богу нашему (младенцем во Христе предстоял еси / всем, утешения от тебя чающим. / Темже моли Господа нашего / да подаст и нам область чадами Божиими быти / и спасет души наша).

2. (Глас 3). Сердце исполненное благодати / в ризе смирения и кротости/неизлиянно пронесл еси / чрез все твое иноческое житие, / преподобие отче Макарие блаженне; / такоже жаждущих напоил еси, / скорбящих утешил еси, / болезнующих исцелил еси. / Темже испроси у Христа Бога росу благодати душам нашим, мира и велия милости. (Темже испроси у Христа Бога нашего и нам, грешным, росу благодати во спасение душ наших).

3. (Глас 4). Потаенный (сокровенный) сердца человек явился еси / в красоте неистленной кроткаго и молчаливаго духа, / преподобие отче Моисее, / стадо твое добре упасл еси, / на камени веры обитель созидая, / на немже и храм сердца своего устрояя. / Темже моли Христа Бога нашего / и нам жити в дому Господнем / и вся дни живота нашего зрети красоту Господню / и посещати храм святым Его / во спасение душ наших.

4. (Глас 5). Неисследимы пути души твоей, / непостижимы тайны сердца твоего, / преподобие отче Нектарие, / но яко лучи пресветлыя словеса твоя, / благовествуют нам Царствие Божие, / еже и внутрь себя сокрыл еси. / Темже Христа Бога моли / спасти и просветити души наша.

5. (Глас 4). Воине доблестный и изряднейший, / светом откровения яко Павел озаренный, / вся в уметы Христа ради вменил еси, / иноческим подвигом подвизался еси, / течение сконча и веру соблюде, / вне стана со Христом смерть приял еси. / Темже зовем ти: / спасай нас молитвами твоими, / преподобие Варсонофие, отче наш.

6. (Глас 2). Всем сердцем во Христе возлюбил еси / житие скитское и послушание брату богомудрому; / странствуя же от них далече, / в терпении стяжал еси душу твою. / Темже упокой тя Бог в дому воздыханий твоих, / окрест старца и брата возлюбленнаго, / преподобие отче Антоные, / не престай молитися о нас, / чтущих святую память твою.

7. (Глас 6). Святителю собеседник достойный, / старцу смиренный послушниче, / благодати восприемниче и подателю, / освятил еси именем Христовым сердце свое, / преподобие отче Анатолие, / зерцало Духа Всесвятаго, / моли Жизнодавца Утешителя Христа / да помилует нас грешных / и спасет души наша.

8. (Глас 1). О, велия твоя купля, / преподобие отче Исаакие, / село отеческое оставив, / покров Божией Матери приобрел еси / и игуменство с кротостию и незлобием, / обитель Заступницы Усердной прославляя и украшая, / под сенью Ея упокоился еси. / Темже моли Владычицу нашу Богородицу / спасти от смерти души наша.

9. (Глас 2). Отрасле святая лозы старческой, / простершаяся до севера и моря, / плодами исповедничества украшенная / и венцем мучничества венчанная, / преподобие отче Никоне, / слава Оптины и похвало, / упование наше и утверждение, / не забуди убогих твоих, / призывающих имя твое святое.

10. (Глас 3). Яко голубь Ною утомленному, /тако ты, утешителю наш предивный (пречудный), преподобие отче Анатолие, / спасения благовестниче, / миром души окрыляющий. / Темже молим тя и просим / земли опасения достигнути / сокрушенным сердцам нашим.

11. (Глас 2). Послужив старцу преусердно, / облистаем был еси сиянием его славы / и преобразился еси телом и душею, / благообразие преподобие отче Иосифе, / светильниче пресветлый. / Темже чреду старчества унаследовав, / таинник Божия благодати явился еси. / Моли Человеколюбца Христа и Заступницу усердную / спастися душам нашим».

Эти одиннадцать тропарей – как единая молитва к преподобным старцам. Собор преподобных, как писал он в своих стихирах, предстательствует перед Господом о возрождении Оптиной Пустыни.

В дневнике о. Василия вызревал канон, посвященный Оптиной Пустыни, точнее – возрождающейся Оптиной, обнимающий все – и прошлое, и настоящее обители, и благодатных ее наставников, и преисполненную русской красоты землю, на которой она стоит.

Недолог был монашеский путь о. Василия. Есть у него в дневнике запись под названием «Памятные даты» – даты его иноческой жизни:

«17 октября 1988 г. – приход в Оптину.

29 апреля 89 г., Страстная Суббота: мчч. Агапии, Ирины, Галины, мч. Леонида – облачение в подрясник.

5 января 90 г., 10 мучеников Критских – постриг в рясофор.

8 апреля 90 г., Вербное воскресенье: собор Архангела Гавриила –рукоположение во иеродиакона.

23 августа 90 г.: мч. архидиакона Лаврентия, блаж. Лаврентия Калужского – постриг в мантию.

21 ноября 90 г.: собор Архистратига Божия Михаила – рукоположение во иеромонаха».

Вот уже настал и 1993-й год. Кончается Рождественский пост. Отец Василий, как всегда, очень глубоко переживает службу. «В Рождественский сочельник 1993 года, – вспоминает о. Μ., – в храме не было света. Отец Василий – канонарх. Я подошел к нему с книгой и свечой. У батюшки все лицо залито слезами. Мне даже удивительно было такое обилие слез – слезами была залита даже вся борода...»

ЗА МЕСЯЦ ДО ПАСXI о. Василий побывал в Москве. Отслужил панихиду на могиле отца. Родители давно завели на сына сберкнижку, на которую Анна Михайловна продолжала откладывать деньга, работая гардеробщицей в свои семьдесят лет. Отец Василий взял сберкнижку у матери, закрыл счет и, отдавая ей деньги, сказал: «Мать, не клади больше. Ну как я с такими знаками предстану перед Господом?»

Во время службы 11 апреля, в воскресенье – это был праздник Входа Господня в Иерусалим, – о. Василий произнес после запричастного стиха проповедь. Эпиграфом к ней можно было бы поставить слова святителя Игнатия: «Кто не взойдет в таинственный Иерусалим духом во время земной жизни, тот и по исшествии душею из тела не может иметь удостоверения, что дозволен ему будет вход в Иерусалим Небесный».

Проповедь о. Василия произвела большое впечатление. «И сегодня для нас с вами, – говорил он. – господь восходит в Иерусалим. Идет так же впереди нас, но мы представляем собою ту же картину, как некогда представляли ученики Его: то же несовершенство владеет нами, те же страсти нас обуревают, и мы ужасаемся и мятемся, а иногда друг другу завидуем... Не хотим воззреть на Него, идущего ради нас на распятие. Не хотим посмотреть на Него и принять ту силу, которую Он нам дарует каждый день. Доколе мы будем так скорбеть и так малодушествовать, и постоянно этим прогневлять Бога? Почему мы не хотим взять ту решимость, которую нам Господь сегодня предлагает, почему мы не хотим понудить себя на дела поста, на дела молитвы, на дела милосердия и благочестия?.. Господь ныне восходит в Иерусалим. Мы идем и мятемся, и не хотим воззреть на Него... Не хотим даже порой открыть Евангелие и почитать... Восклонитесь волей вашей от земли, от скорбей ваших, от неприятностей ваших, воззрите к Богу и веру примите, – примите радость о Духе Святом, Который ныне торжествует в нашей Церкви. И сегодня, причащаясь Святых Христовых Тайн, войдите с Господом нашим в Иерусалим! Восходите в то небесное жилище, которое нам с вами уготовал Господь святою смертью Своей и святым Своим Воскресением!»

Великим постом этого года многие из братии болели, служить было некому. Отец Василий ежедневно был в храме – он служил и был постоянным канонархом.

Многие поступки о. Василия в те дни были непонятны для окружающих, но, как оказалось в дальнейшем, исполнены сокровенного смысла. На Страстной, в Великий Вторник, он зашел к о. И., у которого был день Ангела. «После Литургии, – вспоминает о. И., – он пришел меня поздравить и принес крест. Рассказал, что этот крест из Иерусалима. И сказал: «Мне хочется, чтоб он был у тебя». Я знал, как он дорожил этим крестом, и был поражен тем, что он такую святыню отдал мне. – Благодарить было как-то нелепо. И вот что я заметил: он был в особом состоянии – внутренней тихости и кротости».

Иконописец Д. был свидетелем этого случая. Отец Василий обратился к нему: «Повесь его на подобающее место». «Я повесил крест, – вспоминал Д., – на стену между иконостасом и окошком. (Через четыре дня о. Василий был смертельно ранен как раз за этой стеной, напротив креста.) Заметил, что о. Василий в это время был очень благостным. Обычно он более суровый, собранный, а тут он был как человек после молитвы... Я отошел продолжать работу, а они с отцом И. еще некоторое время разговаривали. Потом он подошел ко мне и спросил: «Что ты пишешь?» Я говорю: «Пророка Илью». – «Пророк Илья... хорошо...», – он кивнул мне головой и, тихо прикрыв дверь, вышел. У меня в памяти вот таким он и остался».

Отец Василий жаждал смирения и кротости. В дневнике он писал тогда: «Если смирение Христово воссияет в сердце, то жизнь земная для тебя будет раем. Но как это описать? Невозможно. Это чувство сердца. Если оно есть, то знаешь, что это – оно. Ты видишь, что все вокруг достойнее тебя, честнее, праведнее, смиреннее, чище. И радостно от того, что они не презирают тебя, последнего, убогого, не гнушаются общением с тобою, но разговаривают с тобою как с равный, рядом с тобою садятся за стол, вместе с тобою ходят в храм и никогда ни делом, ни словом, ни взглядом не позволяют себе указать на твое недостоинство и нечистоту. Но терпят тебя рядом с собою, покрывают недостатки, ошибки, грехи, милосердствуют и далее иногда просят исполнить какое-либо послушание, тем самым оказывая особую честь, оказывая внимание и возводя в достоинство слуги и иногда даже друга. Господи, они прощают мне скотство мое и обращаются ко мне с просьбой! Это ли не радость, это ли не рай?..

...Но все это только помыслы смиренномудрия, а само смирение не живет в окаянном сердце моем. Вижу, как должно быть, но стяжать этого не могу. Господи, подай мне смирение и кротость Твои и наполни ими сердце мое, и преисполни, дабы не осталось места ни для чего другого, но все – смирение Твое сладчайшее».

Все последние записи в дневнике – об этом: «Смирение – это чувствовать себя хуже всех. Не думать, не помышлять, а чувствовать всем сердцем. Это и есть – видеть себя смиренным. Сердце своими очами видит чувства. Оно их различает, как наше зрение различает цвета: вот – кротость, вот милосердие, вот – гнев, вот тоска и т. д. Отверзаются очи сердечные только благодатью Божией. Это чудо. Чудо исцеления слепого».

И приводит цитату из творений святителя Игнатия: «От грехопадений моих бегу не в затвор, не в пустыню, а в самоукорение, в исповедание грехов моих, в раскаяние».

Приближалась Пасха...

В Великий Четверг братия причащались.

Отец Μ. вспоминает: «Отец Василий в трапезной, когда все встали, пропели все, что положено, говорит мне: «Ты обратил внимание, какая была тишина на трапезе? – Все причащались...» Я кивнул».

Из дневниковых записей одного из насельников Оптиной Пустыни.

«Великий пост 1993 г. Страстная седмица.

В эту Страстную седмицу на о. Василия пала колоссальная нагрузка.

Апрель 3/16. Великий Пяток.

На утрене Великого Пятка хвалитные стихиры должен был канонаршить о. Василий. Видно было, как он в нужное время вышел из алтаря св. Никольского придела, но после чтения 9-го Евангелия (Ин.61 зач.) была значительная пауза, о. Василий молчал. Начали канонаршить с правого клироса... «Ужасеся о сем небо и солнце лучи скры» – говорится в 1-й стихире. Потом спрашивали о. Василия, почему он молчал. – «Я не смог». В это время, видимо, о. Василий что-то пережил...

На Царских часах, утром, о. Василий читал два часа (на вопрос – будет ли он их читать, он ответил: «А как же! Это такая честь: их же цари читали!») После чтения часов говорил проповедь. На вечерне перед выносом Святой Плащаницы канонаршил. Всю седмицу о. Василий был канонархом.

Литургии не положено. На вечерне Великой Субботы, которая совершается в 14.00 в Пяток на вынос Святой Плащаницы, о. Василий говорил проповедь. Сказав проповедь, сразу же начал канонаршить, – начали петь стихиру «Тебе одеющагося...».

На утрене Великой Субботы о. Василий канонаршил.

4/17 апреля. Святая Литургия Великой Субботы совершается с вечерней. Отец Василий исповедовал и с исповеди приходил читать паремии. В паремии из святого пророка Исаии вместо слов «Светися, светися, Иерусалиме», он прочел: «Светися, светися, Новый Иерусалиме».

Отец Василий также читал канон Великой Субботы на пасхальной полунощнице.

Проскомидию к пасхальной Литургии совершали иеромонах Василий с иеродиаконом Нилом. Облачены они были по этому случаю в красное, все же остальные служащие были в белом. На приветствие «Христос воскресе!» о. Василий ответил: «А мы уже воскресли».

Отец Василий был записан еще на проповедь в Светлую Субботу». Но этой проповеди он уже не говорил...

Перед Пасхой о. Василий удостоился чудесного видения. Об этом он сказал кратко игумену Ф.: «Батюшка, ко мне сейчас преподобный Амвросий приходил!». Отец Ф. посмотрел на него испытующе, помолчал и ответил так: «Да ну тебя!.. Скажешь еще!..» Больше о. Василий не сказал об этом никому. Как не вспомнить при этом об особенной любви его к преподобному Амвросию! Сколько у него в дневнике молитвенных обращений к нему!

В Великую Субботу, когда освящались куличи, о. Василий исповедовал – и с утра, и днем, и уже когда стемнело... «Смотрите, батюшке плохо!» – воскликнул какой-то ребенок. Все посмотрели на о. Василия. Он стоял у аналоя такой бледный, словно вот-вот упадет в обморок. Иеромонах Ф. кропил святой водой молящихся, и когда, окропив о. Василия, пошел дальше, тот окликнул его: «Покропи меня покрепче...». Батюшка окропил его уже так, что залил ему все лицо. «Ничего, ничего, – облегченно вздохнул о. Василий, – теперь уже ничего». После бессонной пасхальной ночи он, по расписанию, должен был исповедовать на средней Литургии в Скиту.

Вспоминают, что проскомидию о. Василий совершал всегда четко, разрезал Агничную просфору быстрым и точным движением. Но этой Пасхой он как-то медлил... «Ты что, о. Василий?» – спросили его. «Так тяжело, – ответил он, – будто себя закалаю...» Совершив проскомидию, он в изнеможении присел на стул. Сказал: «Никогда так не уставал». В конце пасхальной Литургии он вышел канонаршить. «Отец Василий, вы же устали, – сказал ему регент. – Вы отдыхайте. Мы сами справимся». – «А я по послушанию», – ответил о. Василий. И вот раздался его голос: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!..»

Служба кончилась в 5 час. 10 мин. утра. Народ весело выходил из храма, многие христосовались, пели... Кто-то заметил: маленького роста иеродиакон Р. христосуется с высоким о. Василием. «Ну что, батька? – смеется иеродиакон, – Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» – отвечает тот.

Звонили колокола... На звоннице иноки Трофим и Ферапонт и иеродиакон Л.

Народ садился в автобусы и разъезжался. Отовсюду слышалось: «Христос воскресе из мертвых!..»

Братия ушли в трапезную. Вспоминают, что о. Василий посидел недолго за столом, но ничего не съел. В это время иеромонах А. благословил инока Трофима звонить. Вскоре к нему присоединился инок Ферапонт. Над Оптиной плыл ликующий пасхальный звон...

«В шесть часов утра в Скиту началась Литургия, – вспоминает иеромонах Μ., – и я обратил внимание, что почему-то задерживается о. Василий – он должен был исповедовать. Вдруг в алтарь вбежал потрясенный послушник Е. и, запинаясь, сказал: «Батюшка, помяните новопреставленных убиенных иноков Трофима и Ферапонта. И помолитесь о здравии иеромонаха Василия. Он тяжело ранен». Имена были знакомые, но у меня и в мыслях не было, что это могло случиться в Оптиной. Наверное, думаю, это где-то на Синае... И спрашиваю: «А какого они монастыря?» – «Нашего». Вдруг вижу, что иеродиакон И. захлебывается от слез и слова вымолвить не может... Но службу надо было продолжать. Ектеньи провозглашал сам. Когда надо было возглашать «Христос Воскресе!» – я не мог кричать, только сказал один раз. В храме все плакали. Объявлять было не нужно: все уже знали...

После Литургии мы пошли в монастырь. Тогда я и увидел этот страшный нож. Убиенные братия были накрыты черной тканью. Я знал, что это лежали мученики, но тогда было состояние ужаса».

Убийца выбрал момент, когда двор обители был почти пуст. Тем не менее нашлось несколько очевидцев, свидетельства которых позволяют восстановить последовательность происшедшего.

Первым был убит инок Ферапонт, пронзенный ударом в спину. Затем инок Трофим, убитый так же. Он еще успел несколько раз ударить в большой колокол набатным звоном, потом упал. В это время о. Василий направлялся к воротам, выходящим на дорожку к Скиту, – шел исповедовать. Видимо, услышав, что резко оборвался колокольный звон, он направился к звоннице. Убийца бежал прямо на него. Ничего не подозревая, о. Василий спросил: «Что там случилось?» Тот ответил: «Ничего» и, шагнув за спину о. Василия, таким же ударом пронзил и его. Это стало известно из показаний убийцы, задержанного некоторое время спустя. Убегая, он бросил солдатскую шинель с чужими документами и самодельный меч длиной 60 см с выгравированными на нем цифрами «666» и надписью «сатана».

Первыми обнаружили отцов Ферапонта и Трофима шедшие на хоздвор три паломницы. Обратив внимание на то, что звон внезапно прекратился, оборвавшись после нескольких отрывочных ударов большого колокола, они пошли к звоннице и, увидев на ее помосте лежащих неподвижно двоих монахов, потрясенные, побежали сообщить об этом братии. Тут в предрассветном сумраке они заметили еще одного лежащего поодаль на земле монаха – это был о. Василий.

Что произошло убийство, понять сразу было невозможно. Отцу Ферапонту пытались даже сделать искусственное дыхание, но вскоре поняли, что это уже бесполезно. Отца Василия и инока Трофима, поскольку они еще подавали признаки жизни, подбежавшие отцы отнесли на руках в храм, к мощам преподобного Амвросия, в надежде что это облегчит им страдание. Инок Трофим вскоре скончался.

Смертельно раненный о. Василий прожил еще около часа, претерпевая тяжкие страдания. Возможно, поэтому на Страстной Седмице ему было явление преподобного Амвросия, укрепившее его в предстоящих мучениях. Панихиды служил иеромонах И. Поочередно – сначала по убиенному иноку Ферапонту, потом – по Трофиму, а некоторое время спустя – и по скончавшемуся о. Василию.

«В день похорон неожиданно пошел снег, – вспоминал один из друзей о. Василия еще по жизни в миру. – Он падал густыми, мокрыми хлопьями... А в храме прощались с убиенными, тепло и сладко пахло ладаном и воском свечей. На отпевание в Оптину пришли сотни людей, причем многие с детьми... Когда гробы вынесли из храма, снегопад прекратился, небо очистилось и выглянуло солнце. Погребение совершалось по пасхальному чину. Именно поэтому гробы были обшиты красном материей. По-пасхальному радостно звонили колокола... Игумен Μ. сказал: «Мы потеряли людей, а приобрели Ангелов на Небе; мы потеряли монахов, потеряли священнослужителей, но мы приобрели на Небе новомучеников. Их молитвы будут покрывать наш народ, будут покрывать нашу Церковь, будут покрывать весь народ Божий, который стремится к чистоте жизни и святости»».

Во время отпевания о. Ф. сказал: «Всякий христианин, знакомый с ученном Церкви, знает, что на Пасху так просто не умирают, что в нашей жизни нет случайностей, и отойти ко Господу в день Святой Пасхи – это особая честь и милость от Господа. С того дня, когда эти трое братии были убиты, по-особому заучит колокольный звон Оптиной Пустыни. Он возвещает не только о победе Христа над антихристом, но и о том, что теперь земля Оптиной обильно полита не только потом подвижников и насельников, но и кровью оптинских братьев, и эта кровь является особым покровом и свидетельством для будущей истории Оптиной Пустыни. Теперь мы знаем, что за нас есть особые ходатаи пред Престолом Божиим».

Заканчивая свое слово, о. Ф. сказал: «В чинопоследовании написано, что подходя к усопшему, мы должны ему говорить: «Христос воскресе!» – и этим выражать нашу веру, что нет больше смерти на земле, что наша жизнь с минуты Воскресения Христа приобрела вечный смысл... И мы сегодня не столько печалимся, сколько радуемся, потому что эти три брага благополучно начали и успешно завершили свой жизненный монашеский путь. Прощаясь, мы должны обращаться к ним с радостным пасхальным приветствием: «Христос воскресе!»».

Весьма знаменательны две последние записи в дневнике о. Василия.

Первая: «Господи, Ты дал мне любовь и изменил меня всего, и я теперь не могу поступать по-другому, как только идти на муку во спасение ближнего моего. Я стенаю, плачу, устрашаюсь, но не могу по-другому, ибо любовь Твоя ведет меня, и я не хочу разлучаться с нею, и в ней обретаю надежду на спасение, и не отчаиваюсь до конца, видя ее в себе».

Вторая: «Духом Святым мы познаем Бога. Это новый, неведомый нам орган, данный нам Господом для познания Его любви и Его благости. Это какое-то новое око, новое ухо для видения невиданного и для услышания неслыханного. Это как если бы дали тебе крылья и сказали: а теперь ты можешь летать по всей вселенной. Дух Святый – это крылья души».

После смерти о. Василия в его келлии на столе остался Апостол с закладкой в том месте, где было его последнее чтение. Это были строки из Второго послания апостола Павла к Тимофею, 6–8 стихи четвертой главы: «Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия...»

Корреспондент: Отец Василий, как Вы думаете, оживет ли Оптина пустынь, возродится ли она?

Отец Василий: Святое Писание говорит нам, что Бог не есть Бог мертвых, но есть Бог живых. У Бога все живы. Мы служим именно Такому Богу, Который воскрес и победил воскресением смерть; у Него нет смерти, в Боге нет смерти, она существует только вне Бога. Поэтому вполне естественно, что Оптина жива, для человека верующего даже вопроса такого не существует.

Корр: И старцы живы?

О. В.: Конечно.

Корр: Все-таки духовность России – что это такое?

О. В.: Духовность России – это Христос. Он говорит нам: «Я есмь истина, и путь, и жизнь». А постольку поскольку духовности не может быть вне Христа, для России она одним словом выражается – Христос. Вот и все.

Корр: Может быть, отсюда и наша трагедия?

О. В.: Без сомнения.

Корр: Мы преданы Христу, и поэтому нас так мучают?

О. В.: Без сомнения, так. Христос сказал: «В мире скорбны будете, но не бойтесь, Я победил мир». Так что обетования Господни непреложны, и никто никогда их отменить не может. Мы и живем сегодня только по этим обетованиям. Только так.

Корр: Я понимаю, что это, наверное, нельзя спрашивать, и все-таки скажите, насколько это возможно, – какая Ваша внутренняя жизнь?

О. В.: Внутренняя жизнь Оптиной – тайна, таинство. Ведь наша Церковь содержит семь Таинств, если Вы знаете. На этих Таинствах зиждется все. И всякое Таинство имеет какую-то внешнюю окраску – совершаются какие-то молитвы, производятся какие-то действия, – но в это время в этом Таинстве действует Сам Христос, невидимо и незримо. Именно Его благодатью совершается само Таинство. Так и внешняя жизнь Оптиной и ее внутренняя жизнь. Вы внешнее видите, а внутреннюю жизнь нельзя рассказать. Опять же: внутренняя жизнь Оптиной пустыни – Сам Христос. Только если мы к Богу приобщаемся, мы можем понять эту внутреннюю жизнь. А по иному она нам никак не откроется. «Аз есмь дверь, – говорит Господь, – аще Мною кто внидет, спасется. И внидет, и изыдет, и пажить обрящет». Вот эта дверь к внутренней духовной жизни Оптиной – Христос.

Корр: И все это несказанно?

О. В.: Несказанно, потому что как рассказать о том, как действует Бог? Это невозможно.

Корр: Но можно рассказать то, что ты чувствуешь, например?

О. В.: Можно. Возьмите псалмы Давида. Он говорит: «Вкусите и видите, яко благ Господь». Пожалуйста – вкушайте, и увидите. «Кого люблю, – говорит Господь, – того и наказую», «Биет же Господь всякаго сына, егоже приемлет». Мы возлюбленные сыны у Бога ради того, что мы содержим истину Православия. Поэтому, естественно, мы и наказываемся, ибо Господь нас особенно любит. Как любой отец, который любит своего сына, без наказания его никогда не оставит. Он наказывает по любви, не по жестокости, понимаете? Мы привыкли к тому, что мы наказываем только с жестокостью. Нам неизвестно такое чувство – любовь, неизвестно, что такое наказание с чувством любви. Господь нас наказывает именно с любовью, ради того, чтобы нас вразумить. Ради этого только нам посылаются какие-то скорби – ради вразумления нашего, чтобы нам познать истину Христову. Вот и все. Поэтому в этом ничего страшного нет, надо быть всегда готовым ко всем скорбям. И я вас уверяю, что нет такого человека на земле, который бы никогда не скорбел, нет. И то, что у нас так – я считаю, что у нас лучше всех. Мы хороши лишь только потому, что мы православные, если мы православные. Не то, что лучше нас нет, но, если мы содержим Православие, тогда мы хорошие.

Корр: А почему Христос выбрал нас?

О. В.: Ну взял и выбрал. Откуда мы знаем Промысл Божий? Когда Он учеников Своих собрал, то сказал им: «Вы думаете, что вы Меня избрали? Нет, но Я вас избрал и поставил служить вас». Почему Господь избрал иудейский народ? Мы не знаем. Почему даровал им святых пророков, Ветхий Завет? Почему Он избрал русский народ и вот так дал ему хранить истину Православия? Мы не ведаем пути Божии, и для нас это закрытая тайна, запечатанная, может быть, даже навсегда. Даже, может быть, после смерти она нам не откроется. Но поскольку этот дар нам дан, мы обязаны его хранить и свято блюсти. А как и почему – это не наше дело.

Корр: Что такое для вас служба?

О. В.: Мы совершаем службу, службу Богу. Господь говорит: «Вы Мне будете поклоняться и духом, и истиною, на всяком месте». Вот что такое служба – это общение с Богом, разговор. Молитва – это наш разговор с Богом, Ему предстояние, Ему служение. Поэтому это всегда живо, всегда неумирающе, тут жизнь, тут присутствует Сам Христос.

Корр: А вы не устаете от этой службы?

О. В.: Ну мы же не Ангелы, конечно, устаем. Мы же люди. Но Господь нас укрепляет, настолько, насколько Он это считает нужным. Дает нам и уставать, и потрудиться. Преп. Исаак Сирский пишет: «Если твоя молитва была без сокрушения сердца и без труда телесного, то считай, что ты помолился по-фарисейски». Так что надо и пот пролить, и тело свое понудить, ну и душу, конечно. Так что это труд. А помните, как говорит старец Силуан: «Молиться за мир – это кровь проливать». Вот такой труд молитвенный. А вот, пожалуйста, возьмите Евангелие – как Господь молился о Чаше: «И пот Его был, как капли крови». Вот какая молитва может быть. Нам она неведома и непонятна, но такая молитва тоже есть.

Корр: Получается, чтобы достичь чего-то, нужно всегда пройти через боль?

О. В.: Обязательно. Это закон жизни. Его установил Сам Господь. Зачем же Он претерпевал Крест, зачем Он терпел?

Корр: Каждый через свой крест должен пройти, иначе ничего не получится во внутренней жизни?

О. В.: Никак не получится. «Возьми крест свой и следуй за Мной», – это же Господни слова. Значит, надо обязательно взять крест и с верою идти за Господом. «Отвергнись себя, возьми свой крест и следуй за Мной, и будешь Моим учеником». Вот и весь закон. Но в основном, как учат Святые Отцы, все то, что исполняет инок, должен исполнять и благочестивый христианин. За исключением, пожалуй, того, что мы даем обет безбрачия. Раньше так и было. По жизни древние христиане мало чем отличались от монахов.

Корр: Но ваша жизнь все равно более внутренняя...

