Руководство для сельских пастырей
1914. Т. 3. № 37–52

В последнее время все чаще и чаще появляются так называемые «светские батюшки». По убеждениям – они «передовые», «лишенные», «клерикальной закваски», по характеру, нраву и манерам – «настоящие джентльмены», по одежде – «галантные кавалеры».

По поводу этого типа «современных» священников уже достаточно писали и говорили в нашем духовном мире, и взгляд, вполне определенный, сложился о них отрицательный, так что писать по-настоящему нечего – все сказано.

Мы же если и беремся за перо, то не с целью бросить лишний камень в них, и не затем, чтобы оградить их от вполне заслуженных упреков. Нет. Мы хотим только отметить отношение самого общества к новому типу духовных лиц и показать те результаты, к каким приводит светскость православных священнослужителей.

Заранее предупреждаем своих читателей, что и то, и другое будет не в пользу новаторов духовного быта.

***

В последнем романе Евгения Чирикова «Возвращение» мы находим такую в высшей степени интересную и для настоящего случая подходящую картину.

Вокзал… Заметно некоторое оживление: приехали на телегах лавочники из ближайших сел получить товар, а с ними жены и дети поглядеть на чугунку. Одеты по-праздничному. Молодой священник с женой: у него еще не отросли как следует русые золотистые волосы; она выглядит влюбленной барышней, одета с претензиями на модность; гуляют под ручку и воркуют, возмущая своим поведением лавочников с домочадцами:

– Ну, и попы пошли нынче! – вздыхая, говорит мне один из них, с полной уверенностью в моем сочувствии.

– А что?

– Сцепился с бабенкой и ходит!

– С женой?

– С женой… Грех от них один, а не то, чтобы божественное! Гм!.. И не стыдятся!

– Такой же человек, как и мы с вами…

– Так ты иди польку танцевать, а не Богу за нас молиться! Согрешить-то мы сами умеем… Мы на него жалобу архиерею подали! Поют песни и на гитаре играют. Разве это можно? От них соблазн один, а не то, чтобы божественное!¹

Вот как сильно возмущает наших простых крестьян самомалейшее уклонение от идеи пастырского душепопечения, всякая мелочь, напоминающая собой все светское, мирское, как-то: пение светских песен под аккомпанемент гитары, прогулка с женой под ручку и прочее в этом роде.

С нашей точки зрения – это мелочь, ничто. С точки же зрения простого народа это нечто возмутительное, недостойное пастыря, унижающее его и соблазняющее его прихожан. И надо прислушаться к голосу народа. Надо принять во внимание его образ мыслей, чтобы не смутить и не соблазнить его. Ибо «горе человеку, им же соблазн приходит!» Если «горе» всякому, то пастырю в особенности. Посему, если даже все это мелочь, ничто, второстепенное, то лучше пожертвовать всей этой мелочью, чтобы не отторгнуть от себя пасомых и не вовлечь их в грех осуждения пастырей своих. И чем скорее пожертвуем этою мелочью, тем лучше!

***

«Светские» батюшки думают, будто им необходимо приспособляться к требованиям времени, что этого само общество желает, и что будто бы интеллигенция одобряет их за это.

Не думаем этого. По крайней мере, когда нам приходилось беседовать со светскими людьми, и когда они говорили о «светских» батюшках, то говорили, как заметили мы, с какой-то иронией, легкой насмешкой.

А литература… она тоже осуждает обмирщившихся священнослужителей, не любит их, и неприятно вспоминает о них.

В 3-м томе рассказов современного писателя Марка Криницкого находим такую картинку.

«Умирал Гуляев… Позвали священника… И когда он пришел и взялся правой рукой за грудь и поправил наперсный крест, Гуляев сразу его узнал. Это был тот самый священник, который служил раньше в их приходе и по настоянию жены был приглашен к ним для молебна, когда они переходили в новый дом. Гуляеву припомнились сейчас даже те слова, которыми он начал тогда свою проповедь:

– Мир дому сему…

А когда он потом после молебна закусывал, то почему-то рассказывал, как надо приготовлять гусиные лапки и очень забавлял, и удивлял дам своей практичностью. Дрова советовал покупать не на складе, а прямо на железной дороге из вагона. И когда ушел, оставил после себя легкий и приятный запах одеколона...».

Казалось бы, что такой священник, от которого не только не несет, но еще приятно пахнет одеколоном, которого не только не надо занимать, но который сам еще забавляет и удивляет дам своей практичностью – вполне «современный», «светский» батюшка, и должен оказаться по душе нашей интеллигенции. Однако совсем не то.

Писатель делает такое замечание:

«Но сейчас Гуляеву было почему-то неприятно от этих воспоминаний, и хотелось, чтобы пришел лучше какой-нибудь другой священник»².

Вот вам и результат светскости духовных лиц. Интеллигентный человек не хочет пред смертью принять «светского батюшку». «Лучше, чтобы пришел какой-нибудь другой священник», – говорит умирающий Гуляев.

Пусть эти слова послужат укором для «светских батюшек» и заставят их быть возможно осмотрительными и осторожными на пути удовлетворения требований времени и моды.

Свящ. Ал. Введенский

В нашей печати происходит давно небывалое явление: издания самых разнообразных направлений, до сих пор резко расходившиеся между собой решительно во всем, теперь проявляют удивительное единодушие (насколько искреннее – покажет недалекое будущее) в вопросе, который теперь приковывает к себе общее внимание. Нечего пояснять, что это вопрос о значении и смысле настоящей войны. Конечно, те или другие издания неодинаково глубоко проникают в смысл современных мировых событий, но все согласно утверждают, что в настоящей борьбе справедливость всецело на стороне России и ее союзников, что победа России будет торжеством правды, мира и цивилизации, а победа немцев – торжеством варварства и насилия.

Теперь совершенно ясно, что современная война, уже в подготовительной стадии своей вырвавшая у враждующих сторон десятки тысяч человеческих жизней, не говоря уже о колоссальных затратах, вызвана не такими, сравнительно маловажными обстоятельствами, как отказ России и Франции прекратить мобилизацию или нарушение немцами бельгийского нейтралитета, а причинами неизмеримо более глубокими. Эта война есть столкновение двух миров, вражда которых накоплялась с самого начала европейской истории, – немецкого и славянского, и вместе с тем, столкновение тех противоположных идейных начал, на которых эти миры воспитывались в своей многовековой истории, и которыми они проникнуты. Теперь обнаружилось, что немцы, по крайней мере их верховные руководители, поглощены манией всеевропейского и даже всемирного господства. Но главным предметом немецкой ненависти и немецкого презрения является славянство и более всего главная представительница последнего – Россия³. Окончательно поработить славян, сделать их удобрением для тех полей, на которых должно расположиться и утучняться немецкое население, – вот исконная цель австро-германской политики; все духовные ценности, приобретенные и выработанные славянским народным гением, это продукты низшей образованности, которые должны быть сметены с лица земли победным шествием высшей (сверхчеловеческой) культуры немецкой. Следовательно, от победы той или другой из воюющих сторон зависит не только то или иное политическое положение и экономическое благосостояние различных европейских народов, но, что гораздо важнее, и преобладание в Европе (а отсюда и по всей земле, поскольку Европа до сих пор остается главным культурным центром земного шара) того или иного культурно-идеального направления. Посмотрим же, что даст Европе и миру победа немцев над славянством.

В настоящей войне немцы вполне обнаружили свой истинный нравственно-культурный облик. Они начали войну грубым нарушением международных договоров (вторжение в Бельгию) и продолжают ее с полным пренебрежением международного права: разбойнически грабят с занятых городов миллионные контрибуции, бросают с аэропланов бомбы в незащищенные города, истребляют памятники искусств, требуют принудительных работ от иностранных подданных, даже не военнопленных (от русских крестьян, оказавшихся при объявлении войны в Германии) и т. п. Мало того, немцы систематически допускают даже поступки, свидетельствующие о пренебрежении ими самых элементарных требований нравственности: избиение мирных жителей, добивание раненых, истязание пленных, изнасилование женщин, кощунственное поругание святынь. Такие зверства в данном случае не могут быть объяснены даже ненавистью к притеснителям (какое зло сделали немцам русские или бельгийцы?) или ожесточением, естественно возникающим во время упорной борьбы: ведь они производились немцами, между прочим, в самом начале войны в Калише и Ченстохове, которые были заняты без всякого сопротивления. Нет, в этих зверствах ясно выражается убеждение немцев (и не одних только военных руководителей, а и более или менее широких народных масс), что находящаяся в их руках военная сила дает им право совершенно не считаться с интересами более слабых народов и ни с какими божескими и человеческими законами. Итак, культурный идеал немцев – это вполне неприкрытый эгоизм, опирающийся на право сильного:⁴ немцы имеют первую в мире (конечно, по их собственной оценке) армию, снабженную наиболее тяжелыми и дальнобойными орудиями, – и потому, ни один народ не в праве и не должен сметь сопротивляться немецким желаниям, а в случае сопротивления, с таким народом можно расправляться, как с диким зверем (даже хуже, потому что ни один честный человек не станет истязать зверя).

Такой идеал приводит к извращению государственной и общественной жизни. Когда после разгрома Франции в 1870 г. Германия выдвинулась в роли первенствующей державы, она главные свои усилия стала направлять на увеличение своей армии и флота. И это понятно: раз все в мире, и даже самая справедливость, зависит от силы бронированного кулака, то этот кулак заслуживает того, чтобы к нему притекали все жизненные соки, хотя бы и с истощением остального государственного организма. Отсюда возникает господство в Европе милитаризма, угнетавшего все народы и задерживавшего культурное развитие их: вследствие непомерного развития немецкой армии, и остальные государства вынуждены были значительную часть своего бюджета употреблять на вооружение – иначе грозило порабощение немецкому игу, худшему, чем татарское. В случае победы немцев в настоящей войне, это военное напряжение обеих сторон должно еще более усилиться, так как немцы едва ли согласятся отказаться от завоеванного ими преобладания, а для славянских народов, равно как и для французов, окажется невыносимым то национальное обезличение, которым им угрожает немецкое господство. Победа же славянско-романского союза над немцами, обессиливши главного врага европейского мира, обеспечит национально-свободное и мирное развитие европейских народов и, в частности, славян, значительная часть которых, вследствие несчастных исторических условий, обречена была на порабощение туркам и немцам; ближе всего для нашего сердца освобождение от австрийско-мадьярского ига русских, живущих в Галиции и Буковине. Таким образом, как и в отечественную войну 1812 г., Россия проливает свою кровь не только за себя, но и за Европу.

Итак, мы должны всеми зависящими от нас мерами способствовать победе России над немцами. Не имеющие возможности выступить в действующей армии могут содействовать этой победе поддержанием на должной высоте всех сторон нашей государственной и общественной жизни, чем сохраняется необходимая для победы внутренняя государственная мощь, а также заботой о воинах наших и их семействах.

Н. Гумилевский

VI. Фанатизм и искра Божия

Наблюдая деятельность миссии в трех епархиях, вспоминая свое пребывание на трех блестящих по составу миссионерских съездах и сравнивая силы православной миссии с ничтожными по качеству силами иноверной и инославной пропаганды, приходится изумляться над вопросом, как же так: с одной стороны, какой-нибудь сумасшедший Малеванный, а с другой – профессор во всеоружии своих знаний; с одной стороны какая-нибудь «Охтинская богородица», величайшая обманщица, а с другой – вся миссия и почти сам столичный миссионерский коллегиум… И народ все-таки поддается влиянию всякого сумасброда, всякого религиозного шарлатана и проходит мимо самого первоклассного нашего миссионера, не обращая на него внимания.

Почему это так?

Потому, говорят, что эти все шарлатаны и обманщики-фанатики, что против их «фанатизма» нужно бороться.

Да, и я с этим совершенно согласен! Фанатизм сделал и Малеванного, и Чурикова, и Федосью Киселеву сильными и доставил им огромное влияние на толпу. – Малеванный объявил себя спасителем мира, обещанным пророком Исаией… Не более, не менее! И сотни тысяч несчастного народа, загипнотизированные, очарованные проповедью Малеванного, шли к нему. Когда его посадили, как сумасшедшего, в богадельню, то та же толпа на коленях подползала к богадельне этой, вздыхая, как ее спаситель удостоился сидеть в доме, который и называется-то не просто как-нибудь, а богадельня, т. е. все тут «делается» или «для Бога» или Богом, все тут Божьи дела…

Да, тут страшный фанатизм и огромное одушевление, и громадная вера в свои слова и в себя – видны во всем.

Что дает православная миссия в ответ на этот фанатизм? Да, она может безошибочно утверждать, что среди ее деятелей нет фанатизма… – Мне пришлось наблюдать неоднократно это отсутствие фанатизма.

Однажды пришлось быть в высшем изысканнейшем обществе. Это был цвет столичной интеллигенции. Все они слушали и умилялись, как лучший, можно сказать – блестящий миссионер доказывал силу поста и монашества. Ряд цитат из св. писания, превосходные картины подвигов самоотверженного аскетизма дополняли и разъясняли мысль миссионера о посте и его необходимости.

А потом был ужин, и миссионеру говорят, что ведь сегодня пятница, а хрен-то со сметаной подан! – Тогда миссионер нетерпеливо спросил лакея: «Послушай, ведь это хрен с уксусом?»

Догадливый лакей подтвердил: «Так точно, Ваше П-ство, с уксусом». – «Вот видите, с уксусом», – радостно сказал миссионер и продолжал кушать свою порцию…

Да, этот миссионер – без фанатизма… Только ужасно стыдно мне было смотреть и на него, и на его хрен с уксусом.

Другой «миссионер», очень талантливый, знающий дело и красноречивый, возвращаясь из миссионерской поездки всегда предавался самым запрещенным удовольствиям, которые не должны быть знакомы и не миссионерам. И все его сотрудники это знали, и все с этим мирились, считая миссию только платной службой, источником существования для миссионера, а не каким-нибудь фанатическим занятием…

Третий «миссионер» без всякого фанатизма просто ничего не делал.

Но вот перед ним целый съезд миссионеров. Образованные, дипломированные миссионеры днем совещались о своих миссионерских делах, а вечером – вечером огромное большинство не были похожи на миссионеров. А утром, – звонят в 6 час. к утрене – церковь пустая: миссионеры еще спят. Звонят в 8 часов к литургии, церковь опять пустая: миссионеры пьют чай…

Да, мы действуем без фанатизма! Нас в нем не упрекнуть. Но ведь должна же быть в нашей святой деятельности искра Божия! Нужно же на «фанатизм» врагов святой Церкви противопоставить хоть небольшое одушевление. Иначе никакого успеха в нашей миссии никогда не будет; любой Малеванный уведет от нас тех, кто верит не слову, а делу.

А противоречие в наших словах и делах прямо поразительное. Оно проявляется без преувеличения во всей нашей церковной жизни, не говоря уже миссионерской, проповеднической. Обратите внимание на наше богослужение. Оно все от начала до конца должно быть проникнуто духом церковности, духовностью его авторов. Поэтому наши миссионеры осуждают всякую импровизацию в богослужении и отрицают ее возможность, как самочиние, справедливо утверждая, что лучше святоотеческих гимнов ничего изобрести нельзя. Но посмотрите, что мы видим на деле. Все богослужение изуродовано нашими псаломщиками до полной неузнаваемости, вся сущность богослужения, ее духовное содержание – все пропущено! Получается в конце концов тоже импровизация, но дьячковски безграмотная, безжизненная, получается какая-то фальсификация богослужения церковного, преисполненная скуки и уныния. И это там, где должно быть все полно одушевления и любви к святому делу.

Обратите внимание на обрядность. Наши миссионеры хрипнут, убеждая баптистов в необходимости совершать крестное знамение. А посмотрите, как наши православные христиане, даже священники, совершают на себе крест Христов. Креста нет вовсе! Нет ничего похожего на крест! Таким образом мы сначала сами практически перестаем исполнять крестное знамение, а потом сектанты, глядя на нас, уже и теоретически отрицают необходимость его изображения на себе и вообще поклонения ему.

И так далее…

Я уже не говорю о тех батюшках, которые на вокзалах сидят с бутылками пива и в клубах табачного дыма; разумеется, – в них нет ни фанатизма, ни простой порядочности, – о них, как и всяком непредусмотренном беззаконии, и говорить нельзя. Нет, но общая-то наша жизнь в церкви уже очень стала далека от своего идеала, от церковной жизни; поэтому и перестала влиять на жизнь. На самом же деле церковная жизнь и все церковные деятели должны быть полны сознательного церковного святого одушевления; а мы только утешаем себя, что мы действуем без фанатизма…

Фанатизма и не нужно! А ревность о славе Божией, а искра Божия в служителе Божием должны быть… Иначе он не любит Бога и не Ему служит!

Епископ Андрей

V.

Утром он немедленно отправил жене телеграмму такого содержания:

«Постарайся поскорее приехать домой. Есть важное неотложное дело. Не волнуйся. Я здоров».

Матушка, получив телеграмму, перепугалась, мигом собралась и выехала. Бледное изнуренное лицо мужа поразило ее.

– Что с тобой, Миша? Ты болен! Ты точно перенес тяжелую болезнь. Говори, что случилось?

– Я и не скрою, милая. Дело чрезвычайно важное. Меня бросили в грязное болото.

– Объяснись…

Из глаз священника закапали слезы.

– Ах, говори же скорее. Не мучь меня. Я вижу, в мое отсутствие произошло что-то ужасное.

Она бросилась ему на шею и крепко прижала мужа к себе, точно инстинктивно чувствуя опасность, которая угрожала ему.

– Сейчас все расскажу. Ты и представить не можешь, что со мной сделали злые люди. Возьми себя в руки и выслушай.

О. Михаил подробно рассказал весь инцидент. Матушка побледнела, как снег. Громкие рыдания огласили комнату.

– О, милый, дорогой, хороший! Какая низость… Какая злоба… Это только демон может так мстить, а не человек. Это дело Жукова.

– Ты тоже на него думаешь?

– Больше некому.

– Признаться, и я на него думаю.

– О, да, да, я уверена. Крестьянин не решится на такую месть. Это может сделать только лишь человек с совершенно сожженной совестью. А ты не узнал женщину?

– Нет, не узнал. В комнате было темновато; да при нашем появлении она закрыла лицо руками и моментально выпрыгнула в окно.

Матушка с глухим стоном бросилась на кровать.

– Что же теперь мы будем делать?

– Уехать. Я так решил. Это лучший исход. Если об этом узнает Жуков, то мне не миновать суда и следствия. Улики против меня. Два свидетеля ведь под присягой могут сказать, что они видели ночью в моем кабинете женщину, которая бросилась в окно. Что я буду говорить? Чем оправдаюсь? И я пропал. Да, мы уедем отсюда. Каждый день пребывания здесь для меня мучителен.

– Ты прав, милый. Нам больше ничего не остается, как уехать.

На том супруги, убитые горем, и порешили.

О. Михаил не стал откладывать дела. Он велел понемногу жене укладываться, а сам помчался в губернский город к архиерею. Никогда до сих пор не переступал он порога архиерейского дома с таким смущением, как теперь. Он знал, что оставаться на прежнем месте невозможно, иначе могут выйти крупные неприятности. А с другой стороны, гвоздем стоял в голове вопрос: «А что, если владыка не даст перевода? Если он прикажет вернуться на прежнее место?» О. Михаил весь содрогался при последней мысли. «О, нет! Вернуться невозможно. Там ждет меня самая гнусная отвратительная клевета. Буду умолять владыку. Он поймет меня».

В кармане о. Михаила было уже приготовлено прошение о переводе в другой приход. К счастью, приход был не из самых последних в материальном отношении.

Со страхом переступил бедный пастырь порог архиерейской гостиной. Перед ним у большого круглого стола стоял седой высокий владыка, с крупными энергичными чертами лица. Глаза смотрели из-под золотых очков зорко и пытливо.

О. Михаил приблизился и принял благословение.

– Садитесь, батюшка. Чем могу быть вам полезен? – мягко спросил владыка, указывая на кресло.

О. Михаил вытащил прошение.

– Преосвященнейший владыка! Я приехал к вам просить великой для меня милости.

– Какой?

– Простите, что утруждаю и беспокою вас, но ради Бога благоволите выслушать меня. Я покорнейше прошу пять минут вашего благосклонного внимания.

– Я слушаю.

О. Михаил сильно взволновался. Это не укрылось от взора владыки. И он ободряюще сказал:

– Не волнуйтесь, батюшка. Расскажите, в чем заключается ваша просьба.

– Я прошу вас, владыка, о переводе в другое село. Вот прошение. Но я счел необходимым более подробно высказать вам лично свои мотивы, чтобы вы поняли, что просить о переводе меня побуждают крайне важные причины, а не одна прихоть.

И о. Михаил подробно рассказал владыке о интригах Жукова, их причине и последствиях.

– Ваше Преосвященство, я действовал так, как подсказал мне долг. И вот из-за прихожанки Татьяны Жуков начал настраивать против меня крестьян. Я всеми мерами хотел мира, но увы, слишком он озлоблен против меня, чтобы протянуть мне руку.

Владыка с большим вниманием слушал священника, не сводя с него пытливого взора.

– Но это, Ваше Преосвященство, еще не все. Последнее событие, которое, я уверен, подстроено помещиком, заставило меня немедля ехать к вам, своему архипастырю и просить защиты.

– Какое? – заинтересовался владыка.

О. Михаил низко опустил голову. На щеках выступил яркий румянец, и вдруг из глаз закапали невольные слезы.

– Владыка, только вам, своему архипастырю, я расскажу все! Видит Бог, как мне тяжело говорить.

Владыка при виде слез священника и сам сильно взволновался.

– Ну успокойтесь, батюшка. Возьмите себя в руки. Все останется, разумеется, между нами.

О. Михаил смахнул слезы и сильно смущенный, тихим голосом поведал о той грязи, которая была вылита на него в ту злополучную ночь.

– И они решились так очернить своего пастыря! – изумился владыка.

Он нервно соскочил со стула и заходил по комнате.

– По злобе, Ваше Преосвященство, люди идут и на преступления.

Архиерей был прямо ошеломлен выслушанным. Его щеки вспыхнули ярким огнем негодования.

– Но это возмутительно! Это чудовищная жестокость! Вот до чего доводит людей месть! О, Боже, как это тяжело выслушивать!.. И как тяжело переживать!..

На его глазах задрожали даже слезинки. О. Михаил сидел подавленный, смущенный.

– Ваше Преосвященство, – начал он робко, – вы видите, что жизнь моя в селе Роговском невозможна. Все улики против меня. Мне поставлен ультиматум: если я не уеду, то дело предадут гласности. И я тогда пропал… Ведь эти два крестьянина под присягой подтвердят, что в моем кабинете была женщина. Позор мне… И все духовенство будет скомпрометировано этим делом. Умоляю вас, владыка, переведите меня… Войдите в мое положение… Я ужасно страдаю…

– А успокоится ли Жуков, если вы и уедете? Не продолжится ли его месть и далее?

– Этого я не думаю. Ему только нужно удалить меня. И вот он принимает все меры. Я даже уверен, что он выполнит все свои обещания относительно церкви и школы, лишь только я уеду.

– Как это печально! – вздохнул владыка.

– Ваше Преосвященство, даже если бы не последней инцидент, то мне лучше было бы оставить Роговское. Приход, благодаря интригам Жукова, вооружён против меня, крестьяне начали относиться ко мне совершенно иначе, чем прежде. Какая же может быть плодотворная работа при таких условиях? Все это ужасно печально, сердце обливается кровью, но увы… поделать я ничего не могу.

Владыка задумчиво прошелся несколько раз по комнате.

– Вполне понимаю вас и сочувствую. Да, трудна работа, когда под боком живет такой заклятый враг, готовый на все.

Он подошёл к о. Михаилу, положил ему руку на плечо и проникновенным голосом сказал:

– Не смущайтесь, батюшка. Наша пастырская нива полна терний, это так и должно быть. Кто Христов раб, того ненавидит мир. Помните слова Писания: все, хотящии благочестно жити о Христе, гоними будут. Труден наш путь, много на нём скорбей, но потерпим. Будет время, когда Господь воздаст нам за все. Нужно только служить верой и правдой. Лишь была бы спокойна своя совесть, лишь бы она не говорила о нарушенном долге. Поезжайте домой и успокойтесь. Перевод завтра же будет у вас в кармане. Простите от всего сердца Жукову; это наш христианский долг. И верьте, что не напрасно посылаются нам эти искушения. Да благословит вас Господь.

О. Михаил горячо поцеловал руку.

– Как я рад, безгранично рад, владыка, что вы поняли меня и облегчили мою душу. Слов не нахожу для выражения благодарности.

– И не нужно. Работайте в новом селе также добросовестно. Я не забуду вас. И надеюсь, вознагражу за пережитое.

О. Михаил еще раз низко поклонился владыке и вышел.

«Все, хотящии благочестно жити о Христе, гоними будут», – вспомнилась ему фраза архиерея. Да, это великая истина. Не на радость и счастье мы рождены, особенно мы, пастыри. Будем ждать наград уже «там».

Он вздохнул и невольно поднял глаза на лучезарное небо, такое чистое, ясное, величественно-покойное. И почувствовал он, что именно «там» только разрешатся все противоречия, все загадки, волнующие человеческие умы, только «там» можно обрести полное счастье, блаженство и успокоение от трудов.

О. Михаил первым делом направился на телеграф и отправил жене депешу: «Переведен выезжаю завтра поторопись «укладкой»!»

На другой же день о. Михаил с переводом в карман помчался домой.

XVI.

Прошло лет пятнадцать.

По улице губернского города N медленно шел пожилой священник, не обращая внимания на встречных. Ему было лет около пятидесяти. В небольшой бородке пробивалась уже седина. Глаза светили умно и выразительно. На груди блестел синодский крест. Погруженный в свои думы, священник и не заметил, как на перекрестке двух улиц ему встретился какой-то господин в сильно потертом поношенном пальто, с опухшим от пьянства лицом. Господин этот взглянул на священника и хотел было пройти мимо, как вдруг остановился, точно пораженный этой неожиданной встречей. Затем он быстро забежал вперед и повернул снова на встречу, пристально глядя на священника.

– Если не ошибаюсь, я вижу перед собой о. Михаила? – спросил, наконец, он, останавливаясь.

О. Михаил удивленно поднял голову и взглянул на спрашивающего. Секунду он простоял молча и вдруг лицо его озарилось легкой, почти неуловимой улыбкой.

– Петр Сергеевич! Здравствуйте.

– Узнали?

– Ну, конечно, узнал.

О. Михаил протянул руку. Бывшие враги обменялись крепким рукопожатием.

– И я вас сразу узнал. Вижу – идет священник. Смотрю: вы. Сначала не поверил и еще раз хотел удовлетвориться. Дай, думаю, заговорю. А ведь вы, наверное, даже удивлены моим вопросом.

– Почему?

– Как почему? Ведь я был когда-то ваш злейший враг. Помните… Таню?

– Оставьте, Петр Сергеевич, эти вопросы. Что было, то прошло. Тому назад пятнадцать лет. Мне приятно видеть вас и еще приятнее, что вы заговорили первым.

В глазах Жукова вспыхнул довольный огонек.

– Как вы благородны, батюшка! Вместо того, чтобы отвернуться от меня с презрением, вы еще даете мне руку. Узнаю вас. Вы все остались таким же…

– Петр Сергеевич, я вам все тогда же простил. Но, однако, мне интересно знать, как вы живете?

Взор о. Михаила невольно скользнул по поношенному пальто Жукова. Тот заметил это и горько улыбнулся.

– Да, пришлось на старости лет и франтовство все бросить. Э, да что говорить! Что с возу упало, то пропало. Батюшка, если желаете меня выслушать и если вам не стыдно, то вот недалеко от нас скамейка. Сядемте, и я все вам расскажу.

– Помилуйте, что за стыд! Охотно посижу с вами. Ведь у нас бывали когда-то самые отличные отношения.

– Да, были.

Жуков тяжело вздохнул. Они уселись.

– Вот, батюшка, какие комбинации строит жизнь. Думали ли вы, что вам придется сидеть на одной скамейке со своим бывшим врагом, который выжил вас из Роговского. А ведь я тогда вас выжил. И вот только через пятнадцать лет мне приходится сознаться вам в этом.

– Петр Сергеевич, верьте: я, как пастырь, еще тогда вам все простил. Я на вас не сердился.

– Батюшка, а ведь все-таки я очень и очень перед вами виноват. Буду каяться теперь. Помните историю с женщиной в кабинете?

О. Михаил в смущении опустил голову.

– Как не помнить!

– Это мое дело. Я все устроил. Очень мне хотелось вас выжить, вот и ухитрился обработать такую пакость. Пелагея получила двести рублей и пошла на все. А ведь вы, наверное, догадывались, откуда шел этот удар?

– Догадывался. Но пусть Господь вас простит. Я всегда молился и молюсь за вас.

– Благодарю вас, батюшка. Ах, только теперь я понял, как много делал в жизни глупостей и подлостей. И вот до чего дошел, видите?

Он указал на свое поношенное рыжеватое пальто.

– Батюшка, – заговорил он после некоторого молчания, – а все довела меня до этого женская эстетика. Каюсь, большой я был любитель до женских юбок. Помните, как я говорил вам часто об этой самой эстетике? Ну и пересолил. Из-за Тани и с вами разошелся. И имение свое пустил в трубу из-за одной итальяночки. Был я в Италии и вывез оттуда одну хорошенькую прелестную девочку. И вот весь свой капитал ухлопал на нее. Она была моим кумиром. Все ее прихоти исполнялись. Положительно боготворил ее. А имение-то и таяло. Жена забрала детей и уехала. Да, впрочем, вероятно, она вам писала о всем. Вы ведь были с ней очень дружны.

– Да, кое о чем мне Августа Ивановна писала.

– Тем лучше. Итак, мое имение в трубу. Хорошо, что у жены есть свое, а то и ей пришлось бы бедствовать. Ну, разумеется, когда дела мои пошатнулись, итальяночка от меня умчалась. С тоски я закутил, стал опускаться ниже и ниже. И вот результат – рыжее пальто. Впрочем, я не горюю. Вы думаете, я хандрю? Ничуть не бывало. Старого не вернешь. Да и поздно начинать жизнь снова. Августа без меня проживет. Дети встали уже на ноги. Дочь замужем, сын на хорошей службе. А я здесь гуляю, да ветер гоняю.

– Петр Сергеевич, разумеется, старого не вернешь. Но ведь вы еще не старик. Вы образованы и вполне можете жить лучшей жизнью. Надо иметь только твердое решение и волю.

Жуков махнул рукой.

– Моя песенка спета. К жене я не вернусь; для семьи я отрезанный ломоть. Сам чувствую, что для них чужой. Пусть живут и без меня. А потом и сам ноги протяну.

– Петр Сергеевич, простите меня, но не смотрите на жизнь так просто. Человек создание Божие…

– Понимаю, батюшка, – перебил его Жуков, – вы хотите сказать, чтобы я подумал о душе. А знаете, что я одинок, никому не нужен, когда, словом, для хорошего общества я потерян, у меня вдруг иногда вспыхивают какие-то искорки в душе. Как назвать их – не знаю. Но сознаюсь, что тогда меня тянет и в церковь. И я бываю. Но только по вечерам, когда почти никого нет.

– Не тушите этих искорок, Петр Сергеевич, от искорки недалеко и до пламени. И вот вы спасены. Ах, Петр Сергеевич, во имя нашей теперешней встречи прошу и умоляю вас именем Христа: начните лучшую жизнь. И Христос вас не оставит. А семейству вашему вы доставите величайшее счастье. Вспомните Августу Ивановну. Как много она выстрадала в жизни…

– Да, святая женщина, – подтвердил Жуков.

– И вот ради ее вернитесь к лучшей жизни.

Жуков энергично тряхнул головой.

– Вот он волны житейского моря. То поднимут одного, то бросят в бездну, то снова поднимут.

– И я очень хочу, чтобы эта волна вас, Петр Сергеевич, подняла. Надо горячо молиться о том.

– Будет обо мне, батюшка. Скажите что-нибудь о себе. Где вы живете? Надеюсь, у вас все благополучно?

– Я живу в уездном городе Энске. Слава Богу, жаловаться не могу.

– Вы протоиерей? Извините за нескромный вопрос.

– Да.

– И, вероятно, несете еще какой-нибудь пост?

– Года три тому назад меня назначили наблюдателем церковных школ. Работаю как могу, насколько позволяет здоровье.

– Рад за вас. Следовательно, ваш переезд из села Роговского нисколько не повлиял на вашу карьеру?

– Ничуть.

Они долго еще дружелюбно делились своими переживаниями за эти пятнадцать лет.

– Ну, благодарю вас, батюшка, что не побрезговали со мной посидеть и поговорить. А теперь до свиданья, или, быть может, прощайте.

– Нет, Петр Сергеевич, лучше скажем до свиданья и до лучшего свиданья. Дай вам Бог всего хорошего!..

Они крепко пожали друг другу руки и расстались.

– Житейское море, житейское море, – с грустью задумчиво прошептал о. Михаил, направляясь в свою квартиру. Ему до слез было жаль своего бывшего врага.

И. Попов-Пермский

Г. Улей Прокоповича. а – медовый магазин. б и в – гнездовые отделения. г – летки. (См. 2 ч. «Бесед по пчеловодству» стр. 257).

Д. План большого пчельника на 157 (и более) пней с расчетом по 1 кв. сажени на пень. а – крытая галерея вокруг пчельника, б – пчеловодная комнатка, в – столярный навес, г – плотничий навес, д⁷ – омшаник, е – сенцы перед омшаником, и – примерная разбивка (шпагатом) девятиаршинного квадрата. В местах, обозначенных большими крестиками, садятся яблони и груши; а малыми – сливы и вишни; в местах же, обозначенных точками, ставятся ульи. (Подробное описание пчельника см. стр. 232–247).

Д – 2. Масштаб, относящийся только лишь к рисункам Д и Е.

Е. Примерная разбивка (шпагатом) двенадцатиаршинного квадрата с расчетом по 4 квадратных аршина на 1 пень.

Ж. Улей крестьянина Николенко, а – магазин. Пунктиром обозначено место в улье, до которого проникает вставляющийся магазин, и где навешиваются гнездовые рамки. б – летки. в – разгораживающая летки досточка.

И. Форма для изготовления бетонных столбиков (См. стр. 245).

К. Примерная рамка, помещенная здесь лишь для указания значения букв, а – длина верхней планки, б – ширина верхней планки, р – ширина рамки вместе с толщиной боковых планок, е – длина рамки вместе с толщиной верхней и нижней планок, д – длина нижней планки.

Ниже я покажу размер рамок Лангстрота, Дадана-Блатта, Ващенко 1-й и 2-й, а также и своей (будущей). Размеры будут показаны киевских образцов и по наружному обмеру (т. е. вместе с толщиной планок), так как именно эти размеры важны для пчеловода, в виду различной толщины планок. Полезное пространство рамок, т. е. то, которое застраивается сотами, будет показано отдельно; мы его обозначим буквой п.

Примечание. Толщина всех планок в рамках Ващенко равна ¼ вершка; в рамках же Лангстрота и Дадана они равны 8 мил., за исключением верхней, которая (посередине) почти квадратна.

Объяснение рисунков пятой таблицы,

представляющей фотографический снимок пчеловодных принадлежностей, приобретенных для пчеловодного музея при Киевской Дух. Семинарии.

1. Скребок обыкновенный большой (25 коп.). 2. Скребок казанского Общества пчеловодства (50 коп.). Как тот, так и другой скребок употребляется для вычистки дна улья от накопившегося сора, особенно ранней весной, по выставке пасеки на точек⁹. 3. Шприц жестяной, для осаживания вышедшего роя, когда он долго не садится или очень высоко летает (35 к.). 4. Кормушка Дадана (25 к.). 5. Трутнеловка Беша (65 к.). 6. Трутнеловка автоматическая (75 к.). 7. Лампочка Архипенко для подкуривания гнильца (2 р. 50 к.). 8. Кормушка на рамку Левицкого (15 к.). 9. Кормушка Левицкого (18 к.). 10. Секция с прорезом (пропилом) на полурамку Дадана (магазинную). 11. Секция, так называемая стандартная (по 2 коп. штука). 12. Нож Аббота для вскрытия запечатанных сотов (35 к.). 13. Трафареты для нумерации ульев (десяток 75 к.). 14. Маточная клеточка Титова (18 к.). 15. Маточная клеточка Левицкого (15 к.). 16. Колпачок для накрывания матки (6 к.). 17. Маточная клеточка автора, сто́ящая, при изготовлении ее самим пчеловодом, не больше одной коп. 18. Крючок-стамеска Рута (35 к.), очень хорошо очищающая от прополисных и восковых налепков стены улья; она очень пригодна также и при наващивании рамок. искусств. вощиной. 19. Шпора Вуабле, для приварки искусств. вощины к проволоке и планкам рамок (20 к.). 20. Щетка для сметания пчел (30 к.). 21. Петля Вандеуша, вполне заменяющая накладку или крючок (1 фунт 60 к.). 22. Шило для прокалывания рамочных планок при натяжке проволоки (10 к.). 23. Коробочка для пересылки маток на дальнее расстояние (20 к.). 24. Ситко для процеживания центрального меда (50 к.). 25. Ганнемановская решетка на рамку Левицкого, для огораживания матки (25 к.). 26. Воскотопка печная, состоящая из двух половин (2 р. 25 к.). В нижнюю половину наливается вода для кипячения, а в верхнюю, с сеточным дном и обтянутым холстом обручем, накладывается сушь или восковые обчистки, затем воскотопка накрывается крышкой и ставится на плиту. Пар от кипящей воды подымается через металлическую сетку и холст в верхнюю половину и растапливает воск, который затем через фильтр (холст) и сетку проходит в нижнюю часть воскотопки, где и собирается на поверхности кипящей воды. Когда весь воск стечет вниз его выливают в холодную воду для остужения. 27. Двустенный из белой жести дымарь Рута (1 руб. 30 к.). 28. Дымарь Бингама одностенный из черного железа (65 к.). 29. Роевня Вятская из холста с крышкой и метал. решеткой (85 к.). 30. Черпак берестовый для снимания роя (7 к.). 31. Пульверизатор для опрыскивания пчел жидким медом или водой (30 к.). 32. Клещики. 33. Спиртовая лампочка для нагревания шпоры (30 к.). 34. Кружка воскотопка двустенная. Внутрь между стенок наливается кипяток, а воск кладется в кружку; затем кружку ставят на плиту или на спиртовку и воск скоро растает (45 к.). 35. Катушка с луженой проволокой (1 фун. проволоки стоит 50 к.).

Необъясненные здесь способы применения пчеловодных принадлежностей будут объяснены далее, когда речь будет об их применении; там же, по мере надобности, мы будем говорить и о тех пчеловодн. принадлежностях, которые еще не вошли в наш семинарский музей или вошли в него после фотографирования.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Порядок совершения литургии без диакона двумя священниками практикуется во многих епархиях следующий: 1) проскомидия и первое каждение перед литургией оглашенных совершается младшим священником; 2) начало литургии и первую ектению произносит старший священник; 3) малые ектении с возгласами произносит младший; 4) на «малом входе» несет Евангелие и произносит «премудрость прости» и возглашает «яко свят» старший; 5) по «Святый Боже» перед прокимном и перед чтением Апостола и Евангелия возгласы «премудрость» и «вонмем» произносит младший, а «мир всем» старший; 6) во время чтения Апостола совершает каждение младший, а старший читает Евангелие и произносит сугубую ектению; 7) ектению об оглашенных и возглас «елицы оглашенные изыдите» и проч. произносит младший, а старший последнюю ектению перед Херувимскою песнию – он совершает каждение и во время пения этой песни; на «великом входе» старший берет потир и поминает Государя Императора и Государыню Императрицу, а младший берет дискос и поминает Наследника Цесаревича и весь Царствующий Дом, Св. Синод и местного архиерея, потом старший заканчивает поминовение по обычаю, ставит чашу на престол, берет дискос от другого священника и, поставив его на своем месте, совершает каждение, а младший закрывает завесу и произносит ектению: «исполним молитву нашу Господеви»; 9) начиная от «милостью и щедротами» и до «и да будут милости» совершает старший священник; 10) ектению «вся святые поминувшие» произносит младший, а старший возглашает «и сподоби нас Владыко», выносит Св. Чашу, произнося «со страхом Божиим» и т. д. до «всегда, ныне и присно»; 11) ектению «прости приемше» с возгласом «яко Ты еси освящение» произносит младший, а старший на возглас «яко Ты еси освящение» берет Евангелие и полагает его на антиминс по обычаю; 12) возглас «с миром изыдем» и «Господу помолимся» произносит младший священник, – он же читает и заамвонную молитву, а старший делает «отпуст».

Впрочем, в некоторых епархиях порядок совершения литургии двумя священниками без диакона несколько разнится от вышеизложенного, а именно: на «великом выходе» старший священник вместе с потиром выносит и дискос, а младший Св. крест. Так как у нас нет правила, определяющего порядок совершения литургии одними священниками без диакона, то установление того или другого порядка в этом случае зависит от усмотрения местной епархиальной власти. («Вят. Е. В.»).

Возлюбленная братия святого храма сего! Так называетесь вы, слушатели, в молитвах, которые возносит о вас Богу Святая Церковь. Мы братья между собою, потому что у нас один общий небесный Отец и общий Учитель Христос, «вы же братия есте», как сказал наш Спаситель. А пророк Давид восклицает: «Се что добро или что красно, по еже жити братии вкупе». «Вкупе», значит: вместе, дружно, без разделения и ссор.

И мы, возлюбленные, жили вкупе и вместе собирались на духовную трапезу в Божий храм, как в дружном доме собираются ежедневно братья на обед и ужин. А вот с этого лета поредели ряды богомольцев, не видим мы многих лиц, к которым привыкли, в Божием храме; не видят их и на своей домашней трапезе их жены, дети, их братья, сестры и родители. – Знаете сами, о ком я говорю: о наших христолюбивых воинах, а особенно о запасных, которые пошли на славное и святое дело защиты родины своей от нападающего врага и для освобождения православных сербов и галичан-малороссов от ига иноверных.

«Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе», т. е. вместе. Это слово св. Писания, братия, не то обозначает, чтобы братья сидели всегда вместе и не разлучались. Ведь и при совместной жизни бывают ссоры, драки и зависть, прогневляющие Бога. Нет, Писание восхваляет то «купножитие», когда братия бывает единодушна, когда все друг за друга стоят, друг другу помогают, друг друга жалеют, один другому не завидует, не мстит, не желает зла.

Так было во времена Апостолов Христовых. Слушайте, что сказано в книге Деяний о жизни древних христиан: У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее (Деян.4:32). Не было между ними никого нуждающегося и каждому давалось, в чем кто имел нужду (Деян.4:34–35). Вот, слушатели, о какой жизни сказано: «се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». – Нет с нами в церкви нашей наших возлюбленных подвижников – воинов, нет их теперь под кровлей домов своих, но если мы так их любим и так заботимся о них, как древние христиане друг о друге заботились, то мы пребываем духом «вкупе» с ними и получаем похвалу от пророка Давида.

Горе нам, если у нас будет не так, если мы забудем их и охладеем к ним! Ведь не за себя, не за своим интересом пошли они под штыки и пули, и бомбы, а за нас, за нашу землю, за нашу Святую Русь, за православную веру. Мы спокойно живем в домах своих, а они за нас подвизаются; мы за их спинами не боимся нападения вражеского, – а их семейства остались без работников, без кормильцев. Болит о них женское сердце их хозяек; с тревогой взирают они на своих деток, скучающих без отца, опускаются труженические руки, когда душа смущается помыслом: жив ли то мой дорогой муж? не осиротели ли мои милые детки?

А что, если таких деток семеро? что, если хлеб стоит не вымолочен, за скотиной досмотреть некому? обед сваришь – все из рук валится, дитя вынянчить некогда, а то и больной ребенок в жару мечется, и голова кругом идет?

Вот, братие, если в каком селе находятся такие заброшенные, горем убитые солдатские семейства, то уже грех и стыд всему селу. Значит, не живет эта братия «вкупе» и недостойна именовать Бога своим Отцом, ибо каждый отец спросит сына своего, как он обходится со своим меньшим братом, и если узнает, что брат пренебрегает братом, то отвергнет его Отец наш небесный и Судия. Он скажет таким на Своем последнем суде: Идите от Мене проклятии во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти, возжадахся, и не напоисте Мене, странен бех, и не введосте Мене, наг, и не одеясте Мене; болен и в темнице, и не посетисте Мене… Аминь глаголю вам, понеже не сотвористе единому братий Моих меньших, ни Мне сотвористе (Мф.25:41–45).

Возлюбленные братие, чада мои духовные! да не падет на нас тот страшный глагол Христов! Если такое тяжкое осуждение примут все, пренебрегающие бедняками и страдальцами, то еще тягчайшее осуждение приняли бы те из нас, кто бы пренебрег страданиями и нуждой жен и детей наших самоотверженных защитников, обещавших пред крестом и евангелием стоять до смерти за веру, Царя и отечество. Они душу свою полагают за нас: мы ли отвратимся от их нуждающихся или скорбящих семейств? Нет, братие, не бывать такому греху!

Конечно, и сами вы жалеете их, и рады им пособить, и их выручить. Посоветуемся же, как это устроить разумно и благовременно. Иной, лучше скажу, всякий, рад помочь солдатской семье, да не знает, в чем она нуждается, приносит он свою лепту, а им и послать некого купить крупы или соли. Зато иная солдатка, бойкая на язык, себе всего напросит у соседей, другая же, совестливая, сидит больная с голодными детьми, и никто не догадается прийти пособить ей.

Как же помочь такому горю? Нужно, братие, чтобы весь мир принялся за это святое дело, и чтобы около церкви Божией было известно, какая семья в чем нуждается. Иная, получивши царское пособие от местного начальства, и сыта, и при деле, и ей всего довольно: а иной не хватит пособия по множеству детей и стариков. В иной семье хлеб есть, а нужна рабочая помощь: дитя покачать, за больным походить, скотину убрать, пищу сварить за больную хозяйку, а то с поля убрать некому овощей и хлеба вымолотить. Пусть мир досмотрит каждую семью через своих доверенных, и они скажут священнику и выборным о всякой семье, кому чего надо. Туда же будут собирать, к выборным и священнику, мирскую лепту, и там будут решать, кому чего купить, и затем дадут отчет о делах своих всему приходскому обществу. Те выборные со священником будут называться приходским комитетом, и этот комитет будет распределять христолюбцев, желающих послужить солдатскому семейству, чем именно послужить, в чем разделить их работу, какое взять на себя святое послушание. Вот так и у нас, грешных, тогда повторится, хоть в малой степени, то, что сказано о первых христианах: «У множества верующих было одно сердце и одна душа, и не было между ними никого нуждающегося, но каждому давалось, в чем кто имел нужду».

Узнают о такой заботе к своим семьям наши христолюбивые воины, и поднимется в них дух, исполнившись великим мужеством. Сердце их затрепещет благодарным чувством к вам, любезные слушатели. И скажут наши солдатики: «Не страшно умирать за родину, когда Бог послал моей семье такую благодать, что целый мир ныне стал для нее вместо отца. Теперь бесстрашно пойду на врага: если и убьют меня за св. веру, то дети мои не останутся сиротами: все наши прихожане им и отец, и мать, и брат, и сестра. Теперь берегись, немец, и австриец, и турок!»

Так, возлюбленные, сражаться будут только солдаты, но руки их укрепятся вашей любовью, вашим попечением об их семействах: будете помогать женам и детям, а помощь ваша отзовется на всем нашем войске и в его мужественных победах. Почуете вы и свою лепту, и свою ласку к его детям, через которых укрепилась храбрость наших воинов. И тогда все русские люди, которые поддерживали семейства воинов, могут сказать: «и мы участвовали своими трудами и своими жертвами в славной войне русских за отечество и за святое православие».

Да будет так, братие! Не скупитесь же на жертвы, не ленитесь на помощь ближним. Бог наградит за это, и наградит вас ваше собственное сердце. Творить дело любви Христовой, братья, это сладкая заповедь. Сначала будто и жаль своей копейки, своих даровых трудов для соседа, а как поборешь свою скупость, свою леность, и увидишь благодарные слезы нуждающихся, так радостно станет у тебя на сердце: сам ты добрее сделаешься, и благодатная сила Божия потянет тебя на бо́льшие труды и бо́льшие жертвы. Тогда поймешь, что значат слова псаломские: Благ мне закон уст Твоих, паче тысящ злата и сребра. Коль возлюбил закон Твой, Господи, весь день поучение мое есть. Коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим! Сего ради возлюбих заповеди Твоя паче злата и топазия» (Пс.118).

Такую радость доставляет человеческому сердцу доброе дело, совершенное им для нуждающегося брата. А если такие святые дела братской помощи исполняются всем миром в разумном порядке, в любовном согласии, то сам Господь приходит невидимо среди людей, согласившихся трудиться во имя Его и жертвовать для тех, кто жертвует своей жизнью для Его святой славы. Сие обещал нам Спаситель Своими неложными устами: Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего небесного (Мф.18:19).

Итак, братие, любовь и взаимное согласие, совет и молитва да помогут нам устроить так, чтобы утереть в нашем приходе всякую слезу солдатской семьи, чтобы не было ни одной из них нуждающейся в насущном хлебе, чтобы и Господь невидимо пребывал среди нас, и поборол врагов России. Аминь.

Архиепископ Антоний

В баптизме в последнее время замечается брожение мистического характера, которое угрожает разделением в секте. Всякого рода раздоры и дробление в противоположность тому единству, которое предназначено Христом для Его истинной Церкви, в сектантстве вполне естественны. Но для нас эти раздоры знаменательны в том отношении, что в пылу раздорнического раздражения сектанты обнаруживают свою подлинную «святость».

По изображению «Баптиста» (1914 г., № 9–10), в тифлисской баптистской общине появились два юноши проповедника Маслов и Степанов, предъявившие свидетельства от «евангельских христиан». Их проповеди вызвали такое сильное возбуждение, что «долго спавшие духовно проснулись, началось покаяние и многие стали молиться Господу о прощении». Но для некоторых членов общины это показалось странным: «все привыкли к холодному и формальному богослужению», – объясняет автор статьи (сам редактор «Баптиста» В. В. Иванов). Усомнившиеся спросили юношей, кто послал их в Тифлис. Юноши отвечали: «Бог послал нас». Но такой ответ не удовлетворил усомнившихся (В. В. Иванов по этому поводу иронически замечает: «Такие ответы современное христианство не привыкло слышать. Как Бог послал? У нас теперь есть общины, союзы, правления, они только ведают дело миссии, и они посылают проповедников. Вот это законно и правильно!»), и они запросили своих единоверцев в Петроград. Ответ на запрос получился следующий: «Маслов и Степанов – хлысты-прыгуны, пятидесятники, берегитесь их». Несмотря на такой ответ, большинство тифлисских баптистов, во главе с И. М. Зольниковым, как сами «имеющие свидетельство от Святого», исследовали проповеди названных юношей и не нашли в них «ни малейшего уклонения от истин евангельских», а потому и продолжали принимать их; часть же, во главе с А. Я. Левушкиным перестала посещать собрания. В баптистском же «Госте» (1914 г. № 6) о подобных лжепятидесятниках, т. е. людях, воображающих, что они непосредственно посылаются Богом и действуют под непосредственным воздействием Св. Духа, излагается мнение очень нелестное. Предостерегая своих братьев от движения «Пятидесятницы», В. Гедеонов рассказывает об одном пятидесятнике, который «говорил на языках и пророчествовал», был потрясаем «духом не в малую меру и даже поднят этим духом чуть не до потолка, а потом признал себя одержимым злыми духами и начал молиться Господу об освобождении от них». При этом В. Гедеонов считает нужным указать, что «злые духи, как оказывается, нашли в некоторых известных случаях возможность войти в таких братьев и сестер, жизнь которых не совсем была искрення и чиста пред Богом», так как, «каждый не исповеданный и не оставленный человеком грех или неправда является дверью, через которую нечистый дух может войти в человека»; далее перечисляются грехи, очевидно, замечаемые у баптистов – иначе и незачем было бы предостерегать от них.

В изложенной истории много характерного. Здесь мы находим подлинную характеристику большинства баптистов, спящих духовно, зараженных обычными человеческими слабостями, нуждающихся в покаянии, а также и характеристику их обычного богослужения – холодного и формального (к такому в Тифлисе «все привыкли»). Видим также, что – то возбуждение, которым сопровождаются некоторые собрания баптистов, и которым последние особенно хвалятся как обильным излиянием Святого Духа, стоит очень близко к хлыстовскому «накатыванию духа». Здесь открывается, наконец, полная беспомощность баптистов в решении существенно важного вопроса, – кого следует признавать законными проповедниками, имеющими действительное божественное посланничество (Рим.10:15).