О. В.: Это не нам судить. Господь Судья – где мы есть, Он знает, чем мы живем, и как мы живем.

Корр: Как же вам трудно, и просто больно!

О. В.: «Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех», «И паки реку – радуйтеся!» Вот какие мы обетования имеем. А Вы говорите – трудно.

Корр: Ну все равно же вам трудно?

О. В.: Нам помогает Господь. Потому нам легче.

Корр: Он всем помогает, а вам все равно труднее.

О. В.: Ведь есть у отца любимые сыновья, да? Вот монахи – это любимые сыновья. Кого Бог больше любит, кому больше помогает? Монахам. Поэтому нам легче. А вот люди, которые отдалены от Бога, они как бы становятся теми блудными сыновьями. Вот тогда им становится трудно. Трудно почему? Потому что Самому Господу труднее им помочь. Понимаете? Вот отчего трудность-то возникает в жизни – когда человек берет на себя что-то и отстраняет от себя Бога, Который помогает ему. Вот мир и несет все эти скорби, потому что от Бога отошел, отстранился от Христа, и тащит на себе этот воз непосильный. А мы пришли к Богу, и Господь их Сам за нас несет и все делает.

Корр: Но опять же, если более любимый, тогда и больше страданий, хотя они и внешне не видны?

О. В.: У каждого человека есть боль, у каждого есть страдания. Монахи – это возлюбленные Господни дети. Вот, старцев, пожалуйста, возьмите. Ведь к чему они пришли? – к непрестанной радости. Они у нас были источниками радости. Представьте, что Вы подходите к батюшке Амвросию и говорите; «Батюшка, отец Амвросий, да Вы скорбите, наверное, да?» – Глядя на них, таких вопросов не возникало. Это глядя на нас, таких вот немощных, такие вопросы могут возникнуть.

Через девять дней после этого интервью, 18 апреля 1993 года, в день Светлого Христова Воскресения, после Пасхальной службы рука сатаниста прервала жизнь отца Василия и еще двух оптинских иноков – Трофима и Ферапонта.

“Сущность монашеского жительства заключается в том, чтоб исцелить свою поврежденную волю, соединить ее с волею Божиею, освятить этим соединением.”

ЖИЗНЬ ИНОКА ФЕРАПОНТА открыта нам лишь отчасти. Многие подробности ее, очевидно, так и останутся неизвестными. И все же то, что мы знаем о нем, дает нам увидеть образ русского монаха-подвижника, ставшего, по таинственному определению Божьему, мучеником за Христа.

Иеродиакон С. вспоминает: «Знаешь, что такое монах?» – спросил меня однажды о. Ферапонт – «Не знаю». – ответил я. – «От слова монос – один... Бог да душа – вот монах». Если бы эти слова мне сказал кто-то другой, я бы воспринял это как обычный разговор. Но у о. Ферапонта слово было с силой. И он действительно прожил свою монашескую жизнь уединенно. У святителя Игнатия в статье «О монашестве» говорится: «Слова монах, монастырь, монашество произошли от греческого слова «монос», один. Монах – значит живущий уединенно или в одиночестве; монастырь – уединенное, отдельное жилище; монашество – уединенное жительство. Это жительство отличается от обыкновенного, общего жительства, – [оно] есть жительство иное, а потому в русском языке образовалось для него наименование иночества. Монах по-русски – инок».

Когда о. Ферапонт пришел из мира в монастырь (а пришел он в Оптину Пустынь), он написал в канцелярии необходимую бумагу – краткую автобиографию. Этот листок бумаги из монастырского дела – едва ли не самый пространный документ, относящийся к его жизни. «Я, Пушкарев Владимир Леонидович, – писал он, – родился в 1955 году, 17 сентября, в селе Кандаурово Колыванского района Новосибирской области. Проживал и учился в Красноярском крае. Прошел воинскую службу в СА с 1975 по 1977 г., а с 1977 по 1980 г. – сверхсрочную службу. До 1982 г. работал плотником в СУ-97. Затем учеба в лесотехникуме по 1984 г. После учебы работал по специальности техник-лесовод в лесхозе Бурятской АССР на озере Байкал. С 1987 по 1990 г. проживал в г. Ростове-на-Дону. Работал дворником в Ростовском кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы. В настоящее время освобожден от всех мирских дел. Мать проживает в Красноярском крае, Мотыгинский район, п. Орджоникидзе. Старшая сестра замужем, имеет двоих детей, младшая сестра учится в школе. 13.09.1990 г.».

Православный храм от поселка, где жили они, находился на очень большом расстоянии, едва ли не в сотнях километров. Бывать там не было возможности, да, к сожалению, и нужды почти не ощущалось... Владимир (будем пока называть его мирским именем), как и все дети, учился в школе. Любил рисовать, читать и потом, как вспоминает его младшая сестра, пересказывать прочитанное. Она рассказывает, что отслужив пять лет в армии, Владимир начал трудиться в бригаде плотников, потом был шофером и возил рабочих на автобусе. «Он никогда не пил, не курил, – вспоминает сестра. – Его все уважали. У нас в поселке все говорили и говорят до сих пор: «Почему он пошел в монастырь? Он и так был святой».

Рыжеволосый и голубоглазый, он обладал очень привлекательной и благородной внешностью. От природы была у него огромная сила. Однако ни красоту, ни силу он никогда не использовал во зло и во грех. Его скромность и молчаливость поражали всех. Явно необычный был он человек. Некоторые люди его побаивались, распускали слухи и разные небылицы...

Служа лесоводом на Байкале, Владимир окончательно пришел к Православию, и это происходило с такими тяжкими искушениями, как бывало в древние времена. Уже в монастыре он как-то, прервав свое обычное молчание, рассказал, что после его обращения бесы видимым образом напали на него...

В 1987 году какими-то путями Владимир оказался в Ростове-на-Дону. Он не обосновался где-нибудь в центре России, в Калуге или Туле, а поехал на юг. Некоторые говорят, что там, на юге, жил некий старец, к которому он и стремился, что у него Владимир исповедался, а тот будто бы направил его в Ростов. Там Владимир поначалу просто ходил на службу, молился, а потом попросил благословить его убирать двор.

В то время в крестильной храма несла послушание инокиня Н. «Однажды, – вспоминает она, – я заметила, что на молебне появился высокий худощавый молодой человек... После я увидела, как он взял метлу и начал мести территорию собора. Часто носил дрова, воду, книги со склада. После мне сказали, что он все делал ради Христа, во славу Божию».

Как-то между матушкой Н. и Владимиром произошел разговор. Он сказал, что вот ему уже за тридцать... Добавил что-то о неопределенности будущего. Матушка отвечала: «Володечка, если вступать в брак, то нужно жить так, чтобы угодить Богу... Но в наше время это очень тяжело. Езжай-ка ты к старцам – отцам Науму и Кириллу в Лавру, возьми благословение и иди в монастырь». – «Матушка, – тихо проговорил Владимир, – Вы прочитали мои мысли. Я именно и хочу в монастырь».

«Необыкновенный был постник, – писала мать Н. об отце Ферапонте. – На Великий пост набирал в сумочку просфор, сухариков, брал бутыль святой воды и после службы уединялся в храме – за колонной вкушал святую пищу. А я, переживая, что он такой худой, приглашала его в трапезную покушать постного борща. Первую неделю поста он проводил вообще без пищи. За Великий пост от него оставались кожа да кости. И на Пасху очень скромно разговлялся».

Другая монахиня, матушка Л., также трудившаяся в ростовском храме, вспоминала: «Володю все очень любили. Он работал дворником в нашем кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы, а в отпуск ездил по монастырям. Был в Дивееве, Псково-Печерском монастыре у старцев, а еще побывал в Троице-Сергиевой Лавре у архимандрита Кирилла. А уж как съездил в Оптину, то был ею покорен. Пошел он тогда к нашему владыке Владимиру (ныне митрополиту Киевскому и всея Украины) и говорит: «Владыко, я готов хоть туалеты мыть, лишь бы дали мне рекомендацию в монастырь». А Владыка говорит, что как раз у нас в соборе туалеты некому мыть. Но выбор Оптиной одобрил: «Хорошее, – говорит, – место». И вот ради возлюбленной Оптиной Володя моет туалеты. Придет на рассвете, когда там ни души, и все чистенько перемоет».

Матушка Л. рассказывала, что деньги, когда они появлялись у Владимира, он раздавал нищим, стараясь, чтобы никто из знавших его этого не видел. «Был он кроткий, смиренный, трудолюбивый, – вспоминала она. – Молчалив был на редкость. Душа у него была такая нежная, что все живое чувствовало его ласку.

Вот кошечки бездомные к собору лепились, а Володя рано утром отнесет им остатки пищи из трапезной и положит в кормушки подальше от храма. Они уж свое место знали. Птицы Володю узнавали, и голуби, завидев его, слетались к нему, потому что он их кормил».

Одна женщина, также трудившаяся в этом соборе, Е. Т., приняла Владимира к себе на квартиру. Дала ему ключи от флигелька и разрешила хозяйничать, как он хочет, совершенно во всем доверяя ему. Владимир, зная, что она за день сильно устает в трудах, старался что-нибудь сделать для нее приятное. «Возвращаюсь, бывало, – вспоминает она, – поздно вечером голодная, а он меня встречает: «Матушка, поешьте. Я пирожки вам испек». Уж до того вкусные пек пироги – редкая женщина так испечет! – «Где ж ты, – говорю, – так печь научился?» – «В армии, – говорит, – одно время поваром был, солдатам готовил. Там и научился всему»».

Е. Т. пишет, что квартирант ее жил очень уединенно, все молился. Гулять не ходил – только в храм. Она вспоминает его слова: «Хочу в монастырь. Но сперва поезжу, чтобы выбрать место себе по сердцу» (по сердцу он и выбрал Оптину Пустынь). Как-то раз сказал: «Хорошо тем людям, которые умирают мученической смертью за Христа. Вот бы и мне того удостоиться!»

Летом 1990 года он, наконец, собрался ехать в Оптину. Трубящий ангел, которого он там видел на башне, как бы призывал его... «Если в Оптиной Пустыни меня не примут, – сказал он, – то уйду в горы. И больше на этой земле вы меня не увидите».

Он прошел пешком 75 километров от Калуги до Козельска и поздним вечером, почти ночью, подошел к запертым воротам обители. Сделал земной поклон, помолился, но не решился стучать. Так всю эту ночь и провел у ворот Оптиной. На рассвете его заметил бригадир паломников. После некоторых расспросов его направили на послушание в паломническую трапезную. На житье Владимир был определен в скитскую гостиницу, в общую келлию на третьем этаже. Первое время он нес послушание в паломнической трапезной на втором этаже, после пострига – в братской трапезной.

В Ростов матушке Н. написал: «Живу в Оптиной, матушка, по вашему совету, по вашим молитвам. Бог управил все хорошо. Мне нравится очень. Приезжайте».

На Кириопасху 1991 года Владимир был одет в подрясник. Отец Μ., который в этот праздник удостоился того же, вспоминает с восторгом: «В общем нас восемь человек одели на Кириопасху. Благовещение совпало с Пасхой. Что это было! Отец Ф., спаси его Господи, – как он подготовился к службе! Сложное очень соединение службы, необычное... Как пропели! Какой был праздник! Все горело... И нам подрясники, восьмерым человекам... В том числе и о. Ферапонту».

У о. Ферапонта, тогда еще Владимира, кроме других послушаний было и такое: резать параманные и постригальные кресты. «У меня, – говорит о. Μ., – крест парамана вырезан им. Не знаю, им ли был вырезан крест монашеский, постригальный. Скорее всего, тоже им. Все братья, кто в это время постригался, носят кресты о. Ферапонта. Кстати, я считаю, что кресты эти – непревзойденные... То ли они уже сроднились глазу... Но другие кресты были уже не такие. Как-то меньше строгости, что ли... Мой крест постригальный какой-то необыкновенный».

Так вот проявилась одаренность послушника Владимира. Он стал много работать с деревом, совершенствуя свои прежние профессии столяра и плотника, осваивая делание иконных досок, аналоев и всего, что нужно для храма. Топор да рубанок, сверло и стамеска... И молитва Иисусова.

В октябре того же года, на Покров Богородицы, Владимир был пострижен в иночество – в рясофор – с именем преподобного Ферапонта Белоезерского, сотаинника Белоезерского чудотворца преподобного Кирилла.

ОТЕЦ ФЕРАПОНТ ВСЕ ДЕЛАЛ с рассуждением и самоотверженностью, свои собственные нужды ставя на последнее место. Бывший монастырский трудник, семь лет проработавший в Оптиной Пустыни, А. Г., написал выразительные воспоминания, в частности, о том, как ему пришлось поработать рядом с о. Ферапонтом в трапезной. «В 17 лет я приехал в Оптину Пустынь, – пишет он, – и работал сперва по послушанию в просфорне. А месяца через полтора у меня вышло искушение: стоял я в очереди в трапезную и осудил в душе трапезников: «Сами, – думаю, – наелись до отвала, а мы тут голодные стоим!» До Оптиной я работал помощником повара в ресторане и кухонные обычаи знал... А как только я осудил трапезников, меня тут же перевели на послушание в трапезную. «Ну, – думаю, – попал на хлебное место. Уж теперь-то и я поем!..»

В первый же день, как только сготовили обед, взял я половник, тарелку и лезу в кастрюлю с супом. «Ты куда?» – говорит о. Ферапонт. – «Как куда? За супом! Есть хочу». «Нет, – говорит, – брат, так дело не пойдет. Сперва мы должны накормить рабочих и паломников, чтобы все были сыты и довольны. А потом уж сами поедим, если, конечно, что останется». А сам смотрит на меня смеющимися глазами и подает мне ломоть хлеба с толстенным слоем баклажанной икры.

В общем, ни супу, ни второго нам в тот день не досталось. Смотрю, о. Ферапонт достал ящик баклажанной икры, открыл три банки и, выложив в миску, подает мне. «Наконец-то, – думаю, – и я поем». А о. Ферапонт мне показывает на кочегара, который после смены обедать пришел: «Отнеси, – говорит, – ему, дай чаю и хлеба побольше. Пусть как следует поест человек». Смотрю, – с других послушаний приходят обедать опоздавшие, а о. Ферапонт все открывает для них банки с икрой. Тогда в трапезной работал паломник В., он теперь священник. И вот В. говорит: «Давай я буду открывать банки». «Не надо, – говорит о. Ферапонт, – руки попортишь». «А ты не попортишь?» – «Лучше я один попорчу, – отвечает он, – чем все»».

Так я попал на «хлебное место», где, пока всех накормим, самим трапезникам, бывало, оставались лишь хлеб да чай».

Тот же А. Г. вспоминает, как о. Ферапонт начал, несмотря на постоянное недосыпание из-за мойки котлов или чистки картошки до поздней ночи, ходить на полунощницу, начинавшуюся в 5.30 утра. В общей келлии, где он жил, не все могли подняться после двух-трех часов сна. А потом о. Ферапонт сказал: «Зачем мы сюда приехали? Хватит так жить. Надо Богу послужить». И уже не пропускал ни одной полунощницы с этого времени. «Мне очень хотелось спать, – пишет А. Г. – Но я уже привык, что на рассвете, улыбаясь, как всегда, одними глазами, меня будит о. Ферапонт, и тоже втянулся ходить на полунощницу... Так через о. Ферапонта мне открывалась тайна монастырских рассветов, когда первыми Бога славят монахи, а потом просыпаются птицы. Читал много книг. У меня он брал несколько книг по молитве Иисусовой. «Валаамский сборник» долго держал и даже конспектировал. Был ровен с братией, со всеми вообще».

Есть свидетельства, что после пострига о. Ферапонт ночью вставал на пятисотницу.

У некоторых осталось впечатление, что о. Ферапонт, выдерживая принцип монашеского одиночества, почти не общался с братией. Но ведь общение бывает разное... И вот какие воспоминания остались о нем. «Отец Ферапонт был мягкий человек, молчаливый, – пишет иеромонах Ф. – Трудно сказать, большой он был молитвенник или нет, но молиться любил... Он был глубокий, умный человек, вообще, что называется, – с задатками, со способностями интеллектуальными и душевными. Одаренный человек». Братия замечали все это, так как о. Ферапонт пользовался их келейными книгами, не чуждаясь и краткой духовной беседы. Без довольно близкого общения не могло бы быть и следующей характеристики: «В нем чувствовалась напряженная жизнь духа».

Отец Ферапонт не читал ничего лишнего. А выписывал и запоминал только то, что относится к главному деланию монаха. Некоторые выписки он вешал на стену келлии, чтобы были на глазах. Вот, например, такая: «Соединенная с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов. Господь в Евангелии сказал, что бесы изгоняются постом и молитвой: это гроза для них». А вот запись, где несколько развернуто слово Господа, Который явился преподобному Антонию Великому и сказал: «Знай себя, и довлеет ти...»: «Довольно нам о себе заботиться только, о своем спасении. К братнему же недостатку, видя и слыша, относись как глухой, слепой и немой – не видя, не слыша и не говоря, не показывая себя умудренным, но к себе будь внимателен, рассудителен и прозорлив».

Из преподобного Паисия (Величковского) выписаны мысли, напоминающие краткие и образные присловья старца Амвросия: «Если хочешь побороть страсти, то отсеки сласти. Если удержишь чрево, войдешь в Рай. Когда кто познает душевную силу изнеможения, то вскоре получит покой от страстей. Покой и сластолюбие – бесовские удицы, которыми бесы ловят души иноков на погибель». А вот выписка из святителя Григория Нисского: «Совершенство состоит в том, чтобы не рабски, не по страху наказания удаляться от порочной жизни и не по надежде наград делать добро... Одно только представляется страшным – лишиться Божией дружбы, и одно только молено признать драгоценным и вожделенным – соделаться Божиим другом. Это, по-моему, и есть совершенство в жизни». Из творений святителя Игнатия на стене келлии о. Ферапонта появилась следующая выдержка: «Господь заповедал отречение от естества падшему и слепотствующему человечеству, не сознающему своего горестного падения... Для спасения необходимо отречение от греха, но грех столько усвоился нам, что обратился в естество, в самую душу нашу. Для отречения от греха сделалось существенно нужным отречение от падшего естества, отречение от души, отречение не только от явных злых дел, но и от многоуважаемых и прославленных миром добрых дел ветхого человека. Существенно нужно заменить свой образ мыслей разумом Христовым, а деятельность по влечению чувств и по указанию плотского мудрования заменить тщательным исполнением заповедей Христовых – Иже есть от Бога, глаголов Божиих послушает».

Всего несколько выписок, а сколько здесь существенного для монаха! Целая аскетическая система. Это было определенно оптинское направление. Тут преподобный Паисий и святитель Игнатий. Здесь же и монашеская древность – время, когда сложилась христианская аскетика – подъятие душевного и телесного подвига ради Христа. Любимая книга о. Ферапонта – «Писания преподобного о. Иоанна Кассиана Римлянина» в переводе епископа Петра (Екатериновского), жившего одно время в Оптиной Пустыни. Книга эта обладает и глубиной, и универсальностью, то есть может заменить собою едва ли не целую библиотеку.

Отец Ферапонт вышел на ту же узкую и благодатную стезю весьма трудного делания, что и о. Василий, – внутреннего трезвения и молитвы.

Приучая себя к молчанию, о. Ферапонт, трудясь на послушаниях, старался не произносить ни одного лишнего слова. От попыток вызвать его на беседу он неизменно уклонялся. Где бы он ни был, что бы ни делал, он творил Иисусову молитву. Однако не бездумно, не механически. Он хотел знать об этом делании как можно больше. В конце концов у него выписками об Иисусовой молитве заполнилась целая тетрадь. Если руки его не были заняты работой, то в них не прекращалось движение четок. Ночью же он творил молитву с поклонами, – сосед по келлии удивлялся, как долго длилось это коленопреклонение... Исповедовался он практически каждый день, иной раз и дважды. – Душа его жаждала очищения покаянием.

Близился к концу Великий пост 1993 года. Отец Ферапонт ожидал пострига и начал вырезать для себя постригальный крест. Отец Μ. вспоминает: «Он пришел ко мне со словами: «Странно... Всему монастырю постригальные кресты резал, а себе почему-то не получается. Вырежи мне крест»». Отец Μ. и вырезал, вернее сделал, – но уже на его могилу.

Может быть, о. Ферапонт был извещен от Господа о скорой своей смерти: в начале года он раздал все свои мирские вещи – меховую шапку, новый комбинезон, джинсы и даже шерстяные носки... А ближе к Пасхе и свои инструменты, без которых нельзя работать; принимавшие их иногда удивлялись – для чего же это? К тому времени даже внешний вид о. Ферапонта как-то изменился. «Мне запомнилось его лицо, – вспоминает один из насельников Оптиной, – незадолго до последней его Пасхи. Был чин прощения. Когда дошла очередь до о. Ферапонта, он поднял на меня свои голубые глаза. Они светились такой любовью и такая была у него улыбка, мгновенно преобразившая его суровые черты, что я подумал: Господи, да среди нас живут Ангелы!»

К началу утрени Великой Пятницы (на которой читаются 12 Страстных Евангелий), о. Трофим, как старший звонарь, вдруг начал пасхальный звон, и они с о. Ферапонтом вместо скорби подняли такую бурю ликования, выразившуюся в звуках меди, что всех привели в изумление. Также почему-то они зазвонили пасхальным звоном к началу утрени Великой Субботы. Отца Трофима вызвал о. Наместник и потребовал объяснений.... Но какие же могли быть объяснения? – Старший звонарь мог сказать только одно: «Простите, виноват».

Двенадцатилетнюю паломницу из Киева Η. П. благословили отвезти в Оптину частицы облачения святителя-мученика Владимира, митрополита Киевского и Галицкого. Эти святыни она вручила в Страстную Субботу отцам Василию и Трофиму во Введенском соборе, а о. Ферапонту – в Скиту.

Вспоминают, что в Пасхальную ночь о. Ферапонт стоял возле канона. Его теснили, но он как бы не видел никого, – кто знает, как высоко душа его воспарила? Когда ему передали свечу для поставления на канон, он зажег ее, но поставил не сразу, а долго стоял с ней, склонив голову и как бы благоговейно прислушиваясь к никем не слышимому голосу... Но вот он медленно перекрестился и, поставив свечу, пошел на исповедь.

«За несколько часов до убийства, – вспоминает иеромонах Д., – во время Пасхального богослужения у меня исповедовался о. Ферапонт. Я был тогда в страшном унынии и уже совсем был готов оставить монастырь, а после его исповеди мне стало как-то светло и радостно, как будто не он, а я поисповедался: «Куда уходить, когда тут такие братья!..» – Так и получилось: он ушел, а я остался».

Служба кончилась. Народ стал расходиться и разъезжаться под ликующий звон колоколов, – среди прочих братии на звоннице были иноки Трофим и Ферапонт. Потом они пошли разговляться. Когда монастырский двор уже почти опустел, отцы Трофим и Ферапонт снова пришли на звонницу и начали звонить вдвоем... Сюда же пришел и убийца, выискивавший жертву. Трудно ему было найти более подходящий момент для совершения своего черного дела, да и заборчик, ограждавший звонницу, был тогда совсем низеньким... Иноки упали один за другим. Последние звуки колокола прозвучали набатом. Мученическая кровь обагрила доски помоста под колоколами.

Из далекого совхоза в Кемеровской области прислал письмо отец инока Ферапонта, участник Великой Отечественной войны Л.С. Пушкарев. Он очень сокрушался о том, что не смог побывать на похоронах сына... «Мой единственный сын, – писал он, – погиб от руки дьявола, антихриста... Я не верю, что нет его. Нет тела, но душа его жива».

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ ТАТАРНИКОВ (так звали убиенного инока-мученика в миру) родился 4 февраля 1954 года в Сибири, в поселке Даган Тулунского района Иркутской области. Отец его, Иван Николаевич Татарников, был местный житель, а мать, Нина Андреевна, приехала сюда вместе с родителями в 1933 году из Белоруссии, спасаясь от голода. Младенец появился на свет болезненным и кричал почти беспрерывно, думали, что он не жилец на свете... Около двух лет Нина Андреевна маялась с ним, а потом, по настоянию своей бабушки, окрестила его в православном храме, и он затих, стал здоровым и улыбчивым.

Он был крещен, но в семье кроме дедушки Кузьмы и бабушек Марии с Зоей, никто не имел веры в Бога. Храм был очень далеко.

Кончина бабушки Марии была удивительной. Ее перевозили из Барнаула в родную деревню, чтобы похоронить, в цинковом гробу. Пока везли, прошло несколько дней, перед похоронами не знали как быть – открывать гроб или нет, потому что, судя по времени, тело должно было уже начать разлагаться... Все же решили открыть. Нина Андреевна вспоминала, что, увидев покойную мать, закричала: «Мама живая!» – Тело было не тронуто тлением.

Когда отрок Леонид подрос и стал учиться в школе, он решил помогать семье, жившей в бедности. Все летние каникулы он трудился подпаском – пасли коров. Пастух был строгий, и отроку, случалось, крепко попадало, но он не сердился и не жаловался на пастуха. Стадо было большое, и они ездили верхом на конях, объезжая его, догоняя отбившихся коров. Им помогали собаки.

Когда Леонид стал юношей, у него выработался спокойный и незлобивый нрав, хотя силой его наделил Господь весьма незаурядной. Он нравился девушкам, иные прямо сами предлагали ему жениться, но он не знал для них другого слова кроме как «сестренки» и предпочитал оставаться в одиночестве. Молодые парни завидовали ему, даже пытались бить, но всегда неудачно: он не отвечал на удары, а лишь уклонялся от них, и ни одного синяка на нем не бывало. «Не умеете бить – и не лезьте», – говорил он добродушно, не чувствуя никакой злобы на обидчиков.

Заработки в колхозе были небольшие, а дети в семье подрастали, надо было одевать и обувать их, в школу снаряжать. Леонид и здесь помощник родителям. Они с матерью собирали грибы, ягоды и сдавали в сельпо.

«Груздей нарежем – не донести. Тащим с ним на палках-коромыслах по четыре ведра каждый», – вспоминала Нина Андреевна. Уставали крепко, зато можно было всех детей осенью и одеть, и обуть, и купить им все для занятий в школе.

Дома все дети имели свое дело: кто дров наколоть, кто воды наносить, кто хлев вычистить и разное другое. Их пятеро было. Леонид – старший. Он быстро справлялся со своим делом и начинал помогать младшим. Но не всегда это можно было сделать. Вот спрашивает он: «Мам, Лена маленькая, давай я за нее работу сделаю!» – «Сынок, – отвечает мать, – а вырастет Лена ленивой, кто тогда лентяйку замуж возьмет?» Дети Татарниковы жили очень дружно, и большие и маленькие играли всегда у себя во дворе, и им хватало своей компании.

Семья несколько раз меняла место жительства. И вот, наконец, появился у нее достаток. «Земли у нас было семьдесят соток, – вспоминала Нина Андреевна. – Свой хороший дом с усадьбой, коровы, овцы, свиньи, куры, своя пасека и моторка для рыбной ловли. Я в пекарне тогда работала – хлеб горячий всегда был к столу. Не нарадуюсь, что встали на ноги. А у Лени грусть порою в глазах... Не понимала я сына. Уж больно он книги любил! Ночь напролет, бывало, читает, а у меня досада в душе. Что толку от книг? Одно мечтанье! У меня же мечтанье свое: насадить бы побольше картошки да еще поросят прикупить».

Закончив сельскую восьмилетку, Леонид поступил в железнодорожное училище, а потом до призыва в армию трудился машинистом мотовоза. О его службе в армии почти ничего не известно. Там получил он специальность электромонтера.

Демобилизовавшись, отправился в дальнее плавание на траулере Сахалинского океанического рыболовства. За пять лет плаваний побывал во многих странах, в Скандинавии, Европе, Америке... «В отпуск Леня приезжал как дед Мороз, – вспоминала Нина Андреевна. – Большой мешок за плечами и чемодан в руке. Вытряхнет из мешка вещи на пол и говорит: «Вот, разбирайте: кое-что привез». Модные заграничные вещи: нас с головы до ног оденет и еще родне достанется. Народу набежит, все расхватают, а Лене, смотрю, не остается ничего. Мне обидно. Вот привез он себе хорошую кожаную куртку и ходит в ней, а смотрю – куртки уже и нет... В чем ходить будешь? – говорю сыну. – У тебя даже куртки нет. А он спокойно: «Ну, нет и нет». Ничего ему для себя было не нужно. А большую зарплату, какую получал в плавании, всю до копейки отдавал мне».