***

Все сектанты стараются представить себя вполне послушными правительству. Но искренность таких уверений остается под сомнением. По этому вопросу нелишне привести адвентистское истолкование известных слов ап. Павла, что начальник есть «Божий слуга». В шестом приложении (1914 г.) к адвентистскому журналу «Благая весть» (24–25 стр.) в объяснение этих слов сказано следующее. «Навуходоносор называется даже в наибольшую минуту его гордости «рабом Божиим». Он мог не знать этого, но тем не менее он был служителем Божиим. То же можно без сомнения сказать о других правительствах. Однако с точки зрения божественного, всеуправляющего руковождения, все они доказали наследственное корыстолюбие и превратность падшего человечества». В последних выражениях, если не прибегать к казуистическому перетолкованию, к которому вообще так склонны адвентисты, содержится бездоказательное осуждение всех вообще правительств, не оправдываемое ни данным апостольским текстом, ни историей.

При таком взгляде на правительство, не удивительно, что некоторые сектанты по поводу настоящей войны молятся так: «о, наш дорогой Господь! мы не имеем права молиться о даровании победы какому-либо оружию» («Ревнитель» 1914 г., № 8, 32 стр.), а в своих речах проводят мысль, что «кто за войну и воюет, тот в царстве диавола, а кто против войны, тот в царстве спасенных» (там же). По сектантскому взгляду выходит, что неправильно поступил Моисей, молившийся о победе евреев над амаликитянами (Исх.17), неправильно действовали Гедеон, Иеффай, Самуил и другие пророки, которые верой победили царства, были сильны на войне, обратили в бегство полки чужих (Евр.11); сектанты, очевидно, забыли, что Сам Бог посылал народы на войну, как орудие Своего праведного гнева, и изрек устами пророка Своего: «проклят, кто дело Господне делает небрежно, и проклят, кто удерживает меч Его от крови» (Иер.4:8, 10).

Н. Гумелевский

Отзывчивость духовенства на нужды русской армии

Грозная военная буря, разразившаяся над большей частью Европы, сильно всколыхнула нашу жизнь, привлекла к себе всеобщий интерес, возбудила в русских людях необычайный подъем духа и вызвала в них проявление глубоких патриотических чувств. Теперь каждый русский человек занят мыслью о войне, с ней он засыпает после трудового дня, с ней же и встает на дневной подвиг и труд. Повлияв так сильно на русских граждан, задев, так сказать, все стороны их жизни, война, конечно, более всего воздействовала на нашу повременную печать, поскольку она является отражением нашей жизни и самым чувствительным ее нервом. В самом деле, газеты и журналы посвящают свои страницы и столбцы главным образом войне, причем последняя, можно сказать, объединила и примирила все враждовавшие ранее друг с другом органы, которые теперь все сошлись на одном: надо во что бы то ни стало защитить родину и победить заносчивого и зарвавшегося врага. Неудивительно поэтому, если и епархиальные печатные органы поддались такому же сильному влиянию со стороны нынешних грозных военных событий, если и их внимание сосредоточено сейчас главным образом на том, что происходит на западной границе России. Нет ни одного епархиального органа, который бы ничего не говорил о текущей войне, не призывал бы своих читателей к мужеству и единодушию, не указывал бы на необходимость сплотиться для помощи раненым и больным воинам, и семьям запасных солдат, ушедших на войну. А многие из этих органов знакомят нас с тем, что уже сделано в их епархиях духовенством и прихожанами для помощи солдатам и их семьям в эти великие исторические дни.

Из видов помощи воинам, организованной везде по епархиям, особенно обращает на себя внимание «духовный отряд», образованный в Кишиневской епархии по распоряжению местного владыки архиепископа Платона. Отряд этот состоит исключительно из священников, избранных духовенством по одному от каждого округа, и отправляется на театр военных действий с целью ухода за ранеными, напутствования умирающих и несения, вообще, службы при госпиталях и санитарных отрядах. Избранные сохраняют за собой право на приходские доходы, а окружное духовенство, сверх того, обложило себя особыми взносами в пользу всех этих членов «духовного отряда». Об этом патриотическом и весьма полезном для армии деле доложено протопресвитером военного и морского духовенства И. И. Шавельским Главнокомандующему, Великому Князю Николаю Николаевичу, который выразил благодарность архиепископу Платону и кишиневскому духовенству за отзывчивость на нужды русской армии. Не ограничиваясь этим, духовенство Кишиневской епархии постановило, чтобы священники, в приходах которых расположены железнодорожные станции, выходили встречать воинские поезда для беседы с воинами и раздачи им св. евангелия, крестиков, листков и брошюр о важности и величии воинского подвига. Издание этих брошюр взяло на себя местное Христорождественское братство. Вообще, надо сказать, наше духовенство в настоящую войну работает на благо родины интенсивно и на местах, и на самом поле брани. Не из одной лишь Кишиневской епархии направляются в действующую армию священнослужители. Отдельные духовные лица едут туда из разных мест обширной матушки России. Интересно при этом отметить некоторые правила, которым должны подчиняться госпитальные священники во время военных действий.

1) В положенные дни госпитальный священник обязан совершать богослужение в помещении приспособленном для церкви. При отсутствии удобного помещения богослужение может быть совершаемо в бараках, палатках и даже на госпитальном дворе. 2) Каждый день священник обходит палаты больных, беседуя с теми из больных, которых разговор не утомляет, и узнает от сестер милосердия о тех воинах, которые желают причаститься Св. Таин, немедленно удовлетворяет такие желания. 3) Священник должен пользоваться всяким случаем, чтобы оказать услугу, утешение, преподать совет и наставление страждущим. Для этого он должен познакомиться с правилами ухода за больными и принимать участие в этом уходе, писать письма по просьбе больных к их родным и знакомым, снабжать больных книгами, а для выздоравливающих организовать даже чтения. 4) Не получившие полного богословского образования священнослужители, не должны вступать в богословские и научные споры с врачами и офицерами, а «с любовью, кротостью и смирением неустанно служить всем и каждому».

(Волынск. Епарх. Вед.).

Епархиальные съезды

В «Саратовских Епарх. Ведомостях» разбирается весьма интересный вопрос, что по существу своему представляют из себя наши епархиальные съезды. Эти съезды, по мнению указанного органа, лишь по недоразумению носят название «епархиальных», так как вовсе они не являются выразителями желаний и взглядов всего епархиального духовенства и церковных старост, а только нескольких определенных лиц – депутатов съезда. Духовенство часто даже не знает, о чем будут говорить на съезде оо. депутаты, так что постановления последних нередко идут вразрез с желаниями и воззрениями остального духовенства. Необходимо поставить епархиальные съезды в такие условия, чтобы они были таковыми не только по имени, а и в действительности, и чтобы они, стало быть, удовлетворяли самой идее епархиальных съездов. Само собой, понятно, что для создания этих условий надо привлечь к работе, исполняемой теперь обычно одними лишь съездами, всех церковных старост и все духовенство, не исключая и меньших членов клира. А сделать это возможно тогда, когда вопросы, подлежащие разрешению епархиальных съездов, будут предварительно решаться на окружных благочиннических собраниях, составляющихся не только из причтов, но и церковных старост. В целях ясности, простоты и доступности материала, имеющего быть представленным на обсуждение благочиннических собраний, в губернском городе учреждается особая Подготовительная комиссия, которая предварительно и рассматривает вносимые в епархиальный съезд вопросы, собирая нужные сведения и справки в законах относительно каждого из них и высказывая свои мнения и соображения. Подготовленный таким способом материал рассылается из комиссии по округам для обсуждения в благочиннических собраниях, которые свои постановления сообщают епархиальному съезду. Что же остается на долю депутатов этого съезда? Они, узнав из постановлений благочиннических собраний решения и мнения всего духовенства и церковных старост, сделают сводку этих решений и соответствующие из них выводы, а потом, на основании всего этого – и постановления от имени епархиального съезда.

Автор этого проекта ожидает, что при таких порядках сразу же оживятся благочиннические собрания, которые теперь часто превращаются в пустую формальность. Духовенство начнет с охотой посещать эти собрания, так как узнает, что на них обсуждаются важные жизненные вопросы, в разрешении которых оно само может принимать участие. Жизнь епархиальная забьёт ключом.

К этому следует еще прибавить, что при осуществлении этого проекта, для депутатов исчезнет возможность подпадать на епархиальном съезде под сильное неотразимое влияние некоторых своих собраний-сочленов, забирающих нередко власть на заседаниях съезда и гипнотизирующих остальных. Каждый депутат должен будет поддерживать решение своего благочиннического округа и подчиняться лишь большинству голосов, принадлежащих опять-таки не отдельным депутатам, а коллективным единицам – округам. Бояться, что при таком порядке вещей работа депутатов слишком сузится, сведется к простому подсчитыванию голосов, нет оснований. Каждый депутат должен быть готов представить мотивированное решение своего округа, должен в случае надобности защитить его, а кроме того округа могут разрешить те или другие вопросы только по существу, а не в деталях, предоставляя разработку этих последних всецело депутатам епархиального съезда.

Б.

Священник села Крутых Гор о. Александр Климовский в смертной тоске сидел в своем кабинете, вот уже второй день отказываясь от пищи и пития и думая горькую думу, что предпринять? Его единственный сын, надежда всей его жизни и опора на старости – Макарий, воспитанный им в строгой церковности и преданности вере и своему сословию, блестяще окончивший курс семинарии, назначенный на казенный счет в академию и усердно готовившийся к вступительным экзаменам туда, вдруг, в конце каникул заявил, что не пойдет в академию, а предпочитает ей юридический факультет университета… Слыханное ли дело в семье Климовских, чтобы кто-нибудь из них изменил своей среде для светской службы? Уже несколько веков, насколько сохранились семейные предания, все Климовские состояли в духовном сословии, кто в качестве низших клириков, кто священнослужителями, и неизменно один из них кто-нибудь состоял до конца дней своих священником в Крутых Горах. К этому привыкли жители Крутых Гор, простодушный, сердечный и преданный своим пастырям народ, и, кажется, не перенесли бы без ропота, если бы у них появился священник с другой фамилией. «Что же будет, когда я умру?» – ломал руки о. Александр. – Время взяло свое – род Крутицких повымер и единственным представителем его после меня является мой сын Макарий... Но главное, главное – изменить духовной среде; это ли не пытка для моего старческого сердца? Не попусти, Матерь Божия, верни моему искони «духовному» роду сына!»

Горячая мольба о. Александра была услышана, но ему все же, для очищения его преданного Церкви сердцу, как для очищения золота в горниле, готовилось испытание, сократившее его век...

Сын его – Макарий Климовский остался при своем, взял бумаги из академии и поступил вольнослушателем в университет с тем, чтобы по выдержании экзамена на «аттестат зрелости» зачислиться в студенты.

Что побудило к такому перелому жизни Макария?

Начиналось на Руси революционное движение, давно уже в тиши подготовляемое ее врагами. Теперь они воспользовались несчастной японской войной, чтобы проявить себя. Макарий в семинарии не задавался этим движением и даже не знал об нем, занятый единственной мыслью кончить курс и порадовать отца успехами. Но на летних каникулах, перед поступлением в академию, он случайно попал в общество студентов университета и слушательниц высших женских курсов. Общество это собралось в доме помещика Крутых Гор – заядлого поляка пана Свентицкого. Макарий был приглашен туда в качестве репетитора двух младших детей пана Стаси и Зоси и приглашен, по-видимому, со злым умыслом – выработать из сына ненавистного для поляков попа-схизматика, врага Руси и ее веры. В доме пана Свентицкого университетская молодежь начала усердно пичкать Макария своими бреднями – стереть с лица земли русское самодержавие, православие и единство Руси, и таким образом свести Русь на степень политического ничтожества. Задней мыслью революционеров, до мозга костей поляков, было, конечно, восстановление Польши от моря и до моря, а если удастся хорошо половить рыбку в мутной воде, то и полное поглощение Руси польскими вожделениями, а на передний, так сказать, показной план выставлялось освобождение народа от засилья бюрократического режима, объединение и уравнение прав всех сословий и тем превращение всех классов общества в один класс «свободных граждан» – одним словом, превращение Руси в демократическую республику, девизом которой должно служить то же, что превратило в республику Францию конца XVIII столетия, т. е. громкие слова: «свобода, братства, равенства» (liberté, fraternité et egalité), а главный деятель этого, якобы благодетельного для всех государств вообще и для России в частности направления политической жизни – «гильотина» (или ее заменяющие другие средства воздействия на существующее правительство, как бомбы, револьверы и тому подобные), конечно, до времени был скрыт.

Непривыкшая к работе в политическом направлении голова Макария Климовского затуманилась от громких фраз и старательно выработанного красноречия университетской молодежи. Еще больше отуманили его прекрасные глазки и голос сирены старшей дочери пана Свентицкого, красавицы Ядвиги, оказывавшей особые знаки сердечного расположения к Макарию, и идти рука об руку с чаяниями университетской молодежи показалось верхом современного прогресса Макарию. Притом же ему обещалась весьма немаловажная роль в будущем правительстве «Восточных штатов Европы», как уже заранее окрестили предполагаемую республику российскую обновители ее жизни… Кому не вскружит голову играть роль в государстве! А ведь Макарий был юноша, едва достигший двадцатилетнего возраста.

Обливалось кровью сердце о. Александра, что сын его сошел с вековой дороги семьи, зато парил духом в области своих розовых мечтаний его сын и неустанно повторял слова своих учителей, выхваченные из Евангелия: «Взявшийся за плуг не должен оборачиваться назад...», «Оставим мертвым погребать своих мертвецов...»

Святое Евангелие Господа! Как над тобой порой кощунствуют люди, раскрывающие твои страницы только для глумления над учением Христа!

Прекрасные глаза и обольстительный голос красавицы Ядвиги особенно повышали настроение Макария в желательном для революционного кружка направлении. Женщина, этот общепризнанный «венец» земного создания, всегда может сделать с мужчиной что хочет, и благо для мира, если она делает то, чем гордились первые века христианства, которые заставили даже язычников восклицать: «Какие прекрасные женщины у христиан», но горе, когда женщина с своей красотой и обольстительностью выступает на погибу миру. Увы! В наше время это явление более обычное, чем деятельность женщин золотого века христианства!..

(Продолжение следует).

Священник Владимир Успенский

Весна на пчельнике

С каким нетерпением, с каким сердечным трепетом пасечник поджидает весны, – но не той весны, которая начинается 9 марта, и которая зачастую разочаровывает как обыкновенного смертного, так и труженика пахаря… У пасечника есть свой календарь… у него есть своя весна; та весна, которая придет к нему на пчельник, откроет летки перенесенных с омшаника пней и выпустит на свет Божий тружениц пчелок, навстречу согревающим лучам благотворного светила.

О том, когда приходит пчелиная весна, какие перемены происходят весной в жизни пчелиной семьи, и когда она заканчивается, мы достаточно говорили в 1-й части наших «Бесед»¹³, теперь лишь просим читателя припомнить все то, что мы говорили о весне, а если плохо припоминается, то и заглянуть на вышереченную страницу и еще раз возобновить в памяти главнейшие эпизоды пчелиной весны. В настоящей же беседе мы с вами, читатель, поговорим о другом; поговорим мы о тех практических приемах пасечника, которыми сопровождается его участие в жизни пчелки и его высшее, вполне сознательное руководство жизнью умнейшего из насекомых. Итак, к делу!

Приготовления пасечника к весне

Еще за полмесяца до наступления пчелиной весны, когда снег, устыдясь своей поблекшей белизны, начнет быстро уходить с лица земли, хороший пасечник должен усиленно подумать о своих пчелках. Он должен, во-первых, заглянуть в омшаник и внимательно прислушаться к гулу зимующих пчел и в случае тревожных симптомов дать пчелкам немедленную помощь или устранить причину, неблагоприятствующую благополучному окончанию зимнего сидения; с этого же времени он должен, во-вторых, вести ежедневные бюллетени метеорологических наблюдений о состоянии погоды и перемене температуры по таблице № 1-й¹⁴; затем, в третьих, он должен приняться за подготовку точка и мест под ульи в пчельнике, и наконец, в-четвертых, – привести весь пчеловодный инвентарь в полную готовность ко всяким случайностям. Вот обо всем этом мы и намерены сейчас поговорить с читателем.

Наблюдение за омшаником

Если зимой пчеловод хотя раз в месяц заглянет в омшаник, то в последние 2–3 недели он должен утроить свою бдительность. Придя в омшаник и притворив за собой тихонько дверь, следует прежде всего пустить в ход свой нос, т. е., удостовериться, не сперт ли здесь воздух, и не страдают ли пчелки от удушья, хотя бы в малой степени. Если вам дышится легко, если ваш нос не обоняет каких-либо неприятных запахов, значит, хорошо; в противном случае нужно немедленно очистить воздух, открыв настежь дверь омшаника, если он находится в подвале, и вы уверены, что не обеспокоите светом пчел: в том же случае, когда омшаник устроен на открытом месте, откройте дверь только на время, чтобы, так сказать, подать первую помощь, операцию же дальнейшего проветривания омшаника оставьте до вечера, когда совершенно на дворе стемнеет. Дверь можно оставить открытой на целую ночь, до 5–6 часов утра, а чтобы собака или какое-нибудь иное домашнее животное не забрело в омшаник, вместо плотной двери притворите решетчатую.

В темном омшанике лучше всего ориентироваться при помощи карманного электрического фонарика, освещая им себе путь и все, что понадобилось бы. Свеча здесь не так удобна; ее пришлось бы ежеминутно тушить и вновь зажигать, что неизбежно дало бы в результате вонь от фитиля и неприятный газ от спичек.

Так или иначе, покончив с вентилированием, примемся за другое. Нам нужно узнать, спокойны ли пчелы, и не терпят ли они в чем-либо нужды, что узнается по степени их гудения. Сядем же тихонько среди омшаника на табуретке и будем внимательно прислушиваться к пчелиному гудению; если оно ровное, тихое, без общего воя и отдельных жалобных стенаний, значит все благополучно. Звук одиноко летающей и беспокойно жужжащей пчелки в расчет не принимается; это горемыка оставила гнездо, чувствуя приближение смерти. Конечно, если пчел летает много – другое дело: пчелам, значит, жарко и они страдают от жажды, каковое обстоятельство неизменно сопровождается значительным жужжанием всех пчел, но я забежал немного вперед, поэтому вернемся назад.

Теперь представим себе, что вы, прислушиваясь к гулу, явственно слышите усиленный, общий гул, переходящий временами в жалобный вой; вот это дело уже скверное: общий тревожный гул свидетельствует и об общем бедствии. Гудят обыкновенно пчелы от не в меру повышенной температуры омшаника, при отсутствии возможности утолить жажду, о чем мы уже обстоятельно говорили в 6-й беседе (стр. 161). Чтобы узнать настоящую причину бедствия, нужно немедленно справиться, какова температура омшаника; если термометр показывает выше 10° Цельсия, значит секрет открыт и вам лишь остается на ночь открывать дверь душного омшаника. Ночи в это время обыкновенно бывают еще холодны, и температура зимнего помещения очень скоро понизится до требуемой нормы (5–7°). Если же этот прием не понизит температуры, следует подготовить все к быстрой выставке пчел на точок и выставить их при первой возможности, то есть, тогда, когда термометр покажет вам не менее 9° в тени при тихой погоде.

В том случае, когда простор омшаника позволит вам подойти ко всем ульям порознь, не упустите случая прислушаться к летку каждого из них, и по такому или иному жужжанию пчел определить степень их благополучия. Как в этом случае ориентироваться, вы, читатель, знаете¹⁵, но я еще раз повторю. Тихий ровный гул и дружный отклик при постукивании свидетельствует о полном благополучии семьи; вялый же, ленивый гул и недружный, запоздалый отклик при постукивании вам поведает о значительной голодовке пня; тихое же, едва уловимое трепыхание крышек при постукивании, или полное гробовое молчание пчел свидетельствует о крайней степени голодовки и даже гибели семьи; такому улью, как и предыдущему, следует дать немедленно помощь, внеся его в темное помещение и поставив ему в середину гнезда или соты с медом, если таковой у вас имеется в запасе, или специальную кормушку (см. Т. 4 рис. В-2 под буквой И) с тепленькой жидкой сытой, покрытой нарезанной соломой или ажурным поплавком. Наконец, вы можете услышать и заунывно воющих пчел при умеренной общей температуре омшаника, что свидетельствует об их безнадежном сиротстве; таким пчелкам, конечно, нечего теперь помогать; пусть обождут пока до времени.

Пень, совершенно умолкнувший, нужно неукоснительно разобрать и посмотреть, может быть еще возможно его спасти, может быть еще жива его матка, да и пчелы еще не совсем умерли, но находятся в состоянии полуокоченения. Чтобы не повторяться в другом месте об одном и том же предмете, мы ниже скажем несколько слов о способе оживления полуокоченелых пней, а теперь продолжим осмотр омшаника. Хорошо если у вас под руками найдется шустрый понятливый мальчуган (лет 10–12); он вам в вылыки прыгоди стане, он как кошка проползет везде, приложит ухо к летку каждого улья, особенно к ульям первого (нижнего) яруса и быстро ориентируется там, где почтенному возрасту солидного пасечника не гоже и затруднительно нагибатися.

Окончив осмотр омшаника и в случае надобности составив себе план неотложных действий, можно уйти отсюда, но также тихо и спокойно, как и вошли. Пчеловод, однако, должен помнить, что эти последние 2–3 недели, так сказать, последний этап пчелиной зимы, зачастую оказываются роковыми для слабых и скудно обеспеченных запасами семей. В это время матки уже начинают сеять, а пчелы выкармливать черву, и где мало запасов, там они быстрым темпом подходят к концу и семье грозит печальный конец. Все это пчеловод должен знать и иметь неослабное наблюдение за состоянием своих пней, особенно слабых и не щедро снабженных запасами.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

(Речь, сказанная пред молебном по случаю нашествия тевтонов)

Трудное, очень трудное время приходится переживать нашему отечеству; но еще труднее приходится переживать это время нам, живущим здесь, на западной окраине, куда первее всего и направлены стрелы вражьи. Коварные друзья, как видим, давно уже ковали свой злой умысел против России, обсуждая всячески план военных действий, способы к достижению своей цели, ожидая для сего удобного случая. Случай теперь этот представился, и вот бывшие друзья являются теперь злейшими врагами. Маски сняты, карты открыты.

Наш Государь в чувстве миролюбия истощил все средства к тому, чтобы предотвратить кровопролитие, но все напрасно!

Что же – будем ли малодушествовать? Нет. Благороднейшее заявление Государя нашего, что Он не сложит оружия, пока хотя один враг останется в земле нашей, – пусть вдохновит и нас всех такой же решимостью и таким же мужеством!

России не в первый раз переживать тяжелые времена: весь исторический путь ее исполнен великого труда и подвига. Она спасла не только себя от врагов, но и другие народы, – даже всю Западную Европу. Должны помнить и враги наши, сколько добра Россия сделала и для них, сколько и за них пролила крови своей…

И нынешнее дело России – правое дело; поэтому веруем и надеемся, что Господь и теперь, как и ранее, увенчает победой русское воинство, ибо не в силе Бог, а в правде Он!

Нашими союзниками всегда бывали угодники Божии, просиявшие в земле русской: примеров этому в нашей истории очень много. Верим и надеемся, что и Покров Божией Матери будет распростерт и ныне, как и прежде над нами, и что и теперь, как некогда в Византии, во Влахернском храме, Она будет простирать Свои молебныя руце за нас и покрывать нас Своим честным омофором!

Наши предки-язычники, идя на войну, говорили: мертвии срама не имут; мы же можем к этому прибавить еще одну черту: срама не имут, но еще и венчаются венцами мучеников, и молитва всей Церкви за них! Я вчера уже послал в Св. Синод и в Госуд. Совет заявление, что остаюсь здесь – на Божественной страже, пока не закончатся военные действия; о сем и вам всем заявляю.

Итак, прочь уныние, прочь печаль и воздыхание! Аще благая восприяхом в жизни нашей, злых ли не стерпим, – скажу вам словами многострадального Иова. Пусть будет нашим кличем и теперь, как и всегда: с нами Бог, разумейте, язы́цы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Николай, архиепископ варшавский

Большинству так примелькалось это название, что мало кто вдумывается в его внутреннее содержание; но красный крест, который видишь на груди, всегда напомнит о высоком служении милосердия и вызовет мягкое, благодарное чувство. Русская сестра милосердия, принявшая свое боевое крещение еще в осажденном Севастополе, еще тогда оставила благодарную память и удивила общество бескорыстным тяжелым самоотверженным подвигом. И с тех пор мы видим ее на своем высоком посту всегда и везде, где есть человеческие страдания, и где эти страдания может облегчить помощь женщины – внимательная, участливая, умелая. Наш серый, но чуткий сердцем солдат по достоинству оценил деятельность «милосердных сестриц» и сравнивает их с своими ангелами-хранителями. И этот отзыв нельзя назвать преувеличенным.

Мысль применить женский труд на самом поле сражений принадлежит Великой Княгине Елене Павловне и была впервые осуществлена ею при помощи Н. И. Пирогова в Крымскую войну. Таким образом, пальма первенства в этом деле принадлежит России и старания немцев доказать, что мисс Нейтингель с 37 сестрами милосердия была первой ласточкой в воюющей армии – напрасны.

Сведения о деятельности мисс относятся к началу 1855 года, а между тем, Крестовоздвиженская община, получив в октябре 1854 года Высочайшее приказание готовиться к отъезду, в ноябре уже находилась на театре войны. Посылая сестер милосердия на поле битвы, покойный Н. И. Пирогов предполагал передать им не только уход за ранеными, но и контроль перевязочных пунктов и материалов. Знаменитый хирург считал, что женщины, с присущим им тактом и независимостью от служебных условий, могут принести огромную пользу, раскрывая и предупреждая отвратительные злоупотребления тогдашней администрации. И надежды Н. И. Пирогова не обманули его.

Мысль привлечь женщин к делу касающемуся армии, встретила вначале сильный отпор в военных сферах. Главнокомандующий князь Меньшиков опасался водворения в госпиталях любовных интриг и безнравственности, вследствие постоянного присутствия в них женщин. Но вскоре все противники этого новшества убедились в ошибочности своих предположений.

Крымская война доставила много случаев убедиться в пользе женщин в деле ухода за ранеными на поле битвы. Правда, дело, тогда еще новое, не могло быть сразу хорошо организовано, и средств было мало. Тем не менее, русская сестра милосердия с честью вышла из этого тяжелого испытания. В русско-турецкой войне 1877 г., во время боксерского восстания в Китае в 1900 году, наконец, в русско-японской войне 1904–1905 гг. сестры милосердия сыграли выдающуюся роль.

«Стоя в лужах на коленях пред больными, наши сестры милосердия подавали посильную помощь, в которой они сами нуждались… И так они трудились денно и нощно. В сырые ночи эти женщины еще дежурили, и, несмотря на свое утомление, не засыпали ни на минуту, и все это под мокрыми насквозь палатками. И все такие сверхчеловеческие усилия женщины переносили без малейшего ропота, с спокойным самоотвержением и покорностью. В доказательство полного самозабвения сестер при оказании помощи, следует сказать, что десять из этих женщин не выдержали госпитальной заразительности и сами поплатились жизнью… Обращение их с страждущими было самое задушевное, и вообще, все действия сестер при уходе за больными, сравнительно с поведением госпитальной администрации, должны быть названы не иначе, как благородными».

Так характеризовал первых сестер милосердия Н. И. Пирогов. «Сестры милосердия, – пишет «Вестник Красного Креста» в майской книжке за прошлый год, – с самого основания Общества Красного Креста всегда составляли его гордость, его лучшее украшение. Именно они подняли репутацию сестрицы на недосягаемую высоту. Они подали пример всей европе, как женщина может нести деятельную помощь и ласковый уход в самый ад смерти, в действующую армию».

Настоящая война наша с немцами так огромна, в ней принимают участие такие массы войск и боевая деятельность их достигает таких высот напряжения, о каких мир доселе не знал. Число жертв ее и сейчас велико, а ведь война только в начале. Сколько же будет их дальше, с развитием военных действий во всю ширь миллионных армий и с нарастанием экстаза борющихся не на жизнь, а на смерть? Для каждого ясно поэтому, как много потребуется в госпитали, лазареты и перевязочные пункты сестер милосердия. С уверенностью можем сказать, что русские женщины внесут в это великое дело все силы благороднейшего существа своего, свою чистую душу и горячее сердце, и с любовью окажут помощь истекающим кровью в лазаретах и на передовых позициях наших войск во вражеских землях.

Не одна война требует высокого подвига «милосердных сестриц». При обширности нашего отечества и общей неустроенности, особенно в гигиеническом и санитарном отношении деревни, в каждый почти момент, какой-либо уголок России переживает общественное бедствие эпидемии, где смерть как косой косит народ, а вместе с ним и тех, кто соприкасается с этим народом, чтобы оказать ему помощь.

Поэтому и в год мира не прекращается работа сестер милосердия в госпиталях, в борьбе с чумой и холерой, в питательных пунктах и столовых за кормлением голодающих. Да и там, где нет временных общественных бедствий, разве все больницы и госпитали не полны стонов от всевозможных видов страданий. И везде сестра милосердия вносила в свое христианское служение дух самоотвержения, дух милосердия и кроткого сострадания, чувство преданности долгу и свою умелость, и опыт.

Физически тяжелый труд сестер милосердия, требующий большого напряжения нервных сил, вечное чувство ответственности за благополучие и самую жизнь больного, часто чередующиеся бессонные ночи дежурств, наконец, собственные заболевания, зачастую полученные от больных же в госпиталях и командировках, все это тяжело отражается на здоровье сестер, часто преждевременно утрачивающих трудоспособность. Еще тяжелее отражается, разумеется, на нервах и вообще душевной жизни вид постоянных, острых страданий…

Что же получают эти самоотверженные труженицы за то, что жертвуют сострадательной любви к ближнему свои лучшие годы? В нормальном уставе общин сестер милосердия прямо сказано: «бескорыстие является первым условием ее христианского служения». Действительно, кроме пищи и стола, на все личные мелочные расходы дается лишь самая ничтожная сумма, во многих не превышающая 3–5 р. в месяц. Денежного вознаграждения за труд никакого не полагается, воспрещается даже принимать подарки от больных, безразлично – будь то бедняк или миллионер. Такая постановка дела требует подвига, требует возвышенных душ. Дать жалованье сестрам, может быть, действительно, значит развенчать их, лишить институт «сестер» самого дорогого внутреннего смысла, заменить подвижниц наемницами. Но нужно, во всяком случае, так обставить сестру милосердия, чтобы она не нуждалась в необходимом, а главное, надо обеспечить этим труженицам покойную старость и приют на случай преждевременной потери трудоспособности.

До последнего времени пенсионное обеспечение сестер милосердия было ничтожно; наибольший предел пенсионного обеспечения 200 руб. в год, т. е. 16 р. с копейками в месяц, не соответствует современной расценке предметов первейшей необходимости. Но и эта пенсия назначалась не всем сестрам, прослужившим определенное число лет – 25, а только штатному комплекту их, не свыше 3000 чел. Наконец, прослужить 25 лет изо дня в день, из года в год, видя все одни страдания и чувствуя себя навсегда прикованной к постели больного, – не многим под силу. Сестра с обыкновенным средним здоровьем, по отзыву опытных лиц, при сердечном отношении к делу, такого срока выдержать не может.

В настоящее время этот вопрос, если уже не разрешен, то близок к окончательному разрешению. Полный оклад пенсии сестрам милосердия повышается до 300 руб. в год, ограничение числа получающих пенсию определенным комплектом отменяется и устанавливается назначение пенсий и за более короткие сроки при утрате здоровья на службе Красному Кресту. Так как некоторые общины Красного Креста расположены в отдаленных и малокультурных местностях, то работа в таких условиях будет обставлена известными служебными преимуществами.

В связи с улучшением служебных условий и положения сестер милосердия, стоит и другой вопрос – о том, чтобы поднять требования для поступающих в общины, значительно пониженные в последние годы в виду большого спроса на труд «сестриц» и совершенно необеспеченного их положения. В 1912 году главное управление Красного Креста установило и разослало в общины подробные программы по всем предметам учебного курса, обязательным для подготовки сестер в школах общин. Программы эти в общем ниже, чем для поступления на курсы фельдшериц, но они шире того объема, который соответствует настоящему уровню испытуемых в общинах; они тяжелы для того состава, которым теперь, во время войны, комплектуются; в данное время требуется такое огромное число сестер милосердия, что тут уже не до программ.

Вообще же необходимо принять меры к тому, чтобы и в общины притекали силы более интеллигентные и образованные. Степень научной подготовки, интеллигентности и воспитания женщин, поступающих в общины, должна быть выше, чем это на практике является теперь. Для того прежде всего необходимо общественное содействие, хотя бы, например, широким распространением чрез печать сведений о настоящих лучших условиях материального обеспечения, в особенности пенсионного, сестер милосердия, а затем увеличение числа мест, где возможна подготовка – научная и профессиональная, для поступления в общины.

Недостаток притекающих сил в заметной дозе зависит от неизвестности тех условий, при которых возможна подготовка для поступления в общину. Особенно это нужно сказать относительно средних и мелких провинциальных городов, но отсюда чаще всего и выходят идейные труженицы. Главному управлению Красного Креста полезно было бы рассылать по женским средним учебным заведениям особые программы, где бы указывались подробно условия поступления и прохождения службы в общинах сестер милосердия.

Устраиваемые в настоящую войну по всем значительным городам курсы для подготовки сестер милосердия, нужно признать лучшим средством пополнения состава. Курсы желательно часто устраивать не только в годы особого спроса на работу сестер милосердия, во время войны и общественных бедствий, но и в мирное время, во время здорового и нормального течения общественной жизни.

Кир. Тихомиров

По Высочайшему повелению покойного Государя Александра III, а также и другим условиям, мы начали возвращаться к истинно церковному стилю и в церковном зодчестве. Посмотрите на петроградские храмы, выстроенные за последние тридцать лет: это вовсе не то, что прежние столичные храмы в стиле рококо и ампир. Теперь вы встретите там и стиль эпохи Алексея Михайловича – поднятую центральную часть церкви с пятью главками, и стиль, особенно излюбленный в XVI-м и в начале XVII-го века – пять толстых куполов на прямоугольном ящике с тремя апсидами, и подражание гениальному храму Василия Блаженного в Москве, и стиль Нарышкинский, таковы церкви: 1) Покрова на Боровой, Скорбящей на Стеклянном, Троицы на Стремянной, 2) Ново-Афонское подворье, 3) Воскресения на Крови, и отчасти Андреевское подворье на Песках, 4) новая церковь на Смоленском кладбище. На Волыни в г. Овруче восстановлен из развалин и расписан храм XII века св. Василия Великого в точном подобии своей первоначальной постройки; затем, выстроен в Почаевской Лавре теплый Троицкий собор – подражание Троицкому собору Сергиевской лавры (начало XV века), но вчетверо обширнее своего оригинала. Постройки эти выполняет талантливый современный архитектор А. В. Щусев, которому принадлежит и проект храма на Куликовом поле в стиле современном событию (1380 г.). Псковской архитектуры, – и новосозданный Великой Княгиней храм при Марфо-Мариинском приюте в Москве. Проекты эти удостоились Высочайшего одобрения. Однако во всех многочисленных на Руси новых храмах древнего стиля недостает того, что составляет главную красоту церковную, – недостает настоящего русского иконостаса. Вот об этом-то предмете и желал бы я побеседовать.

Принято думать, что в истории все усовершенствуется, но не отрицают и того, что некоторые отрасли искусства представляют собой пока заметные исключения из этого правила (для меня лично – весьма сомнительного). Таково искусство ваяния, бывшее при язычнике Фидии на большей высоте, нежели в средневековой и современной Европе; таково же и искусство зодчества, которым классическая, а отчасти и христианская древность, превосходит современную новизну и притом не только в области красоты, но в некоторых случаях и в области технической. – Искусство церковное в России возвышалось в своем правильном росте от древнейших времен до времен Петровых, когда начался его упадок, продолжавшийся до прошлого царствования. Поэтому, высшим завершением (кульминационным пунктом) церковного искусства – зодчества, живописи и церковной утвари является XVII век, и он-то должен быть учителем иконописцев и архитекторов. Сколько нам известно, и ныне великий Васнецов держится такого убеждения и следует ему «фанатически», как выражаются о нем современные художники.

Мы не хотим сказать, будто история нашего церковного искусства имела характер безусловного усовершенствования во всех отношениях, и что произведения русской архитектуры и живописи XVII века во всем превосходят Византию; еще далее мы от мысли о том, будто XVII век не подлежит дальнейшему усовершенствованию; но в этом именно веке временно приостановилось или, вернее, было подавлено органическое развитие тех форм живописи и зодчества, которые внушались благоговением (религиозным энтузиазмом) православного общецерковного чувства и общецерковной мысли. Эти же формы были и национально-русскими, но не в том смысле, чтобы народность наша положила свой мирской отпечаток на христианскую идею, как это было в западном мире, – а в том, что русское сердце, как это уже замечено современными художниками, сумело воплотить в краски и камень ту святую настроенность примиренного покорного умиления, которое давалось христианам Востока только на высших ступенях духовной жизни и поэтому не могло так широко отразиться на произведениях их искусства.

Итак, XVII век нашей истории должен быть прямым руководителем нашим в церковной живописи, архитектуре и особенно в самом внутреннем убранстве храмов, над чем особенно много потрудился православно-русский гений. А трудился он за это время более всего в названной области искусства над устроением иконостасов, чего современное церковное строительство, к сожалению, еще не переняло, хотя оно и старается быть церковно-национальным.

Гонение на иконостасы началось у нас вместе с гонением на стенную живопись (получившую теперь вновь право гражданства), а может быть и немного попозже. Против стенной живописи был даже издан Высочайший указ при Потемкине, в царствование императрицы Екатерины Второй: роспись храмовых стен признали «неблагоговейною» и приказали ее замазывать и заменять отдельными иконами в рамах; так устроены все столичные церкви, кроме самых новейших.

Иконостасы еще со времен Петровых, а особенно с начала XIX века, стали постепенно приближаться к характеру костельных запрестольных орнаментур. Католичество, эта религия подделок, не очень любит священные изображения, но любит огромнейшие около них рамы и орнаменты. Войдите в любой костел: за престолом нечто в роде современного петроградского иконостаса – сооружение в 3–4 квадратных сажени, и больше, но образ в нем собственно только один – иногда в полтора квадратных аршина; зато вокруг него – рама, другая рама, третья рама в виде пары колонн с каждой стороны, сверху корона в громадных деревянных золоченных лучах, сбоку – деревянные тиары, барабаны с римскими цифрами, обозначающими заповеди Моисея, затем – монстранция; атрибуты епископского сана, щиты с монограммами и т. д., и т. д. – словом, целый мебельный магазин, и все это вокруг одного небольшого образа.

Такую же бестолковую мешанину всяких орнаментов в стиле рококо представляют собой и наши иконостасы XIX-го века: частнейшее их сходство с костелом и отступление от православного стиля заключается в том, что они не простираются поперек всего храма, а занимают только центральную часть восточной стороны церкви, оставляя направо и налево от себя либо два слепых угла (собор Александро-Невской лавры, собор Почаевской лавры, храм Спасителя в Москве, собор святого Владимира в Киеве), либо, уступая место особым иконостасам приделов (что можете видеть едва ли не во всех больших храмах XIX-го и конца XVIII-го века), либо дополняя себя особыми, другого стиля иконостасами вроде фальшивых приделов (храм Воскресения на крови, Житомирский кафедральный собор до реставрации и мн. др.). Между тем, первое свойство настоящего православного иконостаса то, что он непременно простирается от северной стены церковного здания до южной, а если имеет боковые алтари, то они помещаются в восточных апсидах здания: в иконостасе вместо некоторых икон устраиваются двери или арки, ведущие в новую церковку со своим иконостасом и алтарем. В этом отношении Исаакиевский собор сохранил православное предание. Жаль только, что из подражания костелам в нем расписаны потолки, на которых ничего не видно, а огромные светлые стены стоят совершенно голые, напоминая собой быки под Николаевским мостом.

(Окончание следует).

Архиепископ Антоний

Поступив в университет вольнослушателем, Макарий, под влиянием панны Ядвиги забыл об аттестате и всецело погрузился в подпольную деятельность революционных кружков студенчества. Вскоре он сделался желанным их членом. Еще бы! По пылкости и кипучести своей крови, да еще чаруемый глазами панны Ядвиги, он исполнял самые трудные и опасные поручения главарей кружков, которые, конечно, охотно пользовались услугами «простеца» семинара… Знакомиться с тайной полицией и жандармерией, кому приятно, тем более полякам и евреям, из которых состояли главари кружков, а тут такая удобная русская мишень! Если какой-нибудь Макарий Климовский попадется в руки полиции и прогуляется в «места не столь отдаленные, но очень прохладные», – велика ли печаль для поляков и евреев: на его место явятся еще другие простаки, а инородцы, между тем, делают свое дело…

Прогуляться в «прохладные места» очень скоро пришлось бы Макарию Климовскому, ибо он действовал по-русски – открыто и сгоряча, но на его счастье события времени, когда он явился игрушкой в руках врагов России, повернули дело в другую сторону.

Под влиянием несчастливой для нас японской войны, начались смуты в империи. Сначала волнения в войсках, отправляемых на дальний восток, постыдные для нашей ранее славной, победоносной, и на весь мир прославленной своей выносливостью и терпением армии, переходившей при самых неблагоприятных, мало того – невыносимых условиях Альпы, Балканы и среднеазиатские степи, а теперь вдруг проявившей себя требовательной и неженкой; рабочие стачки, забастовки в почтовых учреждениях и на железных дорогах вызвали необходимость во что бы то ни стало, хотя бы даже невыгодно и бесчестно для непобедимой дотоле России, прекратить войну, чтобы начать внутренние преобразования… И война была прекращена тогда, когда военные силы России на востоке увеличивались, и к командованию был наконец призван достойный наследник славы Суворова, Кутузова и Скобелева – генерал Линевич, а силы японцев истощались. Что делать? Такова судьба России – оценивать лучших сынов своих тогда, когда все или почти все уже потеряно… Как бы то ни было, Портсмудский мир развязал руки правительству. Начались преобразования... Появился знаменитый манифест 17 октября об учреждении русского парламента (сколка с иноземных образцов!) – Государственной Думы… Думалось, начнется успокоение!.. Увы, этим был дан козырь в руки революционеров и инородцев, отогревшихся на груди Руси.

«Свобода! Конституция!.. Конец самодержавию!» – послышался на улицах и площадях наших городов и даже сел их нестерпимый для русского уха гортанный говор. «Обнимемся, граждане!».

Эти крики были бы только разве смешными (ибо в манифесте царском ни словом не упоминалось о сложении с себя Царем самодержавия), если бы «граждане» – поляки и евреи (последние особенно!) не поспешили произвести чуть не во всех городах империи враждебные правительству манифестации с «красными тряпками», т. е. революционными флагами. В Киеве, где учился Макарий Климовский, эти манифестации были особенно нестерпимыми. Слова: «свобода», «республика» стоном стояли в воздухе. И надрывали грудь над этими словами, конечно, евреи и поляки. Рвались царские портреты, унижалась Русь… На ее место выступали и правили свой «шабаш» другие народности…

Но, слава Богу! Скоро опомнились русские люди и вступила в свои права «контрреволюция» по-русски. Инородцы, после нескольких дней засилья над городом Владимира Святого и Богдана Хмельницкого (их памятники свидетельствуют об их правах на Киев), принуждены были прятаться по домам… Русь показала себя!..

Макарий Климовский в день криков: «Свобода, конституция, долой самодержавие!» был как в чаду. Он тоже носился с «красными тряпками» и пел революционное: «Вставай, пробуждайся рабочий народ...». Но он никак не предвидел того, что это поведет к надругательству над Царем. Он, как внушали ему его учителя, думал, что Царь – мученик засилья бюрократии и рад освободиться от него… Но когда инородцы стали разрывать царские портреты, русское сердце Макария Климовского дрогнуло и он остолбенел… Затем сразу ожесточился против своих учителей:

«А, вот к чему все это велось! – стал рвать на себе волосы Макарий. – Так вы меня обманывали, говоря, что чтите Царя так же, как все русские, а идете только против бюрократического строя… И я вам верил! И я вам служил!». Макарий в ужасе вырвался из толпы, над которой властвовал какой-то господин с характерным лицом восточного типа и изогнутым крючковатым носом, и зашагал по улицам Киева.

Макарий, в порыве охватившего его стыда и раскаяния за соделанное, направился не разбирая дороги в Киево-Софийский собор, и там, не глядя ни на кого, упал, обливаясь слезами, перед ракой со святыми мощами своего небесного покровителя – священномученика Макария… Долгое время лежал он на холодном чугунном полу, каясь в своем грехе перед Русью и прося прощения у замученного врагами ее святителя… Затем встал, и не прикладываясь к св. мощам (он считал себя этого недостойным), отправился в Златоверхий Михайловский монастырь. Там он с теми же слезами упал перед ракой св. великомученицы Варвары, гречанки по происхождению и подвигам, но ставшей по неисповедимым судьбам Божиим защитницей и покровительницей Руси, Св. Владимира и через ряд веков сроднившейся с ней… Из Михайловского монастыря Макарий прошел по Владимирской горке к памятнику св. Владимира и здесь, с особым чувством глубокого сожаления о содеянном, просил прощения у первоначальника русской православной самобытности. У памятника кн. Владимира Макарий просидел до позднего вечера, содрогаясь о событии в Киеве, и уже тогда только отправился на квартиру с целью завтра же примириться с оскорбленными им Церковью и своей духовной средой через исповедь у духовника и Св. Причастие, если Господь его к нему допустит.

Вечер был свежий, но светлый, лунный… Деревья уже пожелтели, но листья их еще не облетели и золотились в лунном свете. Сады дышали тонким ароматом поздних цветов. Движение на улицах прекратилось, и они стояли белой щетиной в городе, облитые серебряным светом вечера, сумрачные и смущенные дневным происшествием… Особенно сумрачным показался Макарию памятник воссоединителю Малороссии с Великою Русью – Богдану Хмельницкому. Казалось, великий гетман казацкий готов был дать шпоры своему коню, слететь с пьедестала и ринуться на новых врагов Руси – разрушителей его дела…

«Чуйте, вы, ляхи, евреи и изменники русские! – чудился Макарию, когда он проходил мимо памятника Богдана, грозный голос славного запорожца. – Еще сильна эта булава, с которой я прошел «огнем и мечом» Польшу от края и до края, и вернул отчизну Руси… Еще звучит в ней победный клик моих богатырей-соратников: «волим под Царя восточного!», когда я простирал ее перед радой Переяславской… И не на то держит ее рука моя здесь, в Киеве, чтобы он перешел под власть врагов Руси… Я на то здесь, чтобы грозно и честно держать, и являть миру ее святое имя!.. Слушай и ты, слуга ляхов, изменник Климовский, что станет говорить тебе эта булава!»

И почудилось Макарию, что повернулся к нему конь Богдана и потрясла рука гетмана булаву и послышался звон ее:

«Волим под царя восточного!.. Да будет единая Русь и да сгинут враги ее!..»

И почудилось ему еще, будто вонзились шпоры сапога гетмана в чугунные бока коня и взвился он высоко на дыбы и ринулся с пьедестала… И как в поэме Пушкина «Медный всадник» поскакал Петр Великий за Евгением, так бросился молнией к Макарию гетман Богдан Хмельницкий…

И упал в беспамятстве на плиты тротуара Макарий Климовский…

Он очнулся в больнице и первое, что увидал его взор, было склоненное к его лицу скорбное лицо отца его.

– Макарий, сын мой… очнулся… слава Богу! – услышал блудный сын радостные всхлипывания о. Александра.

Но Макарий ничего не отвечал. Он был еще очень слаб от пережитых потрясений и не мог говорить. Он только слабо пожал руку отца и вскоре опять забылся…

Однако молодые силы взяли свое: Макарий стал понемножку поправляться. И когда он поправился настолько, что мог свободно разговаривать, он первым долгом попросил отца прочесть евангельскую притчу о блудном сыне. Отец, конечно, охотно исполнил желание сына и когда дошел до слов: «А о том надо было бы радоваться и веселиться, что брат твой был мертв и ожил, пропадал и нашелся», – Макарий, схватив руку отца и целуя ее, сказал:

– Да, вот, отец, и я был мертв и ожил, пропадал и нашелся. Радуешься ли, отец?

– Радуюсь, – со слезами ответил о. Александр.

– Исповедуй же меня, как иерей Божий, и причасти Св. Таин во отпущение греха моего великого.

– Не лучше ли здешнего духовника пригласить? Как-то неудобно, или, как бы так сказать, не принято отцу исповедовать сына…

– Но ведь и не возбранено уставом Церкви. А я тебе, как отцу, болеющему за меня, хотел бы принести свою исповедь… Ты должен знать все…

О. Александр подумал и отправился к больничному священнику… Тот тотчас же, по объяснении обстоятельств дела, разрешил взять о. Александру из больничной церкви дароносицу.

Макарий чистосердечно объяснил отцу все, что произошло с ним со времени знакомства с семьей Свентицких и особенно остановился над своим увлечением революционными задачами и над вразумлением его надругательством поляков и евреев над царским изображением, и последующим наказанием грозного признака восстановителя великой Руси – гетмана Богдана Хмельницкого.

– Кто Бог велий, яко Бог наш, Ты еси Бог, творей чудеса! – возводя очи к небу, воскликнул о. Александр. – Итак, сын мой Макарий, ты будешь снова готовиться в Академию, а средства на содержание в ней я тебе дам, ибо теперь тебя туда на казенный счет уже не примут… Рассчитываю, что ты поддержишь род Климовских и, не ища славы и карьеры, явишься заместителем моим в Крутых Горах, – обратился к Макарию о. Александр.

– Прости, отец, я все-таки разобью твои надежды, – волнуясь, ответил сын. – В Академию я буду готовиться и надеюсь поступить в нее, но заместителем твоим в Крутых Горах, увы! не буду… Я поступаю в монахи – таково мое неизменное решение, хотя бы я и губил тебя им…

Макарий трепетал, что его ответ убьет отца, но идти против охватившего его желания и требования совести не мог. Но Макарий ошибся… О. Александр перекрестился широким крестом.

– И слава Богу, за твое решение сын мой!.. Род Климовских начал свое служение Церкви православной в качестве пономарей и причетников, кончает в высшем – апостольском сане епископов… ибо я верю и убежден, что ты будешь епископом… Это ли не слава и гордость для рода Климовских!

И с любовным шёпотом, наклонившись к сыну, коварно спросил:

– А панна Ядвига?..

– А разве она меня любила, – улыбаясь ответил Макарий, – она играла мною, старалась сделать из меня орудие для вожделений поляков… Если бы я и остался в «мире» я более никогда не поверил бы полячкам, как обольстительны они ни были бы. Но я в «мире» не останусь, – ответил Макарий…

Священник Влад. Успенский

V. О моих посещениях сельских приходов епархии

Братие, очень прошу вас внимательно отнестись к моей просьбе, которую я постараюсь изложить в настоящем письме. Дело в том, что от вашего отношения к этой моей просьбе зависит весь, так сказать, тон моих поездок по епархии, и отношение ко мне вашей и моей паствы.

А мне, конечно, хотелось бы быть для нашей общей паствы только тем, что я из себя представляю, – т. е. служителем Церкви Христовой, проповедником слова Божия, слугой Христовым.

Между тем, около меня при моих проездках создается какая-то непонятная, ненужная и очень вредная для дела толкотня. Едет архиерей, как какое-то «начальство», всех или очень многих беспокоит; для этого «начальства» нужно очень много лошадей, много «свиты» и пр., и пр. В конце концов, прихожане переживают какое-то почти головокружение при архиерейском посещении от многих хлопот, а маленькое назидание, которое они получат, они больше чем наполовину растеряют, пока без толку хлопочут над встречей и проводами архиерейскими.

Очень прошу, братие, ничего подобного для меня на будущее время не устраивать. Я буду всегда ездить только вдвоем или втроем. Никогда большой свиты мне нужно не будет. Со мной будет только один священник и один диакон или иподиакон. Больше мне ничего не нужно! И прошу, чтобы ко мне больше для поездок никто и не пристраивался. Четвертый сопровождающий должен быть только местный благочинный. И только, и не более! И лошадей лишних для меня не нужно, чтобы напрасно никого не беспокоить. А так как я почти в каждом селе совершаю какое-нибудь богослужение и даже литургию, а поэтому и езжу очень тихо, то даже в крайнем случае могу ограничиться лошадью священника.

Если кто-нибудь предложит свою заботу о моих удобствах, – то с благодарностью и любовью готов принять его услуги, но пусть это будет дар любви христианской, а не тяжелая повинность… Таким образом, заботу о моем передвижении по епархии я всецело возлагаю на приходских священников, а не на полицию. У полиции много своего дела, а наше церковное дело пусть останется только церковным и пусть, любя св. Церковь и доверяя своим пастырям, паства позаботится и о своем архиерее.