Два года вместе с Леонидом плавал на траулере и младший его брат Геннадий, который рассказывал, как трудился Леонид в корабельном морозильном цеху, укладывая штабелями брикеты мороженой рыбы... Заграничную жизнь, сколько он мог ее видеть, Леонид не принял. Но в плавании Божий мир увлекал его своей красотой и бесконечным разнообразием природы. Ему хотелось хоть что-то запечатлеть из увиденного. И он занялся фотографированием. Купил даже кинокамеру.

Решив покончить с плаванием на траулере, Леонид сошел на берег в Южно-Сахалинске и сделал попытку устроить как-то здесь свою жизнь. Он стал работать на железной дороге и сотрудничать фотокорреспондентом в местной газете.

Семья в это время жила в Братске. В один из своих отпусков он приехал в деревню, где было описанное Ниной Андреевной изобилие, и нашел там потрясшую его душу обстановку. Отец, никогда раньше не употреблявший спиртного, стал сильно пить – враг рода человеческого попутал... Он заведовал складом, где имелись дефицитные запчасти к бензопиле «Дружба». «А в тайге у каждого бензопила, – говорила Нина Андреевна, – и отцу самогонку чуть не за шиворот лили. Теперь-то я бы никогда не ушла от мужа, а молилась бы за него и все терпела». Но тогда это было настоящим бедствием, поэтому Леонид увез семью в Братск. Им пришлось десять лет ютиться в одной комнате. Нина Андреевна стала зарабатывать на хлеб уборщицей, успевая в четыре места.

Леонид уехал из Южно-Сахалинска и стал жить в Братске. Он устроился работать в фотоателье, но скоро оставил его и создал свою фотостудию при клубе. Брата Геннадия начал учить художественному фотографированию. Вскоре бросил это занятие и оставил аппаратуру брату.

Братья и сестры рассказывают, что Леонид многим увлекался. Он собирал книги по разным отраслям знания и внимательно их прочитывал. Какое-то время состоял в яхт-клубе и плавал под парусом.

Для сестер Леонид был как бы отцом – очень строго и с любовью он оберегал их от всяких дурных влияний, за что они потом были ему благодарны.

Никто не знает, о чем он тогда думал, что означали эти переходы от одного увлечения к другому... Он по-прежнему был одинок, молчалив, и чувствовалось, что в противоположность наружной разбросанности в нем крепнет некий внутренний стержень...

И вот новое занятие: ремонт и шитье обуви. Купил он специальную швейную машину и всевозможную фурнитуру. Для первоначального обучения поступил в сапожную мастерскую. Быстро стал лучшим мастером, и к нему начала выстраиваться очередь заказчиков. Зарабатывал он, тем не менее, очень мало, так как каждую пару обуви старательно и долго доводил до совершенства. А дома всем знакомым чинил обувь бесплатно. Ему больше, чем заработать, хотелось помочь людям. Мастерам в сапожной мастерской все это не понравилось, и Леонид, чтобы не нарушать мира, ушел оттуда. «Первые сапоги сын сшил мне, – вспоминала Нина Андреевна. – Уж до того нарядные вышли сапожки и прочные, что и поныне целы... Одной бабушке сшил сапоги, так она все Богу за него молилась: «У меня, – говорит, – такой удобной и красивой обувки во всю мою жизнь не было».

Но заработок был слишком мал, не шел и рабочий стаж... Леонид поступил скотником на ферму, в ночную смену. Скотники других смен своей работы почти не делали, и Леонид убирал за всех: ему жаль было коров, не хотелось ему, чтобы они стояли в грязи. Но и тут, ради сохранения мира, так как скотники сердились на него, он уступил: ушел.

Интересовался Леонид травами, изучал их целебные свойства, собирал рецепты. Не стал есть мяса, голодал по какой-то системе, однако скоро разочаровался и в этом.

Поехал на заработки в Забайкалье, но там его постоянно обворовывали, причем он это воспринимал спокойно, говоря, что «им, видно, нужнее...» Зная, кто и что украл, он воров не преследовал.

Семья в Братске наконец получила квартиру. Младший брат Леонида Александр женился, одна из сестер вышла замуж.

А Леонид и не думал о каком-то устройстве своей жизни. Молчаливый и задумчивый, он подолгу читал или просто сидел в глубоком размышлении... Вдруг, неожиданно для родных, он уехал на Алтай, в Бийск, где жил его дядя, брат матери. Но Леонид не стал жить у дяди, вероятно, снял комнату. Дядя же, зайдя однажды в городской собор, вдруг увидел племянника одетым в стихарь... Леонид был чтецом, прислуживал в алтаре. Кроме того, в то время он трудился на восстановлении храма в селе Шубенка близ Бийска. Он был главным деятелем в хлопотах по его открытию – составлял прошения, собирал подписи, ездил в городские учреждения... Бийские власти не разрешили открыть в этом селе храма.

На Троицу 1990 года в Бийске произошло событие, описанное тогдашним знакомым Леонида Иваном: «Вечером родительской субботы мы шли с Леонидом на всенощную в храм. Вдруг он припал на колени и сказал: «Смотри, брат!» – и мы увидели на траве икону Святой Троицы необыкновенной красоты: три юноши в белых одеждах... Леонид сказал: «Неужели, брат ты мой, это смерть моя?» Я ответил: «Ты молод и должен много полезного совершить. Не надо думать о смерти...» Мы подошли к отцу П. под благословение. В это время светило солнце, и при солнце пошел редкий и теплый дождь. На нашу просьбу освятить икону отец П. сказал, что ее уже освятил Сам Господь».

Леонид купил билет до Калуги, намереваясь поехать в Оптину Пустынь. Враг нашего спасения не дал ему, однако, уехать спокойно.

У него украли деньги, кажется, и билет. Потом явились новые препятствия... Леонид сказал: «Хоть по шпалам, а уйду в монастырь».

Но вот один священник из Бийска организовал паломническую поездку в Оптину Пустынь, – с ним отправился туда и Леонид.

В АВГУСТЕ 1990 ГОДА Леонид приехал в Оптину Пустынь, где начал трудиться на послушаниях. Вскоре он заметил в себе большую перемену и ощутил, что наконец нашел то, что искал всю свою молодость, не удовлетворяясь полностью ни одним делом. В миру, кажется, никому не рассказывал о своей внутренней жизни, искании веры, во всяком случае, решение его сначала трудиться в храме, а потом идти в монастырь созревало тайно.

Говоря о разнообразии его занятий в миру, надо, вероятно, выделить главное: поиски Бога. Нет сомнений, что Сам Господь вел его. Недаром, как только он оказался в Оптиной, его покинуло беспокойство, исчезли усталость и скорбные напряженные размышления. Многое стало ясно. «Как же я раньше не знал про монашество! – сказал он. – Я бы сразу ушел в монастырь». Благодушие и радость о Господе наполнили его душу.

Как и о. Ферапонт, о. Трофим был поселен в скитской гостинице. Очень скоро он смог не только применить на деле свои разнообразные знания, но и поучиться. Чего только он в обители не делал! Был трактористом, пек хлеб, чинил часы, занимался кузнечными и слесарными работами, был незаменим как электрик.

Еще в Бийске он начал учиться звонить, и вот здесь, в Оптиной, достиг больших успехов как звонарь, умеющий и наладить звон технически. Это разнообразие коренным образом отличалось от того множества дел, которыми о. Трофим занимался в миру: здесь – послушания, здесь – все с Иисусовой молитвой.

Поселившись в келлии, он сразу стал брать на прочтение книги из монастырской библиотеки. Это были творения святых Отцов. Раньше он читал беспорядочно, хотя и много. Теперь появилась система и один предмет – православная аскетика.

Раньше о. Трофим не занимался переплетным делом, но здесь, видя ветхую, зачитанную книгу, не мог ее не починить. Он так и делал, быстро постигая переплетное искусство. Вскоре он и послушание получил – трудиться в переплетной мастерской.

Понемногу стала собираться и небольшая келейная библиотека. Многое – на церковнославянском языке. Однако главное – пятитомное «Добротолюбие», составленное святителем Феофаном, – на русском. Это собрание таких текстов, такая школа аскетики, такое многообразие единого по духу, что, пожалуй, нелегко было бы воспринять это на церковнославянском языке при начале обучения иноческому деланию. Отец Трофим, открыв для себя это чтение, всей душою припал к нему.

Когда через семь месяцев после его появления в обители он был принят в число братии (это произошло в Неделю Торжества Православия, 27 февраля 1991 года), он внутренне уже жаждал постоянной молитвы и покаяния. А 25 сентября того же года был совершен над ним и постриг в рясофор. Он наречен был именем Трофима, апостола от семидесяти. Когда случалось ему дать кому-нибудь совет, – он поражал силой убедительного слова, ободряя унылого, утешая скорбного. Эти слова его потом люди вспоминали с благодарностью.

Пост он держал в подвижническом духе. В Четыредесятницу на первой и последней седмицах не вкушал ничего. Несмотря на упадок сил, продолжал усердно трудиться на послушаниях. Как бы поздно ни возвращался с работ – первым приходил на полунощницу, на которой советовал всем бывать неопустительно. Конечно, ему, как и о. Ферапонту, помогала здесь его большая физическая сила. Однако «не в силе Бог, а в правде», – он это понимал и усердно подвизался в Иисусовой молитве. Господь помог ему утвердиться в ней. Свидетельствуют, что он много молился по ночам, делая земные поклоны.

О состоянии духа о. Трофима в это время можно судить отчасти по его письму к родным от 28 декабря 1992 года.

Добрый день, братья мои, сестры и родители по жизни во плоти, – пишет он. – Дай Бог когда-нибудь стать и по духу, следуя за Господом нашим Иисусом Христом. То есть ходить в храм Божий и выполнять заповеди Христа Бога нашего. Я еще пока инок Трофим. До священства еще далеко. Я хотел бы, чтобы вы мне помогли, но только молитвами, если вы их когда-нибудь читаете. Это выше всего – жить духовной жизнью. А деньги и вещи – это семена дьявола, плотское дерьмо, на котором мы свихнулись. Да хранит вас Господь от всего этого. Почаще включайте тормоза около церкви, исповедуйте свои грехи. Это в жизни главное... Дорог каждый день. Мир идет в погибель... Помоги вам Господи понять это и выполнять. Я вас стараюсь как можно чаще поминать... Я не пишу никому лишь только потому, что учусь быть монахом. А если ездить в отпуск и если будут приезжать родные, то ничего не выйдет. Это уже проверено на чужом опыте. Многие говорят: какая разница? А потом, получив постриг, бросают монастырь и уходят в мир. А это погибель. Монах должен жить только в монастыре – это житие в одиночку и молитва за всех. Это очень непросто... Вы меня правильно поймите: я не потерял – нашел! Я нашел духовную жизнь. Это очень непросто. Молитесь друг за друга. Прощайте друг другу. А все остальное суета, без которой можно прожить. Только это нужно понять. Дай вам Бог силы разобраться и сделать выбор. Простите меня, родители, братья и сестры.

С любовью о Господе, недостойный инок Трофим

Весной о. Трофим нес послушание пахаря. Много нужно было успеть сделать: вспахать участки Оптиной и Шамордина, огороды монастырских рабочих. Кроме того, он находил возможность помочь бедным одиноким старушкам – вспахать огород или привезти дров. Все это он делал с Иисусовой молитвой.

Помогая бедным и больным между своими делами, он, чтобы успеть все, бегал бегом – с ведрами воды, с дровами... Там, где он пахал, обычно бывал хороший урожай, а на картофельных участках не было колорадского жука. Жители окрестных деревень это заметили. Иные приходили в монастырь спросить у о. Трофима, какую молитву он читал «от жука», когда пахал... «Да Иисусову молитву!» – отвечал он.

Как ни спешил он, чтобы и послушание выполнить, и беднякам помочь, иногда то и другое не удавалось хорошо рассчитать, – он получал епитимью, обычно поклоны. И он делал их с полным сознанием своей греховности, как заслуживший наказание от Господа.

Однажды приехал в Оптину Пустынь из Братска, где жили родные о. Трофима, молодой священник отец А. Здесь они и познакомились. Отец Трофим подарил ему свои четки и просил не смущаться этим: «У меня их много, – сказал он, – в кармане, в келлии, в кабине трактора». Потом о. Трофим начал покупать духовные книги и церковную утварь и отсылать бандеролями отцу А. в Братск, в храм преподобного Андрея (Рублева).

Впоследствии отец А. крестил многочисленных родственников о. Трофима в Братске и стал их духовником. Но это уже после смерти о. Трофима.

Когда инока Трофима начали готовить к постригу в мантию (это было уже в начале 1993 года), он сказал: «Не хочу быть ни иеродиаконом, ни священником, а вот монахом быть хочу – настоящим монахом до самой смерти». И не так отдаленной казалась ему в то время его смерть, памятованию которой он, как и Иисусовой молитве, с Божьей помощью сумел приобучиться. Летом 1992 года он как-то сказал, что надеется прожить еще полгода. А перед Рождественским постом: «До Рождества доживу, а вот до Пасхи – не уверен»... В то же время он готовил для некоторых людей пасхальные подарки.

Во время Великого поста о. Трофим был в храме ежедневно. Он пономарил. Братия рассказывали, что старались его заменить, но он проявлял большое рвение к исполнению своей чреды. Несмотря на свою силу, он так уставал, что однажды в храме даже упал, – однако быстро встал и продолжал свое дело. В предрассветном сумраке, когда люди шли на полунощницу, многие удивлялись, что о. Трофим, обычно ходивший быстро, еле брел... Но Господь давал ему силы. Вспоминают, что в Страстную седмицу он налаживал колокола, готовя звонницу к Пасхе.

Инокиня С. видела и другое. Звонит как-то о. Трофим один. Падает снег... И вот с последним ударом припал инок-звонарь к гудящему колоколу щекой, закрыл глаза... Лицо изможденное, усталое. Отзвонив, пришел в храм – и снова «летает», и кажется, что силы в нем иссякнуть не могут. Он не только звонит и пономарит, но ищет – кому и в чем помочь. Вот починил электрочайник, необходимый в храме для приготовления теплоты, потом помог штукатуру, белившему в соборе к Пасхе, устранить течь, от которой размокал один из углов... Тогда рядом с братскими келлиями еще оставались и дома мирян. В одном из них жила бабушка Елена. «Увидел, что я унываю, – рассказывает она об отце Трофиме, – и спрашивает: «Что ты, матушка, такая грустная?» – «Ограда моя завалилась...» – «Это мы сейчас исправим!» – Поставил мне новую ограду к Пасхе, все вымыл, вычистил сад».

Отроковица-киевлянка Η. П., в шестилетнем возрасте попавшая под чернобыльское облучение, была очень больна и часто приезжала в Оптину, где ей было легче. «Первое время, – вспоминает она, – я чувствовала себя в Оптиной одиноко... И тут Господь мне послал как наставника о. Трофима. «Отец Трофим, – говорю я ему однажды, – опять я провинилась и давно не писала домой». А он вздыхает: «Да и я давно домой не писал». А потом сказал, потупясь: «Вот мы оставили родных и приехали сюда работать Божией Матери. Неужели Царица Небесная оставит их?» Отец Трофим был веселый и часто подкармливал меня фруктами. Теперь я понимаю, что он не ел фрукты на братской трапезе, а приносил их мне... Когда уже перед самым крестным ходом я отдала о. Трофиму частицу мантии священномученика Владимира Киевского, он благоговейно приложился к ней и сказал: «Как жаль, что я не знаю ничего о его жизни». – «Отец Трофим, у нас в Киеве сейчас выходит о нем книга, я обязательно привезу ее вам, и вы все прочтете». – «Если доживу», – ответил он. Приложился еще раз к частице мантии и ушел с ней благовествовать свою последнюю Пасху».

В ту Пасхальную ночь храм был полон – очень много было людей из Козельска, Москвы и других мест.

Отец Трофим носил записки от свечного ящика и несколько раз наталкивался в тесноте на незнакомого отрока, стоявшего у входа в алтарь. «Ты чего здесь вертишься?» – спросил о. Трофим. Тот отвечал: «Думаю... можно ли мне войти в алтарь?» – «А ну, давай отсюда, – и чтобы больше я тебя у двери не видел». Но не прошло и нескольких минут, как о. Трофим разыскал в толпе отрока. «Прости меня, брат, ради Христа, – сказал он. – Может, в последний раз на земле с тобой видимся, а я обидел тебя». На вопрос игумена Т., причастился ли он сегодня, о. Трофим ответил: «Да», – и лицо его освежилось радостью.

Когда служба в Оптиной кончилась, двор монастыря опустел.

Иеромонах А., направляясь в Скит на раннюю Литургию, проходил мимо братского корпуса и услышал стук сапог, – это сбегал по деревянной лестнице о. Трофим. «Благословите, батюшка, – сказал он, – звонить иду». Тот спросил: «Да как же ты будешь один звонить?» – «Ничего, сейчас кто-нибудь подойдет», – сказал о. Трофим. Он заглянул в храм, – там уже началась уборка... И вдруг увидел о. Ферапонта, который тоже собирался звонить. И они начали славить Воскресение Христово, два лучших оптинских звонаря.

Отец Трофим не заметил, как упал пронзенный мечом убийцы о. Ферапонт. В следующую секунду поражен был ударом в спину и он. Теряя сознание, он подтянулся на веревках и, простонав: «Господи, помилуй...», – несколько раз ударил в набат, дав тем самым сигнал к тревоге. Убийца, однако, успел поразить еще и о. Василия у ворот, ведущих на дорогу в Скит...

Убийцу потом нашли и арестовали. Но помнить имя его нет никакой нужды, а судьба его в руках Божиих. Убийство иноков – дело сатаны. Они приняли мученическую смерть, как Христовы воины, и кровь их пролилась на помост звонницы в святое Христово Воскресенье.

Получив телеграмму о смерти о. Трофима, мать, братья и сестры его очень горевали. Мать, Нина Андреевна, была больна, но собралась с силами, встала и поехала с сыновьями в Оптину. К погребению не поспели. И вот сыновья вернулись в Братск, а Нина Андреевна осталась и некоторое время жила в обители. Только тут пришла она к вере, и даже стала творить Иисусову молитву по Трофимовым четкам... Стала она посещать все службы. Через сорок дней ее благословили ехать домой и помогать обрести веру своим детям и внукам. Когда отвезли ее на вокзал, оптинская машина на обратном пути вдруг остановилась и ее никак нельзя было завести. «Решили искать, кто бы дотащил нас на буксире до Оптиной, – рассказывал шофер, ныне иеромонах. – Полез я за буксировочным тросом и увидел, что мать Нина забыла рюкзак. «Да это же Трофим нас остановил, – говорю, – скорей на вокзал!» И действительно, машина тут же завелась; мы, развернувшись, полетели на вокзал и успели отдать Нине Андреевне рюкзак до отхода поезда».

В соборе города Братска отец А. дал Нине Андреевне комнату и послушание – убирать храм. Сыновья иногда увозили ее к себе, но вскоре она возвращалась опять. Ей казалось, что убиенный сын здесь, с нею, и помогает ей и в духовной жизни, и в трудах. А самый большой ее труд был – молитва за некрещеных детей своих. И вот, по молитвам убиенного о. Трофима, однажды в храм преподобного Андрея (Рублева) явились четырнадцать человек, дети и родственники, – креститься.

• Главная причина наших скорбей – неприятие Промысла Божьего • О правильном отношении к жизненным обстоятельствам • Чего ждет от нас Господь в сложной ситуации? • Принципы анализа ситуащии • Опыт анализа современной монастырской жизни • Главная цель Божьего урока – борьба и исправление порока • Доверие Богу – залог успеха в борьбе • Как научиться понимать людей? •

Дорогие сестры!

Прежде всего хочу просить вас: несмотря ни на какие большие и малые скорби, которые совершенно необходимо пройти каждому, кто собрался идти путем спасения, невзирая ни на внешние искушения, ни на внутренние – сохранять в сердцах радость о Господе, памятуя о том, что все эти скорби, как и жизнь наша, скоропроходящи.

Чаще всего упадок духа, плохое настроение, уныние происходят от того, что мы не можем “отвергнуть себя». То нам не подходят условия, в которые мы поставлены, то нам не нравятся окружающие нас люди, то мы недовольны тем, ЧТО и КАК они делают, говорят Мы всегда и будем недовольны, потому что хотим, чтобы все было только по-нашему. Таким образом, мы не принимаем условия, в которые нас, как сказали бы миряне, поставила судьба. Но милые мои, давайте вспомним, что не фортуна правит миром, а Господь Вседержитель.

Нужно нам научиться принимать людей, которые оказались рядом, и все события жизни как данность, полученную от Бога, как обстоятельства, в которые нас изволил поставить Господь. Принять, но не судить. Неужели же мы будем судить Промысл Божий?! Нет, судить не будем, мы не имеем на то права, но будем мудры и попробуем рассуждать. В этих случаях рассудительность нам просто необходима.

Во-первых, оценим ситуацию, предложенную Богом для прохождения нашего пути спасения. Любая из вас, в каких бы ни оказалась обстоятельствах, должна уметь их анализировать, т.е. попытаться трезво осмыслить: в какие условия она поставлена, что содействует успеху в выполнении главной цели нашей жизни, а что – мешает. Затем, исходя из этого анализа, – необходимо научиться ставить себе задачи, правильного решения которых и ожидает от нас Господь. Постановка задачи и будет вторым этапом нашего рассуждения. Видите, мы снова будто оказались за партой и решаем:

1. Дано: из пунктов А и Б навстречу друг другу вышли два поезда...

2. Требуется: определить расстояния от указанных пунктов до точки встречи поездов.

3. Решение...

4. Ответ: ...

Правильный анализ данных нам условий (“дано”) и, конечно, правильная постановка задачи (“требуется”) это 50% успеха в ее решении. Если же мы не захотим решать задач, поставленных перед нами, то не сможем перейти на следующую ступень духовной лестницы. А ведь путь спасения – это всегда путь наверх, и Господь ведет нас по нему, понуждая решать все новые и новые задачи, которые совершенно нам необходимы. Они являются упражнениями, благодаря которым мы можем выработать у себя такие необходимые для спасения качества, как, например, терпение, самоотвержение, внимательность (трезвение) и, конечно, смирение.

Что же нам дано сейчас?..

Есть монастырь, в который из мира, целиком погруженного в похоть, тщеславие, эгоизм и жестокость, пришли люди, которые смогли понять, что жизнь, оказывается, не бессмысленная и бездельная суета, заканчивающаяся неизбежной смертью... Эти люди, в отличие от множества других людей, смогли увидеть в ней смысл и цель. Ту цель, которую в полноте открыл нам только Христос: через обожение – к богосыновству в Царстве Вечной Жизни. Но хотя бесконечно велика эта цель и, по сути, является единственным смыслом нашего бытия в этом мире, осуществить ее сегодня, конечно, труднее, чем когда-либо прежде. Дело в том, что несмотря на желание идти за Христом, т.е. двигаться путем спасения, мы приносим в монастырь весь свой греховный багаж накопленных в миру привычек, идей, а также искаженного безбожным воспитанием, неправильного, нехристианского воззрения на себя, людей и на наши взаимоотношения.

Не нужно бояться поставить диагноз: все приходящие в монастырь – больны. И основная болезнь – эгоизм во всех его проявлениях. Разница лишь в том, что одни больны больше, а другие – меньше. Всем требуется лечение, но очень важно хотеть вылечиться. Средство для этого есть: врачующая души благодать Божия изливается на нас в Таинствах Церкви, в молитве, в жизни по заповедям. Но есть и одна всеобщая беда, которая характерна для нашего предконечного времени – почти полное отсутствие духовного руководства. Это – знамение последних времен, которое предвидели великие отцы древности. Вот почему так трудно спасаться! В результате получается, что спасает сейчас каждый сам себя, можно сказать самостоятельно. И ведь никуда не денешься! Приходится принимать условия, которые объективно имеют место быть сегодня и нимало не зависят от нас. А все-таки спасаться надо! В миру-то уж точно сегодня (для подавляющего большинства) – погибель. Слава Богу, у нас все-таки есть чудные духовные книги: и “Лествица”, и “Невидимая брань”, и сочинения свт. Игнатия Брянчанинова, да иногда все-таки и с кем-либо из духовно опытных удается поговорить – вот и наставление, вот и поддержка.

Касаясь второго пункта нашей задачи, укажем, что главное – всегда и везде ставить перед собой цель: борьбу с каким-либо своим пороком, страстью, привычкой. Выискивать у святых отцов – какие есть способы их победить, а затем, конечно, сознательно бороться за искоренение этих душевредных сорняков, бороться, испрашивая помощи у Господа.

Вот что скажу из опыта. Наблюдал я живших и по 10, и по 20 лет в монастырях. Вроде бы ничего жили, особых претензий к ним не было, даже считались благочестивыми. Но стоило им оказаться лицом к лицу с каким-либо сильным искушением – тут же падали, и падение их было с шумом. Отчего? Все от того, что в монастыре они просто ЖИЛИ. Жили – и все тут. Вроде, как все, молились и причащались, но никогда ни с чем в себе серьезно не боролись. Даже мысли о возможности борьбы – и той не было. Вот так можно всю жизнь проходить в монашеском одеянии по монастырской территории и в результате оказаться потухшей черной головешкой.

Если не научимся побеждать себя в малом, обязательно погибнем при большом искушении, а его не миновать никому. Вы же знаете, как бесы не любят монашествующих... Они не прекратят войны до самой нашей смерти. Давайте же заранее готовиться, обучаться воинскому искусству. Не забывайте, что вы – воины Христовы, причем в деле спасения, перед лицом Божиим вы уже не представительницы “слабого пола”, а воины, ибо во Христе, как сказал апостол, «нет мужеского пола, ни женского” (Гал.3:28).

Итак, принимайте все изменения обстоятельств жизни так, словно непосредственно из руки Божией принимаете. Старайтесь помнить всегда о том, что Бог посредством духовных законов, а иногда и прямым воздействием действительно управляет жизнью каждого человека и всего человечества в целом. Если мы научимся доверять Ему, т.е. будем просить, чтобы Он Сам управлял нашей жизнью, то все испытания, – эти наши уроки и задачи, пойдут нам на пользу, обогащая опытом борьбы ради основного дела всей нашей жизни: духовно-нравственного самосовершенствования.

Никогда не унывайте; из всего, даже из ошибок, извлекайте опыт. С теми, с кем сталкивает вас жизнь, будьте очень осторожны, потому что в наше время люди совсем не те, что были даже еще 20 лет тому назад. Лицемерие, я бы даже сказал – искренняя неискренность, глубоко вкоренившаяся в душу, ставшая как бы ее естеством, выросла и распространилась в такой мере, что понять человека стало невозможно без длительного испытания. При этом следует избегать какой-либо внешней замкнутости, проявления подозрительности. Даже наоборот, хорошо быть доброжелательными ко всем, но все же, доверять можно только тогда, когда поймете, чем человек дышит. Не верьте и самым лучшим словам, глядите только на дела, на жизнь, на общую направленность действий, мыслей и чувств, на нравственные качества. Все это поможет вам определить главное в человеке. Очень важно учиться разбираться в людях, отделяя главное от второстепенного.

Старайтесь быть в мире со всеми, берегитесь любых сплетен и пересудов, уклоняйтесь от них. Возрастайте в любви, кротости, мире и радости о Святом Духе. Друг другу помогайте.

Человеколюбивый Господь наш да посетит вас своею милостью и укрепит в подвиге иноческом, а я, грешный, всегда молю Его о душах ваших.

• Задача новоначальных: переключить внимание с внешнего на свои внутренние проблемы • Почему мы неправильно понимаем людей и обстоятельства? • Об искажении ментального и чувственного восприятия • От целомудрия к правильному восприятию • Благодатный мир души – защита от внешних неприятностей • Два периода духовной жизни монашествующих • О воздействии демонов на эмоциональную сферу • Бодрый духовный тонус следует поддерживать усилием воли • О борьбе с рабской психологией • Что означают «простота» и «сложность» в человеке? •

Замечаю, что большая часть вопросов и недоумений возникает в связи с внешними контактами, а не с проблемами внутренней духовной работы. Для людей, которые встали на путь самоотвержения Христа ради, на стезю монашеского подвига – это в корне неверная установка. Наше внимание и наши интересы не только не должны проецировался вовне, но напротив, необходимо приучать себя к внутренней, глубинной духовной жизни и работе с самим собой. Так мы должны поступать потому, что наша главная задача – это качественное изменение личностных характеристик, т.е. всего внутреннего человека.

Если же произойдет эго качественное изменение души благодаря нашим усилиям при сопутствующей благодати Божией, поверьте, вы совершенно другими глазами увидите и людей, окружающих вас, и их поступки.