***

Как же готовиться ко встрече архиерейской? И нужно ли готовиться? – Судя по предыдущим строчкам, можно подумать, что никакой встречи и не нужно, что всякое приготовление к приезду моему совершенно излишне…

Нет, – это не верно. Усерднейше прошу моих сотрудников-пастырей очень внимательно приготовляться ко встрече архиерея, – и не только, конечно, меня, но и всякого другого, приветствие которого именем Божиим вам Господь приведет получить. – По моему мнению, пастырь должен сделать для этого следующее.

Он должен сказать несколько проповедей на следующие темы:

1) о послании апостолов на проповедь; 2) об учреждении св. иерархии и ее значении для спасения; 3) об епископов и пресвитерах, как руководителях паствы в духовной жизни; 4) указать, как нужно встречать архиерея, в связи с толкованием слов Христовых «кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, Тот принимает Пославшего Меня».

Вот в этом и должно заключаться приготовление пастыря к приему архипастыря. Тогда прихожане такого ревностного священника сознательно и радостно будут ждать своего архиерея, а не будут из себя представлять бессознательного стада, не отдающего себе отчета, какое отношение архиерей к нему имеет.

Кроме того, священник должен, так сказать, и практически подготовить свою паству к приему епископа. Он должен сказать архиерею, нет ли больных в его селе или поблизости, которые хотели бы видеть архиерея, но по болезни не могут; нет ли сомневающихся в вере или переживающих тяжелое горе, с которыми архиерей мог бы побеседовать и вразумить или утешить.

Вот если приход будет так подготовлен к встрече своего епископа, то его посещение будет иметь значение для дела Божия, а не будет только источником хлопот, мало для кого понятных.

Прошу, братия, вашей Христа ради помощи мне, чтобы мои объезды епархии и имели такое значение, и чтобы нам всем не терять напрасно ни времени, ни сил, и все, полученное от Господа, хотя бы и один талант, не зарывать в землю, а по возможности отдать его Господу.

***

Еще небольшое приготовление ко встрече архиерея должно быть у священника приходского, когда он ожидает архиерея. Он должен во имя Божие проверить свою деятельность и честно указать архиерею все слабые стороны жизни своего прихода. Я в этом случае предполагаю действительно пастыря доброго, душу свою отдающего великому служению своему. Такой пастырь, обыкновенно, всегда собой недоволен, и всегда работает над собой, и не перестает и сам учиться, и других учить. Пастырь же собой довольный, тот пастырь, который все знает и ничему не учится – это тип легкомысленного пастыря, который о духовной жизни не имеет и понятия и никогда не бывает духовным отцом своего прихода. С таким пастырем, обыкновенно, и говорить не о чем; духовные запросы его не интересуют! Какое ему дело до миссии? Какая ему нужда заботиться о проповеди? – У него нет ни запросов, ни недоумений!

Итак, прошу пастырей, при приезде через их приходы, указывать мне все «неоконченное», чтобы вместе и начать это исправлять.

Епископ Андрей

Способ оживления полуокоченелых пчел

Пень, совершенно умолкнувший или отвечающий на стук по улью едва уловимым шелестом крышек, нужно немедленно, по осмотре омшаника, унести в теплую (не менее 18°) комнату. Если этот пень в омшанике будет стоять в верхнем ярусе, то его легко снять, не потревожив соседей. Гораздо труднее вынимать пни с нижнего или среднего яруса, но во всяком случае и эту операцию нужно произвести как можно осторожнее, освещая лишь по временам место работы электрическим фонариком, ибо на постоянный свет будут вылетать из других ульев потревоженные пчелы. Постукивая и прислушиваясь к летку принесенного в комнату улья, следует окончательно выяснить себе степень его неблагополучия, а затем немедленно подать ему скорую и разумную помощь. Если пчелки еще жужжат, хотя бы даже и очень слабо, нужно отодвинуть заставную доску и те крайние соты, на которых не сидит муха, вынуть один из них, что почище, налить в ячейки (конечно, по одной стороне сота) тепленькой медовой сыты и вставить его в середину гнезда непосредственно близ голодающих пчел. Бедняжки не заставят себя долго ждать, немедленно примутся за еду и, пользуясь комнатной теплотой, также немедленно разнесут живительную влагу своим злосчастным подругам. Если оголодавшие пчелки не выкопляются наверх рамок и не вылетают на свет, можно оставить гнездо на некоторое время открытым, в противном случае гнездо следует опять сдвинуть, удалив из улья непокрытые мухой соты, но не закрывая покрышки. При таких условиях комнатная теплота проникнет во все углы улья и начнет согревать полуокоченелых от голода и холода пчелок. Хорошо еще сделаем, если при этом закроем оконные ставни и зарешетим леток, чтобы предохранить пчел от напрасного разлета. Через час-два, почувствовав внешнюю теплоту и подкрепив себя тепленькой сытой, пчелки оживут и начнут энергично гудеть; вот в это время уже можно дать им и больше корма, и даже в кормушку, вставляющуюся вместе с рамкой в середину гнезда или непосредственно близ гнезда, что еще лучше. Кормушка такого рода изображена у меня на рисунке В-2 (Табл. 4) под буквой И, в нее свободно входит стакан жидкого меда. Само собой разумеется, что жидкий мед в кормушке покрывается продырявленным поплавком или нарезанной соломкой, в противном случае, много потонет в нем пчелы. Если спасаемые пчелки достаточно еще сильны, они скоро (через 2–3 часа) унесут весь мед с кормушки, тогда можно им еще дать стакан сыты; если же пчелки слабы, они будут брать медленно, в продолжении целой ночи и даже дальше; вот в этом последнем случае больше одного стакана сыты им давать нельзя.

Удостовериться в том, как скоро пчелки будут выбирать мед, можно и не раздвигая гнезда, для этого стоит лишь продеть сухую палочку через дырочку, просверленную в верхней планке кормовой рамки; палочка эта, пройдя через дырочку, остановится на дне кормушки, вынув ее затем, можно увидеть сколько осталось еще меда. В случае надобности в эту же дырочку вставляется стеклянная леечка с длинной рулочкой, и наливается в кормушку жидкая медовая сыта; как видите, и эту операцию можно проделать, не раздвигая гнезда. Как только, в дырочке миновала надобность, ее немедленно закрывают пробочкой. Снабдив оголодавший пень двумя-тремя стаканами сыты, нужно его отнести в омшаник и иметь над ним неослабное наблюдение вплоть до общей выставки пчел на точок; рамку же с кормушкой можно в нем и оставить до поры до времени.

Иначе поступают, когда пень совершенно умолк. В этом случае следует немедленно разобрать гнездо рамку за рамкой и внимательно рассмотреть: живы ли еще пчелки. Если пчелы покрывающие рамки осыпаются при малейшем толчке или слабо держатся на сотах, случайно зацепившись ножками о края ячеек, причем много их совсем вползло в ячейки, если при этом и хоботки бедняжек не сложены на груди, а выпущены вперед – надежды мало на спасение. Однако вы все-таки пересмотрите все соты и постарайтесь найти матку; она умирает последней и, если при огревании в руке начнет шевелиться, точно так же, как и окружающие ее пчелки, можете поздравить себя со спасением хотя небольшой горсточки своих тружениц. В противном случае, т. е., когда и матка, вытянув хоботок, не подает признаков жизни – пень пропал; тогда остается только почистить его хорошенько, освободить соты от насевших и заползших в ячейки пчел, просушить их хорошенько на сквозняке и спрятать в сухое прохладное место, предварительно подкурив серой, чтоб не попортила вощину мотылица. Как же спасать пчел, еще не совсем погибших, сейчас расскажу.

В том случае, когда мы, развернув гнездо умолкнувшего пня, заметим, что пчелки еще живы, что некоторые из них еще шевелят ножками и усиками, – есть полная надежда спасти добрую половину злосчастной семьи. Вынутую рамку такого пня нужно спрыснуть из пульверизатора (см. Т. 5 рис. 31) тепленькой жидкой сытой и поставить на скамейку, вплотную придвинутую к умеренно натопленной печке, прислонив ее (рамку) верхней планкой к самой печке. Через минут 5–10, когда пчелки зашевелятся, рамку следует повернуть к печке другой стороной. Когда пчелки зашевелятся и здесь, рамку еще раз спрыскиваем и вешаем на особого рода открытую со всех сторон стоечку²⁰, чтобы воздух теплой комнаты мог охватить ее со всех сторон. Для того же, чтоб падающие пчелки могли опять подняться на рамку, дно стоечки заканчивается как бы корытцем, по стенкам которого пчелки свободно всползают опять на рамку. На скамейку возле печки можно сразу поставить 2–3 рамки, а затем постепенно переносить их одну за другой на стоечку; но для того, чтобы теплый воздух мог охватить их со всех сторон, рамки на стоечке придвигаются одна к другой не вплотную. Когда пчелы энергичным жужжанием покажут вам, что они уже отошли, и что не прочь даже полетать, рамки вставляются опять в улей, предварительно хорошо вычищенный и обогретый внутри нагретыми кирпичами. Убрав со дна улья осыпавшихся пчел, высыпаем их в корытце, спрыскиваем сытой и придвигаем поближе к печке; когда и здесь некоторые пчелки оживут, кладем поверх трупов несколько кусочков старой вощины на ребро, где и начнут собираться отживающие пчелки; конечно, здесь их немного будет, но все жаль выбрасывать и этих на погибель. Собравшихся пчелок переносим и оттрясаем в сложенный уже пень, снабжаем спасенную семью двумя рамками вощины с налитой в ячейки сытой, закрываем крышку улья, зарешечиваем леток и оставляем пень на некоторое время здесь же в теплой комнате, пока отжившие пчелки не приведут в порядок свои расстроенные дела. Матку, при разборке оголодавшего пчельника лучше всего разыскать и заключить для безопасности на время в клеточку, с двумя-тремя хорошо оправившимися пчелками, да и положить тут же на стоечку поверх рамок; когда же рамки будут собраны опять в свой улей, тогда и матку следует осторожно выпустить в середину гнезда. К вечеру цепь можно отнести в омшаник, а через дней пять опять подкормить, но уже через рамку с кормушкой и тоже в теплой комнате. Сильно обкармливать в это время пчел не следует, ибо кишечники их и без того теперь переполнены калом; при частом наполнении желудочка сытой может случиться преждевременное очищение пчел в гнезде, а то и еще хуже – в самом корытце с сытой. Два-три стакана сыты, для доживающих зиму пчел – за глаза довольно.

(Продолжение следует).

Диакон И. Лиснянский

Христолюбивый воин! Господь попустил быть великой войне русского народа с врагами православной веры и славян. Царь послал тебя идти на защиту родной земли русской и на освобождение православных племен, угнетаемых немцами. Тебя давно зовут туда, за австрийскую границу, во-первых, православные сербы, полоненные Австрией, в числе двух миллионов человек, а во-вторых, пребывающие под гнетом того государства, твои же русские братья, составлявшие прежде одно с нами государство и одну православную Церковь. Это малороссы, называемые галичанами и угроруссами. Они оторваны от России и от православия и вовлечены в еретическую униатскую веру, а те из них, которые принимают снова нашу святую веру православную, подвергаются гонениям и тюремному заключению. Им не дозволяют строить в Галиции православных церквей, не дозволяют иметь и православных священников. И вот они уже более шестидесяти лет ждут, со слезами ждут, – когда же придут их русские братья и освободят их от иноземного и иноверного ига? Они видели у себя наших русских в 1848 году во время Венгерского похода, и с тех пор их скорбная душа прилепилась к России, и они молят нас прийти и взять их под материнскую сень православной Церкви и под отеческую власть русского Государя. Видели эту любовь к нам наших братий их угнетатели, и сами нас дерзновенно вызвали нас на бой. Отныне пред нами две задачи: защищать Россию от нападения врагов и вызволить из-под их власти наших единоверцев и единоплеменников. Русский воин! Смотри, на какое святое, на какое великое дело призвал тебя твой Царь! Будь же достоин этого великого призвания, ибо сказано пророками: «Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением».

Как же быть достойным святого дела? Первое – иди на него с молитвой и с радостью, без уныния и без ропота. Ты – русский, ты – потомок праведных предков. Русские никогда не боялись смерти и не дорожили этой земной жизнью ради дела Божия; да, если и так Бог посылал смерть, то покорно подчинялись Его Святой воле, лишь бы не умереть без покаяния, не умереть в грехе.

Итак, если желаешь оградить себя от страха, от постыдной трусости и от уныния, то заранее обреки себя на смерть ради святой веры и Родины. Тогда ничего не будешь бояться, а сам будешь страшен для врагов и для самой смерти. Так и сказано о верующих христианах в службе св. Каллистрату мученику: «Прежде Твоея крестныя смерти, Господи, страшна бысть человеком смерть: ныне же человек бысть страшен для смерти». Не бойся смерти – это первое; не опасайся за участь твоей семьи – это второе. Бог и Царь не оставит солдатских сирот. Читай, что написал царь Давид в Пс.36: «Я был молод и состарелся, и не видел праведника оставленным и детей его просящими хлеба».

Третье тебе увещание: не слушай христоненавистных искусителей-бунтовщиков и не читай их прокламаций и газет; не верь их притворной волчьей жалости к солдату, через которую они стараются возбудить в душе твоей ропот на начальство, непослушание и нетерпение во дни лишений и скорбей. Эти люди ненавидят Россию и в душе презирают простой народ, желают ему погибели через всякие забастовки и бунты, а сами остаются невредимыми, прячась за спины простаков. Помни и сие четвертое наставление: храни себя в целомудрии и трезвости; вражеская пуля и бомба боятся неоскверненного блудом христианского тела и летят мимо него, как огонь в вавилонской печи не осмелился коснуться трех целомудренных отроков иудейских. Далее: не обижайся на резкое слово начальника, не завидуй успеху товарища, но радуйся за тех, кого прославит Бог, а себе славы не желай, а желай подвига для славы отечества. Во время битвы мысленно призывай Бога; перед битвой мирись со всеми, после битвы благодари Господа.

Друг! Господь с неба видит твою душу и ничему не попустит быть для нее неполезному, лишь бы ты сам не губил ее грехами и непослушанием. Итак, с покорностью Богу иди на святое дело и, если Он благоволит, возвращайся невредимым и победителем.

(«Вера и Разум»).

В старину сельское духовенство в большинстве любило заниматься около земли. И лишь только начинались весенние и летние работы, крестьяне-прихожане шли к «батюшке» за советом и руководством – начинать ли пахать и «выставлять» пчел или пообождать. И если священник и не устраивал тогда примерной, по правилам пчеловодной техники, пасеки, то все ж обычно он был более-менее опытным пчеловодом, а главное – «батюшка» в деревенском быту сливался, так сказать, с народной жизнью.

Занятие сельским хозяйством действительно может теснее сближать священника с прихожанами своими; общность внешних материальных интересов часто служит основанием к общению и нравственных. Входя в сношение с крестьянами по тем или другим сельскохозяйственным делам и нуждам, священник имеет больше возможности непосредственно наблюдать их жизнь, понятия, нравы, знает на себе, что они переживают при известных обстоятельствах. И священник всегда найдет возможность начать с прихожанином своим духовную беседу от самых обыденных предметов жизни и постепенно вводить в ум и сердце своего собеседника известные правила.

Психолог крестьянского труда – писатель (вышедший из духовного сословия) Глеб Успенский говорит: «У земледельца нет шага, нет поступка, нет мысли, которые бы не принадлежали земле. Ему невозможно оторваться куда-нибудь в сторону из-под этого ига земли...». (Соч. Глеба Успенского – Власть тьмы, IV).

И в настоящее время (до наступления войны) наше правительство призывало все интеллигентные сословия, в том числе и сельское духовенство, и школы, работать общими силами над улучшением и возвышением сельского хозяйства.

Нужен и добрый совет, и добрый пример!.. А для этого священнику-хозяину необходимо самому изучить и поставить у себя сельское хозяйство. Заменить ученого агронома сельский священник не может, но понять его и применить его совет к своему полю, саду, огороду, а применив у себя, растолковать темному люду деревенскому, он, конечно, может; между тем, как самый рядовой крестьянин с трудом поймет то, что скажет ему правительственный агроном.

Упомянем, что сельскохозяйственная жизнь нашего крестьянина, за последние годы привлекает к себе все большее и большее внимание. Падение урожаев, сокращение скотоводства, возрастание недоимок – все это вопросы, невольно заставляющие подумать о надвигающейся на деревню опасности.

Борьба с существующими тяжелыми условиями жизни земледельческого населения, во многих епархиях так или иначе начата, при содействии нашего сельского духовенства, и в некоторых случаях (при посеве, наприм., кормовых трав и введении в деревне плугов) достигла уже весьма существенных результатов; однако, таких районов, где экономическая деятельность правительственных агрономов вместе с сельскими священниками, охватив широкий круг потребителей земледельческой массы, успела окрепнуть и вылиться в правильно организованную форму, по настоящее время еще очень немного. Еще необходимы усилия для насаждения в деревне сельской культуры, для улучшения сельского хозяйства. Между сельскими священниками (и прочими членами ц. причта) есть неплохие пчеловоды, садоводы, и вообще знатоки хозяйства. Образцовые пасеки священников-«пчеляков» есть по разным уездам.

Какие же меры могли бы помочь введению в нашей деревне новых опытов по сельской культуре? Рекомендуемые лекции и чтения по сел. хозяйству об улучшении давно существующих земледельческих приемов, несомненно, полезные для развития и усовершенствования земледелия, без практики на первых порах едва ли помогут делу; в крайнем случае, они могут вызвать недоверие и сомнения. Очевидная тому причина – новость этих приемов, не предваренных самым опытом.

Итак, прежде чем рекомендовать и распространять новые способы по культуре хлебов и вообще по сел. хозяйству, необходимо, нам думается, самим священникам-учителям инициаторам проверить самим эти способы на деле, на примере.

Между мелкими отраслями сельского хозяйства пчеловодство занимает первое место по своей выгодности. И едва ли есть другое сельскохозяйственное занятие, которое можно было бы начать с такими ничтожными средствами. Основанием пасек нередко бывает какой-нибудь случайно найденный или случайно «пойманный» рой, от которого потом разводятся десятки и сотни пчелиных семейств. Чтобы члену ц. причта завести пчельник покупкой пчел, нужно сделать расход сравнительно ничтожный. Можно начать, наприм., с двух-трех ульев, а потом, при умении, пчельник пойдет сам собой, принося проценты от 25–30 % на капитал. Сельский пастырь всегда найдет время, чтобы рядом с своими занятиями заняться и пчеловодством.

«...Занятие пчелами, – пишет о себе один священник-пасечник, – имеет в моей жизни немалое значение и не только как лишняя доходная статья в скромном бюджете приходского священника, но и как далеко нелишнее звено в цепи, соединяющей меня с прихожанами. Ведь в приходе у меня не менее 10 заправских пасечников. И что это за народ? Добрые, честные, трезвые труженики, а потому, люди достаточные, словом, цвет и краса моего прихода и, благодаря пчеловодству, все мои близкие друзья… Общее дело сблизило нас, за ним скоро мы узнали друг друга и полюбили… А не будь этого, общего мной и ими любимого дела, легко могло статься, что эти добрые люди, по присущей всем дельным людям скромности, остались бы мной незамеченными и в своей пастырской деятельности, быть может я лишился бы тех преданных драгоценных помощников, каких имею теперь в них. Да и то сказать: человек ведь не машина, а трудов, слава Богу, немало!.. Устанешь и телом, и душой, отдохнуть захочется и поразвлечься! И не будь пасеки – один Бог ведает, – куда бы я пошел отдыхать и развлекаться! А теперь – как урвалась минутка свободная и бежишь к милым работницам – пчелкам. Отдыхаешь и наслаждаешься, да еще как!.. Глядишь, и не нарадуешься на мудрое творение Божие. А вокруг-то!.. Рай земной!.. Весной в тенистом саду стонущем от птичьего шума и гама, среди весенней музыки миллионов реющих в воздухе пчел, – что может быть приятнее и живительнее этих часов, проведенных в этом царстве жизни, тепла, света, благоухания и пышного ликования роскошнейшей природы? И поищите тогда человека счастливее иерея-пасечника...». (Журн. «Русский Пчеловод. Листок», 1894 г., № 6, стран. 180).

Да, кругом нас разбросаны щедрой рукой Творца большие сокровища. Нужно только не полениться собрать их себе; нужно только завести себе таких работниц, которые все эти богатства за малый уход за ними (работницами) соберут нам. Сокровища эти – медоносные растения, работницы – пчелы. С самого раннего утра и до ночи, с весны и до поздней осени будут прилежно работать эти неутомимые работницы.

Мы говорим о таком ведении пчеловодного дела, которое не требует ни особенного ухода, ни знания, – о простом пчеловодстве, ведущем начало с Рюрика.

Но вот лет 60 тому назад, ученый пчеловод Лангстрот в Америке, и один священник Дзержон, один за другим открыли рамочную систему, другие изобрели искусственную вощину, центробежку. Все это удесятерило доходность пасеки.

При чудесном насыщении голодного народа в пустыне, Божественный Спаситель сказал апостолам: дадите им ясти… Не звучит ли в этих словах вечный божественный зов и ко всем пастырям, – продолжателям служения апостольского словом и примером – послужить меньшим братьям, научив сельский мир, как ему умножить хлеб наш насущный…

Находясь во власти земли, наши поселяне ни на минуту не забывают, что они под Богом и в воле Его ходят. День за днем, вечером и утром крестьянину приходится ждать себе благословения свыше. Бросая семя свое в проведенные им борозды, земледелец отдает судьбу свою в руки Божии. Ведь, чтобы он ни делал, сколько бы поту ни пролил, главное дело зависит от Того, Который посылает тихий дождь и теплые росы, Кто солнечным светом вызывает к жизни зернышко...

Народ – пахарь. Этим сказано все, что можно сказать о русском народе. В этих двух словах психология, история, прошлое, настоящее и будущее русского народа. И наши крестьяне любят землю, они трудолюбивы, терпеливы в лишениях, неизбежно связанных с жизнью земледельца; но у последнего мало научных знаний, и потому сельское хозяйство находится в деревне в примитивном состоянии. Дело не может больше оставаться в таком положении.

Во всяком случае, сельскохозяйственные мероприятия в сельских приходах нужно еще считать пока делом «новым», и как всякое новое дело они нуждаются во всестороннем освещении, в выяснении причин, достигаемых при этом результатов и т. п. Поэтому, чем большим числом фактов по интересующим вопросам будет располагать сельский приход, тем легче ему будет разобраться в новой работе по сельской культуре.

На подмогу, на помощь к крестьянину и пусть идет священник – человек просветительного дела в деревне; то, что свято в глазах крестьян, не должно быть унизительным для их служителей – священников. И если сама жизнь налагает на них, как на народных учителей, великую и серьезную обязанность, то пастырь не в праве уклоняться. И если до настоящего времени народный учитель назывался пахарем, сеятелем в символическом смысле, то теперь ему суждено стать среди крестьян таковым непосредственным и на деле, потому что этого требует благо народа: необходимо проникнуться уважением к святыне народной – земле и понять, что только земледелие есть основа истинной культуры.

И хочется верить, что на сельском пастыре, как на народном учителе, сбудутся пророческие слова Достоевского: «…явятся люди, которые действительно сольются со взглядами, потребностями, философией народа. Они перескажут ему все, что мы знаем, и в этой деятельности, в этом пересказывании будут сами находить наслаждение...»

С. Н.

Итак, иконостас должен распространяться в длину от стены до стены, а в вышину? – «В древности были низкие иконостасы, и мы потому ставим такие», – ответят современные строители. Верно, но в таком случае, для чего вы строите храм в стиле XVII века, нарочно прилаженный для высокого иконостаса? Ведь стиль Алексея Михайловича, т. е. стиль длинного храма с низкой западной частью, с низким алтарем, но очень высоким колодцем в центре, рассчитан именно на пятиярусный иконостас; тяжелые, но внушительные храмы-ящики XVI века, напр., Успенский собор Сергиевской лавры, Знаменья в Новгороде (XVII в.), Успенья в Тихвинском (XVI в.) или в Валдайском-Иверском (XVII в.) монастырях, имеющие не круглые византийские очертания, но изобилующие прямыми углами и прямоугольными поверхностями, совершенно не могут быть удовлетворены одной стенной росписью, искупающей отсутствие или низкий размер иконостаса в византийских круглых или кучеобразных постройках, напр., в соборе святого Владимира в Киеве.

«Но ведь жалко закрывать иконостасом роспись горняго места». Да! Русские решились на это не сразу. Иконостасы Троицкого собора Сергиевой лавры или новгородской Софии доходят до двух третей или трех четвертей храма, но затем развитие иконостасов пошло далее, и в XVII веке достигло чудной красоты, богато заменяющей собой, для стоящих в церкви людей, алтарную роспись. Древнейшие иконостасы – это просто сдвинутые ряды икон; иконостасы же более поздние (XVI и XVII в.) – это чудо искусства сами по себе, и не напрасно русские считают их лучшим украшением храма и сравнивают храмы между собой по красоте иконостасов. – Классические иконостасы XVII века, сохраняя главное свойство древнеправославного храма, красующегося только иконами, т. е. святыми изображениями (а не безыдейной орнаментикой – мебелью, наподобие костелов в стиле рококо), вносят в красоту церковную особую идею художественного сочетания этих изображений друг с другом. Так называемое тело иконостаса в высшей степени просто: по направлению вширь оно представляет собой полное однообразие рам или разделений между иконами, по направлению снизу-вверх требуется небольшое разнообразие и притом не столько в самом составе рам, сколько в форме святых икон, иконных досок. Нижний ряд составляется из нарочитых, особо чтимых больших икон различной ширины, второй ряд – праздники – низкие и широкие, третий ряд – Апостолы во весь рост, узкие и высокие, четвертый ряд – поясные изображения пророков – парами, разделенными сверху, но только до половины. Самые перегородки или тело иконостаса не шире четверти аршина; если вы вынете из него иконы, получится самый заурядный трафарет, но, когда вставите священные изображения, восхищенный взор ваш не может оторваться от этого чудного целого.

Что такое изображает собой подобный иконостас? Это лестница Иакова, по которой восходят и нисходят не только святые ангелы, но вся торжествующая Церковь. Благоговейному богомольцу представляется весь сонм святых живым, движущимся вверх и вниз. В первом ряду Спаситель, Богородица, Предтеча, Никола и местные святые говорят ему: «вот мы здесь, всегда с тобой, мы сошли с неба, чтобы звать тебя туда, к нам». События нашего искупления во втором ряду как бы медленно спускаются сверху и говорят: «вот что совершил, что претерпел для тебя Христос, преклонивший небеса и сошедший на землю: смотри, сколько святых, вдохновившись этими событиями, забыли землю и пошли на небо». Богомолец поднимает свой взор выше: там святые апостолы, простираясь к Царю славы, будто готовятся пройти все выше и выше по иконостасным перегородкам как по ступеням. А в храмах Малороссии этот ряд устроен дугой и восхождение святых выражено еще рельефнее. Пророки уже удостоились небесных высот и устремили восторженный взгляд на центральный образ Воплощения от Пречистой Девы, торжественно подъемля свитки своих пророчеств, где все это было предсказано Святым Духом. Богомолец переводит свой взор на центр иконостаса. «Да это Мое царство», – говорит ему Пандократор из Деисуса: «Я и поныне разделяю Тайную Вечерю со Своими последователями», – вторит Он ему со второго ряда иконостаса. «А смотри, как прекрасен вход к престолу Божию, к Его тайнам», – говорят ему Царские врата.

Отцы и братие! Если будете строить или перестраивать храмы, ставьте большие многоярусные иконостасы ровными рядами без орнаментур, чтобы он красовался святыми иконами, а не мебелью: нет большей красоты церковной, как эта полнота Церкви торжествующей, представленной на одной громадной плоскости пред взором народа, обращенного на восток. Не слушайте тех, кто говорит, будто иконостасы умалили значение стенной росписи: оно сохраняется во всей силе; только алтарь скрыт, но сие и подобает в наше грешное время, о чем скажем ниже. А церковная стенная роспись вся на глазах у народа. Когда богомолец отстоит службу и повернется к боковым стенам, святые говорят ему со столбов: «и здесь мы: весь мир подчинен нашему суду». Богомолец поднимает голову кверху: там, в куполе, он видит Христа и воспоминает слово Писания: дабы все небесное и земное соединить под Главою Христом (Еф.1:10). И действительно, вокруг Него ангелы, там – апостолы, евангелисты, а на боковых стенах как бы продолжается второй ряд иконостаса – события евангельские и вселенские соборы. Богомолец направляется к выходу. «Ты возвращаешься к земным делам, но помни, чем все они кончатся», – говорит ему ангел с картины Страшного Суда, раскинувшейся по всей западной стене храма. Богомолец не спешит выйти, он трепетно всматривается в грозное изображение: «помышляю день страшный и плачуся деяний моих лукавых, како отвещаю Безсмертному Царю или коим дерзновением воззрю на Судию блудный аз», – говорит он себе и оборачивается на восток, чтобы сотворить три выходные метания. А там опять сияет благолепный иконостас, и святые ему говорят: «не страха ради, но ради нетленной красоты Христова царства помни о нем, когда выйдешь отсюда на рынок жизни». И богомолец, примиренный и просветленный, выходит на делание свое и на дело свое до вечера, а дома, становясь на молитву, снова обращает свою мысль к Страшному Суду Божию и к красоте торжествующего собора святых в царстве Христовом.

Нет, не испортили Малороссия и Москва, и Новгород византийскую красоту церковную огромными иконостасами, не испортили, а усовершили; об этом совершенстве красоты церковной во всей ее сложности сравнительно с простотой христианской древности можно сказать то же, что сказано о философии христианских истин, или о Богословии трех Вселенских Учителей: «премудрость приемше от Бога, словом разума составляете догматы, яже прежде словесы простыми низлагаху рыбарие в разуме силою Духа: подобаше бо тако простой нашей вере составление стяжати» (сделан 30 января). Святые отцы увенчали истины нашей веры богословской системой, а художники византийские и русские выразили их красоту духовную в иконах и в иконном сочетании на стенах святых храмов, и в их иконостасах. Лучшие иконостасы мы помним следующие: два – в соборах Сергиевой лавры, четыре – в Московском Кремле, один новый у Николы Угреши, также в соборе Псковском (особенно прекрасный), также у Знаменья и у Антония Римлянина в Новгороде, также в Тихвине. Но едва ли не все их превосходит иконостас валдайского Иверского монастыря, сооруженный величайшим человеком русской истории – Святейшим Никоном патриархом. Великолепная празелень иконостасного тела и фонов придает особенную духовность многоярусному сочетанию священных изображений: не только сами святые кажутся поднимающимися к небу, но они будто поднимают за собой и богомольца, и он готов восклицать с Петром: «Господи, добро нам есть зде быти!»

Архиепископ Антоний

VIII. О сознательной уставности в богослужении

Братие! Вы знаете, что наша епархия по преимуществу миссионерская. Здесь нужно просвещать иноверцев, утверждать в вере людей слабо и мало просвещенных, и предохранить от отпадения тех, кто родился в православии, но живет среди сектантов. Поэтому наши причты церковные должны быть свободны от каких-либо упреков, безупречны, тем более должно быть безупречно поставлено богослужение.

Богослужение и в пении, и чтении должно быть самой убедительной проповедью. – Да, да, братие, – и пение стихир, и других песней церковных, и все чтение в церкви должны быть убедительной проповедью; каждое слово должно быть произнесено отчетливо, сознательно, вразумительно и убедительно. Поэтому каждое слово священника должно быть сильным и силой своей воздействовать на слушателей. Ничего заученного, ничего механически произнесенного не должно быть в богослужении; все богослужение должно представлять из себя один великий гимн Господу, радостную хвалу Богу.

Пойте Богу разумно! Работайте Господу со страхом и радуйтесь Ему с трепетом!

Чтобы исполнить эти заповеди псалмопевца, нужно исполнить указание нашего великого богомольца и учителя молитвы отца Иоанна Кронштадтского, который говорит: «Никогда не читай молитву, думая, что ты ее уже давно знаешь. Всякую молитву читай так, как будто ты читаешь ее в первый раз». Такое чтение и слышал один паломник святой горы Афонской; он пишет, что там некоторые монахи читают и положенные 40 раз «Господи помилуй» так, что всякий раз чтец вкладывает в эту молитву новое чувство. – Вот подобное чтение действительно будет богослужение! Оно всем будет понятно и для всех назидательно; тут и проповедь не будет так нужна. – Без проповеди при таком чтении и пении все богомольцы получат праздничное утешение и вразумление.

Возьмите вы, отцы и братие, праздничные стихиры на Преображение Господне, на Успение Богородицы, на Воздвижение св. Креста; пропойте их не торопясь, сознательно, с молитвой, даже только прочитайте их как следует, и ваши богомольцы поймут всю сущность праздника, и переживут с вами минуты вдохновенного умиления.

Но чтобы так действовать на других, чтобы заставить молиться своих богомольцев, священнослужитель или чтец церковный должен при чтении сам молиться, должен уметь молиться. Для этого нужно, конечно, прежде всего знать, что нужно читать, любить это чтение и, разумеется, понимать его или, по крайней мере, стремиться ко всему этому…

А вот тут, дорогие мои отцы и братия – настоящая беда! Сколько я ни отыскивал в наших сельских храмах хорошего осмысленного молитвенного чтения – я его не нашел пока. Я не теряю еще надежды и думаю встретить хороших чтецов, но пока я их не встретил, за исключением четырех-пяти человек. Зато встретил то, что в общей сложности можно охарактеризовать не только незнанием устава, но полнейшим его пренебрежением…

Я встретил такого священнослужителя, который не знал, которая кафизма начинается словами «блажен муж» и где найти эти слова… Я встретил псаломщика, который сказал, что он совсем не знает устава, но сказал таким тоном, что – зачем же его собственно и нужно знать?

Но я не буду останавливаться на отдельных невеждах – я хочу сказать сейчас об общих проявлениях нецерковности в нашей жизни.

О пении. Наше пение в храмах зависит всецело от наших регентов, а эти регенты, не имея представления о церковном пении, иногда поют так скверно, так не церковно, что совершенно мешают молиться, обращают храм молитвы в какой-то вертеп трактирных выкрикиваний. На этот возмутительный непорядок отцы настоятели должны обратить внимание; они должны обратить внимание, что те же регенты вовсе не знают пения на гласы и вовсе не умеют петь стихир октоиха. И конечно, лучше пусть совсем не будет певчих в наших храмах, чем такие певчие, которые мешают молиться! На это обыкновенно возражают, что тогда и богомольцев не будет в церкви, если уничтожить хоры церковные.

Но я не говорю об уничтожении хоров, я говорю о том, чтобы они пели Богу разумно, а не в своем неразумии… Иначе они своими «концертами», своими солированиями только развращают богомольцев, которые перестают уважать богослужение. Я неоднократно наблюдал такой ужас: в начале литургии в храме никого нет; после евангелия начинают собираться; ко времени «концерта» приходят все, кому этот концерт нужен, но лишь только концерт кончается, диакон выносит святую Чашу, и все поголовно направляются к выходу, не дослушивая Божественной литургии. Разве это не ужас? И такое развращение богомольцев внесли, конечно, певчие. Разумеется, лучше бы их вовсе не было…

Нет, пение в храме должно быть умное, строго церковное, молитвенное; тогда оно будет достойно всякой похвалы. Это будет действительно разумный гимн Господу, а не безумное невежественное извращение святоотеческих песнопений.

Вместо такого нецерковного пения очень хорошо было бы вводить общее народное пение, чтобы сделать богомольцев участниками в богослужении. Книжки, приспособленные для народного пения, имеются в Петрограде, в редакции «Миссионерского обозрения»; имеются они в продаже и в Уфимском Епархиальном Братстве (достать их можно через о. архимандрита Николая). С помощью такого общего пения можно добиться того, что народ снова выучит забытые им церковные песнопения.

Удивительно, что наши «певчие» без нот, без книжки не умеют пропеть ни одного слова: ни великого славословия, ни ирмосов, ни простого величания. В этом отношении нашим регентам хорошо бы поучиться у каких-нибудь старообрядческих старух, которые знают наизусть целые каноны. Знали эти каноны когда-то и простые наши богомольцы, но певчие наши и наши псаломщики, не знающие церковного пения, отучили своих богомольцев от этих святых песней.

О церковном чтении. Как известно, у нас практикуется сокращение и в пении, и в чтении из того, что указано уставом церковным. И конечно, выполнение всего устава почти невозможно. Но сокращать положенное уставом богослужение нужно умно, осмысленно – так, чтобы общая картина богослужения не страдала. Сокращать можно только повторяемые части богослужения, напр., кафизмы; но нельзя ни в каком случае пропускать стихиры или каноны празднику, или святому. С пропуском этих стихир и канонов от праздничной службы обыкновенно решительно ничего не остается; служба, напр., на Преображение Господне почти буквально тождественна с любой воскресной; только за обычной воскресной службой «Ныне отпущаеши» или «от юности моея» или «великое славословие» поют просто скверно, а в большие праздники – очень скверно; положенное же чтение вовсе отсутствует и в воскресный день, и в праздники! И получается такое у нас богослужение, о котором и православные, и неправославные старообрядцы говорят с величайшим негодованием. И разумеется, они, дорожащие богослужебной обстановкой, совершенно правы, а наши порядки – во всем виноваты.

Итак, нужно ввести у нас хорошее чтение; для этого можно и должно к чтению церковному приглашать и простых богомольцев-мирян. Среди них бывают великолепные чтецы. Но и миряне, и псаломщики должны заранее прочитывать и понимать положенное уставом чтение, чтобы оно было понятно и назидательно для слушателей.

А ныне и чтение бывает даже соблазнительным. За последнее время Часослов распространяется с возмутительной опечаткой: в 6-м часе напечатано: «да приидет смерть на тя», вместо «смерть на ня», т. е. на грешников. И я решительно отказываюсь понимать, каким образом псаломщики, состарившиеся над псалтирью, так и читают эту опечатку, нисколько не делая попытки исправить эту бессмыслицу. А в данном месте бессмыслица особенно чувствительна потому, что рядом тот же чтец должен читать: «аз же, Господи, уповаю на Тя».

Так чтение у нас оказывается бессмысленным – это несносное бормотание на клиросе, вместо средины храма, – разве это молитва? Это опять-таки беспримерная, неповторяемая в жизни бессмыслица! Читают для богомольцев, но так, что никто ни одного слова не разбирает!

Для хорошего чтения в храме, конечно, нужны хорошие чтецы. А такие чтецы воспитываются, мало-помалу совершенствуясь в церковном чтении. Прекрасное средство к тому, чтобы приучить себя к внимательному, молитвенному чтению в церкви – это соблюдение уставных поклонов: на Трисвятом, на Аллилуйя, на Приидите – поклонимся. Тот псаломщик, который не забывает этих поклонов, конечно, не забывает при них вознестись сердцем к Господу, действительно поклониться Ему...

К моему великому сожалению, таких псаломщиков я почти не встречаю. Не встречаю я и настоятелей, которые бы обратили внимание на такие совсем не пустяки! Устав – это великая школа духовной жизни, и кто учится в этой школе, тот хороший псаломщик и священнослужитель, а кто не учится, – тот неуч, к церковному служению непригодный...

Отцы и братие! Очень прошу вас: да будет наше богослужение простое, без искусного и искусственного пения, но да будет оно понятным, ясным, преисполненным молитвенного духа и назидательным…

Епископ Андрей

Ведение ежедневных бюллетеней по таблице № 1²³ может показаться пчеловодам скучным и маловажным, но оно очень важно, как для справок, так и для научных целей. В этой таблице прежде всего отмечается движение температуры по термометру Реомюра или Цельсия в тени и по возможности чаще, а именно: ранним утром, в 8 ч. утра, днем (наивысшую), вечером, и около полуночи; словом, отмечается самая низкая и наивысшая степень теневой температуры в продолжении суток. Затем отмечается состояние погоды (ясно, пасмурно, переменно, дождь, ветер и пр.) – пчелиный лет (отличный, хороший, слабый, проигра и пр.), – взяток (нектар, перга и в каком количестве – по контрольному улью) – время и конец зацветания медоносов и, наконец, сюда же вносятся особые замечания (какие, напр., в этот день пересмотрены пни и проч.). Запись бюллетеней должна вестись в сжатых и в метких выражениях.

В конце лета из бюллетеней производится выборка времени начала и конца зацветания медоносов, для составления соответствующей диаграммы; по этим же бюллетеням составляется и диаграмма движения температуры, и количества ежедневно приносимых пчелками запасов. В следующем году диаграмма зацветания медоносов продолжается, а лет через пять вы уже можете составить с приблизительной точностью, конечно, таблицу периодов времени между зацветанием всех медоносов в продолжении весны и лета той местности, куда забросит вас судьба. Иметь под руками такую таблицу очень важно для пчеловода; по ней безошибочно можно предугадать, когда зацветет то или иное медоносное растение. Вот, напр., из рассмотрения таблицы своих ежегодных наблюдений, мне известно, что приблизительно через месяц после цветения клена зацветает белая акация, клен же в этом году, скажем, зацвел 6 апреля, вот я уже и знаю, что 6 мая зацветет акация, и заблаговременно принимаю меры, и устраиваю свои семьи с таким расчетом, чтобы к 6 мая у них были уравновешены силы и доведены до возможно наибольшей степени своего развития. Ведь весна (пчелиная конечно) не всегда начинается в одно и то же число, значит не всегда в одно и то же время цветут медоносы; если в этом году, напр., первые медоносы начали цвести раньше на десять дней, чем в прошлом, то можно с уверенностью предсказать, что и все последующие медоносы зацветут раньше против прошлогоднего на целых десять дней.

Кроме ежедневных бюллетеней с этого же времени следует поусерднее заняться своим пчеловодным дневничком, вести каковой настоятельно рекомендуем всем пчеловодам. Дневник пасечника – его первый друг; своему дневничку пчеловод поверяет самые сокровенные надежды, предположения и сомнения, с ним он делится и радостью, и горем, и ему только одному может покаяться в своих непростительных промахах. Перечитывая от времени дневничок, пчеловод поверяет свои робкие или смелые предположения с настоящей действительностью и выводит заключения очень близкие к истине; словом, мы смотрим на ведение дневника, как на самовоспитание в себе хорошего пчеловода-практика. Все проверенные заключения пчеловод отмечает тут же на полях дневника.

Заблаговременная подготовка точка на пчельнике и мест под ульи. Прежде чем поставить пчел на пчельнике, пчеловод должен и о нем заблаговременно подумать, а то ведь и так может случиться, что сегодня и пасеку хорошо было бы поставить, а там еще обледенелые сугробы снега доживают свой век, да и столбики не все хорошо сохранились, того и гляди, что не выдержат тяжести пня. Во избежание таких неприятных катастроф как падение на бок пня, хорошему пасечнику следует не раз сходить на пчельник, пересмотреть столбики и проверить их прочность – заменить в случае надобности ветхие новыми; затем он должен вычистить всю площадь пчельника от накопившихся за осень и зиму гниющих отбросов, листьев, сучков и травы – расчистить новые места под рои, а если есть по углам пчельника обледенелые грязные сугробы снега, немедленно сколоть их железной лопатой или ломом и разбросать на солнечном припеке; словом, все должен пасечник устроить в эти последние две-три недели пчелиной зимы, чтобы пчельник принял своих дорогих гостей в полной готовности и в праздничном наряде.

Приведение в порядок пчеловодного инвентаря должно также занять не последнее место в мыслях заботливого пчеловода. Выражаясь по-современному, пасечник должен в эти предсезонные дни мобилизовать все свое пчеловодное хозяйство, а именно: собрать все инструменты и проверить их наличность по имеющемуся у него списку – возобновить в памяти счет всех своих запасных ульев, рамок с сушью и без оной, и, если окажется в чем недостаток, немедленно заказать или сделать самому все недостающее, чтобы после не ломать себе голову в неизбежной при экстренной нужде спешке. Если что при осмотре окажется испорченным или несоответствующим своему назначению – исправить теперь же, пока есть на все это свободное время. Особенное внимание пчеловод должен обратить на те инструменты и пчеловодные принадлежности, которые понадобятся, так сказать, в первую голову, как-то: скребки, щеточки, кормушки, подушки для защиты гнезда от весенних холодов и проч.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

А) Залог обновления

Война, говорится в очень дельной статье «Церк.-Об. В.», застала нас, по-видимому, в неурочный час.

Мы только что принялись лечить свои внутренние недуги, для чего, конечно, обыкновенно благоприятнее внешнее спокойствие и мир. Только за самое последнее время были поставлены на очередь вопросы народной нравственности, народного одичания и пьянства, только было началась работа, и вдруг… война.

Но судьбы провидения таковы, что иногда и через зло приходит добро, и из несчастья иногда родится счастье.

Как бы в утешение при предстоящих испытаниях, мы сразу же узнали на опыте эту истину. Что разъедало Россию до войны, что подтачивало ее силы? Да прежде всего наше внутреннее разъединение. В единении сила, – ведь этого никто не будет оспаривать, – а у нас именно не было единения. Если в большой семье брат подозрительно относится к брату и один не доверяет другому, то такая семья носит в себе зародыш разложения. Она слаба и бессильна пред лицом враждебных стихий и обречена на вечное прозябание. Великая Россия напоминала отчасти такую несчастную семью. История последних лет – история глухой внутренней борьбы и взаимных общественных пререканий. Много говорили о единой России, но граждане одной страны, увы, не чувствовали себя едиными. Каждый работал в своем углу, для себя, косясь на соседа, и все ревниво наблюдали за своими соперниками. Внутреннее разъединение сразу же параличом сковало и деятельность новых законодательных учреждений. Среди взаимной розни безнадежно застряли все крупные общие реформы, и деятельность законодательных учреждений заполнялась второстепенными вопросами. Все это знали наши соседи в Европе и злорадствовали на наш счет. Они видели, что роковые цепи сковывали мощь великого государства и задерживали его дальнейшее развитие. В расчете на это внутреннее разъединение начата была и война. Единая Россия была бы столь грозна для врага, что едва ли он решился бы поднять меч. Разрозненная же Россия казалась легкой и заманчивой добычей, которую не стеснялись заранее делить по своим аппетитам немецкие патриоты.

Война грянула, и оказалось, что ее удар вместо разгрома принес нам внутреннее исцеление.

В истории бывают свои чудеса. То, чего не мог сделать мир, сделала война. Общая опасность сплотила всех и объединила разъединенные общественные элементы. Исчезло взаимное недоверие – вот что самое главное.

Часть испытания – всегда пробный камень человеческого настроения. Недаром пословица говорит, что друзья познаются в несчастье. Пришло несчастье, и все увидели, что старые разногласия, дававшие повод к недоверию, дело второстепенное, несущественное, что под слоем национальных и партийных особенностей во всех живет одна русская душа. Отечество – вот что для всех равно дорого и всех объединяет. Отечество – вот общая идея, вот почва для примирения всех несогласий. Историческое заседание Гос. Думы 26 июля – это голос новой, возрождающейся и обновляющейся России. Совершилось наконец то, что должно было совершиться бы в первый день бытия народного представительства. Вместо этого мы восемь лет, самых дорогих лет, топтались на одном месте.

Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Пускай поздно, но объединение совершилось. Недоверие рассеяно, недоразумения выяснены. Теперь пред нами свободный путь настоящего народного обновления. То, что случилось, не может быть изглажено из жизни народной.

Если мы поймем, данный нам историей урок, и воспользуемся счастливым моментом общего просветления, то быть может мы будем впоследствии благословлять даже грозный час войны. Россия станет действительно великой и могучей. А если мы не воспользуемся и этим уроком и снова вернемся к нашим внутренним пререканиям и взаимной грызне, то это будет уже величайшим преступлением против родины, которую народная грудь отстаивает от врага.

Будем верить, конечно, что возвращение к старому невозможно. Из кровавого крещения отечество должно выйти преображенным не только внешне, а и внутренне.

Война залечит, может быть, даже и наши бытовые недуги, расслабляющие дух народный. Пьянству уже нанесен удар, а народное испытание его может ослабить еще больше. В минуту испытания дух народный отрезвел, а трезвость духовная рождает и трезвость физическую.

Статистика показывает, что под влиянием военной грозы сократились почти вдвое и преступления воли. Это тоже счастливый показатель общественного оздоровления. Конечно, когда пройдет война, пройдет и духовное напряжение. Но оно может оставить свои навыки-привычки, которые нужно лишь поддерживать и развивать. Пусть не забывают это те, кому вверена народная душа.

Нет худа без добра, говорит пословица. Постараемся же сами извлечь побольше добра из того худа, которое помимо нашей воли обрушилось на нас (Совр. лет.).

***

Б) К вопросу о недостатках нашей богослужебной практики

За последние годы много говорилось о разных неисправностях, имеющих место в существующей у нас богослужебной практике. В настоящей заметке я хочу указать на одну из таких неисправностей.

Всякий, вдумчиво относящийся к церковному богослужению, не мог не заметить так часто употребляющегося у нас на практике, хотя давно осужденного в теории, «многогласия», каковым термином по всей справедливости можно обозначить существующий обычай одновременного исполнения несколькими лицами разных церковных песнопений и молитвословий. Например. Как исполняются у нас прокимны? Не успеет священнослужитель сказать весь прокимен, как на клиросе уже поют его; поют несколько раз, не делая остановки для того, чтобы дать возможность служащему произнести положенные стихи. Взять хотя бы «Господь Воцарися...» Во многих местах прокимен этот (как и вообще все прокимны на вечерне и утрени) исполняется не на глас, а «читком», речитативом. Причем речитативу неизменно сопутствует крайняя торопливость. Что получается из этого, всякий знает. Прежде всего, самый прокимен остается непонятным молящимся (так как на клиросе поют не прокимен, а издают звуки, похожие на звуки прокимна только разве в самом начале его и конце), а затем стихи может слышать за пением только тот, кто произносит их (если, конечно, он успеет сделать это, что весьма трудно при такой торопливости поющих). То же самое происходит и с другими песнопениями подобного рода. Многие ли из молящихся могут слышать стихи, следующие за «Бог Господь» («исповедайтеся Господеви...», «обышедше обыдоша мя...», «не умру, но жив буду»), а также после «Всякое дыхание» и «Свят Господь Бог наш». Между тем, означенные стихи положены, понятно, для того, чтобы говорить их во всеуслышание, чтобы каждый слушающий их имел возможность вникать в их содержание и размышлять о нем. Отсюда ясно, как должно совершаться исполнение прокимнов и других, подходящих к ним по форме песнопений. Священнослужитель д. произносит прокимен весь до конца, затем на клиросе поют его; по окончании пения свящ. – служитель говорит стих, после чего д. следовать опять пение прокимна второй раз. Таким же образом д. произносить и следующие стихи и по окончании каждого из них петь прокимен. Как на пример «многогласия» можно указать еще на практикующийся способ исполнения стихир «на стиховне» и «на хвалитех». Обычно вместо того, чтобы выпевать эти стихиры на глас, «для скорости» поступают так. Поются (особыми напевами, не на глас) только одни стихи («Господь воцарися...», «сотворити в них суд написан»), а стихиры самые читаются, и читаются при этом одновременно с пением стихов. Один читает, другие в то же время поют; выходит, правда, скоро, но зато нельзя разобрать ни того, что поют (этому мешает чтение), ни тем более того, что читается. Естественно, молящиеся не в состоянии уразуметь содержания стихиры, хотя в этих стихирах выражается значение празднуемого события. – Бывает еще покушение на чтение «седальнов». Именно «покушение», но отнюдь не чтение, ибо, едва успеет чтец прочитать строчку-две, или даже только откроет рот для чтения, как певцы уже подхватывают; «Господи, помилуй, Господи, помилуй...» (между кафизмой). – Не буду говорить уже о том, что нашей практикой совершенно вытеснены из состава богослужения «аллилуиарии», о существовании которых вряд ли кто помнит. Подобная участь грозит и всем вообще стихам при указанных песнопениях. – Я указал на существующее в богослужебной практике «многогласие» потому, что этот недостаток, эта несправедливость почти не считается за недостаток: на него смотрят как на обыкновенное явление: Между тем «истовость», а отсюда и красота церковной службы много теряют от существования подобных «непорядков». Так как указанный мной дефект, кажется, является общим, то желательно, чтобы забота об искоренении его была также общей (личная тоже, конечно, необходима), чтобы скорее достигнуть цели упорядочения и должной постановки нашего церковного богослужения. (Архан. епарх. Ведом.).

Два десятилетия незаметно промчались с момента утраты Галицкой Русью своего «Просветителя», о. И. Наумовича. Великой скорбью объята была Червонная Русь вестью о потере своего бесстрашного борца за права порабощенного русского народа, с 1772 года (время последнего раздела Польши) томившегося под новым немецко-польским игом. – Не стало «батька» нашего, – с сердечной горечью говаривали до сих пор осиротелые галичане, – но не исчезли святые заветы его в Галицкой Руси.