“Целомудрие” означает цельное, правильное мудрование, т.е. цельное, а не дробное понимание всего происходящего во всех его сложнейших взаимосвязях. В то же время, целомудрие – это духовная и телесная чистота, значит, свобода от насилия греховных влечений (страстей). Итак, из духовного опыта многих поколений становится ясно, что правильно понимать (т.е. мудрствовать) может только целомудренный, т.е. чистый.

Надеюсь, что из всего сказанного выше вы поняли: не следует сейчас, на первых порах вашей только начавшейся духовной жизни пытаться оценивать, а тем более судить поступки окружающих. Все равно вы не сможете оценить их правильно, а значит, выбрать правильную линию поведения.

Демонам, наоборот, весьма выгодно переключить внимание новоначальных с очень сложной и кропотливой внутренней работы на внешние обстоятельства их жизни, акцентировать их внимание на неизбежных негативных фактах окружающей действительности.

Этим нехитрым способом демоны добиваются того, что духовный рост новоначального не только затормаживается, но даже изменяет свою направленность на прямо противоположную. Не позволяйте демонам управлять вашим вниманием, чтобы оно, как послушная кляча, не плелось уныло в своих постылых поводьях туда, куда правит упившийся возница. Возьмите управление в свои руки и возвратите внимание внутрь, на самое себя. Помните, что говорил преп. Амвросий Оптинский? – «Знай себя и будет с тебя »!

Как же нам устроить свой внутренний дом? Во-первых, по слову преп. Серафима, необходимо стяжать “дух мирен”. Великое счастье, когда в нас обитает дух благодатного мира! Тогда человек, как непоколебимая скала, стоит среди бушующего моря, и никакие внешние неприятности не могут вывести его из себя до такой степени, чтобы он перестал управлять собой, своими чувствами, эмоциями, словами и поступками. Такое мирное, крепкое, ясное состояние души дается только благодатью Божией, о стяжании которой нам и следует заботиться больше всего на свете.

Есть разные способы стяжания благодати, из них сильнейший, как вы знаете, – молитва. Однако редко случается, чтобы Господь сразу поставил человека в такие условия, когда молитва является главным орудием приобретения благодати. Чаще всего этому периоду предшествует другой, может быть, достаточно продолжительный, когда накопление благодати происходит путем доброделания, труда ради ближних. Этот период необходим для приобретения самого главного качества христианина: САМООТВЕРЖЕНИЯ, которого ни у кого из нас НЕТ. Вот почему мы не идем, не можем идти за Христом, – это потому, что мы не отверглись себя, а значит, не взяли свой крест. Место самоотвержения в нас занято своим собственным “Я”. Эгоцентризм – главное греховное качество наших душ. Он является следствием и прародительского греха, и общего падения всего человечества, и, конечно, нашей собственной греховности.

Настоящая молитва рождается в смиренном сердце, а смирение приобретается самоотвержением. Вот нас и ставит Господь сначала в те условия, когда необходимо учиться самоотвержению, учиться забывать себя ради других. Забывать о своем телесном и душевном комфорте, предпочитая не себя ближнему, а ближнего, его проблемы и потребности предпочитая своим, т.е. ставя на первое место в своих расчетах не себя, а ближнего. Дело во многом еще зависит от того, как относиться к своему послушанию (к своей работе). Нужно научиться возгревать в себе радостное отношение ко всякому порученному делу, помня, что оно делается пред очами Божьими ради собственного спасения, ради стяжания благодати. Нужно приучать душу делать порученное дело с охотой, даже искать – чем можно помочь ближнему. Вспомните (а кто из вас не читал – прочтите) случай из жития последнего старца Троице-Сергиевой Лавры Зосимы-Захарии – о его первых годах послушания на просфорне. Он спал по 3–4 часа (просто некогда было спать больше), а на службах бывал 1–2 раза в году, но молился при этом непрестанно Иисусовой молитвой. Какое смирение, кротость и самоотвержение он стяжал! Бог не уничижил сокрушенное и смиренное сердце, по слову пророка Давида, дал своему угоднику дар молитвы. Придя в монастырь, правильно понял послушник – что требует от него Господь, Который не без промысла поставил его в такие тяжелые условия, что он был даже лишен возможности выполнять обычное молитвенное правило и бывать на церковных службах.

Захария понял, с одной стороны, необходимость обучения самоотвержению ради других, а с другой – необходимость обучения себя Иисусовой молитве. Работая, он постоянно понуждал себя незаметно для других творить ее так, что она со временем стала постоянной его спутницей.

Еще раз хочу заметить, что настоящая, глубокая, – внимательная молитва может укорениться только на подготовленной почве хорошо обработанного сердца. Слежавшаяся и окамененная (грехом себялюбия) земля наших сердец должна быть сокрушена железным плугом самоотвержения и раздроблена бороною самозабвения. Тогда и наши сердца, сокрушенные и смиренные “Бог не уничижит» (Пс.50:19).

Итак, выполняя свое послушание на совесть и приучая себя незаметно для других к постоянной Иисусовой молитве, без смущения, с благодарностью к Богу и с радостью “плюхайтесь” на свой одр, даже если нет сил прочесть вечерние молитвы. Бог более всего сейчас взирает на ваши сердца, которые вам следует приучаться держать в чистоте от любого проникновения в них грязных помыслов. Всем своим вниманием следить в течение дня за чистотою своего сердца – это самая главная для вас задача настоящего периода вашей монастырской жизни.

Но вы никогда не сумеете стяжать сердечной чистоты и благодатного мира души, если позволите демонам переключить ваше внимание на окружающих людей. Тогда ваши помыслы будут заняты “обсасыванием” чужих поступков, особенно же начальствующих лиц. В той интерпретации, которую демоны вложат в ваше сознание, эта поступки всегда будут иметь отрицательный характер и соответствующую эмоциональную окраску, причем, чем дальше, тем больше. Именно на этой почве и появляются ростки осуждения и раздражения. Они разрастаются в дерево мрачного, унылого озлобления и рождают плоды самых скверных поступков. На этой стадии человек становится одержимым, т.е. его сознание подпадает под полное управление демоническими внушениями. То-то бесам радость!

Снова и снова, дорогие сестры, напоминаю вам, что всякое тоскливое состояние души, чувство одиночества и уныние – есть ни что иное, как особое воздействие падших ангелов на нашу эмоциональную сферу. Они в этом, я бы сказал, удивительные виртуозы. Вспомните, например, в какой большой мере музыка в кинофильме способна придавать особую эмоциональную окраску событиям, происходящим на экране, или даже пейзажу. Причем режиссеры и композиторы очень хорошо знают, что другое музыкальное сопровождение может совершенно изменить эмоциональное отношение зрителя к происходящему, даже сделать его прямо противоположным. Так, например, элегически-радостное восприятие какого-либо уголка природы с помощью музыки можно заменить тревожным чувством ожидания чего-то ужасного. Еще лучше, чем люди, об этом знают пока не видимые нами режиссеры и композиторы, которые, незаметно для нас самих, нас же приучают оценивать людей и события сквозь призму тех эмоциональных настроев, какие они нам внушают.

Демоны могут, например, при взгляде “пациента” из окна автомобиля на удаляющийся знакомый пейзаж (беру реальный случай), внушить ему вначале ностальгическое чувство грусти, затем через некоторое время усилить его ощущением одиночества, оставленное и, наконец, довести беднягу до самого черного уныния, которое многих людей толкает на глупые и безрассудные поступки. Вот заурядная, но очень действенная тактика демонов. А главное – “пациент” бежит! Опрометью бежит, как заяц, только пятки сверкают. Бежит из монастыря, бежит от трудностей, бежит от спасения. Он нигде уже не найдет покоя и хороших условий. Одолев человека, демон получает над ним еще большую власть и уже не дает ему освободиться из-под гнета своего давления. Он будет гнать несчастного из одного места в другое, не давая нигде остановиться, повсюду внушая ему недовольство, обиду и раздражение всем, чем только можно. “Исходные состояния” (как говорят психиатры), в которые выльется это постоянное недовольство, бывают разными, но всегда печальными, вплоть до падения в смертный грех, ересь или полную потерю веры.

Раскрывая вам тактику работы с нами наших противников, я хочу, чтобы вы научились противостоять им. Для этого необходимо постоянно следить за своим духовным тонусом и волевым усилием поддерживать в себе радостное отношение ко всему – и к трудовой усталости, и даже к неприятностям от ближнего. Возьмите свои эмоции под контроль – это, кстати сказать, наиболее уязвимое место у всех женщин. Но, тем не менее, вы должны уже уметь себя контролировать, иначе нельзя будет избежать сетей диавола. Помните: единственно, чем позволительно огорчаться – это своими собственными грехами и неизжитыми греховными наклонностями. Да и такое огорчение не должно быть чрезмерным, чтобы не ослабить усилий в длительной борьбе, которая, как бывает в некоторых случаях, ведется годами.

И ранее вам говорил, и сейчас повторяю вновь: не принимайте никакие неприятности и огорчения близко к сердцу (кроме своих грехов). Все в этой жизни быстро проходит. Глядь – и нет уж ничего: ни скорбей, ни людей! Все, что еще может быть с вами, – уже было до вас, и все прошло. Пройдут и ваши беды. А вы грядите ко Христу, не спотыкаясь о чей-то завистливый и неприязненный взгляд, или о чью-то странную, обидную фразу. Сохраняйте бодрость духа, твердость, внутреннюю свободу в сочетании с послушанием и полное бесстрашие.

Страх, заискивание, двоедушие, лицемерие, человекоугодие – все это элементы рабской психологии, воспитанные советской школой и советским строем в “человеке новой коммунистической формации”. Все мы оттуда вышли, но это рабское советское наследие нужно каленым железом выжигать из своих душ. «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос», – поучает нас Апостол (Гал.5:1). Перестаньте быть “совками”, становитесь христианами и детьми Божиими, наконец! Помните и поддерживайте в себе бодрый духовный тонус, желание бороться с трудностями, приобретайте хороший борцовский дух, помня, что все мы воины Христовы.

Помимо прочего, дорогие чада, нам всем очень нужна простота, причем именно в том смысле, в каком эго слово понимали в древности. Простота – это монолитность, цельность, исключающая какую бы то ни было раздробленность, двойственность характера. Термин “простой” противоположен термину “сложный”, который происходит от глагола “сложить” (складывать, соединять разнообразные части в одно). Сложный человек– это раздвоенный, растроенный, расчетверенный человек, это индивидуум, одержимый одним, двумя, тремя, а иногда и легионом бесов, из которых каждый имеет свой характер. Эти характеры проявляются попеременно в словах, мыслях и поступках одержимого демонами человека (так называемое альтернирующее сознание – психиатр.), поэтому он и сам себя часто не может понять в этом хаосе влечений и настроений, а тем более, его не могут понять другие. В наше время постоянно приходится сталкиваться со случаями, когда в одном человеке уживаются две прямо противоположные натуры. Это обычный вариант подселившегося демона и ясный пример его воздействия на душу человека. Итак, простота, в евангельском понимании, – это единственность, цельность характера, а следовательно, – отсутствие демонического воздействия на личность. Вот к чему призывает нас Христос, говоря: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф.10:16). Столь необходимая и нам с вами мудрость дается только Богом, и ее нужно постоянно испрашивать у Него. Во всяком деле всегда следует просить Господа: вразуми, научи, просвети, а если нужно – исправь.

Если будем продвигаться этим путем, то в скором времени все внешние проблемы, возникающие при неизбежных контактах с окружающими (которые так же, как и мы, далеки от совершенства) отпадут сами собой, словно сухая кровяная корка от зажившей раны.

• Цели Божьего посещения • Два состояния души • Как претерпеть нападение врага? • Борьба за молитву • Будь радостной, веселой и доброй •

Очень хорошо, что ты не постеснялась рассказать о тех двух необычных состояниях, которые последовали друг за другом. Могу о них сказать следующее: каждому человеку хотя бы однажды в жизни (а бывает и не один раз) Господь как бы открывает Себя, показывает реально Свою помощь и силу. Он помогает понять и почувствовать – каким должен стать человек, т.е. как бы указывает ему цель работы над собой, а затем вновь предоставляет остаться самим собой в том плачевном качестве, в каком человек пребывает по грехам своим из-за неисправленности. Далее каждый уже сам выбирает, по какому пути идти. Если человек еще не знал Бога, то такие Божии посещения заставляют его задуматься: принять Его и Его заповеди или нет. Выбор между тем или иным решением Создатель полностью предоставляет делать человеку. Многие, кстати, сознательно отказываются от Бога: “Ну и что, если Он и есть, мне-то какое дело до Него? Не желаю я жить по Его заповедям, они стесняют мою свободу. Хочу жить по своей воле, как мне хочется!”

Но в твоем случае цель Божьего посещения была другая. Поскольку ты человек, вставший на путь и делающий первые шаги в деле спасения, Господь, видя обуревающие тебя пороки (как ты сказала): “дерзость, ропот, осуждение, недовольство, чревоугодие и др.”, – показал тебе на твоем личном опыте: какой бы ты могла быть и какой бы сама себя ощущала, если бы с помощью работы над собой, через стяжание благодати Божией изменилась бы качественно. Ты помнишь, как, укрощенные рукой Божией, улеглись волны раздражения и недовольства в душе, наступила тишина как при ясной солнечной погоде? Помнишь, как откуда-то появились силы удержать себя от тайноядения или вовремя подняться с постели? Вспомни новое, живое понимание, новое ощущение и восприятие старых молитв и самой службы. Словно спала завеса с глаз, и то, что человек раньше только слышал, теперь видел и ощутил во всей полноте. Вот, матушка моя, как благодать Божия оживотворяет наши чувства, зачерствевшие под коростой греха. Вот какой мир Христов чувствует душа, в которой поселилась благодать Святого Духа! Теперь ты это знаешь сама и знаешь цель, которую тебе в этом явлении указал Сам Господь.

Затем Господу было угодно показать тебе на твоем собственном опыте состояние души, помраченной воздействием демона, имеющего власть над душой грешника. И чем более грехов, тем больше его власть, тем мрачнее, ленивее, тяжелее душа. Она становится нечувствительной ко всему святому, ум не воспринимает ничего духовного, чувства как бы мертвы.

Итак, перед тобой – два пути, две цели, два конечных состояния души. Господь предоставляет тебе выбор. Разница лишь в том, что первое, благодатное состояние души достигается большим трудом, слезами и самоотвержением, а второе придет само, стоит лишь сложить руки и перестать бороться с собой, со своими грехами, со своим “ветхим человеком”. Но чтобы достигнуть большой цели, необходимо прежде научиться ставить перед собой маленькие, как бы промежуточные цели на разных этапах своего духовного пути и не удовлетворяться достигнутым, двигаясь все дальше и дальше.

Бывает по временам, человек чувствует такое нападение врага, что не может даже и молиться. Но все равно, отчаиваться нельзя. Как-нибудь пусть даже слабенько, а все же пищи, словно мышка: “Господи, не оставь; Господи, пощади создание Свое; Господи, пожалей меня; помоги, Царица Небесная!” Вот так, попискивая из последних сил, жди помощи и терпи нападение, как бы упав на дно окопа. Тут уж не до боёв. Переждать бы, да в живых остаться – и то ладно! Через некоторое время непременно приходит помощь Божия, и натиск врага стихает. Сразу же следует возобновить молитву и потихоньку возвращаться на прежние круги. Вот так, постоянно вставая после падения, нужно ползти вперед. Все это касается также и сна, и еды. Главное – никогда не прекращать борьбу, а если и придется пойти на временное отступление, то сразу, как только подоспеет помощь – вновь идти в наступление. Но и здесь нужна осторожность. Вредно в духовных делах переусердствовать – это от врага. Например, нельзя новоначальным заставлять себя спать менее 6 часов. Есть нужно столько, сколько необходимо, чтобы не чувствовать слабости при физической работе. Если работы много – есть нужно досыта, но не переедать.

Теперь о молитве. Вероятно, ты помнишь, еще прежде, когда ты приезжала в наш монастырь, я часто говорил о том, что молитва – это самый действенный способ получения благодати Божией. При накоплении благодати происходит изменение всей духовной структуры человека: его воли, ума, чувств, памяти. Они очищаются и просветляются под действием благодати. Для того, чтобы не допустить этого, демоны всячески стараются отучить человека молиться, или, по крайней мере, постоянно мешают ему в этом. Всю жизнь приходиться вести борьбу за молитву, делая усилия над собой, насколько Бог сил подает. Только необходимо учить себя не просто молиться, а молиться внимательно. Эта учеба, как и всякая учеба – большой труд. Но в нашей, т.е. в духовной учебе, – сложнее: враг мешает. А все-таки молиться нужно внимательно. Только такая молитва создает невидимую связь между разумной душой и Богом. Благодаря ей мы получаем в ответ от Него струйку благодати, как от Источника воды живой. Тебе не нужно пока входить молитвой в сердце, иначе впадешь в бесовское обольщение, как многие неопытные послушники. Учись молиться внимательно, умом, а дальше – посмотрим.

Не поддавайся страхам – это вражье, будь радостной, веселой и доброй, испрашивая постоянно помощи у Бога и заступления Пресвятой Богородицы.

• О “прелести” • Кто может отрезвить “прелестника”? • Как бес-“куратор” формирует нашу самооценку и стиль поведения? • Об исправлении души методом “духовного программирования” • Практические рекомендации по применению метода для выработки смирения • Как вырабатывается скромность? •

Благодари, чадо, Бога за то, что у тебя еще сохраняется критическое отношение к своему духовному состоянию. Иначе как милостью Божией это не назвать. Дело в том, что обычно, при аналогичном течении “болезни” с симптомами, подобными твоим, люди полностью теряют возможность видеть себя со стороны, теряют способность критического отношения к себе. Именно это плачевное состояние называется “прелесть” и обозначает бесовское прельщение мнимыми своими достоинствами или своей праведностью, или непогрешимостью, а в целом являет самозабвенную гордыню, которую уже никто и ничто не может поколебать. Это состояние можно назвать также одним из видов духовной смерти. Человеку, запутавшемуся в сетях гордыни и не видящему этого, помочь уже практически невозможно, у него нет и не может быть авторитетов, кроме себя. Единственная надежда остается лишь на Бога, Который Один только может отрезвить несчастного, но это возможно, как правило, только посредством великих скорбей. Если же они не обрушатся на человека, он становится источником непрерывных мучений для окружающих, причем сам этого не видит и не чувствует. Уже одно его присутствие может угнетающе действовать на тех, кто просто находится рядом. Не дай нам, Боже, дойти до этого, чадо!

Начинается болезнь издалека, с малого: с обычного детского эгоизма, который, не находя сопротивления ни внутри ребенка, ни со стороны родителей и окружающих, так прочно укореняется в характере человека, так срастается с ним, что демону – “куратору”, который взращивал и поливал древо гордыни на первых порах, можно дать себе передышку. Теперь уже окрепшее дерево растет и развивается само, появляются, наконец, и плоды: чрезвычайно высокое мнение о себе, невозможность выносить чьи-либо замечания, раздражительность, неуживчивость, осмеяние чужих недостатков, постоянная критика старших и повелительный (иногда – покровительственный) тон в отношении с младшими. Как показал опыт, подобным людям (особенно, если они при этом обладают еще и талантами) прийти к Богу труднее, чем кому бы то ни было.

Но вот, по неисповедимой милости Божией, такому человеку открыта возможность познать Истину, и он, например, не отвергает ее, устремляясь сердцем к Источнику всякой истины, добра и любви – к Богу. Тогда истина Божия открывает ему глаза на смысл бытия и совершающихся в нем (в бытии) событий, дает единственно верное познание добра и зла не с точки зрения земных ученых мудровований, а прямо от Бога. Тогда только он начинает правильно видеть и оценивать самого себя. Вот тут-то и открывается ему бездна падения – и не только своего, ибо в своем лице он способен понять и ощутить падение человечества в целом. Вот она, задача, над которой нужно попотеть, но решить: вылезти из пропасти. Этого ждет от нас Творец. Но задача эта не решается ни за час, ни за год, потому что грех стал свойством характера, т.е. привычной, шаблонной реакцией на окружающее, или действием, совершаемым почти уже автоматически, бессознательно.

Слава Богу! У тебя постепенно открываются духовные очи на самое себя. Однако, хотя видеть умом свои дурные качества – очень хорошо, этого мало. Ведь чтобы спастись, нужно еще и бороться за исправление своей души, ее характера, ее привычек. Вот здесь-то и требуется проявить творческий подход, применить весь свой педагогический талант, причем не в отношении посторонних, а к самой себе, чтобы выработать гибкую методику для искоренения греховных черт характера.

Советую тебе принять на вооружение следующий проверенный метод борьбы со своими недостатками. Назовем его условно духовным методом. Но учти, его нужно не просто прочитать, а упорно проводить в жизнь. Итак, начинай свое утро с воспоминания: “как мне нужно вести себя вот в таком-то и таком-то случае в течение сегодняшнего дня?” При этом необходимо заранее продумать правильный образ действий при известных тебе искушениях и напомнить себе те жизненные ситуации, в которых этот образ действий следует применять в течение дня. Иными словами, нужно заранее внедрить в свою память программу действий, прямо противоположную твоей обычной, автоматически выполняемой греховной реакции. Это и будет твоей сознательной борьбой с грехом и с глубоко укоренившимися греховными “условными рефлексами” поведения, которым всех нас незаметно обучает демон-“куратор” с самого нежного детства. Рассмотрим теперь какой-нибудь полезный для тебя пример применения метода.

Надеюсь, тебе хорошо известно, что для исцеления такой тяжелой и широко распространенной “болезни”, как гордыня, св. Отцы предлагали своим послушникам в качестве лекарства способ отсечения своей воли. Попробуем совместить этот веками испытанный способ искоренения греха с вышеуказанным методом.

Поскольку ты всегда пытаешься настоять на своем, считая свое мнение и свой образ действий наиболее правильными, тебе для борьбы с этим проявлением гордыни необходимо запомнить и утвердить в сознании следующую мысль: “Во всех случаях, когда мне предстоит выбрать между своим и чужим мнением, безоговорочно отдать предпочтение чужому и сделать так, как того хочет сестра во всех случаях, за исключением явно идущих вразрез с заповедями Божьими”. Нужно будет, конечно, напрячь всю свою волю, сжать себя в комок, наступить себе на горло (чтобы не противоречить), но все же заставить себя сделать не по-своему даже в том случае, если твой вариант явно лучше с деловой точки зрения.

Запомни, для Бога – все, что вы делаете для ваших хозяйственных нужд, – мелочь, какой бы важной она вам ни казалась. Во всех наших делах и взаимоотношениях Он смотрит (помни, что Дух Божий пронизывает нас всегда), в первую очередь, на душу: какие побуждения руководят ею, получит ли душа пользу от дела? Часто, – и ты это знаешь, – бывает, что человек делает полезное для других дело, но делает его по гордости, с тщеславием. Такое дело не угодно Богу, потому что ведет душу к погибели. А во всей Вселенной нет ничего более ценного, чем душа, нет ничего более важного, чем ее спасение. Но той сестре кажется, что, если она не сделает дела, то никто его не сделает так хорошо, как могла бы она, и, следовательно, это приведет монастырь к краху... Обычный бесовский обман! Поверь, если бы этого человека не было в монастыре, если бы даже ее вообще не существовало на свете, ничего бы не изменилось и шло бы своим чередом. А если Богу угодно, чтобы дело совершилось, – неужели можно подумать, что Он не найдет того, кто бы его выполнил?

Описанный выше метод, как я уже говорил, необходим для обучения в отсечении своей воли, что, в свою очередь, помогает в борьбе с теми греховными качествами характера, которые выражаются через своеволие, самость, гордость, тщеславие. Возможно, вначале будет казаться, что хотя для души – полезнее, но для общего дела – хуже. Однако это скороспелый вывод. Сделай, как я говорю, и подожди. Через некоторое время ты сама убедишься, в чем была истинная польза.

Есть, правда, случай, когда послушание может пойти во вред тебе. Но я знаю, что ты достаточно правильно можешь оценить себя, чтобы безошибочно выделить из всех других именно этот случай. Я имею в виду такое поручение, которое будет подпитывать и подогревать твою гордыню. Вот тут-то нужна мудрость и воля! Каким бы соблазнительным и лестным оно (поручение) ни казалось, нужно найти, придумать любой благовидный предлог, чтобы отказаться, не обидев поручающего.

Через некоторое время после того, как ты начнешь практиковать первое упражнение (на отсечение своей воли), привыкнешь помнить о том, как вести себя в описанной выше ситуации, можно будет начать вводить в практику второе упражнение в духовном методе.

Упражнение на скромность. Скромный человек старается не выделяться, не обращать на себя внимания окружающих. Гордый этого не терпит: он громко говорит, любит рассказывать о себе, насмешничать над другими, в общей беседе всегда выскажет свое мнение, даже если не просят, любит указывать, делать замечания, командовать.

Гордый не выносит насмешек, относящихся к нему, обидчив, долго носит обиду в сердце, а когда представляется случай, обязательно отомстит колким словом или легкой клеветой, несколько унижающей обидчика. Гордость почти всегда сопряжена с мнительностью таким образом, что одержимому ею человеку обида видится там, где ее и в помине не было. По бесовскому наваждению и тон, и взгляд, и жесты могут показаться обидными. Себялюбец не обращает внимания на других, так как его внимание полностью сосредоточено только на своей персоне. Он сядет, не подумав, будет ли удобно сидеть другому человеку; он возьмет себе лучшее, оставив другим худшее; потянется за чем-либо, не посмотрев: не собирался ли это взять кто-то другой и проч., и проч.

Итак, начинаем упражнение с тренировки памяти в запоминании основных моментов поведения:

– Первая мысль для запоминания: “Если я нахожусь среди людей или хотя бы в обществе одного человека, я должна заботиться о том, чтобы не быть им (ему) в тягость; не помешать чем-либо, не огорчить по невниманию, нечаянно, т.е. мне нужно научиться думать в первую очередь об удобстве других и только потом – о себе».

– Вторая мысль для запоминания: “Для того, чтобы привыкнуть не выказываться, не обращать внимания окружающих на себя, мне нужно научиться не высказывать своих мнений и своих идей, даже если меня очень-очень будет подмывать высказаться (исключение, – если попросят ради общей пользы). Вообще мне нужно научиться молчать «.

– Третья мысль для запоминания: «Мне необходимо постоянно наблюдать за собой как бы со стороны, чтобы соблюсти скромность в поведении. Мне нельзя:

а) смотреть дерзким взглядом,

б) активной мимикой и жестами украшать свою речь,

в) говорить жестким самоуверенным тоном,

г) принимать самоуверенные позы (сидеть нога на ногу, подпирать бок кулаком и т.п.).

Вообще, мне нужно следить за плавностью и мягкостью тона речи и за сдержанностью и скромной мягкостью движений».

Чтобы запомнить и вовремя вспоминать эти управляющие поведением мысли, тебе нужно выписать их на отдельную бумажку и утром, встав ото сна, внимательно прочесть, заставляя себя с некоторым усилием воли запоминать их. Потом положить бумажку в карман одежды и в течение дня время от времени прочитывать, стараясь вновь, с напряжением воли внедрять их в свою память. Тренируя так свой ум и память, ты скоро научишься управлять своим поведением, а это один из важнейших этапов духовного роста.

Не следует упускать из виду и такой полезный подвижнический совет, как необходимость самоуничижения. Всегда обвиняй себя в эгоизме и в отсутствии самоотвержения, ибо это есть неисполнение Божией заповеди: «отвергнись себя », забудь себя ради других, «возьми крест свой»... (Мф.16:24). Еще нужно на всякий час просить у Господа исцеления от гордыни, тщеславия, самолюбия, а также всегда просить у Него даровать способность видеть свои грехи. Эти прошения можно во всякое время и на всяком месте произносить про себя либо отдельно, либо, прибавляя по одному из прошений в конце Иисусовой молитвы. Кроме того, постарайся повторять неоднократно в течение дня такую молитву из псалма 140: “Положи, Господи, хранение устом моим и дверь ограждения о устнах моих”.

Вот видишь, чадо, какая важная и трудная работа нужна для исправления. Ты только не бойся, начинай, и Господь будет тебе помогать.

• Монашество не спасает автоматически • Маниакально-депрессивный психоз – одна из форм воздействия демонов • Без трезвения – не заметить сетей врага • Как защититься от нападения демонов? • О мнимоблагодатных состояниях • Понятие “нормы” в отношении к состоянию души •

В отношении тебя и всех наших сестер, я, грешный, все-таки придерживаюсь мнения, что для монашеского искуса одного года маловато. Лучше уж быть посредственной или даже плохой послушницей, чем плохой инокиней. Думаю, ты уже имеешь и свой личный опыт наблюдений, чтобы убедиться на живых примерах, что ни монашеские одежды, ни постриг сами по себе не улучшают человека и не спасают автоматически, как думают некоторые: “постригли, одели в монашеские одежды – и сразу исправился”. Для многих они (облачения) являются даже поводом к тщеславию. Если прежде не научимся глубокому смирению (не внешнему, а внутреннему), не научимся без паники, уныния и ропота переносить и телесные скорби, и клевету, и ненависть – тогда ничто внешнее: ни черные монашеские одежды, ни теоретические знания святоотеческой литературы нас не спасут от падения в бездну грехов даже в монастыре. Но для обучения этой науке (говорю о смирении) одного года явно недостаточно.

Приведу лишь один пример: когда глина бывает очищена от камешков и других частиц, а затем хорошенько промята ногами (12 раз, как сказывал мне старый гончар из деревни Фомино), тогда только ее кладут на гончарный круг и придают ей любую форму. Всякий гончар знает: из неприготовленной глины ничего хорошего не выйдет.

Полагаю, ты помнишь слова многих древних и современных подвижников о том, что видение своих грехов и вообще своего духовного состояния – один из важнейших и необходимейших для спасения даров Божиих. Мне кажется, в том, что ты сама, наконец, заметила в себе неоднократно повторяющиеся резкие изменения настроения (когда работала в трапезной) – было явной милостью Божией. Ведь ты этого раньше не замечала, не правда ли? Конечно же, многие обращали внимание на эти странные скачки твоего настроения еще в то время, когда ты трудилась в первом своем монастыре, но, наверное, никто не говорил с тобой о них. Аналогичные явления замечали за тобой и в N-ском монастыре, где сестры, любя тебя, старались не обращать внимания на эту нелегкую (для общежития) особенность. Благодарю Бога за то, что Он дал тебе возможность увидеть ее. Вот это, и есть то, что ты сама назвала “подключением”. Сам факт видения этого явления говорит о том, что потихоньку дело у тебя идет на лад. Меня это очень радует.

Резкая сменяемость настроения – явление, конечно, патологическое, вызванное демоническим воздействием. Когда человек живет вне Церкви, без благодатной защиты, подаваемой в св. Таинствах и молитвах, то такие легкие касания демона, прогрессируя, превращаются в серьезные расстройства.

Вот какую тонкую и почти незаметную войну ведет против нас враг. Ты теперь понимаешь, какая нам нужна бдительность?! Она называется на языке подвижников “трезвением”, т.е. вниманием к себе, своему внутреннему состоянию. Такое постоянное, бдительное внимание необходимо для того, чтобы вовремя заметить сети врага. Бороться с подобным демоническим воздействием нужно смирением: во-первых, перед Богом (все случающееся принимать, как из руки Божией), и, во-вторых, смирением перед ближними, а также молитвой и чтением (когда есть возможность) псалтири – бесы этого очень не любят. Не следует бояться и паниковать, потому что для исцеления, на самом деле, ничего особенного не требуется: просто нужно жить по заповедям, жить литургической жизнью Церкви, жить с Богом. Постепенно, год от года накапливаясь, благодать Божия все сильнее будет нас защищать от “всех наветов вражьих” и эти состояния уйдут, по милости Божией, как бы сами собой.

То состояние подъема, о котором ты говоришь, и у меня вызывает некоторое недоверие. Очень хорошо, что ты так осторожно к нему относишься. Хочу подтвердить правильность твоего отношения выписками из 2-го тома свт. Игнатия (Брянчанинова): «Чувство плача и покаяния – едино на потребу душе, приступившей к Господу с намерением получить от Него прощение грехов своих. Это благая часть! Если ты избрал ее, то не отымется она от тебя! Не променяй этого сокровища на пустые, ложные, мнимоблагостные чувствования, не погуби себя лестью себе» (стр. 125). «Все святые признавали себя недостойными Бога: этим они являли свое достоинство, состоящее в смирении» (стр. 126). «Зрение греха своего и рождаемое им покаяние суть делания, не имеющие окончания на земле: зрением греха возбуждается покаяние; покаянием доставляется очищение; постепенно очищаемое око ума начинает усматривать такие недостатки и повреждения во всем существе человеческом, которых оно прежде, в омрачении своем, совсем не примечало. Господи! Даруй нам зреть согрешения наши, чтобы ум наш, привлеченный всецело ко вниманию собственным погрешностям нашим, перестал видеть погрешности ближних” (стр. 127).

Попробуем теперь проанализировать причину необычного состояния. Иногда бывает, что враг специально как бы “сдает позиции”, отступает, переставая воздействовать, давить на душу мраком и нечувствием. Тогда она как бы возвращается в то состояние, которое должно считаться для человека нормой и которое мы, безблагодатныс, считаем чем-то сверхъестественным. Но ведь именно так и должен ощущать себя человек, хорошо потрудившийся, подвизаясь “подвигом добрым” в стяжании благодати. Для чего же в этом случае враг без боя оставляет поле брани?.. Чтобы душа, придя в восторг, расслабилась, разомлела и потеряла бдительность. Тогда-то ее и можно будет легко “прихлопнуть” неожиданной лихой кавалерийской атакой. Это так, мой друг, потому что без обильных слез и многих духовных трудов состояние, о котором мы говорим, не приходит.

Но даже тогда, когда враг применяет хитрую тактику “одного шага назад, чтобы затем сделать два шага вперед”, мы можем, если раскусим его, вынести пользу для себя из этой его хитрости. Оставаясь настороже (и не давая обмануть себя неожиданным ударом с правого фланга), возможно будет нам обогатить свой опыт реальным знанием через ощущение того состояния, к которому, мы должны стремиться. Память о нем будет нам впоследствии маяком, указующим путь по бушующему морю.

Таким образом, как видишь, Господь все устраивает нам на пользу, только ты не теряй бдительности в отношении своего внутреннего состояния и не обращай взор на недостатки сестер, которые нужно уметь покрывать любовью и переносить с терпением. Спасаться чужие недостатки нам помешать нс могут.

• Адский артобстрел • Паникер и в мелкой луже потонет • Как себя вести во время бесовской атаки? • Если бесы забеспокоились – это хороший признак • Как перестать быть «коммуналкой” для бесов? • Некоторые способы защиты •

По поводу тревог твоих, милый друг, скажу: а ведь ты, попросту говоря, запаниковала и уподобилась тем несчастным, о которых пророк Давид говорил: «Тамо убояшася страха, идеже не бе страх» (Пс.13:5), т.е. испугалась там, где нечего было бояться. Просто началась обычная война за твою душу, только не скрытая, как раньше, в миру, а явная. Ты попала под заурядный артобстрел, который бесы ведут по тебе со дна ада, и сразу приуныла. Вот так воин! Вот так молодец!

Каков же смысл твоего пребывания в монастыре, если ты пришла не для того, чтобы бороться и в этой нелегкой борьбе вырвать свою душу из-под власти демонов? Ведь они, пока мы не стяжали благодать, имеют все возможности воздействовать не только на наш ум, мысли и память, но также на чувства и ощущения, как физиологического, так и душевного порядка. Вспомни, ты ведь не раз слышала от меня о колоссальных возможностях демонов (вследствие нашей безблагодатности) и их безжалостной борьбе за наши души, еще когда была прихожанкой нашего монастыря.

Как правило, в первое время после поступления в монастырь Господь держит новопришедших как бы в Своей деснице, не позволяя врагу сильно искушать их. Когда же они освоятся и привыкнут к новой для них обстановке, людям, распорядку дня и всему остальному, тогда Он, как бы несколько отступая, предоставляет им возможность начать самостоятельную борьбу с врагом за свое спасение. Если бы не было первоначальной помощи Божией новопоступившим, то, вероятно, никто не остался бы в монастыре: бесы бы всех выгнали – так сильна их ненависть к монашествующим.

Ну а теперь ты вступила в новую фазу – фазу самостоятельной борьбы и... караул! – растерялась. Сонливость, ненасытность, раздражительность, блудные помыслы и ощущения – все это стрелы врага, которые нужно отражать, а не бояться; бороться, а не унывать. Хочу тебя немного успокоить и порадовать: даже обычным терпением, соединенным со смиренным сознанием своей немощи, можно угасить эти “разженные стрелы лукавого” врага. Главная причина, отчего тонут люди, даже хорошо умеющие плавать, заключается в том, что у них начинается паника, когда нога соскальзывает в подводную яму или попадает в водоворот, страх парализует волю и разум, вызывает непроизвольные судорожные движения, которые только ухудшают положение. Наконец, обессилев от них и наглотавшись воды, несчастный пловец благополучно идет ко дну. А ведь всего-то и нужно было – спокойно набрать воздуха и нырнуть на дно воронки, а уж на глубине легко уйти от нее в сторону и вынырнуть снова. Так вот и ты, чадушко, если будешь паниковать – потонешь даже в мелкой луже, где после дождичка купаются воробьи. Еще раз повторяю: успокойся, наберись терпения и ныряй на дно, т.е. просто пережидай, когда враг устанет палить из орудий. Здесь для победы не нужно ничего особенного – только спокойствие, терпение и молитва. А то, что палят – так ведь у них работа такая...

Что же касается твоих ощущений помрачения ума и, в то же время, шквала помыслов на молитве, чувства чуждости и внешнего насилия, как бы давления зла изнутри в виде грубости, дерзости, ненасытности и таких физиологических ощущений как жар, головные боли – скажу, что все это мне хорошо известно, т.к. всесторонне мною изучалось. Описанные тобою факторы указывают на то, что бесы (только, пожалуйста, не пугайся), живущие в тебе, сильнее заволновались, испугались и начали сами паниковать: как бы не выставили их вон. Это, на самом деле, – явление отрадное и указывает на то, что с Божией помощью непрошеных жильцов ты сможешь выгнать из своего домика, если будешь правильно подвизаться и открывать в своих письмах все уловки и удары врага откровенно и без стеснения.

Кстати, аналогичные явления, появляющиеся при экстрасенсорном, т.е. колдовском воздействии на людей со стороны колдунов-экстрасенсов (таких, как Тарасов, Кашпировский, Лонго, Чумак, Джуна и проч.), говорят о прямо противоположном действии бесов. Указанные симптомы четко фиксируют момент вхождения злых духов в тела людей. При этом демоны не могут удержаться от буйного ликования по поводу «новоселья», заставляя несчастных трястись и раскачиваться.

Надо заметить, что очень многие люди, родившиеся и воспитанные в безбожных семьях, да еще отягощенных греховной наследственностью, являются подобием барских особняков, превращенных после революции большевиками в загаженные “коммуналки”. В нашем случае, вместо одной души, для которой первоначально и был предназначен Богом этот особняк (тело человека), в нем теперь обитают гнусные подселенцы – демоны. Но хитрость демоническая заключается в том, что они стараются ничем не выдать своего присутствия, особенно когда человек ведет жизнь безбожника. Скрытно и незаметно они воздействуют на сознание “пациента” с помощью мысленных внушений и физиологического возбуждения. Но если человек, имея серьезные намерения, вступает на путь спасения (т.е. решает начать исправление своей жизни и очищение души, понуждает себя к молитве, трудится по послушанию, учит себя смиряться и быть послушным, т.е. пытается избавиться от главного греха – гордости и эгоизма), то демоны, уязвляемые и обжигаемые Божественной благодатью, привлеченной к человеку молитвой, трудом и самоуничижением, бросаются в панику от жгучей боли и тем самым выдают свое присутствие. Вот тут-то и наступает новый ответственный этап борьбы – изгнание из дома (своего собственного тела) непрошеных жильцов. Это самый главный и абсолютно необходимый для всех спасающихся этап духовной жизни, который, в случае положительного его завершения, предоставляет человеку возможность дальнейшего продвижения по пути очищения, совершенствования, а значит, и накопления Божественной благодати, уподобляемой в Евангелии елею, который заготовили мудрые девы еще до прихода Жениха и начала брачного пира. Если же процесс изгнания не будет завершен и жильцы не уйдут, то всю оставшуюся жизнь нужно будет заботиться о том, чтобы хотя бы как-то удержаться на достигнутом и не упасть в такую глубокую яму, из которой уже не выбраться. Спастись и тут можно (и нужно спасаться), но это тяжелый путь постоянных падений и восстаний. Такой вот крест несут очень многие и не унывают, уповая на милость Божию. Главное – было бы покаяние. Кому не много дано, с того много и не спросится, а уж если кто получил много, с того и спрос будет соответственный.

Симптомы, о которых мы говорили выше, т.е. головные боли, жар, плотское разжение, как я уже говорил, являются добрым показателем, что болезнь приближается к кризису. После кризиса обычно наступает выздоровление. Его приближению нужно попытаться помочь. Посоветуйся с сестрой S. о том, как устроить тебе поездку в Лавру, а точнее, в Черниговский скит невдалеке от нее, где соборуют ежедневно. Хорошо бы тебе пособороваться этим постом, а когда будут совершать таинство, то надобно непрестанно от всей души просить Господа об избавлении и изгнании врагов. Эту просьбу можно присоединять к Иисусовой молитве в конце, а саму молитву непрестанно творить умом перед таинством и во время его совершения. Не нужно бояться или стесняться, если бесы вдруг закричат из тебя, наоборот, усиль еще молитву. В некоторых подобных случаях, бывало, они выходили. В скиту не говори, что ты послушница, надень обычное платье.

Когда же подходишь ко Причастию, всегда усердно моли Господа, избавить тебя от демонов, проси об их изгнании. Если можешь изыскать такую возможность, постарайся использовать те места и время, когда ты, хотя бы ненадолго, остаешься одна, чтобы внимательно помолиться “Иисусовой” с очень покаянным, жалобно-просительным настроением души. На людях молись так, чтобы не обращать на себя внимания.

Ум в сердце ни в коем случае тебе опускать нельзя, можешь сильно повредиться, т.к. ты к этому еще не готова. Когда находишься одна, молись вслух, но тихо, почти шепотом. Если есть возможность, читай Псалтирь, как можно чаще. Это не страшно, что не все понятно, зато бесы его (Псалтирь) ужас как не любят, да к тому же от Псалтири разум просветляется – это изведано на практике. Хорошо бы иметь Псалтирь карманного формата, чтобы носить с собой и читать всюду, где представится возможность, хотя бы понемногу. Старайся только делать это незаметно для других, чтобы никого не искушать.

Когда разжигается плоть, можно прервать на некоторое время молитву и обратиться к Богу своими словами с просьбой угасить «разжение восстания телесного». Проси также Господа отогнать от тебя блудного демона, очистить ум от нечистых бесовских помыслов, оградить святыми Ангелами, очистить, защитить, сохранить и т.д. Молиться и просить в эти моменты нужно с напряжением, до тех пор, пока огонь не угаснет. С той же просьбой следует обращаться к Богородице и к Ангелу-Хранителю. После того, как буря уляжется, можно продолжать прерванную молитву. В борьбе с блудным бесом очень важно не переедать и не спать более необходимого минимума. Упитанное и хорошо отдохнувшее тело, словно жеребец в брачный период, почти неуправляемо.

Наоборот, хорошо в этой борьбе работать до усталости, а есть и отдыхать в меру. Также весьма важно, чтобы не осталось у тебя неисповеданных грехов по этой части. Если что-либо подобное стесняешься сказать на исповеди, – пиши, а потом старайся об этих грехах не вспоминать. Не отчаивайся, если сразу не приходит успех, знай – это довольно затяжная борьба. Ты только кайся, если падаешь, да смиряй себя перед всеми, не осуждай и не ропщи. Лишь своим собственным смирением ты можешь усмирить ярость бесовского нападения. Итак, мужайся и помни, что мы – на войне.

К помощи сестер относись не с раздражением, а со смирением и благодарностью. Об отсутствии скорбей не горюй, ибо твои грехи, немощи и болезненность души должны быть для тебя большей скорбью, чем внешние обстоятельства.

• Без самопринуждения не будет нам спасения • Как превращаются в кумиров для самих себя? • Кто не распинает свои страсти – неизбежно становится иудой • Что нужно делать, чтобы не продать Христа? • Не пытайся “украсть” радость •

Мне очень понравилось спокойное, молитвенное пение в твоем новом монастыре. Понравилось и то, что на будничной службе поют знаменным распевом, это звучит очень трогательно и молитвенно, даже когда поет только один певчий. Да и в целом у меня осталось очень приятное впечатление от монастыря и братии. Огорчили меня только некоторые из “наших” после вторичного паломничества в ваш монастырь. И это огорчение связано с тобой.

Рассказали мне, как ты отлыниваешь от послушания и уходишь в келью спать. То, что ты ленив, – это для меня, конечно, не новость, да что тут говорить – все мы замечаем за собой этот грех. Но все же, христианин, избравший путь спасения, не должен потакать похотям своей плоти, которая, если ее не обуздывать, стремится только есть, спать и ничего не делать, либо делать только то, что нравится.

Для того чтобы спастись от грехов и бесовского насилия над нашей волей, совершенно необходимо понуждать себя к борьбе с плотью и дьяволом, расслабляющим плоть. Ты же, наверное, помнишь слова Спасителя, что только те, кто понуждают себя бороться с грехом, войдут в Царство Небесное (Мф.11:12)? А в славянском оригинале слово “понуждающие” писалось как “нуждницы”– это те, кто нудит, понуждает себя. Как же ты, братец, собираешься спасаться, не понуждая себя к выполнению послушания, данного тебе старшими? Какой же ты после этого послушник? Где же тут самоотвержение, где несение креста, где распятие плоти своей “с ее страстями и похотями” (Гал.5:24)?! Чем ты покажешь Господу, что ты Его ученик, если все эти условия, на которые указал Господь, как на основные признаки любви и послушания Ему, ты не выполняешь?

Твое поведение иногда наводит меня на мысль, будто в монастырь ты пришел не для спасения души, а для того, чтобы, не слишком утруждая себя, иметь кров и пищу. Если я прав, то (Боже мой!) куда ты придешь с такой жизнью и такими мыслями?! Этак ведь ты за кусок хлеба, пожалуй, и Антихристу служить будешь, и печать его примешь. Да и сейчас, если посулят что-нибудь или запугают, то, может быть, и “стукачом” среди братии станешь? А ведь начинается предательство с малого, иудами становятся постепенно.

Это происходит в тех случаях, когда человек не хочет исполнить заповедь “отвергнись себя”. Тогда он становится для самого себя кумиром, тогда он служит себе, как идолу, ублажает свою плоть и свое тщеславие, тогда любая мысль о потере комфорта, пищи или положения в обществе приводит его в ужас. И вот тогда-то он способен продать и Христа, и братию, и свою мать. Тот, кто не отвергся себя, кто привязан ко всему плотскому и душевному, – не может спастись, потому что он обязательно продаст Христа за чечевичную похлебку. В искушениях и соблазнах способен устоять лишь тот, кто, по слову Спасителя, отвергся себя, кто не привязан ни к славе, ни к деньгам, ни к пище, ни к человеку, ни к удобствам, кто возлюбил Господа всем своим существом. Он не станет предателем даже тогда, когда ему угрожают смертью, тем более, когда лишают высокого положения или обещают скудную жизнь.

Если хотим быть со Христом, то всегда должны помнить Его слова, сказанные Апостолу Павлу, когда тот изнемогал: “Сила Моя совершается в немощи” (2Кор.12:9). Кто хочет следовать за Христом, кто отвергся себя – знает это, потому что постоянно чувствует помощь Божию и может повторить вместе с Апостолом: “Я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен” (2Кор.12:10).

Прошу тебя, соберись, возьми себя в руки, постарайся выполнять любое порученное тебе дело, любое послушание не как данное человеком, а как назначенное Богом для твоего собственного спасения. Вспомни слова: “В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир” (Ин.16:33). Да, не для радости пришли мы в этот мир, но чтобы бороться и победить грех и диавола, вооружившись терпением, самоотвержением и молитвой, которой мы можем призвать на помощь Создателя.

Радость, о которой мечтают все люди и которую безрезультатно пытаются найти здесь, в этой жизни (потому, что все земные радости вскоре кончаются скорбью, а затем и смертью), мы, христиане, надеемся получить (а это зависит от нас самих) в “жизни будущаго века”, как веруем и говорим об этом в Символе нашей веры. Не пытайся украсть эти радости сейчас – плохо заканчиваются подобные попытки. Потрудись немного, потерпи, и будешь иметь награду, о которой даже не мечтаешь.

• Спасение без молитвы – наивная утопия • Почему нам так трудно молиться? • Аскетическая борьба – вынужденная необходимость, без которой нет спасения • «Чем достигается преображение души? • О причинах парализации воли • Лекарство от паралича • Почему меняются люди? • О борьбе с двуглавой гидрой эгоизма •

Всегда молюсь о том, чтобы вы “не отпали от своего утверждения”, не сошли с узкого пути борьбы на широкий путь угождения плоти, на легкий путь следования своим похотям, который ведет прямо в бездну, к широким воротам ада. Да, действительно, в наше время мало спасающихся, но как мне хочется, чтобы вы были среди этого малого стада, пусть и не в первых рядах, пусть хоть сбоку, но все же среди тех, кто, отвергшись “страстей и похотей”, несет свой крест, следуя за великим Крестоносцем Христом.

Кто без молитвы может привлечь к себе благодать Божию?! Если даже всякая тварь, всякая мелкая пташка в небе, всякая лягушка в болоте, “всякое дыхание” хвалят Господа, то как же нам, разумным созданиям, не обращаться с молитвой к своему Создателю Богу? “Но если бы кто знал, – говорил старец Александр из Гефсиманского скита, – какие враг делает усилия, чтобы отклонить человека от молитвы, воздержания и от добродетели вообще, что он готов для этого дать человеку все сокровища мира!” (см. его Житие, с.43, Μ., 1994). Иными словами, враг готов помочь человеку осуществить все похоти, как бы говоря ему: “Делайте, что хотите, только не понуждайте себя к молитве и воздержанию: ешьте, пейте, ибо сейчас не время подвигов, а стены монастырские сами собой вас спасут без вашего усилия!”

Но отец лжи, как всегда, лжет, утверждая противоположное тому, чему учил Христос, говоря: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф.11:12).

Конечно, бывает, что мы иногда унываем, ощущая как бы холодность, бескрылость нашей молитвы. Вспомним же здесь слова того же блаженного старца: “Если приобретение научной эрудиции требует долголетнего, напряженного труда, то стяжание молитвы еще и несравненно большего” (там же, с. 9). Но мы по своему нетерпению не хотим жить в этом тягостном для нас состоянии самопринуждения, когда молитвы еще являются для нас тяжелым, изматывающим трудом. Мы жаждем благодатной, утешающей молитвы, которую имеют лишь многоопытные подвижники. Путь наших отцов требует крепкой веры и долготерпения, тогда как наши современники пытаются схватить все духовные дары, включая даже непосредственное созерцание Абсолютного Бога, нажимом и в короткий срок.

Вы представляете, какая громадная задача поставлена перед нами Богом: употребив усилие, понуждением, силой войти в Царство Божие! Эта задача выше всех земных задач и целей, а исполнить ее возможно только через насильственное изменение качеств своей искаженной грехом души при содействии благодати Святаго Духа. Наше произволение к исправлению и наше усилие в аскетической борьбе с грехом делает душу способной принимать и удерживать благодать всеосвящающего Духа Святаго, который по окончании земной борьбы преизобильно изольется на нас в Царстве Славы. Неспособность, неподготовленность души воспринимать Его здесь, на земле, исключает возможность наслаждения Его благодатью и в будущем, т.е. в Жизни Вечной.

Исправление, преображение души – длительный процесс, главнейшую роль в нем играет многолетняя молитва и трезвенное внимание к своему духовному состоянию.

Все вы теперь уже на собственном опыте испытали, что означает греховная расслабленность души. Понять это может только тот, кто начал понуждать себя, кто приступил к борьбе с грехом. Вот тут-то и почувствовали все, как сильно противодействие демонов, склоняющих нашу волю ко греху, и как расслаблена, парализована наша воля. И заметьте, пока жили, как хотели, невнимательной, беспечной мирской жизнью, – не замечали своего безволия, но стоило только начать борьбу, как все это сразу обнаружилось. Поражение волевого центра, паралич воли – результат отступления благодати Божией от прародителей за первый грех непослушания. И все мы, их дальние потомки, несем печать безблагодатности Адама и Евы, зачавших детей уже в этом безблагодатном состоянии.

Но Бог не оставил людей Своих до конца, Он дал нам возможность накопить (стяжать) благодать и тем самым укрепить волю к добру, но в то же время оставил и другую возможность: по своей воле (добровольному выбору между добром и злом) потерять даже те крохи благодати, которые в нас еще остались, и окончательно стать рабами греха.

Безблагодатность, расслабленность души чувствуем не только мы; о ней плакали и сокрушались все великие святые, начиная с ап. Павла, который так описывал это плачевное состояние: «Желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю ” (Рим.7:18–19). Вот и преп. Ефрем Сирин с сокрушением восклицает: «Грех, обратившись в навык, вовлек меня в совершенную погибель, хотя я сам себя обличаю и не перестаю приносить исповедание, однако же все пребываю в грехах... Влекомый тайной какой-то силой, хочу будто бежать, но, как пес на железной цепи, опять возвращаюсь туда же. Иногда дохожу до ненависти ко греху и питаю отвращение к беззаконию, но все же пребываю порабощенным страсти”. Итак, нужно отметить, что все люди, включая и тех, кто заслужил у Бога милость и спасение, испытали на себе действие закона греха, т.е. несоответствие между нашим желанием спасения и нашими возможностями, а точнее – невозможностью сделать над собой усилие. И если бы не помощь Божия, никто бы не вышел из этой борьбы победителем. Но обратите внимание на подчеркнутые мною слова преп. Ефрема Сирина: “не перестаю приносить исповедание”, а также “дохожу до ненависти ко греху и питаю отвращение к беззаконию”. Если сюда прибавить еще многолетнюю молитву, то станет ясно, каким способом побеждали такие же, как мы, люди точно такую же, как у нас, расслабленность воли. Ненавидеть грех, осуждать себя, падая, вставать, чтобы вновь и вновь полагать начало покаянию каждый день, моля Бога (сколько уж будет сил) о прощении и исцелении души от паралича воли. А при всем том, не допускать уныния, вспоминая пример бесконечного терпения той бедной вдовицы, о которой говорил Господь в известной притче (Лк.18:1–7). Приведу здесь еще одно высказывание: «Спасительно для нас, если растет в нас отвращение от греха, переходящее в ненависть к самому себе. Иначе мы в опасности сжиться с грехом, который так многогранен и тонок, что мы обычно и не замечаем его присутствия во всех наших действиях, даже по виду благих». Всем вам в обязательном порядке (прошу исполнить, как благословение) назначаю для прочтения главу “Зрение греха своего” из 2-го тома свт. Игнатия Брянчанинова (стр. 118).

Теперь постараюсь ответить на некоторые конкретные вопросы.

1. Сестра спрашивает: “Страшно становится, когда видишь, как один за другим в худшую сторону меняются на глазах люди, когда-то близкие по духу... Как уберечься, ведь никто не застрахован?”

– Это, действительно, страшное явление, но нужно приготовить себя к тому, что во все оставшиеся годы жизни вы многократно будете свидетелями подобного. Причин этому всегда две, а не одна. Во-первых, обязательное действие демонов, а во-вторых, собственное произволение, ибо демоны вначале только предлагают и соблазняют, человек же сам выбирает, согласиться с их предложением или отвергнуть его. Вот что писал по этому поводу преп. Ефрем Сирин: “Увы мне! Лукавая воля вводит меня в грех, но, когда согрешу, слагаю вину на сатану. Но горе мне! – потому что я сам причиною грехов моих. Лукавый не заставит меня согрешить насильно: грешу я по своей воле”.

Но сейчас сообщу вам самое удивительное... У нас, на самом деле, есть 100-процентная страховка от обольщения и погибели! Это – смирение и нищета духовная, которая заключается в “осознании нами присутствующей в нас смерти духовной”. Чтобы приобрести эту страховку, т.е. смирение, нужно вступить в борьбу с двуглавой гидрой собственного эгоизма.

Первая голова гидры эгоизма – любовь к своей душе. Эта голова пожирает тех, кто исполнен самомнения, воспринимает себя как личность незаурядную и достойную в будущем чего-то большего или, во всяком случае, конечно, уважения. Такой человек быстро утрачивает адекватное восприятие мира, теряет ориентиры в оценке себя, окружающих его людей и событий, доверяет исключительно себе или льстивым лжецам, здравое учение ненавидит, доверяет своему мнению, оценивает ближних свысока и осуждает их, теряет уважение к авторитетам Церкви, становясь для себя самым главным авторитетом, почти папой Римским (“авторитет непререкаемый”). Он слушает мнение других только тогда, когда подпевают ему, раздражается и не выносит противоположного мнения. Вспомните слова: “Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную” (Ин.12:25). Эта голова гидры пожирает и тех, кто любит свои душевные пристрастия: чрезмерную родительскую, супружескую или “братскую” любовь к какому-либо человеку, либо страстную привязанность к какому-то роду занятий, чаще – к искусству (говорят: “он одержим поэзией”); свои “благодатные” (на самом же деле псевдоблагодатные) переживания общения с Богом.