Благотворная религиозная и общественно-просветительная деятельность беспримерного народного учителя, «верного себе даже до смерти» (многие данные по поводу скоропостижной кончины о. Иоанна приводят к убеждению, что он отравлен), нашла достойное отражение в широких крестьянских массах и так внедрилась в сознание народа, что никакие жестокости австрийского правительства и провокационно-изменнические наветы, отколовшихся от народного организма мазепинцев не могли остановить сознательно-устойчивого движения среди крестьянства в защиту прав, в защиту исконно русских традиций в деле просвещения и веры.

Исконные враги русского народа, в союзе с отщепенцами мазепинцами, наивно мечтавшими до освободительной войны, при помощи восстановленной в их воображении Польши, создать на развалинах южной России и территории восточной Галиции «самостоятельную Украину», бессильные подавить в Галиции русско-народное движение культурными средствами, так как историческая жизнь и наука далеки от их легкомысленных мечтаний, бесцеремонно ухватились было за излюбленное, но уже обветшалое и покрытое позором средство живой провокации, вроде той, что это движение поддерживалось русскими рублями. Едва ли кто-либо из просвещенных людей XX-го века поверит столь нелепым толкам. Помимо русских путешественников по Галицкой Руси (напр., графа В. А. Бобринского), убедившихся на месте в жестокой инквизиции всего русского, и с целью вызвать сочувствие и найти моральную поддержку, осведомивших об этом посредством печати широкие круги нашего общества, – мы имеем неопровержимые свидетельства западноевропейских просвещенных очевидцев этого благородного движения и ужасающих его последствий, напр., Биркбека, заслуживающего полного доверия. Все в один голос твердили о несправедливых гонениях на галицко-русский народ за язык и веру, и всякие инсинуации о русских рублях заклеймили позором.

Почему же, возникает вопрос, все факторы жестокосердия оказались бессильными в борьбе с народом, какая сила двигала этими несчастными зарубежными нашими братьями в отстаивании попираемых бесстыдными изуверами законных человеческих прав?

Сила эта и героическое упорство пред натиском всесильного своей наглостью врага, коренящиеся в глубоких тайниках неразгаданной врагами русской души, составляют естественный ход галицко-русской истории. Для ясного беспристрастного ума это явление было лишь продолжением начатого о. Иоанном возрождения галицко-русского народа. Подтвердим это фактическими данными из религиозно-церковной жизни этого народа.

Как священнику греко-восточного обряда, о. Наумовичу в высшей степени ясны были отношения Рима к галицко-русской церкви, приближение которой, и в будущем полное слияние с католичеством, было заветной мечтой римских первосвященников и в политических целях австрийского немецко-польского правительства. Это религиозное слияние русской унии с польским католичеством совершалось в Галицкой Руси методически, постепенно и на первых порах с осторожностью, посредством внесения католических особенностей в богослужебный обряд униатско-русской церкви, в обрядовом отношении строго православной.

Со свойственной своему характеру прямотой и пламенной решимостью своей русской, и по идее православной души, о. Наумович с апостольской ревностью восстал против австрийских козней. И раздался его могучий клич к духовенству и пронесся громовым ударом во все концы Червонной Руси. Лучшая часть духовенства, верная древнерусскому складу жизни и вере отцов галицко-русского народа, очнулась как бы от векового сна и, при посредстве русской интеллигенции и подготовленного о. Наумовичем крестьянства, распространила мысль о необходимости «очищения восточного обряда» русской церкви. Дело очищения обряда от католических наслоений, как известно, окончилось печально как для Галицкой Руси, так и для пионеров ее возрождения. О. Наумович со своими единомышленниками был привлечен к жертвеннику известной во всем мире своим исключительным правосудием австрийской Фемиды и заключен в тюрьму за распространение «схизмы», а великому начинанию суждено было надолго заглохнуть. Русское дело в Галиции со смертью народного гения весьма расшаталось и стало, по-видимому, совершенно замирать в виду непомерно быстрого развития искусственно созданного мазепинства. Но стоило бывшему первоиерарху Галицкой Руси митрополиту Андрею Шептицкому, по происхождению польскому графу, по воспитанию иезуитскому ученику, по положению иезуитскому же ставленнику, взяться энергичнее за дело окатоличения галичан, как неожиданно всколыхнулось (на этот раз уже не духовенство, в меньшей части своей пришибленное строгими мерами преследования, в большей части изменническо-мазепинское, потерявшее за награды и отличия всякую совесть) сознательное крестьянство, которое вспомнило своего «батька» в тяжелое лихолетье и с редким энтузиазмом решило окончить великое дело своего учителя – дело воссоединения галичан с православной Церковью. В самый разгар слишком памятных для нас Мармарош-Сигетского и Львовского процессов, тщетно силившихся доказать миру предательскую измену галичан австрийскому правительству. Во многих селах Галицкой и Угорской Руси крестьяне отказались повиноваться духовным пастырям «самостоятельной Украины» и приняли святую веру предков. Понятно, заметим вскользь, почему в «конституционнейшей» державе, при полной свободе совести и веры, нельзя было открыто исповедовать только православие, понятно, почему православным священникам ставились всевозможные преграды к открытому совершению богослужения, таинств и обрядов (нередки случаи, когда младенцы, в силу запрета полицейских властей, оставались некрещеными, а умирающие погребались без христианского напутствия), понятно, наконец, почему православные священники Галицкой Руси только по одному подозрению в измене подолгу томились без суда и следствия в казематах и тюрьмах.

Как ни громадны были усилия австрийских вершителей судеб, направленные к уничтожению св. веры предков и к подрыву национальных особенностей жизни галицко-русского народа, твердо сознающего свое племенное и культурное единство с Державной Русью, однако, оказывается невозможным направить историю народа по другому пути, пока под его сермягой бьется русское сердце и пламенеет русская душа. Настало время, когда галицко-русский народ открыто и торжественно может праздновать память своего гениального просветителя, истинного пастыря-мученика, отдавшего свою жизнь для блага родного народа.

Пребывание в России о. И. Наумовича, вынужденного австрийским правительством покинуть родину, было непродолжительно, отчего и деятельность его не получила здесь широкой известности. Но знавшие в России о. Наумовича и испытавшие на себе обаятельное влияние этой благородной личности, сохранят о нем благодарную память и по возможности будут внушать таковую молодому поколению, чтобы и оно в своей деятельности следовало примерам великих светильников, вечно озаряющих мир лучезарным блеском своих добродетелей.

Особенно должна быть дорога память об апостоле Червонной Руси тем, кому предназначено Самим Богом пастырское служение, кто должны душу свою положить за други своя, чтобы привести их к Богу.

При современном религиозном индифферентизме интеллигенции, широком процветании сектантства в низших слоях общества и многих других печальных явлениях, разъедающих веру предков и готовящих священному наследию духовную гибель, – невольно возникают вопросы: как же быть современному пастырю, какими средствами лечить смертоносные раны? Ведь он готов на дело Божие: школа дала ему необходимые знания, паства – широкую ниву для возделывания. Но, увы! ему недостает жизненного опыта, он далек от жизни народа, его дум и настроений, его радостей и печалей; он робкими шагами подходит к своему вертограду и часто неумелой рукой вместо созидания разрушает бледные остатки прежнего величия и славы. Вот почему печальные результаты неумелой работы часто расхолаживают, приводят к унынию и сомнению людей малодушных, лелеющих розовые надежды, но бегущих, вследствие духовной немощи, от тернистого пути, столь знакомого истинным пастырям духовным, которые, твердо веря в окончательное торжество своих духовных подвигов, успели среди всевозможных злоключений и испытаний заслужить себе всеобщую народную любовь.

В этом отношении наша духовная литература богата авторитетными мнениями по затронутому вопросу и ссылками на высоконазидательный пример пастырской деятельности о. Наумовича.

Испытанный на поприще долголетней и многосторонней церковной деятельности маститый «носитель лучших церковных традиций», нынешний Обер-Прокурор Святейшего Синода статс-секретарь В. К. Саблер, при посещении им пастырского училища в г. Житомире, в высокопоучительной речи, обращенной к воспитанникам этого училища, между прочим, указал на то, «что одной из главных причин умножения всевозможных сект нужно считать неудовлетворительность пастырской работы, что простому народу нужны пастыри, не расходящиеся между своим учением и личной жизнью», и заключил свое назидание трогательным призывом будущих пастырей последовать примеру великих пастырей. «О. Наумович, – восторженно закончил свою речь высокоименитый «друг Наумовича», – и из могилы льет чистый свет пастырского назидания. Девиз его жизни, запечатленный на его надгробной плите: «Молись, учись, трудись, трезвись», и теперь неумолкаемо научает собирающихся на его могиле. Пусть это будет и вашим девизом!..»

Таким образом, и личная жизнь о. Наумовича, и пастырская деятельность его заслуживают самого внимательного изучения со стороны пастырей, искренно расположенных к делу пастырства. А обильное литературное наследие: его журнал «Наука», проповеди, повести и рассказы из жизни соплеменного нам народа и множество статей, касающихся разных сторон народной жизни (полевого хозяйства, садоводства, пчеловодства, народного здравия и применения простейших медицинских, особенно гомеопатических средств лечения), – все это литературное наследие, заставляющее удивляться писательским дарованиям незабвенного галицийского бытописателя, должно служить для каждого пастыря назидательным чтением.

В этой народно-литературной энциклопедии усердный пастырь найдет много ценного из того, что достигается лишь долголетним опытом. Пред ним предстанет народ во всей своей неприкрашенной действительности и обнаружит все богатство своей душевной жизни: охотно и правдиво поведает о своих волнениях и мучительных вопросах, в ярких красках проявит потребность к удовлетворению возвышенных запросов, не скроет и темных сторон своей жизни. С увлечением прочитывая произведения о. Наумовича, любознательный пастырь найдет там описание множества аналогичных с наблюдаемыми в его приходе явлений и случаев народной жизни, когда нужна особая бдительность и осмотрительность пастыря, когда священный долг побуждает его быть скорым помощником и целителем не только духовных, но и телесных недугов, рачительным советником в делах хозяйственных, житейских. – Что же касается главного предмета своей пастырской деятельности – церковного и внецерковного учительства, – то в произведениях о. Наумовича он найдет живой и неисчерпаемый источник высокоталантливых бесед по самым разнообразным вопросам догматического и нравоучительного содержания. Проповедь достопамятного народно-церковного оратора не шаблонная, не сухая, но возвышенная, одухотворенная и мастерски приспособленная к пониманию и усвоению ее простым народом. Созданные же о. Наумовичем приемы изъяснения слова Божия, особенно перевод и объяснение отдельных изречений псалмопевца, несмотря на некоторую искусственность их, оправдываемую, впрочем, высокой целью проповедника, заслуживают ему почетное место в ряду выдающихся церковных учителей народа и достойны внимания нашей гомилетической науки.

П. Гопцус

В своей статье об иконостасах мы обещали возвратиться к разъяснению вопроса о том, должно ли стремиться к воспроизведению самых древних форм и обстановки христианского богослужения и храмов, или следует сосредоточить свое внимание на эпохе высшего расцвета того и других, т. е. на XVII веке?

Часть ответа уже дана в той статье, да и в самой постановке вопроса: зачем же нам отказываться от лучшего в пользу менее совершенного, когда это лучшее не было искажением первоначального состава христианской общественной молитвы и ее внешней обстановки, не было привнесением в нее чего-либо чуждого, как то случилось с богослужением латинским, внесшим в храмы и в службу церковную элементы классического язычества (ренессанс): нет, наше восточное богослужение и его обстановка выросли на почве чисто церковного православного вдохновения составителей молитв и богослужебных чинов, певцов церковных, иконописцев и зодчих. Отрекаться от этого духовного сокровища дальнейших веков жизни церковной было бы неразумно. Ведь церковь VI, XI и XVII веков так же свята и непорочна, как церковь I века, и все, что исходило из недр ее жизни, так же свято, как то, что порождалось церковью древнейших времен, и если церковь до Константина могла насчитывать в числе своих чад большее количество мучеников и чудотворцев, чем церковь современная, то в отношении произведений церковного искусства она не была так прекрасно выражена, как во времена позднейшие. Пасхальная песнь Дамаскина, Василиевы молитвы на дни Пятидесятницы и Богоявления, бессмертные толкования Златоуста на евангелия и послания: всего этого не знали христиане первых веков, и, если мы не отрекаемся от этих сокровищ молитвы и разумения духовного, то так же неразумно было бы предпочитать сравнительную скудость украшения св. храмов, какая была при мучениках, позднейшему богатству церковного благолепия. Христианам первых веков следует подражать в самоотвержении, в непоколебимости веры, в целомудрии и смирении, в братолюбии и преданности Христу, а не в отсутствии иконостасов и золотой парчи, – не так поступать следует, как лютеране и штундисты, которые столь неудачно пытались возродить времена первых христиан через упразднение той красоты церковной, которая отрешала ум верующих от земли и возносила к небу, ко Христу, к ангелам и мученикам. Утратили протестанты и сектанты эту красоту, утратили и ангелов, и мучеников, отчудились от молитвы к ним и отчудились от Христа, хотя и любят о Нем говорить; впрочем, говорят сухо, неубежденно, как бы самого себя стараясь своими выкрикиваниями уверить в том, что Христос живет и слышит их, а на самом деле сомневаясь во всем этом и унизив религию до степени одного только общественного благоприличия.

Впрочем, не о таком уклонении от нашего византийского и русского благолепия хотели мы говорить обстоятельно: мы имели в виду остановить внимание читателя на более частных возражениях против возрождения нашей церковности, делаемых помимо сознательного отступления от православия, а якобы в пользу его древнейших обычаев. Вот эти возражения.

«Зачем закрывать алтарь от взора молящихся? зачем густыми и узкими царскими дверями прятать от народа служащего священника? зачем тяжелые высокие иконостасы, разделяющие мирян от тайносовершителей? Все это появилось уже во втором тысячелетии христианства – эпоху господства аскетизма и мрачного взгляда на жизнь. Католики остались вернее святой старине, сохранив открытые алтари и давая возможность мирянам по-прежнему созерцать все действия священника над святыми тайнами».

По логике подобных заявлений в Петрограде лет 30 тому назад начали строить храмы почти без иконостасов, с царскими дверьми, в полутора аршина вышиной, а шириной в две сажени. Таков храм Воскресения в Сергиевской пустыни, храм Троицы на Стремянной и многие домовые церкви столицы. Правда, сходство с древностью здесь только в отрицательной стороне строительства, в отсутствии заграждений алтаря, а все, что видит взор молящихся, чисто западного характера: тут и статуи, и лепка, и тройные иконостасы, и нарушенные ряды икон, и бесконечное обилие рам и всякой другой орнаментуры в стиле рококо. Но все же нам нужно оценить и то, чем думают хвалиться наши новаторы – открытость алтаря и видимость священнодействующего клира. Хорошо ли это?

Не спорим – позднейшая церковная жизнь менее была исполнена того дерзновенного приближения к святыне и созерцания священных таинств, коим отличалось время мучеников: постепенно мирян лишили причащения в алтаре, вхождения в царские врата, прикосновения к престолу и созерцания тайносовершения. Но чем это вызвано? Мы поймем это, когда сравним самое содержание молитвословий древнейших и древних. В первые века общественная молитва кроме пения псалмов состояла либо из прославления Творца и Искупителя, либо из прошений о всецелом освящении всей нашей жизни Божественной благодатию; далее, со времени торжества христианства в молитву церковных общин введено поэтическое истолкование наших догматов с опровержением ересей и с изъяснениями слов священного Писания. Сверх того, все больше и больше привносилось молений и прошений покаянных. Последние приобретают уже главенствующее значение в эпоху после Иоанна Дамаскина, когда окончились догматические споры: христианин молит Господа помочь ему в тяжелой борьбе с увлекающими его страстями и исправить свою жизнь; в дальнейшие века церковного творчества все чаще раздаются угрозы загробными мучениями и молитвы Пресвятой Богородице об избавлении от вечных мук души, уже не могущей бороться с собой, но умоляющей небо о милосердии за свою покаянную скорбь. Все эти элементы церковной молитвы встречались понемногу и в древнейшие времена жизни церковной, но самое творчество их имело такую приблизительно историю.

Не значило ли это, что по мере удаления времен от земной жизни Спасителя, падала у большинства и нравственная сила, и взамен первоначального озарения Св. Духом, дарами чудес и мученическим дерзновением, большинство христиан спасалось уже подвигами борьбы с плотью и другими страстями, а затем, при дальнейшем ослаблении сердец человеческих, – одним покаянием и смирением, – оставляя только для лучших из своей среды духовные дары мучеников и древних преподобных отцов.

Вот это-то сознание своего недостоинства, это-то покаянное настроение и отделило святая святых христианского храма от молящегося народа, сокрыло от его глаз тайну священнодействий алтарных (кроме светлой седмицы), как сокрывалось от народа покрывалом лучезарное лицо Моисея. Больному глазу неполезно взирать прямо на солнце, а необходимо огородиться от его пожигающего света темным стеклом в очках. Так неполезно многогрешной общине после легкомысленно, или даже преступно проведенной седмицы, дерзновенно приближаться к престолу Божию, видеть и часто вкушать страшные тайны. Само церковное сознание, само религиозное чувство церковных строителей постепенно и незаметно для себя самих довершало то, к чему первые шаги сделала церковная власть, понуждаемая бесчинством многих мирян, когда она лишила их причащения вместе с клиром, воспретила вход в алтарь и прикосновение к св. престолу.

А разве священники остались такими же праведными, как были при Афанасии Великом? – спросят миряне-читатели. Нет, – на священников возложены еще более трудные ограничения, напоминающие об их недостоинстве. Таковы: продолжительное вечернее и утреннее правило пред всяким служением, входные молитвы пред литургией, троекратное поклонение и исполненное покаяния призывание Святого Духа пред тайносовершением, земные поклоны и прощение пред самым причастием. Ничего этого не значится по древнейшим служебникам; все это понадобилось за «жестокосердие» наше, чтобы постепенно отрешить душу священника от греха и от мира и вознести к Богу. – И насколько мирянам неполезно молиться в алтаре, ни в храме при открытом алтаре, в храме, лишенном напоминания о нашей греховной удаленности от Бога, настолько же, или даже гораздо более, все это вредно для предстоятелей общественной молитвы, для священнослужителей. Сознавая, что все их молитвенные действия видны народу, иереи уже не заботятся о том, что их видит Господь Бог и ангелы, и святые, а думают о том, чтобы аффектировать собой молящихся и подобно ксендзам постепенно превращаются из молитвенников в актеров, в кривляк, и тем делают свое служение мерзким пред Богом, и по слову Спасителя только здесь от людей «приемлют мзду свою», а от Бога «сего ради лишнее приимут осуждение». – Взявшись однажды за такой латинский способ воздействия на народ, они идут и дальше: кромсают и коверкают порядок нашей службы, обращая ее в ряд искусственных эффектов, тем лишая ее, даже в сознании самих молящихся, авторитета священной богоустановленной древности и каноничности, а сохраняя за ней значение религиозного театра, от которого естественно требуются все новые и новые эффекты, в измышлении коих католики, напр., дошли уже до таких крайних пределов как костельные мистерии; после этих мистерий уже совершенно нечем развлечь скучающий народ, так что когда ему приелись и эти духовные фокусы, он совершенно покинул храмы, как, напр., в Париже, этом двухмиллионном городе, где и пятисот человек не собирается в главную церковь на воскресную мессу… У нас на Руси мистерий, слава Богу, нет, но зато около аффектированного актерства священников и монахов развелось нечто еще более безобразное, развелась хлыстовщина со всеми ее скверными разветвлениями. Напротив, спокойное и убежденное хранение канонического вида храма, чисто церковного духа иконописи, пения и чтения, а тем более возможной полноты службы, – вот верный способ и Богу угодить искренней нелицемерной молитвой, и в народе хранить убеждение в том, что храм и церковная служба предлагают его благоговейному вниманию не человеческие вымыслы и затеи, не аффектированное кривляние маловерующего тщеславного лицедея, но священную вечную жизнь непогрешимой благодатной Церкви, где все личное устраняет себя, тушуется и уступает место Тому, Кто сказал: «идеже еста два или трие собраны во имя Мое, ту есмь посреде их». Таков был храм, такова была служба в храме до времени влияния на них иноверцев: таковыми должны они оставаться и на будущее время.

Архиепископ Антоний

Дорогой батюшка о. В.

Пользуюсь, наконец, удобным случаем исполнить Вашу просьбу и описать более подробно некогда отторженную, а теперь возвращенную матушке России Галичину. Не осудите, если мои наблюдения будут поверхностны; трудности похода, прямое дело и обязанности, неизбежное недоверие населения – все это мешает полноте наблюдений. Начну с того, что вы всегда называете наинужнейшим и наиглавнейшим…

Не раз посещал я во время похода униатские церкви (один раз наш священник служил даже в униатской церкви всенощную, а обедню побоялся). Униатские храмы снаружи иные, совсем как костелы. Другие совершенно как наши; преобладает вопиющая бедность. Костелы, а особенно польские монастыри, поражают богатством, а униатские церкви страшно бедны – если бы не крест на крыше, то не отличишь иной раз от простой хаты. В самой церкви, если бы не иконостас, то тот же костел; в алтаре престол на возвышении, а жертвенник обязательно в пономарке, сбоку; тут же и разный хлам. В алтаре сбоку престола – скамьи; тут барыни сидят с молитвенниками. Народ в храме тоже стоит с молитвенниками.

Ризы у униатских священников почти как у нас, а ряса и шапочка – ксендзовские; священники – стриженные и бритые. Книги – на нашем славянском языке, но читаются по-хохлацки. Кроме певчих поет и вся церковь, особенно женщины и дети; мне это понравилось. Раз, зашли мы во время утрени; на хорах все время поет ирмосы дьячок; поет ужасно, – я с трудом разобрал ирмосы, – да еще по-хохлацки. Когда мы хотели уйти, то нас остановил священник и сказал, что сейчас будет «спивана мша». Начало обедни – как у нас, но полнее, особенно антифоны и блаженны пред выносом евангелия. Евангелие читается лицом к народу по-хохлацки. Во время чтения все молящиеся стоят с зажженными свечами. Во время обедни поминают на выходе «наияснейшого цезаря нашего Франца-Есефа и его святейш. папу Рымского и митроп. Андрея». «Верую» поют, прибавляя и «от Сына».

Свечей и лампад, как у нас, нет вовсе, в паникадиле свечи стеариновые. Пред св. причастием становятся вдоль солеи на колени, и священник обходит и приобщает. Молитвенники, с какими стоят в церкви, напечатаны по-малорусски; масса посторонних молитв, вроде «трактат сердцю Иисусову». Для непривычного уха как-то странно слышать: «Господы помылуй», «Тоби Господы», «радуйся, Мыколае велыкий чудотворче» и т. п. После обедни наш священник разговорился с униатским; в происшедшем споре по вопросам веры, униат упрекнул нашего батюшку, что он окончил лишь семинарию, а он – Венский университет…

Живут священники, каких я видел, хорошо; дома и усадьбы хорошие. Народ очень набожный; никто не пройдет мимо священника (и нашего), чтобы не подошел за благословением. На дорогах масса каплиц, часовен и в особенности крестов – иногда довольно ценных. Встречаются и курьезы. Представьте себе глубокую нишу; в глубине господин в цилиндре держит на руках барашка – все это обвешано цветами, лентами, венками; оказывается – патрон деревни, какой-то святой. Буквально, не только на каждой хате, но на стенах сараев, заборах – лубочные картины. Священников очень уважают и зовут «отец духовный». Большинство священников, как поголовно вся интеллигенция теперь – в бегах; многие священники в тюрьмах за сочувствие России. Мы ночевали у одного такого и наслушались жалоб матушки. Народ забит; на границе с Волынской губернией живут ничего, лучше наших, а на границе с Холмщиной бедность поразительная.

Евреи здесь – все чиновники, помещики, судьи; торговля и земля – все ихнее; зовут их «пан» и храни Бог не снять мужику шапки – будет наказан. И евреи здесь самые типичные, каких в России и не увидишь: лапсердак, пантофли, особые широкополые шляпы и под шляпой обязательно ермолка, пейсы до пояса; крестьяне зовут их здесь «габреи», а крестьян здесь зовут «хлопи»; другого названия не понимают.

Мазепинство в крае развито сильно; бюсты Шевченко и издания Грушевского всюду; в селах везде «просвиты», а в городах чудные здания польских «соколов»; буквально в каждом городе лучший дом непременно «Socol».

Что касается внешнего благоустройства, то сразу заметна разница с нами. Масса чудных шоссейных дорог, обсаженных яблонями и черешнями – за дорогами видно очень смотрят: на каждом перекрестке таблицы – непременно по-немецки, польски и руссински, вроде того: «звертаты на ливо», «не ставаты на дорози пид карою дви короны...» В деревнях масса домов, крытых черепицей или оцинкованным железом. – Колодцы круглые бетонные, или артезианские насосы, но есть и наши «журавли». Города благоустроены – везде чудные мостовые, тротуары плитками с бордюром; фонари везде газолиновые.

О войне из газет вы, вероятно, знаете лучше нас: бьем австрияков и не даем им «очухаться». Военной добычи – добра всякого от австрияков нам досталось видимо-невидимо. Вы себе представить не можете, что делается по дорогам: ранцы, шинели, ружья, повозки, походные кухни, снарядные ящики, пушки – горами валяются; иногда обозы стоят часами, пока расчистят дорогу. Австрийцы до того спешно отступают, что целые палатки со всем имуществом стоят оставленные. Палатки очень хорошие, легкие и практичные. Шинели идут на портянки и попоны; палатки разбирают солдаты. На станциях железных дорог громадные запасы овса, муки, кофе, свечей, яиц; табак пудами валяется, но паршивый. Яйца мы ели целую неделю.

С начала войны мы на своей дороге насчитали более 100 брошенных орудий; снарядов валяется без числа. Ружейных патронов – точно сметья; костры солдаты разводят – прежде всего смотрят – нет ли близко вражеских патронов, разбросанных по земле.

Зверства допускают не одни германцы, но и австрияки. В русском пограничном селе, со слезами жители рассказывали, что делали у них австрияки: восемь жителей расстреляли, больного старика закололи за то, что отставал по дороге; немого мальчика, лет 12-ти, повесили за его будто бы нежелание говорить…

По дороге мы подобрали двух русских раненых солдат N полка. Во время боя они были в цепи, в секрете. В темноте подошли два австрийца, переодетых русскими офицерами, и приказали идти за собой. Во время разговора отобрали винтовки, а потом давай допытывать, где русские войска, какие, и сколько… Те, конечно, ничего не сказали; тогда они одному выкрутили пальцы, у другого отрубили оба уха и содрали с левой руки кожу… Когда этих несчастных мы сдавали в подвижной госпиталь, то доктор нам рассказал, что он вчера отправил двух раненых, отбитых из плена – у одного глаз выкололи, а у другого отрезана половина языка: их пытали о наших войсках. Теперь наши офицеры не подают руки пленным австрийцам офицерам.