Вторая голова гидры эгоизма – любовь к своей плоти. Эта голова пожирает тех, кто хотя и желает спастись от вечного осуждения, но однако не хочет ни в чем себе отказывать и в сей временной жизни. Об этих сказал Господь: “Никто не может служить двум господам: ибо... одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне” (Мф.6:24). Невозможно спастись, не утесняя своей плоти, потому что через похоти плоти демоны привязывают и душу к удобствам, к наслаждениям и вкусностям этой жизни, заставляя почти забыть ее кратковременность и обманчивость, делают душу еще более расслабленной, сластолюбивой, доводят ее через некоторое время до полной невозможности бороться с грехом, а потом даже приучают (как попугая, многократным повторением) к мысли, что борьба-то совсем и не нужна, не то, мол, нынче время.

2. Сестра беспокоится, что ее посещает мысль о жестокости по отношению к родителям, которых она покинула, уйдя в монастырь.

– А мне, грешному, видится, что для них, бедных, отчаянно погрязших во тьме и грязи мира, молитва дочери – единственный луч спасения во мраке, единственная надежда на милосердие Божие, ибо только Он может дать им шанс когда-нибудь прозреть и воскликнуть: “Боже, как же мы живем?! Ведь мы хуже животных!! Помоги нам, Господи!” Другой надежды на спасение у них нет, ибо некому за них молиться, и никто больше не принесет за них жертву слез и молитв. Конечно, можно быть и рядом с родителями, но тогда (имею в виду данный случай), вся семья утонет вместе. И хотя вместе, конечно, веселей, но кому от этого польза?

3. Сестра спрашивает о причастии без подготовки, “по благословению”.

– Поскольку причащение Пречистого Тела и Честной Крови Господа Иисуса Христа – Таинство столь страшное, что “на Него чины ангельстии не могут взирати”, следует с великим страхом приступать к Нему, ибо одна и та же Чаша может быть для одних в благословение, а для других в осуждение. Следует, на самый крайний случай, хотя бы сутки строго поститься. Если же совсем не было возможности подготовиться и в душе нет по этому поводу мира – лучше твердо и безбоязненно отказаться.

4. Вопрос: “Как исповедоваться, если священник не прочитал молитв перед исповедью?”

– Следует просить м. Игуменью или м. Благочинную передать священнику просьбу сестер: вычитывать впредь соответствующие молитвы, чтобы не смущать их. Священник, конечно, должен исполнять чинопоследование Св. Церкви и не грех ему об этом напомнить. Однако Господь примет вашу исповедь, даже если будет прочитана только разрешительная молитва, все остальное берет на себя священник.

В заключение хочу просить всех вас терпеть немощи друг друга, взаимно прощать и просить прощения; быть друг для друга поддержкой; все недоумения выяснять между собой честно и открыто (ибо этим посрамляются демоны и разрушаются их козни), любить друг друга и всех сестер монастыря.

• Кого демонам интереснее соблазнять? • Падшие ангелы – фанатики игры • Против талантливых людей – тяжелая артиллерия ада • На коленях смирения – в Горний Иерусалим • Горькое лекарство для исцеления гордых • Монастырь – школа терпения • Почему глупо обижать обижающих нас? • Чем наносят сокрушительный удар по демону? • Как не соблазниться примером слабых и не расслабиться? • Немного о трезвении •

Говорят, что в Иерусалиме когда-то были в городских стенах ворота, называемые “Игольные уши”. Они были столь низкими, что верблюды не могли войти в них. Но те из верблюдов, которые умели, встав на колени, проползти под их сводами, все же оказывались в городе. Вот нам и указание. Вот и способ спасения. Только смирением, только ежедневным самоуничижением можно спасти гордую душу из сетей диавола. Почему же верблюду пройти сквозь игольные уши легче, чем богатому деньгами, способностями и самомнением войти в Царство Небесное? Оказывается, что обладающему богатством и дарованиями бывает труднее побороть свою гордыню, тщеславие, самомнение и самохвальство, чем царственному воспитаннику пустыни преклонить колени и вползти в “Игольные уши” Святаго Града Иерусалима, который прообразует собой Небесный Град – Горний Иерусалим.

Но милосердие Божие и здесь не оставляет грешников: попускает гордецам Господь, ради их спасения, испытать оскорбления, клевету, злобу и ненависть окружающих – все это как воздух необходимо нам, гордым, для выработки смирения. С той же целью попускает Господь болезни и падения (по грехам нашим), что тоже является необходимым лекарством для гордых душ. Только бы нам научиться с благодарностию принимать все наказания из руки Божией в полной уверенности, что все это посылается для пользы нашей, для исцеления душ наших, как горькое, но необходимое лекарство. Более того, следует приучать себя к мысли, что всевозможные оскорбления, клеветы и прочие искушения нужно встречать с радостью, благодаря Бога за то, что дает нам возможность терпением искупить прежние наши грехи, а также создает условия для тренировки в смирении, в кротости и благодушии.

В этом смысле современные монастыри дают прекрасную возможность выработки самого главного качества, необходимого для нашего спасения, т.е. смирения. Жизнь наша – школа, где мы решаем задачи, делаем упражнения, чтобы научиться тому, чего еще не знаем. Смирение и терпение, самоотвержение и кротость не приходят сами, их нужно, с помощью Божией, воспитывать в себе. Какая нам польза, если мы живем и работаем среди людей, которые нас любят, или хотя бы соблюдают правила общежития и приличия? В таких тепличных условиях пышным цветом расцветает только гордыня и самомнение.

Другое дело монастыри... Сегодня в них немалая часть насельников – душевнобольные люди, которые, однако, хотят спастись. Они такие же люди, как все; и так же, как все, подвержены воздействию бесов, только в более сильной степени, что попущено Богом по разным причинам, в которые не нам вникать и не нам судить. С их-то помощью лучше, чем где бы то ни было, можно тренировать свои чувства и волю, уча себя с терпением переносить грубость, а то и клевету, воспитывая в себе благодушие и, я бы сказал, мягкий юмор, с помощью которого по благодати Божией все обиды будут переноситься без особого труда. Кто не прошел эту школу, кто не испытал всю злобу действующих через людей бесов на себе самом, тот не может двигаться вперед, ибо не имеет опыта в духовной брани. Этот неопытный монах может всю жизнь вести борьбу, но, к сожалению, не с тем врагом, а потому не достигнет успеха и, более того, может погибнуть, приняв за своих врагов не падших ангелов, а монастырских братьев или сестер, с помощью которых действуют на него эти невидимые суфлеры, скрытые от глаз публики.

Только получив обширный жизненный опыт через правильное перенесение неприятностей от окружающих, мы можем понять, как глупо злиться и обижать людей, обижающих нас, ибо ясно видим, что действуют не они, а “духи злобы поднебесные” (Еф.6:12). Таким образом, каждый должен понять: если ты отвечаешь на обиду, то тем самым обижаешь брата, – а это является нарушением заповеди Божией (Мф.7:12; Лк.6:31), тогда как нужно отвечать истинному врагу – демону, который нанес удар, прикрываясь, словно щитом, братом. Если наш ответный удар придется по брату, бес смеется в восторге – он этого и ждал, а если ударим по самому бесу смирением, он зарыдает, потерпев поражение, ибо смирение – истинный меч, и он больно бьет бесплотного врага. Кстати, “подставить щеку” (Мф.5:39) – это и есть нанести смирением сокрушительный удар по демону. Но, надо заметить, что этот способ приемлем только по отношению к брату во Христе, искушаемому бесом, и вообще к личному врагу, но не к врагу Церкви, общества, государства.

Если же быть точным, то у настоящего христианина вообще не может быть “личных” врагов потому, что, во-первых, он любит людей, видя в них образ Божий, пусть даже и загрязненный, а во-вторых, он ясно сознает, что во враждебных действиях окружающих людей инициативную и руководящую роль играют демоны. Таким образом получается, что под словом “враги” Евангелие подразумевает тех, кто нас считает врагами и относится к нам враждебно, тогда как мы не считаем врагами никого, кроме падших ангелов.

Думается мне, что многие из тех, кто, живя в монастыре, поражает нас своей грубостью, бестактностыо, нетерпимостью и другими асоциальными качествами, если бы остались в миру, казались бы милыми в общении, добрыми и приятными людьми. Но поскольку монастыри являются авангардом христианства в жестокой битве с армией Люцифера, то именно они принимают на себя самые мощные удары врага, и не все воины Христовы могут выстоять под этим шквальным огнем противника. Многим нужна помощь и выдержка более стойких братьев, их пример и молитва, а иногда просто снисхождение и умение потерпеть “немощи немоществующих”. Важно только не соблазниться примером более слабых, не расслабиться, но устоять в благочестии, а это достаточно серьезная и сложная задача, если учесть общую расслабленность современной монастырской жизни.

Братьев и сестер, которые желали и могли бы вести более подвижническую, чем обычно, жизнь, конечно, огорчает существующий порядок вещей. Но им надо понять, что, во-первых, при отсутствии постоянного руководства со стороны опытных подвижников (а их пока почти не видно в монастырях), они не устояли бы в подвиге, даже если бы жили своей отдельной общиной, а во-вторых, лишившись наиболее здоровой и более ревностной к Богоугождению части монашества, монастыри лишились бы возможности примером лучших воспитывать более слабых – и окончательно выродились бы в коммуны верующих холостяков и холостячек. Вот почему приходится принимать существующие обстоятельства такими, каковы они есть.

Понимая, что часть иночествующих не может понести подвигов воздержания и молитвы, более сильным инокам следует твердо и неослабно держаться хотя бы принятого молитвенного ритма, главное же свое внимание обратить на выработку терпения, незлобия, кротости, учиться спокойно и благостно воспринимать любые неприятности, излучая вокруг себя радостное и бодрое настроение. Все эти качества стяжаются (вырабатываются) постоянным и неослабным трезвением.

Трезвение – это постоянный бой с похотениями плоти и внушениями от внутреннего врага (самости, эгоизма) и внешнего – демонов, это понуждение себя к отказу от своего “эго”, т.е. напоминание себе о необходимости приобретения самоотвержения. Трезвение – это постоянное слежение и отталкивание умом всех греховных предложений изнутри и снаружи, это непрестанное понуждение себя к добру и отвержение всякого зла. Трезвение – одна из главных наук монашеского делания, ей можно обучаться при любых обстоятельствах и в любом монастыре. Советую вам специально уделить внимание науке трезвения, изучив первоначально все, что найдете в книгах св. подвижников, а затем пытаясь применять свои знания на практике.

Помнить следует еще и о наиглавнейшем делании инока – о необходимости пробуждения в себе молитвенного настроения, вкуса к молитве, ибо ничем иным не испрашивается у Бога благодать Св. Духа, как только внимательной молитвой.

Прошу вас распределить между собой книги таким образом, чтобы каждая из сестер отыскала в своей книге все, что относится к трезвению и хранению сердца. Например, одна работает с “Лествицей” и делает оттуда соответствующие выписки, другая – с “Невидимой бранью”, остальные просматривают различные тома “Добротолюбия” и отыскивают все, касающееся трезвения. Недавно в Лавре издали “Духовные беседы” Макария Египетского. Там есть “Слово о хранении сердца” (стр. 345), кое-что можно найти у Аввы Дорофея. Все эти выписки о хранении ума и сердца, о борьбе с помыслами и плотскими похотениями желательно потом вписать (друг за другом) в одну тетрадь, чтобы все по очереди могли прочитать собранные у разных отцов поучения, касающиеся интересующей нас темы.

Теперь следует сказать несколько слов тем из наших сестер, которые преподают в воскресной школе, поскольку их искушения и соблазны значительно возросли в связи с тем, что заниматься к ним стали ходить взрослые люди. Конечно, все мы из святоотеческого опыта знаем, что если новоначальный начнет кого-либо учить, можно сразу сказать, что он – в обольщении бесовском. Но вот беда! В современных новооткрытых монастырях почти некому учить. Там практически все – новоначальные.

Хотя вы делаете свое дело по послушанию, но дамоклов меч тщеславия все равно висит у вас над головами. Никто не в силах будет вам помочь, если вы сами не поможете себе избежать наиболее тонкой и изощренной сети диавола. Неоднократно мне приходилось наблюдать, как вполне искренне верующие люди, начитавшись хорошей духовной литературы, достаточно компетентно могли советовать, исходя из опыта святых отцов, причем советы их были к месту и достигали цели, оказывая реальную помощь вопрошающим. Практически все они, на моих глазах, один за другим, были поруганы демонами, которые жестоко надсмеялись над ними, уловив их, совершенно не имеющих опыта борьбы души, сетью тщеславия. Какие страшные падения я наблюдал! Рабы Божии превращались во врагов Божиих в течение каких-нибудь 2–3 лет. Дьявол так прельщал умы этих несчастных, что они становились слепыми и глухими для всего, что противоречило их мнению. Печальный пример нашего общего N-городского знакомого, ставшего на этот скользкий путь, – еще одно доказательство тому.

Но что же делать, если таково послушание? Еще раз говорю: никто из людей вам не поможет; а Господь нас испытывает часто огненными испытаниями. Надежда только на ваше благоразумие, на внимание к своим помыслам и тончайшим движениям души, а главное – на самоосуждение, уничтожающее любую тщеславную мысль. Знайте: вы – на волосок от гибели и ходите по острию ножа. Помните об этом! И постоянно кричите в своем сердце: Господи, сохрани от тщеславия, не дай погибнуть!

• Расслабленность воли – духовная болезнь всего человечества «И в плену греха не быть рабом!» • Почему мы не имеем права сравнивать себя с другими? • Грех – делать меньше, чем можешь • Как защитить себя от самодовольства после выполнения доброго дела? •

Было бы очень печально, если бы у тебя возникло желание “быть как все”. В наш расслабленный век это означает примерно такую позицию: “Вроде бы и спастись охота, да молиться лень”. Ты же видишь сама, что почти никто (даже среди послушниц) не может воздержаться ни от многословия, ни в еде, ни в каком другом угождении плоти и своему “эго”. Эта расслабленность – есть духовная болезнь. Кстати, ты ее видишь и в себе, не так ли? Расслабленность воли – заболевание всеобщее, поразившее все человечество с момента первого грехопадения как результат отступления благодати Божией от согрешивших, о чем я уже вам писал ранее. Но вот беда: мы эту безблагодатность, унаследованную от прародителей, увеличиваем еще и еще своими собственными грехами, которые лишают нас благодати все больше и больше. Как не оплакивать столь плачевное, греховное, болезненное состояние?! Вот здесь-то и “обрящу начало зла моего”, как ты читаешь в покаянном каноне.

Итак, ослабленная отсутствием благодати (в должной мере), наша воля сокрушается под напором воли дьявольской, которая толкает нас ко греху и сама есть грех. В то же время, доступ демонов к людям обеспечило то же отсутствие у нас благодатной защиты, которая прикрывает человека от нежелательного воздействия демонической воли. Избежать этого насилия возможно лишь путем постепенного приобретения или, иначе, “стяжания благодати Святаго Духа”, как говорил, если помнишь, преп. Серафим Саровский.

Но “неужели вы не знаете, что, кому вы отдаете себя в рабы для послушания, того вы и рабы?”– спрашивает ап. Павел (Рим.6:16). Это значит, что если мы, будучи силой принуждаемы демоном, все же своей волей и своим желанием не хотим того, к чему он нас толкает, не отдаем себя добровольно ему в послушание, то мы ему – не рабы, добровольно склонившиеся под иго хозяина. Скорее – плененные воины, невольники, ибо наша собственная воля желает другого. Из этого следует, что если мы, поддавшись демоническому давлению, не устояли в добродетели, но все же не перестали вновь и вновь сопротивляться, каясь и осуждая себя, то мы еще не отпали от Бога, не стали полными рабами греха и дьявола. В этом случае, находясь как бы в плену у противника, мы остались подданными своего Царя, не отреклись от Него и ведем подпольную борьбу. Итак, нам следует непрестанно сопротивляться и, несмотря ни на что, НЕ ХОТЕТЬ подчиняться дьяволу, заботясь, тем временем, о приобретении благодати, которая подается, во-первых, по молитве, а во-вторых, через доброделание и послушание.

Но для того, чтобы через молитву, послушание и воздержание (по силам) не впасть в тягчайший грех гордыни, ты должна помнить, что ни при каких обстоятельствах не имеешь права сравнивать себя с другими, потому что через это можно впасть или в осуждение (если будешь себе казаться лучше других) или в уныние (когда увидишь у кого-то достоинства, которыми не обладаешь). Никогда не пытайся ставить себя с кем-либо на одну доску, потому что “каждый имеет свое дарование (меру сил) от Бога, один так, другой иначе” (1Кор.7:7). Если тебе от Бога дано больше сил сопротивляться расслаблению или воздерживаться от чего-либо, – не гордись, потому что с тебя и спросится больше. А кому дано мало, с того мало и спросится – ты же это, надеюсь, помнишь. Но кроме Творца никто не знает меры: кому, что и сколько дано. Ты делай в меру твоих сил, которую чувствует человек сам в себе. И если ты делаешь меньше, чем можешь – тогда грех.

Чтобы не впасть в гордыню после совершения какого-либо доброго дела, необходимо запрограммировать для этого свое сознание, введя в память две следующие формулы:

– “я не делаю и сотой доли того, что должна была бы сделать”, и

– “я сделала то и это только потому, что Господь дал мне сил, здоровья и правильную мысль, а сама бы я ничего не смогла совершить без Его помощи”.

Заканчивая, хочу обратиться к тебе и сестрам словами апостола: “Желаем же, чтобы каждый из вас... оказывал такую же ревность (о спасении) до конца; дабы вы не обленились...” (Евр.6:11).

• Что нас поддержит при отсутствии духовного руководства? • Опасайтесь «старцев-ласкателей» • Пост – не благочестивая традиция, а оружие в борьбе с демонами • Можно ли «отдыхать» от борьбы за спасение? • Спросите ближних о ваших недостатках • Опасные последствия неправильной молитвы •

Поздравляю всех сестер с началом Великого Поста! Надеюсь, он будет содействовать молитвенному подвигу и послужит для укрепления ваших духовных сил. На вопросы отвечу так:

1. Не раз мы говорили о том, что в наше время приходится спасаться почти в одиночку, ибо мало добрых примеров перед глазами, мало духовной поддержки со стороны опытных монахов, которых, как это ни печально, почти нет. Однако у нас все же остается руководство – Евангелие, собственная совесть, да книги святых отцов, по которым ее (совесть свою) нужно корректировать, чтобы враг не запутал. В нашем деле важно одно: не расслабиться, не опустить руки, беспрестанно, до самой смерти, вести борьбу со своим “ветхим человеком”. Остановка, то есть прекращение борьбы, неизбежно приводит к смерти души.

2. “Старцев-ласкателей”, о которых писал свт. Игнатий Брянчанинов, следует опасаться. Эти “старцы” всегда привлекают к себе молодых “подвижников” и “подвижниц” тем, что позволяют не бороться тогда, когда опыт святых отцов и своя совесть заставляют вести борьбу. Бороться-то, конечно, тяжело. А “старец” ласково утешает послушника, совершившего поступок, обличаемый его собственной совестью: “Ну, ничего! – говорит такой старец, – это не страшно, это можно... И это – тоже можно”. Душе становится легко и весело. Бороться не надо, можно теперь полностью предаться любимой страстишке, поскольку совесть больше не мучит, успокоенная “благословением” старца. Ну разве не приятно?!

3. Если будет возможность и благословение начальства, можешь причащаться Великим Постом раз в неделю.

4. Поскольку трапеза у вас общая, то, как я понимаю, при всем желании Устав (в отношении питания во время Великого Поста) тебе соблюсти не удастся. Это теперь, как ни печально, более доступно благочестивым мирянам, чем монашествующим. Причина заключается в том, что в современных наших монастырях, как я уже говорил выше, мало опытных духовников, которые могли бы скорректировать правила Устава в отношении каждого из руководимых ими монахов, сообразуясь с возможностями и здоровьем каждого. Но все-таки, для монахов подвиг необходим, иначе – какие же мы монахи?

Пример иногда показывают миряне: почти все наши прихожане в первый день Великого Поста ничего не вкушали, а в остальные дни первой седмицы, когда по Типикону положено “сухоядение”, многие из них сидели на хлебе и чае, причем без какого бы то ни было нажима со стороны духовенства. Большинство из них при этом ежедневно и напряженно работают. Не отстают от них и старушки: иные выдерживают совсем без еды по два дня, как и положено по Уставу: “В первый день первой недели Святой и Великой Четыредесятницы, т.е. в понедельник, яспш отнюдь не подобает, такожде и во вторник. В среду же, после совершения Преждеосвященной литургии, поставляется трапеза: хлеб с теплыми овощными блюдами, дается же и напиток с медом. Которые не могут сохранить двух первых дней, – во вторник после вечерни ядят хчеб и квас. Подобно же и старые творят” (Типикон.) Лист 32, репринт, Μ., 1997).

Слава Богу, мы, священнослужители, смогли поститься по Уставу и первый раз сели за трапезу только в среду после литургии. И представь себе: никто из нас не умер, хотя самому старшему из священников уже за 60.

К сожалению, вследствие утраты преемственности (прежние монахи в советское время были уничтожены, а иные умерли еще до начала возрождения монастырской жизни в 90-е годы), в современных монастырях иногда утеряно понимание цели и смысла поста. Теперь пост, например, воспринимают просто как благочестивую традицию, и не более. А ведь он несет глубокий мистический, духовный смысл. В первую очередь, это одно из средств приобретения благодати Святаго Духа, а кроме того – важнейшее средство усиления молитвы, очищения мыслей и, наконец, один из главных способов борьбы с демонами, которые, в отличие от нас, не прекращают свою борьбу ни на минуту. Мы же позволяем себе отдыхать время от времени, опуская оружие. А ведь как необходима эта борьба особенно в наше время! Как же тут без поста обойтись?

Тебе рекомендую постом двухразовое питание. Старайся не переедать и постной пищи, но делай все так, чтобы в трапезной не обращать на себя внимания, а главное, напоминаю, береги душу свою от тщеславия, хотя знаю, что ты помнишь об этом.

5. Намного лучше, чем настоятельница, твои недостатки могут заметить сестры, с которыми ты больше общаешься. Поэтому лучше обратить внимание на то, чем они в тебе недовольны. Проанализируй причины их недовольства (только без малейшего самооправдания), и ты увидишь: с чем тебе надо бороться. Самых близких можешь спросить напрямую: “Какие недостатки ты во мне видишь?” Но если уж скажут то, чего ты не ожидала, имей мужество принять, не надувай губки, а прими с благодарностью, потому что каждое такое замечание, хоть и болезненно (по нашей гордыне), но необыкновенно драгоценно для работы над собой.

6. Способ молитвы с напряжением всего тела – никуда не годится! Кончиться это может только одним: бесовским прельщением (да сохранит тебя Господь от этакой напасти!). В основе подобных методов лежит все та же неизбывная наша гордыня, желание побыстрее “достучаться до Бога”. Милое мое чадо, ведь Бог-то всегда нас слышит! Дух Его пронизывает каждую нашу клеточку, каждую молекулу. Молиться, конечно, нужно с некоторым напряжением, но не тела (ни в коем случае!), а только ума, насколько это возможно. Напряжение ума необходимо для концентрации сознания, для усиления внимания к словам и смыслу молитвы, для постоянного отвержения привходящих извне посторонних помыслов, внедряемых, по большей части, бесами. Но главное при этом – душу свою перед началом молитвы, словно скрипку, нужно всегда настраивать, причем настраивать исключительно на покаянный лад, но без надрыва, как об этом говорит царь-пророк Давид: “Жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит” (Пс.50,19).

Молитва – это великий труд постепенного стяжания благодати Святаго Духа, которая, накапливаясь, в свою очередь, усиливает молитву. Все, как видишь, взаимосвязано. Форсировать этот процесс нельзя, нужно скромно и непрестанно трудиться, а Господь в свое время все, что нужно посылает Сам. Благодарю Бога, что ты догадалась мне об этом написать! Ужасные последствия, какие бывают результатом неправильной молитвы, я неоднократно видел своими глазами и поэтому испугался, прочитав твое письмо. Господи, сохрани!

• Можно ли спастись, ни в чем себе не отказывая? • Отрешение от мира – это не отказ от культуры! • Почему страстная привязанность является нашим врагом? • Как выстроить правильную иерархию ценностей, чтобы не быть уловленными сетью страстей? • Определение понятия «страсти» • Методы насаждения страстей • Человек, уловленный страстью – потенциальный христопродавец • Почему так болезненна операция по отсечению страстей? • От египетского рабства мира – к истинной свободе во Христе! •

Последние 1,5 месяца, хотя и были наполнены множеством разнообразных событий и больших праздников, но самым важным из них явился для вас, конечно, иноческий постриг.

Почти три года незаметно пролетело с тех пор, как вы приехали в монастырь. Это достаточно большой срок, чтобы все обдумать, присмотреться и проверить себя. Блажен, кто выбрал путь следования заповедям Божиим, путь совершенствования в них, кто уклонился от мира, где сейчас труднее, чем когда-либо, спасаться христианину из-за безмерно умножившихся соблазнов, расслабляющих душу столь тонко и незаметно, что путь креста и самоотвержения для него (христианина) становится все более трудным. Но именно этот трудный, узкий и тернистый путь крестоношения заповедан Богом всем, кто хочет спастись. Как бы мы ни любили себя, как бы ни жалели свою плоть, как бы ни сокрушались о невозможности (для монахов) совершенствовать свою душу по стихиям мира сего (в искусстве, науке, общественной деятельности и проч.), однако, если хотим быть учениками Господа Иисуса Христа (то есть спасающимися), должны всегда помнить, что без распятия своих страстей (телесных и душевных) это абсолютно невозможно.

Очень многие современные христиане, и даже православные (то есть знающие неискаженное учение Христово) будут весьма удивлены, когда поймут, что именно к ним относились слова: «Сказываю вам, что никто из тех званных не вкусит Моей вечери, ибо много званных, но мало избранных» (Лк.14:24). А когда эти званные (христиане) поймут, что остались за вратами Царствия Небесного, они начнут «стучать в двери и говорить: “Господи! Господи! Отвори нам”. Но Он скажет вам в ответ: “не знаю вас, откуда вы” (Лк.13:25).

Но что же может помешать этим верующим людям войти в число избранников Божиих? Оказывается – их “страстишки”, их привязанности к телесным, душевным и псевдодуховным наслаждениям, их наивная надежда на то, что можно спастись, ни в чем себе не отказывая, без мучительной борьбы со своими страстями и похотями. А вот эти-то последние как раз и не пускают людей в Царство Небесное, ибо Творец Сам сказал: «Всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк.14:33.). Если же человек не является учеником Христовым, то далек он и от Его учения, следовательно, – далек от спасения.

К сожалению, врагам Христовым удается, благодаря почти всеобщей духовной безграмотности, многих смутить вышеприведенными словами Спасителя, которые всегда трактуются и прежними, и современными демонослужителями так, чтобы они могли вызвать лишь неприязнь к учению Христову. У духовно невежественного интеллигента, не говоря уже о других социальных группах, эти враги Церкви постарались укрепить мнение, что в Царство Небесное (таково, якобы, учение) войдут лишь грязные, покрытые вшами, неученые, а может быть, и вовсе безграмотные люди, которые шарахаются от автомобиля, в ужасе открещиваются от самолета, бледнеют при одном упоминании о телевизоре, а если вдруг по неведению кто-либо в их присутствии хотя бы вскользь упомянет о компьютере – они непременно с шумом падают в обморок.

Это ложное мнение никогда не было мнением Церкви. Отрешение, о котором говорил Господь в вышеприведенной евангельской цитате, вовсе не означает необходимость отказа от всего, что создала материальная культура, цивилизация; оно означает лишь необходимость уничтожения любой страстной привязанности к чему-либо: к искусству, науке, природе, славе, вещам, богатству, к человеку или животному. Оно означает установление правильной иерархии ценностей. На первое место должны быть поставлены ценности духовные, а также те духовные задачи, которые необходимо выполнить в этой временной жизни по заданию Творца, а все остальное следует правильно расставить на 2, 3, 4 и другие места.

Если на первом месте в сердце человека – заповеди Божии, а главное дело жизни – спасение, то все остальное ему не только не может помешать, но даже наоборот: достижения науки и культуры он сможет использовать для помощи себе в главном деле – для духовного своего преображения и более того, для оказания поддержки ближним в этом нелегком деле. Если же материальные блага и достижения культуры становятся для человека идолами, занявшими в его сердце неподобающее им место, то неизбежная привязанность к ним превращается для него в цепь, которая приковывает его к низшим, чувственным и душевным удовольствиям, заставляют забыть Бога и главную цель человеческой жизни. В этом случае, весь этот прах и пепел, такой привлекательный для человека, служит приманкой в руках “сверхинтеллектуалов” (демонов), которые способны очень умно обвести вокруг пальца любого, самого гениального из людей, поскольку демоны высших чинов несравненно умнее и могущественнее любого из нас, и на победу в этой страшной борьбе за наши души может рассчитывать лишь тот, на чьей стороне помощь Христа Спасителя.

У кого и как возникает страсть? Она неизбежно появится у любого человека, чья жизненная установка (его кредо) формулируется примерно так: «Успей насладиться, ибо живешь один раз! А значит, от жизни надо взять все, что можно взять. Но если и нельзя взять, – все равно нужно получить желаемое любыми средствами и даже силой». Такая установка существует, причем не всегда отчетливо и явно, в глубинах сознания каждого, кто нетвердо стоит в Истине, возвещенной Творцом сначала через библейских пророков, а затем Самим воплотившимся Богом – Иисусом Христом и, тем более, в сознании тех, кто отвергает Бога. Эта лживая установка, кстати, предельно ясно выражена в песне, которая очень часто звучала по радио в 70-е годы: “Жизнь – это миг, за него и держись!”

Страсть в своей основе почти всегда имеет какую-либо естественную потребность тела или души человека. Но эта потребность становится страстью лишь тогда, когда она с помощью демонов переходит указанные Богом границы (гипертрофируется), когда становится неудержимой и заставляет человека ради ее удовлетворения нарушать Божественные заповеди.

Хорошо понимая эту закономерность, демоны стараются заставить человека грешить не через неприятные для него действия, но, напротив, через удовольствия, через возбуждение в нем аномально-сильных физиологических или душевных потребностей, удовлетворение которых приносит ему наслаждение.

Изучение возможностей падших духов показало, что они могут гипертрофировать, т.е. чрезвычайно увеличивать как естественные, физиологические потребности организма (инстинкты голода, сна, размножения и др.), так и потребности душевные.

С помощью внушения эгоистичных и гордых мыслей, например, они могут вызвать в душе человека непреодолимо страстное стремление к власти или разжигают в нем страсть к душевным наслаждениям иного порядка. Подобная страсть может быть направлена, скажем, на различные виды искусства, на науку, а также на зрелища и развлечения, и тогда эти, казалось бы невинные, занятия способны, с помощью демонов, далеко увести человека от главной цели его жизни, – от спасения души. Следует еще помнить, что удовлетворение и тех, и других преувеличенных демонами потребностей всегда приводит людей к необходимости совершать зло, добывая вожделенные телесные и душевные блага с помощью лжи, обмана, хитрости, предательства, измены, клеветы, воровства, убийства (в том числе своих нерожденных детей), сексуального насилия, незаконного использования власти и проч. Кроме того, стремление к наслаждениям и нежелание ограничивать свои потребности всегда несет горе и слезы окружающим людям, о которых “наслажденец” не думает, но за счет которых наслаждается.

Используя страстные привязанности к телесным и душевным наслаждениям в качестве рыболовных крючков, демоны улавливают ими наши души и в дальнейшем держат нас на натянутой лесочке, то подтягивая, то отпуская ее. Чем больше таких крючков и лесочек им удается зацепить за сердце человека, тем большей властью над ним они обладают, заставляя человека ради удовлетворения той или иной страстной привязанности нарушать Божественные заповеди и грешить.

Гордыня во всех ее проявлениях (самодовольство, тщеславие, бахвальство и хвастовство, презрение к ближним и проч.), властолюбие, сексуальная невоздержанность, обжорство, пьянство, наркомания, насилие, безделье за счет других, страсть к развлечениям и к роскоши – вот лишь немногие из страстей, с помощью которых демоны уловили почти все человечество, отпавшее от Бога и не желающее жить по Его святым заповедям.

Безусловно, мирскому человеку очень трудно, а часто почти невозможно, по причине соблазнов, удержаться от какой-либо страстной привязанности, и особенно потому, что в миру очень сильно действуют многочисленные дурные примеры окружающих, а они, как известно, заразительны. Посмотрите на мирского человека: сколько грязи набирает его душа за один лишь день жизни в миру?! Сколько повсюду (в магазине, на улице, в метро, на работе и дома) услышит он глупых, бездуховных и пошлых разговоров, сколько мерзостей увидит по телевизору и сколько грязной лжи прочтет в газетах!? И так каждый день. От подобной ежедневной психологической обработки душа оскверняется, глупеет, расслабляется, теряет веру и, наконец, улавливается какой-либо страстью. В свою очередь, страсть, рано или поздно, заставляет человека нарушать нравственные законы, попирать свою совесть, преступать Божественные заповеди и даже предавать и продавать Христа, ради ее удовлетворения. К сожалению, так было и так будет... Человек, уловленный какой-либо страстью, когда-то обязательно становится христопродавцем – таков закон, ибо сказано: «Не можете служить Богу и маммоне» (Мф.6:24). В переводе с арамейского “маммона” означает богатство, а кроме того, все плотские и душевные наслаждения, которые с его помощью приобретаются.

Вот почему непривязанность, то есть свобода от страстных привязанностей, указывается Богом, как одно из самых необходимых средств спасения. Это указание дано нам Христом в заповеди “ОТВЕРГНИСЬ СЕБЯ” (Мф.16:24). Однако в этой заповеди отнюдь не говорится, как полагают некоторые, о необходимости отвергнуть свой разум, творческие способности и физиологические потребности, данные Богом человеку. Нет, здесь речь идет исключительно об отвержении и уничтожении страстных привязанностей, которые могут настолько прочно врастать в душу человека, что становятся в нем как бы “второй натурой”, частью его личности, его “Я”. Отказ от одной или от нескольких из них ощущается человеком как отказ от самого себя, а это всегда очень больно. Для наших грехолюбивых душ он (отказ) является настолько болезненным, что уподобляется в Евангелии распятию на кресте, о чем и говорит Господь: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною» (Мф.16:24). Но давайте вспомним: куда Он шел?.. На Голгофу! Следовательно, Христос призывает нас отвергнуться себя и идти с Ним на распятие, на смерть! Итак, освобождение от страстей подобно по своей болезненности и трудности распятию, а потому св. Отцы называли этот подвиг души сораспятием Христу. О нем и ап. Павел пишет галатам: «Те, которые Христовы, –распяли плоть со страстями и похотями» (Гал.5:24), а в послании к римлянам как бы продолжает: «Ветхий наш человек (должен быть) распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху (а значит и диаволу)» (Рим.6:6). “Телом греховным” апостол здесь называет страстные привязанности, наши страсти, которые становятся неотъемлемой частью человека, т.е. как бы самим человеком или иначе “ветхим человеком”, который должен умереть болезненной смертью на кресте, чтобы, сораспявшись со Христом, соцарствовать с Ним в Его вечном Царстве Любви и Правды.

Иной раз кто-либо из мирян скажет:

– Ой, как же трудно жить монахам – того нельзя, и этого нельзя; всюду одни ограничения, да и сама жизнь у них очень однообразна. Не-е-т, мне такого не понести!

А я, грешный, смотрю на такого и думаю:

– Бедняжка, ведь тебе-то намного труднее спасаться, чем нам, монахам. Значительно труднее идти ко Христу, находясь в египетском рабстве у мира, из которого монахам, с Божией помощью, удалось выйти, как некогда «яко посуху пешешествовав Израиль, по бездне стопами, гонителя фараона видя потопляема». Да, мы живем и странствуем в “пустыне”, где нет разнообразия природы, пищи и впечатлений, но ведь нам обещана Богом Земля Обетованная! Ради этого можно и потерпеть!

Вероятно, другие думают иначе, но мне, глупому, кажется, что монашествующим спастись легче, потому что самый образ монашеской жизни отнимает у демонов массу возможностей приторочить, привязать, пришить, пришвартовать и приковать нас к земле и ко всем временным земным наслаждениям множеством духовных цепей, канатов, веревок, бечевок, лесочек, проволочек и ниточек.

Нет, конечно, свинья, как говорится, всегда грязь найдет – это несомненно! Но мы о таких “монахах” говорить не будем и постараемся не соблазняться их жизнью. В конце концов, каждый будет отвечать за себя сам, как и сказал апостол: «Итак, каждый из нас за себя даст отчет Богу» (Рим.14:12). Если же всегда помнить о главной цели своей жизни, то есть о спасении через духовнонравственное возрастание по мере стяжания благодати Духа Святаго, то в монастыре, безусловно, спастись значительно легче, чем где бы то ни было.

Вот почему радуюсь за вас, что вы не соблазнились широкими вратами и широким путем жизни; радуюсь за вас, что вы нашли в себе мужество возложить на свои хрупкие женские плечи иго Христово; радуюсь, что откликнулись на зов Господень, ибо Он непременно поможет вам, ведь это Его слова: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко есть» (Мф.11:30).

Листаю страницы дневниковых записей безымянного русского афонита, подвизавшегося, быть может, именно здесь, в скиту святого Андрея Первозванного. По одной из пометок можно предположить, что этот старец – схимонах Леон (Воскресенский).

Необходимо держать памятование о вездеприсутствии Божием.

Постригаться прежде времени не полезно. Обыкновенный искус полагается три года, в продолжение коего могут встретиться разные искушения (подготовительные).

Постоянство приходит незаметным образом для ищущего оное и получивши его никогда не видит себя постоянным, и всегда находит <в себе> много непостоянства, уклонения.

Старайся все помыслы, которые часто приходят, открывать, а которые – мимолетные – забываются, то о подобных нечего и беспокоиться.

Рассказывал об отце Ниле (покойном). Ему во время выполнения келейного правша часто говорил помысел: «Кому же ты молишься! Ведь Бога-то нет». Ему было дано оставление. После сего, вставши на канон, когда пришли те же помыслы, он сказал: «Именем Господа нашего Иисуса Христа, скажи: кто ты?» – «Диавол», – был ответ. «Так как же ты-то есть, а Бога нет?» –«Да, я есть, а Бога нет», – ответил лукавый.

Неверие приходит не только ко грамотным, но и к безграмотным.

Иное дело сомнение, иное – маловерие, иное – неверие.

Необходимо заучивать разные слова из псалмов. Например: Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей (Пс.50:3). Слышишь? По великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих. Знающие псалмы только ими и дышат, молитва же Иисусова, как бы своим порядком, не прерывается... Случается, что какой-нибудь стих из псалмов попадет и неделю или две не отстает – услаждает, питает, сокрушает (и это называется благодатною молитвою); так же дается и молитва Иисусова непрерывная.

Если до трапезы вздумаешь поесть, то спроси себя: «А что, если не поем, то помру, что ли?» Что же касается до боязни ослабления при сдержанном употреблении пищи, то испытай – ослабеешь ли. Святые и чая не знали пить, а ты еще с хлебом бы пил. При воздержании впоследствии иногда будут чувствоваться необыкновенные неописанные наслаждения.

При совершении молитвы не принимай никаких посторонних мыслей, хотя бы и благовидных напоминаний.

Есть грехи, кажущиеся малыми, но смертные, например, осуждение.

О рассудительности ты уже знаешь: если придет какой-либо помысел, то подумай, что будет, если ты его примешь, не будет ли после укорять совесть, и решишь... Приобретение рассудительности трудно для пустынника, а для послушника (в общежитии) легко, пришел какой помысел, иди, спроси духовника, и дело решено.

Сильные страхования могут быть и в церкви (и в алтаре).

Господь ожидает, требует от нас и сухой молитвы. А ты говоришь – она бесполезна... Да ты на кресте висишь, когда скорбен, мрачен, уныл, а молишься. А не будешь молиться, так подобен будешь бесам.

Не испытавши, не узнаешь, ведь сказано: Вся испытующе, добрая, <а не все> держите (ср.: 1Фес.5:21). Кушай, пей, не соблазняйся, но держи самоукорение, а не осуждение других, внимай себе... Чай пьют – пей, едят – ешь, говорят – и ты отвечай, смеются – смейся, но внутри внимай себе с самоукорением. Если спросят, о чей ты смеешься, говори: Не знаю, вы смеетесь, ну и я рассмеялся.

Молись, проси неотступно, хотя и сухой молитвой, и Господь услышит и исполнит по прошению твоему, как евангельский немилостивый судья <внял> неотступной просьбе бедной вдовицы (см.: Лк.18:1–6). Но и прося, повергайся на волю Божию, говори: «Обаче не якоже аз хощу, но якоже Ты, Господи, да будет воля Твоя всеблагая». Ибо мы не знаем, на пользу ли будет нам исполнение просимого. Вот ты просишь об избавлении от сонливости в Церкви, но не знаешь, что тебе, и так слишком гордому, это послужило бы во вред, еще в большую гордость и осуждение других. А так, по крайней мере, ты несешь скорбь, не хочешь и не желаешь, а спишь.

Утешений просить вовсе никаких не надо, а напротив, нужно просить <у Бога>, чтобы не посылал здесь никаких утешений, но да подаст терпение – вот что необходимо.

Грехи, не исповеданные по забывчивости, несомненно, прощаются; великий грех никогда не забудется, все будет на совести: ты хоть миллион раз говори, что нет, не грешен, но совесть свое возьмет.

Архиепископ Астраханский Никифор (Феотоки), которого ежедневно читаются толкования на Евангелие и Апостол, в одном месте говорит: «Многие знают, что есть исповедь, и исповедуются, но никогда не исповедуются во грехах неблагодарности к Богу за Его бесчисленные благодеяния, и разве один из тысяч найдется подобно исповедующийся». .

Приступая к поминовению на проскомидии Божественной литургии, необходимо сначала помолиться за, ненавидящих и обидящих нас и творящих нам напасти и затем приступать к обычному поминовению, начиная с Государя.

Перед началом канона (келейного правила) также нужно, положить поклон за ненавидящих и обидящих нас.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Возлюбленное чадо! Господь прият тя кающегося, якоже блудного сына, возвратившегося от заблуждения. В виду всей Святой Церкви и подвизающейся во Христе братии ты торжественно принес покаяние и обещание Богу жить по заповедям Его. Это твое покаяние и обещание служить Богу не безызвестно и всей торжествующей небесной Церкви и всему Воинству небесному; пророки и апостолы, святители, преподобные, мученики и проповедники и Сама Владычица наша Богородица Приснодева Мария, – все невидимо предстоят здесь и смотрят на твое чистосердечное покаяние. Милосердый Бог, видя твое раскаяние, как Отец чадолюбивый, прият тя и облобыза, облече в первую чистоты одежду духовную, дабы ты мужественно нес иго Христово. Дал и крест Христов – знамение победное, – сказав: сим побеждай и дерзай, чадо, не бойся: Аз победих мир. Видя и слыша, мы, братия обители сей, и торжествующие силы небесные, – Ангелы и человецы вместе радуемся днесь и едиными усты воспеваем Богу: аллилуйя!

Вера без добрых дел мертва есть, и одежда едина не может спасти тебя; необходимо тебе показать веру от дел; ты должен показать ее в подвиге твоем, – в том, чтобы любить Бога всем сердцем твоим и всею душою твоею, всею крепостию твоею и всем помышлением твоим, – разумом и волей. Эту любовь ты должен воспитывать в сердце своем, согревать и стараться довести ее до такой степени совершенства, чтобы ей уступала всякая любовь иная. Из любви к Богу ты должен иметь полное самоотвержение, должен жертвовать всеми выгодами временной жизни, отказаться от пристрастия к мирским благам и суетным удовольствиям, оставить родных и друзей, даже отца и мать, если привязанность к ним заглушает в сердце твоем любовь к Богу и служит препятствием к духовному совершенству.

Веждь же, яко молитвою и постом подобает ти умолити Бога. В печалях и посте не ослабевай, будь устойчив в целомудрии, смирении и терпении и послушлив даже до смерти. Взирай на Начальника жизни и Совершителя смирения и всех благ Господа Иисуса, к Нему взывай: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» и возверзи всю печаль твою на Него, и Той тя препитает и управит.

Встань умозрением целомудрия о Бозе выше целомудрия мирского, призывай на помощь себе святых угодников Божиих, учись и живи их нищетою духа и успевай в совершенствах евангельских, которыми они святили себя и угодили Богу. Они, будучи гонимы, – утешались, мучимы, искушаемы, о всем терпя, радовались и благодарили Бога; они могут и тебе, обуреваемому от страстей соблазна, мучителя мира сего, – благодатию Христовою подать помощь. Они удалялись мира и яже в мире, отвращали слух и мысли свои от соблазна. И ты удалися, иди в келью и затвори клеть свою, молись Отцу твоему в тайне, и Он за тайную молитву воздаст тебе явно... удержись от запрещенного тебе по заповеди и обету, в исполнении которых ты дал обещание при всех спасающихся, – и ты управлен будеши в Небесное Царствие и со всеми святыми внидешь в радость Господа твоего.

Как и всегда с пророком Давидом взывает подвижник: терпя, потерпех Господа и внят ми, молитве моей Господь! Подвижник видит и чувствует благодеяние Божие над собой; он еще и еще усугубляет молитвы Подвигоположнику своему, усугубляет веру и надежду свою; он еще и еще крепче верит Иисусу Христу, с большей любовью и надеждой прививается к Нему – верой и любовью совершенною чувствует себя на лозе Господа Своего и радуется о Нем; приобретает сосредоточенность и дар усугубленной молитвы, и приходит от силы в силу, от совершенства к совершенству возраста Христова. Великое древо сие! многоветвистее всех дерев! Кто привьется к Нему, – также растет, цветет, чистотой возвышается, верой светлеется, благоухает надеждой, созревает любовью, молитвой и постом усугубляет плоды и в смирении и самоотвержении умножает и сохраняет их от гнилости, в терпении приносит во всякое время умноженные свои таланты Господу Богу: тридцать, шестьдесят и сто.

Тако да просветится свет твой пред человеки, яко да видят доброе житие твое и прославят Отца Небесного. Многими скорбями и посты подобает ти внити в жизнь вечную: Царствие Божие нудится, и нуждою восхищают его. Восстань с помощью Божиею выше всяких скорбей и радостей мира сего прелюбодейного и грешного, который весь опутан сетями вражьими и упитан самолюбием и гордостью.

Не то, чадо, стало ныне, что было прежде, когда насельники спасались в лесах. Там, сообразно их месту, были им искушения, состоящие более в страхованиях и ужасах, и редко встречалось то, что ныне встречается в мире. Там, в темноте лесной полное одиночество, в лесу ужасающий рев звериный и вой голодных волков и дикое рычание медведей, завывание пустынного ветра и свирепый бурный свист, сверкание молнии в темноте ночной и раскаты грома, треск и падение тяжелых вековых дерев... и все кругом ревело, падало и разрушалось у самых ног подвижника и его хижины... Но это одиночество, эти ужасы, все это лишь способствовало укреплению веры в Бога, закаляло в подвигах и заставляло ежеминутно прибегать и просить помощи Избавителя и Творца всяческих... Но ныне – блюди себя опасно, чадо! Ныне нет этих страхов и ужасов; не одиночество, а мир ныне окружает подвижника, не рев звериный, а слащавые речи слышит он, не завывание ветра, а лики и тимпаны щекочут слух его, не бурный свист, а свист клеветника бесстыдно издевается над ним, и сквозь солнечные лучи нередко проглядывают зловещие тучи, вместо падания вековых деревьев, – падение веры, падение нравов видит он, но это падение покрыто таким мнимым благородством, что и человек глубоко верующий нередко увлекается им. Не дикие скалы, не величавые вековые деревья видит пред собой ныне подвижник, а разные увеселительные заведения, и в радости и горе не Бог прибежище ныне, а питейное заведение, кабак со всеми его растлевающими прелестями; не Священное Писание, не творения святых Отцов читаются ныне, а раздражающие тело и развращающие ум разные человеческие хитросплетения... Но ты от всего этого блюди себя, опасно, чадо! враг спасения человеческого один и тот же, лишь орудия его хитрее и яд его губительнее и тоньше. Велик есть подвиг подвизающегося в мире беспорочно, но и награда его велика на небеси...

Но и мир сознает, что падают нравы, разрушаются добрые основы, и что прежде всего много приносит вреда общественному благосостоянию пресловутый кабак, эта заразная язва на общественном теле. И ставят рядом с кабаком дом трезвости... но посмотри, чадо, много ли посещают дом трезвости и страдают ли от него кабачные интересы? Итак, посмотри на мир и не жалей, что оставил его; это нарядный и благовонный цветок, но под ним кроется змея... Но блюди себя, чадо, и от окружающих тя, и между ними могут найтись недостойные, служащие не Богу, а мамоне. И между подвижниками враг рода человеческого находит иногда своего служителя, дабы вернее вредить избранным Божиим. Человек загрязненный чувствует свою нечистоту и стыдится пред преподобными, но чтобы ему не чувствовать стыда пред ними, он старается их вовлечь в эту грязь и злорадно наслаждается их падением. Но помни, чадо, что с мужем неповинным неповинен будеши и со строптивым развратишися; блюди себя, да како опасно ходиши.

Виждь чадо, како опасно ходиши в сем веце, в искупающее время! Вступивши на поле духовной битвы, в среду подвизающихся о Христе монашества, умножай и ты свои силы, приходи от силы в силу, от совершенства к совершенству возраста Христова! И какие бы от тебя жертвы ни потребовались, ты должен переносить все из любви к Богу в смирении, с покорностью воле Божией, в полной уверенности, что Бог никогда и ничего не потребует выше твоих сил, и все вознаградит еще здесь, и в будущей жизни воздаст сторицей. Всяк, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли имени Моего ради, – сказал Спаситель, – тот получит во сто крат и наследует жизнь вечную (Мф.19:29).

Се так, брате, сей старец – отец и учитель; ты же, якоже Христови, во всем повинися ему и во всем терпелив буди, смирен же, послушлив, кроток и молчалив, и обрящеши благодать пред Богом и спасешься. Аминь.

6 сентября 1886 года

Когда художник хочет изобразить кистью лицо человека, тогда требуется, чтобы изображаемый человек смотрел прямо на живописца, чтобы тот мог уловить черты его лица. Так и ищущая спасения душа смотрит прямо на своего Небесного Живописца Господа, и Он написует в сердце человека Свой Божественный образ. А как видеть нужно Господа? Видеть Господа – значит направлять свою жизнь по заповедям Евангелия и, смотря на земную жизнь Господа, направлять и свою жизнь вслед Его. Господь был и смирен, и кроток, и человеколюбив, и милосерд к грешникам; так нужно и нам, по возможности, исправлять свои греховные навыки и быть готовыми для изображения и в наших сердцах Его Божественного образа.

Человек от природы, что неученый конь: неистовится и не слушается человека, когда же человек около него потрудится, то он бывает годен на все домашние дела. Нужно и нам потрудиться в деле спасения и укрощать свои страсти, и направлять себя на путь евангельских заповедей, и быть, по возможности, подобными юристу, делами кротости, милосердия и любовью к ближнему.

13 сентября 1886 года

Когда упадет на наше платье искра огня, тогда мы, увидя ее, мгновенно стараемся стряхнуть ее с себя: так нужно делать и с помыслами. Как скоро они приразятся душе, так скоро их стараться отражать молитвою Иисусовою; а если монах примет их и начнет беседовать с ними, и ими усладится, то они могут попалить все душевное делание его, как искра огня может сделать пожар и попалить вещественное имение человека.

14 сентября 1886 года

Тогда человек научится видеть свои грехи и душевные страсти, когда затворит свои чувственные окна. Не станет смотреть на то, что ему не нужно, не слушать, что ему не следует слышать; а тем более нужно держать язык, если хочется что-нибудь передать другим слышанное или виденное – не говори и не суди ближнего. Когда будем следить за всеми своими поступками, делами, словами, и будем стараться обуздывать язык, только тогда возможно познать свое сердце и грехи. Как же возможно познать свои душевные страсти, когда мы даже чувственные страсти и грехи не умеем и не стараемся познавать? Не умеем снести от ближнего ни одного обидного слова, а стараемся ему воздать таким же. Все это от невоздержания языка и слуха: и осуждение, и ссоры, и насмешки.

21 сентября 1886 года

Нужно приучать себя к подвигам. Пост противится чувству вкуса, потому что этим чувством повреждается сердечная чистота, восстают плотские страсти, отяжелевает ум от вкуса, и много других страстей от этого же чувства. Против чувства осязания нужно противопоставлять: грубую носить на себе одежду, твердую постель иметь для сна, поклоны совершать, все то отвергать, что нежит тело, – этим затворяется окно чувства осязания. Когда научимся держать глаза, тогда не будем впадать так часто в осуждение, сохранимся от соблазна на ближних, от зависти. Зрение – такое чувство, которое приносит в сердце много греха и дурных чувствований. Тогда душа сама поймет, какой ей нужен подвиг для обуздания своих страстей, когда будет беречь свои внешние чувства, эти окна души, которыми входит в сердце грех. Всякими телесными подвигами как будто не удовлетворяется, душа, хотя кто и много подвизается, часто нападает на него уныние и скорбь. Отчего? Оттого, что человек не видит плода от подвигов, хотя он и есть, этот плод. Какой же? Обуздание и покорение своих внешних чувств. Вот плод подвигов телесных.

...Далее отделил Господь от стоящих по левую сторону весьма большой полк в иноческом одеянии. Ангелы схватили их и повлекли пред судилище Христово. Увидев их, я пришел в недоумение: как это бывшие иноками ради Христа оказываются теперь на левой стороне? Лица их были мрачны, как сажа, они держали потухшие светильники, без масла. На шеях их виднелись леность и небрежность в образе птиц – сов. Над ними висели задумчивость и неряшливость, как змеи, а непокорливость, как тяжкое железо, обхватывала хребет их.

Господь посмотрел на них строго и укоризненно за то, что одолели их страсти, что они не исполнили своего обещания и были рабами своих плотских страстей. Они же начали взывать: “Помилуй нас, так как мы Тебя одного признавали и Святому Твоему имени служили день и ночь. Твоим именем прогоняли бесов и прорекали будущее”. В ответ Господь сказал им: “Отойдите от Меня, служители страстей и любители похоти плотской. Отойдите в муку вечную. Вы не слушали прежде Моего голоса, теперь Я вас не слушаю”. И Ангелы повлекли их в огонь вечный и тяжкую муку.

И сказал мне святой Ангел, что при кончине мира монашеский чин почти весь попадет в погибель, потому что мало таких, которые возлюбили труд и смирение, и злострадание. В конце века начнется царство сатаны, который всякими кознями многих привлечет к себе, больше же всего таких, которые не возлюбили Христа ради нищету, злострадание и смирение, а потому легко поверят прелести антихристовой, отвергнутся от Христа и навеки погибнут.

519. Монах тот, кто всегда принуждает себя к исполнению заповедей

Авва Макарий спросил авву Захарию: «Скажи мне, какое дело монаха?» «Тебе ли спрашивать меня, отец?» – сказал Захария. Авва Макарий говорит: «Я хорошо знаю тебя, сын мой, но некто заставляет меня спрашивать тебя». Тогда Захария говорит ему: «По мне, отче, тот монах, кто во всем принуждает себя исполнять заповеди Божии!» (Достопамятные сказания. С. 83. № 1.)

520. Предостережение старца юному монаху от посещения корчемниц

Один старец жил в скиту. Однажды, придя в Александрию для того, чтобы продать свое рукоделие, увидел он молодого монаха, вошедшего в корчму. Старец опечалился и остановился возле корчмы, дожидаясь выхода монаха, чтобы побеседовать с ним. Только молодой монах вышел, старец, взяв его за руку и отведя в сторону, стал говорить: «Брат, разве ты забыл, что ты облечен во святую одежду? Или не знаешь, что ты еще юн? Не испытал еще того, как много козней строит нам диавол? Не знаешь ты, как много вреда для иноков, проводящих время в городе, от того, что они здесь видят, слышат в различных сценах городской жизни? Вот ты без зазрения совести ходишь по корчмам, слышишь и видишь там, чего бы не хотел, и встречаешься там с женщинами. Пристойно ли это тебе? Умоляю, не делай этого, иди лучше в пустыню, где ты можешь получить спасение». «Ступай-ка себе, старче! Бог ничего не желает, кроме чистого сердца», – отвечал молодой инок. «Слава Тебе, Господи! – воскликнул старец, подняв руки к небу. – Пятьдесят лет я прожил в скиту, а чистого сердца еще не стяжал, а ты, юный, шатаясь по харчевням, достиг чистоты сердца! Бог да сохранит тебя и меня, да не посрамит в уповании моем!» – сказал на прощание старец (Луг духовный. С. 237).

521. Наставление, сказанное разбойником монаху, о пребывании в келлии и рукоделии

Авва Палладии рассказывал: «В Фиваидской области, в городе Арсиное, схвачен был убийца. После долгих пыток он был приговорен к отсечению головы. Его нужно было отвести на казнь за шесть миль от города, на то место, где он совершил убийство. Вместе с другими за осужденным шел монах – посмотреть на казнь. Преступник увидел шедшего монаха. «Отче, – обратился он, – должно быть, у тебя нет ни келлии, ни рукоделия?» «Прости меня, брат, – возразил инок, – у меня есть и келлия, и занятие». «Так что ж ты не сидишь в келлии и не предаешься сокрушению о грехах?» – спросил осужденный. «Правда твоя, брат мой, – отвечал инок, – я вовсе не забочусь о своей душе. Потому-то и иду посмотреть на твою казнь, чтоб хотя бы через это прийти в сокрушение». – «Ступай-ка лучше, отче, сиди в своей келлии и благодари Бога, Спасителя нашего. После того как, вочеловечившись, Он умер за нас, человек уже не умирает вечной смертью» (Луг духовный. С. 86).

522. Авва Моисей, увидев на монахе Захарии Святого Духа, просил у него наставления; Захария истоптал свой куколь и сказал, что если человек не будет так попран, то не сделается монахом

Некогда авва Моисей пришел на колодец почерпнуть воды и увидел юного монаха Захарию, молящегося при колодце. Дух Божий в подобии голубя восседал на его голове. Авва Моисей попросил Захарию: «Дай мне наставление для моего жительства». Захария, услышав это, пал к ногам старца: «Меня ли спрашиваешь, отец?» Старец сказал ему: «Поверь, сын мой Захария, что я видел Святого Духа, сошедшего на тебя, и нахожу нужным спросить тебя». Тогда Захария снял куколь с головы, положил его под ноги и, истоптав, сказал: «Если человек не будет попран таким образом, то он не может сделаться монахом» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 132. № 4).

523. Отшельники, достигшие совершенства, сказали авве Макарию Великому, что монах должен отречься от всего, принадлежащего миру; если же он немощен, то пусть безмолвствует в келлии и плачет о грехах

Авва Макарий Великий встретил в глубокой пустыне двух отшельников, достигших христианского совершенства и превосшедших естество, так что они даже не нуждались в одежде. Он спросил у них: «Как можно стать истинным монахом?» Они отвечали: «Если человек не отречется от всего принадлежащего миру, то он не может быть монахом». Святой Макарий сказал им: «Я немощен и не могу провести такого жительства, какое проводите вы». На это они отвечали: «Если ты немощен, то безмолвствуй в келлии, оплакивая свои грехи» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 310. № 7).

524. Наставление монахиням о келейном безмолвии

Одна блаженная старица рассказывала о себе, что, придя к одному старцу, она спросила его о пути спасения, и он сказал ей: «Шатаясь туда и сюда, как делают блудные жены, ты хочешь спастись? Или не знаешь, что ты – жена? Или не знаешь, что диавол через жен борет и прельщает святых? Или не слышишь, что говорит Господь: «Иже воззрит на жену ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердцы своем» (Мф.5:28)? Не знаешь разве, что всякий такой грех взыскан будет от твоей души? Для чего не безмолвствуешь ты в келлии своей?» Этими и другими подобными словами научив меня, старец благословил и отпустил. И я, бедная, в страхе пришла в эту келлию. Вот уже исполнилось 33 года, как, благодатью Христовой, не выходила я из своей келлии. Так, сестры мои, я советую вам не от своего ума, но как слышала и научена великим святым: «Возлюбите безмолвие и молчание – матерь всех добродетелей, да избавит Бог вас, безмолвствующих, от всех сетей вражиих» (Митерикон. С. 75. №115).

525. Наставление блаженной Феодоры монахиням в борьбе с похотью

Блаженная Феодора говорила: «Та, которая хочет сохранить свое тело в целомудрии, должна проводить свои дни в блаженном безмолвии, сидя в келлии, мужчин не принимать и не беседовать с ними, ибо только таким образом она может безмолвствовать. И на меня в начале моего безмолвия три года налегал демон похоти, побуждая к видению одного мужа и беседованию с ним, так что почти каждый день я была в скорби и унынии. Но молитвой и молением, постом и безмолвием, противоборствуя треокаянному демону похоти, я, наконец, благодатью Христовой, изгладила всякую память о том лице. Рассказываю вам это, матери и сестры для того, чтобы и вы крепко блюлись от этого и хранили свои души, ибо сильны козни доброненавистника-диавола» (Митерикон. С. 76).

526. Пять дев, решивших бежать из монастыря, были наказаны беснованием

Пресвитер монастыря авва Николай рассказывал, что на его родине (он был из Ликии) есть женский монастырь, в котором живут около сорока дев. Пять из них задумали бежать ночью из монастыря и найти себе мужей. Однажды, когда все сестры заснули, те взяли одежды и собрались бежать, но вдруг все пятеро подпали действию диавола. Вследствие этого им не пришлось бежать, напротив, вознося благодарность Богу, они исповедали свое прегрешение: «Благодарим Всемилостивого Бога, наказавшего нас, чтобы не погибнуть душам нашим» (Луг духовный. С. 163).

527. Авва Евлогий разрешал своим ученикам пребывать в городе не более трех дней; старцу было показано, какие брани возбуждают демоны у монахов, живущих в городе

Поведали ученики аввы Евлогия Скитского: «Когда старец посылал нас в Александрию продавать рукоделие, то завещал нам оставаться в этом городе не более трех дней. «Если же, – говорил он, – вы пробудете более трех дней и впадете в какой-либо грех, то я неповинен в вашем грехе». Мы спросили его: «Почему же другие монахи, пребывая в городах и селах с мирскими людьми, не чувствуют вреда для своих душ?» Старец, отверзая нелживые уста, сказал нам: «Поверьте мне, чада мои, со времени принятия монашества я прожил в скиту тридцать восемь лет, никуда не выходя. По истечении тридцать восьмого года пошел я с аввой Даниилом в Александрию к Патриарху Евсевию по некой нужде. Когда мы вошли в город, то встретили там много монахов, и отверзлись мои очи. Я увидел, что некоторых из них били вороны крыльями по лицу, других обнимали обнаженные девицы и шептали им на ухо, с иными играли обнаженные дети мужского пола и мазали их смрадом, иным подносили нюхать мясо и вино. Из чего я понял, что демоны возбуждали в уме каждого монаха брань, соответственно той страсти, которой он одержим. По этой причине, братия, я не хочу, чтоб вы задерживались в городе и подвергались нападению таких помыслов, правильнее же сказать, демонов» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 115. № 1).

528. Видение монаха, в котором ему было открыто, что иноки последних времен будут спасаться скорбями

Иоанн Сирин о некоем монахе (думают же, что о себе самом) рассказывал следующее: «Был один старец, который сподобился такого видения. Три монаха стояли на берегу моря. Вдруг они услышали с другого берега голос, говоривший им: «Примите крылья огненные и летите ко мне». Двое из них действительно получили крылья и тотчас перелетели на другой берег, а третий остался по эту сторону, плача и вопия. Однако через некоторое время и этому даны были крылья, но уже не огненные, а весьма слабые. Вот и он, хотя и с величайшим трудом, часто погружаясь в воду, все-таки достиг другого берега, куда отлетели первые иноки. Что же значило это видение? Первые монахи, принявшие огненные крылья, – это те, которые жили здесь, на земле, лишь в Боге и для Бога и попечения ни о чем земном не имели. А последний, принявший крылья немощные и слабые, означает тех, которые через несчастья спасаются. Род нынешнего времени, заключает сказание, сплетшийся житейскими суетами и никогда умом к Богу не возносящийся, только напастями и спасается» (Прот. В. Гурьев. Пролог. С. 821).

529. Предсказание преподобного Антония Великого о монашестве последних времен

Однажды некоторые ученики божественного аввы Антония, видя в пустынях бесчисленное множество монахов, прилежавших с великой ревностью по Боге, не уступавших друг другу в добродетелях и святых подвигах, спросили его: «Отец! Долго ли будут продолжаться эти ревность и усердие к уединению, нищете, смирению, любви, воздержанию и ко всем прочим добродетелям, которым так ревностно прилежит все это множество монахов, почти без исключения?» Муж Божий отвечал им, воздыхая и проливая обильные слезы: «Наступит некогда время, сыны возлюбленные, в которое монахи оставят пустыни и вместо них устремятся к богатейшим городам. Там, вместо вертепов и хижин, которыми усеяна пустыня, они воздвигнут, стараясь превзойти один другого, великолепные здания, сравнимые своей пышностью с царскими палатами. Вместо нищеты вкрадется стремление к собиранию богатства, смирение сердца превратится в гордость. Многие будут напыщены знанием, но чужды добрых дел, предписываемых знанием. Любовь иссякнет. Вместо воздержания явится угождение чреву, и многие из монахов озаботятся доставлением себе изысканных яств не менее мирян, от которых они будут отличаться только одеждой. Находясь посреди мира, они не постыдятся неправедно присваивать себе имя монахов и пустынников. Не перестанут они величаться, говоря: «Аз есмь Павлов, аз же Аполлосов», – как будто вся сущность благочестия заключается в значении предшественников, как будто позволительно и справедливо хвалиться отцами, как хвалились иудеи предком своим Авраамом! Однако между монахами тех времен некоторые будут намного лучше и совершеннее нас, потому что блаженнее тот, «кто мог преступити – и не преступи и зло сотворити – и не сотвори», чем тот, который увлекается к добру примером многих добрых. Так Ной, Авраам и Лот, проводившие святую жизнь посреди нечестивых, справедливо прославляются Писанием» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 41. № 200).

530. Предсказание аввы Исхириона о монашестве последующих поколений

Святые отцы скита пророчествовали о последнем поколении, говоря: «Что сделали мы?» И один из них, великий по жизни, по имени Исхирион, сказал: «Мы сотворили заповеди Божии». Еще спросили: «Следующие за нами сделают ли что-нибудь?» – «Они достигнут половины нашего дела». – «А после них что?» – «Не будут иметь дел совсем люди рода этого, придет же на них искушение, и оказавшиеся достойными в этом искушении будут выше нас и отцов наших» (Древний патерик. 1914. С. 55. № 1).

232. Старцу Матфею в видении был показан искуситель, бросавший цветы в братию; те, к кому приставала цветы, оставляли храм и уходили в келлию

Старец по имени Матфей был прозорлив. Однажды, стоя на своем месте в церкви, он поднял глаза и посмотрел на братию, певшую по сторонам, и увидел: бес в образе ляха держит цветы, называемые лепками, обходит братию и бросает цветы в них. И если к кому из поющей братии цветок пристанет, тот, ослабев умом, постоит немного и, найдя какую-нибудь причину, уйдет из церкви в келлию, заснет и уже не возвращается до конца службы. Если же бес бросит на кого цветок, и он не пристанет, то браг тот крепко стоит в пении, пока не кончится заутреня, и только уже тогда уходит в свою келлию». Старец поведал это видение братии (Киево-Печерский патерик. С. И).

233. Инок Евфимий видел страшного мурина (негра), который пытался крюком стащить с клироса иноков, имевших намерение покинуть обитель

Благочестивый инок Евфимий имел от Господа дар прозорливости. Два брата имели дружбу, но не духовную, и сговорились тайно покинуть обитель. Во время литургии Евфимий, взглянув на поющих, увидел страшного косматого мурина, который крюком пытался стащить тех братьев с клироса. Крюк срывался, но мурин опять цеплял его за одежды братьев. Мурин несколько раз то исчезал, то появлялся, но совсем пропал во время освящения Святых Даров. С трепетом смотрел на это старец. После обедни он рассказал преподобному Пафнутию Боровскому о том, что видел. Преподобный призвал иноков, кротко обличил их, и те с раскаянием признались во всем и исправились (Троицкий патерик. С. 243).

253. Авва Петр, став епископом, проводил жизнь более строгую, чем в пустыне, ибо он боялся в миру «погубить в себе монаха»

Рассказывали об авве Петре, ученике аввы Силуана. Когда жил он в своей келлии на горе Синайской, то в известной мере исполнял требования своего тела. Когда же сделался епископом в Фаране, начал жить гораздо строже. Ученик его заметил: «Авва! Когда мы были в пустыне, ты не так строго жил». Старец отвечал ему: «Там были пустыня, безмолвие и бедность, и я поддерживал тело, чтобы не изнемочь и не искать того, чего я не имел. Но здесь мир, тут есть все удобства. Здесь если случится и заболеть, то есть кому помочь. Здесь боюсь, как бы не погубить в себе монаха!» (Достопамятные сказания. С. 181).

305. Пребывание в келлии приводит монаха к должному жительству

Брат сказал авве Арсению: «Что мне делать? Меня возмущают помыслы. Они мне внушают: ты не можешь ни поститься, ни трудиться, посещай хотя бы больных, ибо и это – дело любви». Но старец, зная козни демонов, посоветовал: «Ешь, пей, спи, только келлии своей не оставляй». Ибо он знал, что терпение в келлии приводит монаха в должное расположение. Когда брат провел три дня безвыходно, то утомился, но взяв немного молодых прутьев, расщепил их и тут же стал плести. Почувствовав голод, он сказал себе: «Вот еще осталось немного прутьев, когда закончу с ними, тогда поем». А когда окончил чтение, сказал: «Пропою несколько псалмов, и тогда уже можно будет поесть». Таким образом, при содействии Божием, он преуспевал мало-помалу, пока не вошел в должный порядок. И получив силу над помыслами, побеждал их (Древний патерик. 1874. С. 147. № 32).

692. Три сестры привяли монашество. Одна со временем вознерадела о подвигах и вышла замуж; две же другие пребыли в подвиге до конца жизни и сподобились Вечной блаженной Жизни

Были три сестры: Тарсила, Емилиана и Гордиана. Все они были благочестивые, богобоязненные девы, все пожелали посвятить себя служению Богу, и в один день все приняли иноческий образ, и все горели любовью к Господу, и в одной келлии общее житие имели, и со смирением предали себя в послушание старшим инокиням монастыря, куда поступили. Что, казалось, могло быть лучше такой жизни? Но диавол нарушил покой мудрых дев, и вот одна из них объюродела. Мало-помалу Гордиана стала ослабевать в иноческих подвигах, затем стала иметь сношения с мирскими девицами, потом стала сладко есть и пить, наконец и вовсе нарушила монашеский обет и вышла замуж. Тарсила же и Емилиана пребыли в своем подвиге до конца. Первой перед смертью явился в небесной славе ее умерший дядя, епископ Римской Церкви Феликс, и сказал: «Готовься, я скоро приму тебя в обитель света». После этого видения Тарсилу постигла болезнь, и она, сподобившись во время болезни лицезрения Господа, вскоре блаженно скончалась. Прошло немного времени после ее кончины, и она явилась своей сестре Емилиане и сказала: «Готовься, Рождество Христово я без тебя провела, а в Богоявление будем вместе». Емилиана на это сказала ей: «На кого же я оставлю сестру нашу Гордиану?» Тарсила отвечала: «Она уже причтена к миру». Видение кончилось, и слова Тарсилы сбылись. Емилиана перед Крещением Господним перешла в Вечную Жизнь. Что же сталось с Гордианой? Увы! «Сии две, – говорит святой Григорий, папа Римский, – приясте Вечную Жизнь, сия же (то есть Гордиана) – нескончаемую муку» (Прот. В. Гурьев. Пролог. С. 453).

742. Мирянин, совершивший в миру многие добродетели, по принятии монашества не видел в себе прежних добродетелей и пришел в уныние; авва Феодор объяснил ему, что все его прежние добродетели были основаны на гордости, а теперь одной смиренной мысли, что он не имеет пи одного доброго дела, достаточно для его спасения

Некий брат пришел на Хермейскую гору к авве Феодору, старцу великому по жизни и добродетелям, и сказал ему: «Отец! Что мне делать? Душа моя погибает». Старец спросил на это: «Почему так, сын мой?» Брат отвечал: «Когда я проводил жизнь мирянина, много постился и упражнялся в бдениях, имел обильные слезы и умиление, ощущал в себе ревность. Ныне же, когда отрекся от мира и сделался иноком, не вижу в себе ни одной добродетели».

Старец сказал ему: «Поверь мне, сын, то, в чем ты преуспевал в мирской жизни, преуспевал по причине гордыни и похвалы человеческой, они споспешествовали тебе, тонко в тебе действуя. Делание твое неприятно было Богу, и диавол пренебрегал тобой, не воздвигая против тебя браней и не препятствуя такому твоему «преуспеянию». Ныне же, видя, что ты вышел на войну против него, он вооружился против тебя. Но Богу угоднее один псалом, ныне произносимый тобой со смирением, нежели тысяча псалмов, которые ты произносил, находясь в мирской жизни. Также приятнее Ему твой нынешний незначительный пост всенедельного поста, которым ты постился, находясь в мирском житии». Брат сказал на это: «Отец! Ныне я вовсе не пощусь, все добродетели взяты от меня!» Старец отвечал: «Брат, довольно тебе того, что имеешь: терпи с благодарением, и будет тебе благо». Но брат настаивал на своем: «Точно, погибла душа моя». Тогда старец сказал: «Брат! Опасаясь, чтоб не ослабить твое смиренномудрие, я не хотел говорить тебе того, что вижу себя вынужденным высказать по причине состояния уныния, в которое ты приведен диаволом. Выслушай внимательно мои слова. Твое мнение, что ты имел добродетели, пребывая в мирской жизни, принадлежит к отраслям гордости: так и фарисей погубил все свои добрые дела. Теперь же, когда ты думаешь, что решительно не имеешь ни одного доброго дела, – этой одной смиренной мысли уже достаточно для твоего спасения: так был оправдан и мытарь, не сделавший ни одного доброго дела. Грешный или ленивый человек, но сокрушенный и смиренный сердцем, угоднее Богу человека, делающего много добрых дел и зараженного по причине их самомнением». Брат, услышав это, ощутил в своей душе утешение и разрешение своего недоумения. Он поклонился старцу до земли и сказал: «Ныне, при твоем посредстве, спасена душа моя» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 364).

787. Видение преподобного Антония Великого, в котором ему было показано небесное ополчение, защищающее монаха

Великую силу имеет тот, кто подвизается в течение всей жизни и ежедневно, до последнего издыхания, осторожен по отношению к искусителю, которым преследуется. Я (святой Антоний) молил Бога, чтоб Он показал мне ополчение, окружающее и защищающее монаха, и увидел монаха, окруженного светильниками. Множество Ангелов с обнаженными мечами в руках охраняли его, как зеницу ока, и был голос с Неба, говорящий: «Не допустите ему покоя, пока праведный живет в этом мире». Увидев такое ополчение, как бы объемлющее монаха, я вздохнул и сказал сам себе: «О Антоний! Все это дано монаху, и при всем этом превозмогает его диавол: монах нередко падает». И пришел ко мне глас от милосердного Господа: «Диавол никого не может ниспровергнуть. Такой власти он не имеет, потому что Я пришел, восприняв на Себя человечество, и стер в прах могущество его. Но человек сам, своим похотением и сладострастием, сокрушает себя и падает». Я сказал: «Неужели каждому монаху дана такая сила?» И были показаны мне многие монахи, сподобившиеся ее. Тогда я воскликнул и сказал: «Блажен род человеческий, в особенности же иноческое воинство, имея столь милосердного, столь человеколюбивого Бога» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 13. № 5).

949. Юноша, удерживаемый в миру житейскими заботами и демонами, нагой убежал в монастырь

Некий юноша имел намерение отречься от мира. Часто он решался на это, но помышления отвлекали его, опутывая разными житейскими заботами: он был богат. Однажды он вышел с решимостью отречься от мира. Демоны окружили его и подняли густую пыль перед его лицом. Видя это, он разделся, кинул свою одежду в сторону и, обнаженный, побежал в монастырь. Бог открыл об этом некоему старцу, сказав: «Встань и прими воина Моего». Старец встал, встретил обнаженного. Узнав о причине раздевания, он удивился и дал юноше монашеское одеяние. Когда потом к этому старцу приходили братия и спрашивали о различных условиях монашеской жизни, старец давал им ответы. Когда же они спрашивали об отречении от мира, тогда он говорил им: «Об этом спрашивайте брата, потому что я не достиг степени его самоотвержения» (Еп. Игнатий. Отечник. С. 467. № 58).

Изучение истории монашества показывает, что бывали периоды, когда оно приходило в упадок, но затем Промыслом Божиим переживало расцвет и возрождение. Книга судеб Божиих для нас, смертных, покрыта непроницаемым мраком, но отчасти причины этого явления Господь открыл основателю общежительного монашества преп. Пахомию Великому (IV в.) в следующем видении:

“Видел он великое множество иноков, совершавших путь во рву, крайне глубоком и стремнистом. Одни из них, желая выбраться оттуда, встречали преграды и стояли в нерешимости; другие, блуждая туда и сюда, ударялись друг о друга лбами, потому что место то было покрыто густою тьмою; третьи, выбившись из сил, падали в изнеможении; четвертые, не зная, как быть, испускали лишь плачевные вопли; и разве очень редкие, после страшных усилий, успевали выбраться на свет Божий из этой мрачной бездны, выражая великую свою о том радость живыми чувствами благодарения Богу.

В то же время дано было ему уразуметь и значение всего виденного. Он понял, что число иноков, держащихся его устава, увеличится до чрезмерности, но что вместе с тем внутренняя жизнь среди них крайне ослабеет; что нерадивые возьмут верх над ревностными и станут утеснять их; что невежество, нечувствие и разленение заступят место совершенств духовных, какими теперь украшаются все иноки; что большая часть зла произойдет от недостатка хороших настоятелей, места которых будут занимаемы лицами честолюбивыми, неспособными вести других к совершенству по недостатку опытности и нехотению самим проходить путь, который должны бы указывать другим; что они будут добиваться сих мест непрямыми путями, споря друг с другом и внося смуты в обители; что при этой борьбе честолюбцев злые будут преследовать добрых, которым, наконец, едва можно будет жить в монастырях и они должны будут умолкнуть.

Преподобный Пахомий, узнав, какое в последние дни будет среди иноков небрежение, леность и помрачение, и падения, и что наружность только в них будет иночества, рыдал о том горько. Он воззвал тогда ко Господу:

“Увы, Господи! Если такова будет участь устроенного мною чина иноческого, то для чего и повелевал Ты мне учреждать его? Если настоятели будут так худы, каковы же будут те, которые будут состоять под их управлением? Когда слепец поведет слепца, не впадут ли они оба в яму? Выходит, я напрасно трудился. Помяни, Господи, труды мои и труды братий моих, с таким усердием и верностию живущих по моему уставу. Помяни, Господи, обетование Твое, в коем обещал Ты до конца веков сохранить духовное потомство мое. Ты ведаешь, Боже мой, что с тех пор, как облекся я в иноческий образ, никогда не давал себе вдоволь ни хлеба, ни воды, ни сна”.

Услышал он глас, сказавший ему: “Пахомий! Ты хвалишься слишком много, тогда как и ты – то же, что и всякий человек. Проси милости для себя самого, и не забывай, что, если бывает что, бывает по милости Моей”. Тогда преп. Пахомий, простершись на земле, воззвал: “Праведен еси, Господи! Умоляю смиренно благость Твою помиловать меня и никогда не отвращать от меня лица Твоего! Верую, что никто не может постоять, если Ты не благоволишь поддержать его”.

Явился ему Господь Иисус Христос и сказал: “Дерзай, Пахомий, и крепись, ибо семя твое духовное не оскудеет до скончания века, и многие из тех, кто придут после тебя, из глубины того мрачного рва Моею помощью спасутся и явятся выше нынешних добродетельных иноков. Ибо нынешние наставляются примером твоего жития и просвещаются добродетелями, а те, кто будут после тебя, виденные тобой во мрачном рве, не имеющие наставников, способных вывести их из мрака, собственным своим произволением отскочив от тьмы, усердно пойдут светлым путем Моих заповедей и угодными Мне явятся. Иные же напастями и бедами спасутся и сравняются великим святым. Истинно, говорю тебе: они получат то же спасение, что и нынешние иноки, совершенно и непорочно жительствующие”. Господь обещал, что, несмотря на нравственный упадок среди иноков преп. Пахомия, который дано было ему провидеть, Он навсегда сохранит святый род истинных чад его духовных, что в обителях общежительных, которых родоначальником был преп. Пахомий, исполнялось во все времена и исполняется доселе” (“Древние иноческие уставы”, Μ. 1994; Житие преп. Пахомия на слав, языке).

В этих сказаниях изображено древнее монашество как бы на картине. Старцы-повествователи изобразили с простотою и верностию как изумительное духовное совершенство иночества первых веков христианства, так и разнообразные увлечения многих членов его немощию растленнаго падением естества. И при верности, соединенной с простотою, которыми отличается эта живопись, – положение древнего монашества, будучи отделено от нас пространством многих веков, остается недовольно ясным, как-бы здание отделенное от взоров густым туманом.

От зрелища, представляемого древностию, обратимся к зрелищу, представляемому современностию. Что должны сказать мы о себе? как жить, как действовать нам? Ответ на эти вопросы находим у древних иноков: они предвозвестили о нашем положении; они и предначертали образ действования в этом положении. «В последнее время, – сказал один из них, – те, которые по истине будут работать Богу, благоразумно скроют себя от людей и не будут совершать посреди их знамений и чудес, как в настоящее время. Они пойдут путем знания, растворенного смирением, и в Царствии Небесном окажутся большими Отцов, прославившихся знамениями»⁸². Какое основательнейшее наставление, какое утешение для нас в этих пророческих словах знаменоносного и духоносного Отца! По причине умножения соблазнов, по причине всеобщности и господства их, по причине забвения евангельских заповедей и пренебрежения ими всем человечеством – необходимо для желающего спастись удаление от общества человеческого в уединение наружное и внутреннее. По причине изсякновения благодатных руководителей, по причине умножения лжеучителей, обманутых бесовскою прелестию и влекущих весь мир в этот обман, необходимо жительство, растворенное смирением, необходимо точнейшее жительство по евангельским заповедям, необходимо соединение молитвы с плачем о себе и о всем человечестве, необходима осторожность от всякого увлечения разгорячением, думающим совершать дело Божие одними силами человеческими, без действующего и совершающего Свое дело – Бога. Спасаяй да спасет свою душу, сказано остатку христиан, сказано Духом Божиим. Себя спасай! блажен, если найдешь одного верного сотрудника в деле спасения: это – великий и редкий в наше время дар Божий. Остерегись, желая спасти ближнего, чтоб он не увлек тебя в погибельную пропасть. Последнее случается ежечасно. Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею. Устранись, охранись от него сам: и этого с тебя достаточно. Ознакомься с духом времени, изучи его, чтоб по возможности избегнуть влияния его. «Ныне почти нет истинного благочестия, – говорит уже Святитель Тихон за сто лет пред сим, – ныне – одно лицемерство». Убойся лицемерства во-первых в себе самом, потом в других: убойся именно потому, что оно – в характере времени и способно заразить всякого при малейшем уклонении в легкомысленное поведение. Не подвизайся на показ человекам, но в тайне для твоего спасения, пред очами Бога, – и очистится твое поведение от лицемерства. Не осуждай ближних, предоставя суд над ними Богу, – и очистится сердце твое от лицемерства. Преследуй лицемерство в себе, изгоняя его из себя; уклонись от зараженных им масс, действующих и намеренно и бессознательно в направлении его, прикрывающих служение миру служением Богу, искательство временных благ искательством благ вечных, прикрывающих личиною святости порочную жизнь и душу, всецело преданную страстям.

Господни дети. Вот, старцев, пожалуйста, возьмите. Ведь к чему они пришли? К непрестанной радости. Они у нас были источниками радости. Представьте, что Вы подходите к батюшке Амвросию и говорите: “Батюшка, отец Амвросий, да Вы скорбите, наверное, да?” Глядя на них, таких вопросов не возникало. Это, глядя на нас, таких вот немощных, такие вопросы могут возникнуть...

“Сущность монашеского жительства заключается в том, чтоб исцелить свою поврежденную волю, соединить ее с волей Божиею, освятить этим соединением.”

Иеромонах Василий (Росляков)