Сообщил священник В. П.

Успехи русских войск на войне. Православие и уния в Галиции. Ссылка униатского Львовского митрополита Шептицкого в Н. Новгород. Новый львовский генерал-губернатор граф Г. А. Бобринский и первые шаги его деятельности. Новый римский папа Бенедикт XV.

С Божьей помощью русские войска после многих кровопролитных боев прошли до самого сердца Галиции, древнего стольного города Галиции – Львова. Вся восточная часть Галиции в руках русских, и военные операции перенесены дальше – в западную Галицию. Таким образом, есть полное основание надеяться, что галицко-русский народ навсегда освободится от австрийской неволи, что для него открылась давно жданная возможность сбросить иго навязанной унии с Римом, возвратиться к своей древней православной вере и слиться воедино с родным русским народом.

Галиция – страна искони православная и русская. Православная вера в ней была насаждена св. князем Владимиром, который основал здесь город Галич, от чего Червонная Русь получила название Галицкой Руси. Галицкий народ оставался неизменно православным от времен Владимира до Брестской унии и немалое время после унии. Из русских униатов галицкий народ дольше всех и больше всех отстаивал и боролся за свою православную веру. Последний православный львовский епископ Иосиф Шумлянский принял унию уже в начале 18 века, а монастырь Манявский с беспримерным мужеством защищал православие до самого конца 18 века. В настоящее время, по данным официальной статистики за 1910 год, в Галиции считалось 2845 православных и 3417000 униатов. Православные имели только один храм во Львове, до и то, признанный правительством в самое последнее время. Униаты в церковном отношении составляли одну провинцию, во главе которой стоял греко-униатский митрополит, носивший титул митрополита Галицкого, архиепископа Львовского и епископа Каменец-Подольского. Кроме Львовской епархии, было еще две – Перемышльская и Станиславовская.

Как и во время польского владычества, так и в период австрийского управления (с 1772 г.) уния насаждалась и поддерживалась в Галиции с целью ополячить и окатоличить галицко-русский народ и таким образом отделить и обособить его от родного великодержавного русского народа. С той же целью обособления поощрялось и всеми средствами распространялось в Галиции украинофильство [мазепинство], и, напротив, жестоко и неумолимо подавлялось всякое доброе начинание, если оно служило делу пробуждения и развития русского национального самосознания, преследовались сношения с русским народом, уничтожались русские книги, иконы, внушалась ненависть к православию и к самому имени – Россия, русский…

Вдохновителем и руководителем этой человеконенавистнической политики в отношении к галицкому народу в последние годы был митрополит граф Андрей Шептицкий, с именем которого связана история недавних знаменитых судебных процессов, тюремных заключений, страшного людского горя.

Для русского человека, воспитанного в духе чистого и святого православия, деятельность Шептицкого является непонятной, необъяснимой. При мысли об истинной цели этой деятельности и ее смысле, и значении невольно возникают вопросы: «Как может согласиться образованный человек, католик по рождению и воспитанию, не утративший совести, хотя немного верующий в Бога, в течение целого ряда лет играть роль греко-униатского владыки и в то же время ненавидеть свою паству? Как может искренний католик-папист быть в то же время и полукатоликом – полуправославным? Какой человек способен согласиться надеть на себя личину доброго пастыря русских галичан с исключительной целью – убить в этой пастве самую душу – ее национальное самосознание и глубокую привязанность к вере предков? Нужно быть настоящим иезуитом, у которого цель оправдывает самые отвратительные средства, нужно совершенно переработать душу до полной утраты всякой жалости к людям, чтобы протянуть нечистые руки к пастырскому жезлу греко-униатского митрополита с дьявольскими намерениями по отношению к целому народу».

Но, благодарение Богу, деятельность Шептицкого окончилась. Лютый враг русской государственности и православной Церкви теперь обезврежен. После взятия Львова русскими войсками Шептицкий был арестован и отправлен в Нижний-Новгород. Эта мера наказания для Шептицкого является слишком ничтожной в виду той массы зла, какое он причинил русскому народу. Во всяком случае, в Галиции Шептицкому нет и не может быть места. Там, где взошло солнце свободы для русского народа, должны исчезнуть и рассеяться темные силы, губившие и угнетавшие этот народ.

В Галиции началось и политическое, и духовное раскрепощение русского народа. По сообщениям газет – среди галицких униатов началось сильное движение к возвращению в православие; поэтому вполне правдоподобны предложения о новом устройстве высшего церковного управления в Галиции. Не менее радостной вестью явилось официальное сообщение о назначении на важнейшие административные места в Галиции русских людей, причем на пост львовского генерал-губернатора назначен граф Г. А. Бобринский.

9-го сентября состоялся у генерал-губернатора во Львове прием представителей коренного населения новоприсоединенного края. Стоявший во главе депутации от русских галичан, известный деятель В. Ф. Дудыкевич обратился к графу Бобринскому с приветственной речью, в которой ярко отразились чувства и настроения галицко-русского населения, увидевшего наяву осуществление своей заветной мечты о воссоединении своей родины с великой русской державой. «Победоносное русское воинство, – говорил г. Дудыкевич, – родной кровью смывает пятно рабства с колыбели русского народа… Присоединяя к Державной Руси вотчину святого Владимира, Червенские города, Русь Ярослава Осмосмысла, Романа, Даниила и Льва, Русский Царь – окончательно соединяет и объединяет русскую землю… Червонная Русь всегда чувствовала себя частью русской земли, заселяющее ее коренное население сознавало себя всегда русским народом».

Прием галицко-русских представителей не имел обычного в таких случаях официального характера, а скорее походил на теплую встречу людей близких и родных, свидевшихся после долгой вынужденной разлуки. Эта теплота чувства, эта радость свидания живо сказались и в приветствии Дудыкевича и в ответной речи графа Бобринского, в его словах: «Все мы дети одной матери Руси, и мы друг друга без слов понимаем».

Несколько иной характер носил прием у генерал-губернатора польской депутации, в состав которой вошли представители униатского духовенства, евреев и армян. Речь доктора Рутковского, президента Львовского городского управления, не отличалась ни искренностью, ни сердечностью; это была уклончивая и осторожная речь политика. Представитель польского общественного управления во Львове, однако, не преминул два раза подчеркнуть, что г. Львов не «царственный русский город», как назвал его Дудыкевич, а «стольный королевский», что население в нем не «русское», а «славянское и польское».

25 августа состоялись выборы нового римского папы. После трехдневных заседаний, конклав, состоявший из 53 кардиналов, избрал на папский престол кардинала архиепископа Болонского Делла-Киеза. Приняв избрание, новый папа, согласно правилам, заявил, что будет носить имя Бенедикта XV. Новый папа родился в Генуе 21 ноября 1854 года. Кардиналом он был назначен недавно. Долгое время он был секретарем кардинала Рамполлы. Это обстоятельство говорит за то, что папа будет последователем политики кардинала Рамполлы, известного своим дружественным отношением к России.

Избрание папы с такими убеждениями и симпатиями, несомненно, должно отразиться на внешней политике римской курии.

Священник Платон Петров

Крушение западничества

Настоящая противонемецкая война имеет глубокий идейный смысл, как борьба немецкого мира со славянским и романским. Поэтому она должна произвести переворот во многих наших воззрениях. Начало такого переворота отмечает г. Булгаков в «Утре России» (№ 205), указывая на крушение западничества, т. е. безусловного преклонения значительной части нашей интеллигенции пред всем западным. Для православного человека всегда было ясно превосходство восточного, основывающегося на православной вере просвещения, пред западным, имеющим в своей основе искаженное христианство в виде католичества и протестантства. Но теперь это превосходство начинают признавать и сами представители нашей интеллигенции – более всего под влиянием настоящей войны.

Г. Булгаков отмечает сильное влияние западного, преимущественно немецкого духа (который был в последнее время руководящим и во всей Европе), во всех областях нашей государственной и культурной жизни. Но теперь немцы обнаружили истинную сущность своей культуры, свое «звериное лицо», до сих пор скрывавшееся под маской просвещения. Они показали, что западная культура не делает людей человечнее и мягче, что она не обеспечивает сохранения даже таких знаменитейших памятников древности и искусства, как Реймский собор. Несовершенство западной культуры должно побудить нас стремиться к самостоятельному культурному развитию. Источником такого развития должна быть религия, которая на западе изучена рационализмом. «Россия может стать или посредственной Европой второго издания... или же искать своего творческого культурного пути, который может оказаться спасительным и для Европы, как это грезилось в Пушкинской речи Достоевскому».

Внутренний свет

А. М. Туберовский в «Богосл. Вестнике» (май) дает истолкование довольно трудному для изъяснения месту – Мф.6:23: «аще убо свет, иже в тебе, тьма есть...» В данном месте свет, «иже в тебе», сопоставляется с физическим, который воспринимается глазом. И действительно, кроме физического света, есть особенный свет, который созерцается только людьми, для этого специально подготовленных, но восприятие которого так же реально, как и восприятие света вещественного. В писаниях св. подвижников (пр. Макария Великого, пр. Исаака Сирианина, особенно пр. Симеона Нового Богослова) неоднократно повествуется о созерцании ими этого невещественного Божественного света; об этом свете говорят также св. Григорий Богослов, св. Василий Великий, св. Кирилл Иерусалимский и другие отцы Церкви. Воссияние этого внутреннего света иногда бывает настолько сильно, что он излучается вовне и воспринимается подобно свету видимому, делая сияющим самое тело подвижника. Наиболее разительным примером такого осияния является случай в жизни пр. Серафима Саровского, описанный свидетелем этого случая, почитателем пр. Серафима, Мотовиловым, который даже сам заблистал от света, осиявшего преподобного. Немало подобных случаев записано в «Луче Духовном». Свидетельства о внутреннем свете можно находить даже у нехристианских мистиков (Плотина, буддистов и др.), поскольку Божественное Слово и во тьме светит и просвещает всякого человека. В более широком смысле, внутренний свет «это озарение души мыслителя новой плодотворной идеей, это прозрение таланта, гениальная мысль, творческое вдохновение, философская интуиция».

На основании сказанного, слова: «свет, иже в тебе», можно изъяснять так. Как для правильного восприятия света физического и для связанного с таким восприятием телесного благосостояния необходим неповрежденный и здоровый глаз, так для правильного течения душевной жизни необходимо сохранение в душе «внутреннего света». Если же этот свет утратится, то для души наступает темнота, которая несравненно ужаснее и губительнее телесной слепоты, – «опасность смешения истины с ложью, добра со злом, красоты с безобразием, божественного с человеческим и даже с сатанинским».

Уяснить некоторые свойства этого внутреннего света можно по аналогии с светом вещественным. Световые и цветовые впечатления нельзя передать слепому; так и действия внутреннего света неизреченны и непонятны для того, кто сам не воспринимал их, что, однако, совершенно не говорит против их реальности. Происхождение физического света не вполне понятно и объясняется только предположительно; тем более непостижимо происхождение внутреннего света. Внешний свет воспринимается глазом, – и для восприятия внутреннего света в душе должен быть орган; такой орган называется разумом или сердцем. Но сам по себе внутренний свет не может быть отождествляем ни с разумом, ни с сердцем, ни с совестью, а он превыше души, как физический свет есть нечто внешнее по отношению к глазу. Свет физический делает видимыми окружающие нас предметы; так и свет духовный вводит в постижение религиозных истин, умозрений, идей, а на высших ступенях приводит к «созерцанию» Самого Божества. Вещественный свет согревает и оживотворяет природу; подобным образом и внутренний свет не только просвещает, но и радует, животворит.

И. Гумилевский

Дорогая братия моя.

Очень рад я, что Господь привел меня побеседовать с вами. Один из устроителей ваших курсов был так добр, что дважды просил меня быть у вас. Я не мог отказать себе в радости – лишний раз говорить о том, что мне так дорого, чему я отдал всю свою жизнь. Да откровенно говоря, я и стремился побывать у вас потому, что с 25 июня я был очень заинтересован вашими курсами. Дело в том, что 25 мая я получил безграмотнейшее письмо без подписи с жалобой на вас… Вот это письмо: «Ваше Преосвященство. Вы архиерей. Какой же вы архиерей? Воздвигните слово. В великую Троицу, когда надо Царю Небесному мольбы возносить, учителя земские во время обедни поехали на прогулку со своим начальством». После этого народного голоса о вас, народных учителях, я заинтересовался вашими курсами, и кое-что узнал о них. Узнал даже многое. Но из многого скажу только об отношении вашем к религиозным обязанностям. Господа! Так нельзя! Быть столь вызывающе откровенными в пренебрежении к религиозным обязанностям – совершенно нельзя. Это неприлично!

Это так же неприлично для русского народного учителя, как если бы он стал откровенно издеваться над своим народом, глумиться над его душой, над тем, что народу дорого, чем народ живет. Народный учитель – это сын своего народа, – конечно, сын почтительный, любящий, заботящийся о своем родном доме, о благе своих отцов и братьев. Народный учитель из народа вышел и для народа живет.

Народ молится – и народный учитель должен быть во главе молящихся, а не пренебрегать народными праздниками, не попирать народные святыни. Но народная молитва неосмысленна?

– Да, может быть это; а ты молись осмысленно; объясни народу, как, и для чего нужно молиться.

Народная молитва есть отображение верований народных. Господа! Эта вера народная, как бы она ни была смутна и не ясна, но ею народ живет, она дорога для народа, любима им, и отвергать эти верования, как бы глумиться над своим родным народом, – это безжалостно! Если ты стоишь выше народного представления о вере, ты все-таки с любовию, с терпением, с полным снисхождением к немощам народным, жалея его, подойди к народу. И тогда народ поймет тебя, и полюбит тебя, и благословит твои труды на его пользу. Но делай все для народа не в легкомысленном пренебрежении к народным святыням, а с сыновней любовью, с чистым сердцем и с уважением к родной старине.

Это значит, что народный учитель должен не только учить, но и воспитывать своих учеников. Он должен добиться, чтобы дети уважали и любили свои семьи, своих отцов и матерей, каковы бы они ни были, как бы ни было жалко их мировоззрение, как бы ни были убоги их познания. Если же школа не воспитывает, то непременно развращает; если народный учитель, сообщая знания арифметики и грамматики, не умеет привить детям уважения к старшим, любовь к родителям – это плохой народный учитель…

И если на учителя народ жалуется, то это не народный учитель, а произведение нашей бюрократии, которую иногда так за дело порицают. И если инспектор народных училищ, заботясь о прохождении программы, в то же время не заботится о нравственном влиянии учителя на население – это плохой инспектор! Это – «бюрократ», господа учителя. Я это пред вами смело могу сказать. Поэтому я весьма и весьма склонен считать полезным не назначение учителей, а выбор их самим населением того или другого села, или деревни. Избрание должно быть предоставлено приходскому Совету. Народ, дорожа своими детьми и своим благополучием, не вверит случайному учителю своих детей. Выбор будет гарантирован от ошибок. Я, господа, не философ, не теоретик. Я говорю то, в чем я убедился жизненным опытом. И я был поражен греческими учителями на Кавказе. Вот поистине народные учителя. Это – воистину плоть от плоти и кость от кости народной! Большинство их или неофициально одобрено населением, или известно ему по постоянному и неослабному наблюдению. И это учители преданнейшие своему народу, исправнейшие учители детей и прекрасные воспитатели. Разумеется, можно наблюдать и исключения. Но эти исключения подвергаются всеобщему остракизму; и учитель, нелюбимый населением греческим, гораздо лучше для себя сделает, если просто убежит, иначе ему грозит не жизнь, а мучение. Но любимый народный учитель в греческой школе – это воистину народный благодетель и прекрасно ценится народом.

Господа! Позвольте вас назвать моими сотрудниками… Позвольте пожелать вам всего лучшего, и, главное, полного доверия народного к вам, в ответ на вашу любовь к народным верованиям. Это мой прием в моей деятельности; и мне никогда, ни одного разу не пришлось в нем раскаиваться. Никто меня не упрекнет, что я отношусь неуважительно к чьим бы то ни было верованиям: ни христиане всего русского Приволжья и крестоносной Грузии, ни мусульмане казанские и кавказские, как осетины или абхазцы.

Верования, чьи бы они ни были, и каковы бы они ни были, – они захватывают народную душу и являются содержанием жизни народной. – К этим верованиям нужно относиться с полной осторожностью, с глубоким вниманием.

Епископ Андрей

(Окончание следует).

Наблюдая приходскую жизнь, мы замечаем, как часты и опустошительны бывают в наших селениях пожары. И в некоторых земствах уже подсчитано, сколько по губернии за год приходится выплачивать погорельцам за пожары, которые произошли главным образом в весеннее и летнее время от баловства и озорства крестьянских детей. Убытки от пожаров, причиненных детской шалостью, за 4 года (1896–1899 гг.) в одной, например, Симбирской губернии исчислены в 362204 руб., а в Воронежской земство только за три года заплатило 144000 руб. страховой премии за пожары, происшедшие по той же причине. И если уездным Земским Управам пожары причиняют одни убытки, – то, кто же не знает, что эти «несчастья» – пожары для наших прихожан – одно разорение, одно мучение: из-за шалости ребят со спичками нередко выгорает вся «соломенная» деревня, весь приход.

Ввиду этого, надзор за детьми летом имеет прямое отношение к благосостоянию наших прихожан, он связан с материальной для них выгодой, а вместе с тем представляет и некоторый долг человеколюбия. «Ясли»-приюты как раз и удовлетворяют этой задаче, они и должны привлекать к себе вполне заслуженное внимание.

Симпатичное и «святое» это дело, и как желательно, чтобы каждый приходский священник постарался об открытии у себя в селе этих «яслей»! В Западных государствах подобные ясли существуют уже давно. Еще в начале прошлого века один священник в Штейнтале (в Эльзасе) устроил на собственный счет «ясли», куда и собирал оставленных родителями детей. Впоследствии такие приюты-«ясли» стали возникать во многих приходах Германии, постепенно совершенствуясь; в них стали обращать внимание не только на физический уход за деревенской детворой, но и на ее умственное развитие.

У нас, в России, там, где земство обратило внимание на это дело, Уездная Земская Управа обычно обращается к участковым врачам и просит их наметить пункты, где на первых порах удобнее и более необходимо организовать «ясли». В данном случае Управа и врачи могут сноситься с приходскими священниками и народными учителями, как с людьми, более осведомленными в быте наших крестьян и приходской нужде. А со стороны, наприм., сельских пастырей было бы здесь уместно и желательно познакомить с церковной кафедры прихожан с предстоящими функциями «яслей», выяснить всю их пользу.

На первых порах отношение «тёмного» люда к этим приютам бывает какое-то неопределенное, легкомысленное, недоверчивое; суеверные крестьянки, например, говорят, что устройство их – дело «антихриста», что (будто бы) детей их увезут в воспитательные дома и т. п. Как и всякое новое культурное начинание в деревне с трудом прокладывает себе дорогу, так не сразу находит себе подходящую почву и инициатива об открытии в деревне «яслей». Малокультурное крестьянское население всякое новшество, вносимое в его среду интеллигенцией, на первых порах встречает с недоверием. «Темным» прихожанам как-то трудно понять, что есть люди, которые бескорыстно, без всяких задних мыслей, берут на себя заботу об уходе за деревенской детворой в летнее время. Всем и каждому достаточно известно, что немало детей гибнет в это время и вследствие отсутствия надзора за ними: то с крыльца, то с завалинки дитя упало и расшиблось, то в пруду или речке утонуло и пр. Причину подобных нежелательных явлений легко усмотреть именно в отсутствии надлежащего надзора и ухода за сельской детворой. По той же причине дети наших сельских прихожан усваивают дурные навыки и привычки, и если мы встречаем весьма нередкие примеры, что даже у людей более достаточных, развитых и интеллигентных, нежели деревенцы, малолетние дети, предоставленные самим себе во время служебных или домашних занятий их родителей, приобретают в детском возрасте такие наклонности, с которыми народной школе трудно потом бороться, то что же остается сказать о деревенской детворе, проводящей все лето без ухода и надзора? Собираясь где-нибудь у околицы, на задворках, в коноплях, за амбарами, крестьянские дети проводят время в свойственных их возрасту играх, забавах и предосудительных поступках, как, например, слазить в чужой огород за огурцами, в сад за яблоками, при купании нырять, прыгать с берега в воду и т. п., что, при восприимчивости их, может сопровождаться вредными последствиями и дальше. Поэтому и в данном случае деревенские «ясли» могут принести немаловажную услугу, и, следоват., открытие их в селе желательно и необходимо, тем более, что и самое устройство их – дело простое, больших расходов не требует; нужна лишь только инициатива, да поддержка со стороны интеллигентных лиц прихода. Если в тех селах, где «ясли» открыты, имеется врачебный пункт, то общий надзор за ними предоставляется врачу; для наблюдения же, заведывания и ведения отчетности и контроля приглашаются жены приходских священников, учителя и учительницы, фельдшерицы и пр. Вознаграждение за заведывание яслями обыкновенно определяется в 15–25 руб. в месяц, смотря по количеству детей.

Свящ. Н-ов

(Продолжение следует).

К верованиям народным нужно относиться с полной осторожностью, с глубоким вниманием. «К верованиям? – переспросите вы, – к каким верованиям? Какие верования у безграмотной старухи? Какие верования у того народа, который сам называет себя темным?»

Вот это-то и замечательно, что народ сам называет себя «темным», а в то же время обо всем имеет собственное суждение, и это суждение всегда основано на нравственных принципах. В данном случае вспомните отзывы Толстого о том, как русский человек стремится жить «по Божьему», как народ поэтому нравственно развит и совсем не темен. Постараюсь вам несколько подробнее развить свою мысль.

Обычное, ходячее и крайне легкомысленное воззрение на нравственную жизнь утверждает, что для нее, для ее утверждения и развития не нужны догматы, что нравственность от них независима. Эту ошибку поддерживал и Толстой во многих своих сочинениях. А в пример, между прочим, тот же Толстой приводил нравственное мировоззрение русского народа, будто бы не опирающееся на догматы.

Это несомненная и грубая ошибка.

Самое стремление жить «по Божьему» (подраз.: закону), на что указывает Толстой, – достаточно красноречиво указывает, что жизнь человека, усвоившего этот принцип, опирается на догмат о бытии Божием, о личном Боге, – едином всемудром законодателе.

Догмат о Кресте Богочеловека выразился, по моему мнению, в своеобразной сентенции: «Господь терпел и нам велел». Так народ осмысливает жизненное страдание и так пребывает в живом общении с Господом-Спасителем.

Это живое чувство общения с Богом опирается на веру в Бога, как безграничную Любовь, как Всесвятую Волю.

Есть у народа вера в Церковь? – Несомненно есть, и в этом догмате о Церкви и особенно о близости к земле Церкви Небесной, т. е. святых. Этот догмат выражен в простых словах, что «мы должны жить так, как жили угоднички Божии». Тут выразилось теплое чувство любви к «угодничкам», живое чувство преклонения и любви пред ними и стремление подражать им. В этом общении с Церковью святых Божиих, народ черпает силы для перенесения своих многих бед, это для народа источник его долготерпения.

И еще один из главнейших догматов прекрасно известен народу. Это догмат о бессмертии души и ее загробной жизни с Богом. Так в чувстве народном живут все догматы Церкви.

Поэтому, господа, никогда не соглашайтесь с теми, кто унижает наш народ, указывая его темноту. Несомненна у него темнота в смысле отсутствия практических знаний; но у нашего народа есть вся ясность в различении добра и зла, и в сознании своей греховности, и Божией правды.

Пользуясь случаем, я хочу вам, господа народные учителя, сообщить одну мысль, очень мало известную даже и христианам. Это мысль о нравственном значении догматов. Помните же: ни один догмат Церкви не является как бы сухой алгебраической формулой, не имеющей никакого жизненного приложения. Это не знамя, случайно объединяющее случайную группу людей, называемых солдатами.

Нет, всякий догмат веры есть непременно догмат благочестия и имеет самое ближайшее отношение к нравственной жизни. На догматах церковных основываются все нравственные требования христианского закона; догматы – это базисы добродетели.

Требование о безусловной взаимной любви основывается на догмате Триединой воли Божества, о Трех Ипостасях в Божестве, о Трех лицах Божества, объединенных в любви.

Безусловность и высота христианских заповедей основывается на догмате о Божестве Законодавца – Иисуса Христа. Общеобязательность для всего человечества – исполнять заповеди Христовы, базируется на догмате о Его человеческой природе. Догмат о Божестве Св. Духа дает нам полную уверенность в постоянную возможность для нас бесконечно усовершенствоваться и совершенствовать свою природу.

Вера в жизнь вечную поднимает на должную высоту наше стремление бороться за торжество добра, потому что временное, невечное добро лишено всякой внутренней ценности.

И так далее: всякий догмат нас чему-нибудь непременно учит в нравственной жизни, к чему-нибудь обязывает.

В этом пункте я подошел к обсуждению программы ваших занятий. Я познакомился с нею случайно, с чужих слов, но в числе предметов ваших занятий я не нашел главного предмета самообразования – философии. Между тем, она совершенно почти необходима для учителя и в гораздо большей степени, чем так называемые опытные науки. Философия касается самого человека, самого смысла человеческой жизни: она учит, где, и как его искать.

Но самый важный отдел философии – это гносеология, т. е. теория познания, для вас, господа народные учителя – совершенно необходим! Между тем, я встречал преподавателей и воспитателей даже средних учебных заведений, которые ни слова не могли сказать о проявлениях душевной жизни человека, не могли определить, что такое пространство и время, даже не могли объяснить на детском языке, что такое душа и т. п.

И посмотрите, господа, не странна ли такая непоследовательность нашего общего образования, – у нас изучают все окружающее человека и ни в малой степени не касаются вопроса, каким же способом, каким органом познания человек соприкасается с верховной истиной. Ведь странно было бы смотреть на машиниста, не знающего основных начал техники! Это был бы жалкий слепец, может быть исправный мастер – исполнитель чужих приказаний, но уж никак не знаток своего дела! Совершенно нелепое было бы положение того астронома, который не заботится о чистоте стекол в своих астрономических трубах. Совершенно так же странно быть учителем других и не знать, каким же органом познания мы можем опознать истину, где тот камень, на котором человек может обосновать более или менее надежно все свои познания.

Своим эвклидовым умом мы познаем таблицу умножения и приобретаем другие «точные» познания, а смысл жизни, все учение о нравственности и нравственном чувстве человека, вся эсхатология, все учение о Боге и человеке – как становятся доступны для человека? – Каким органом познания человек обладает для того, чтобы знать все, что касается его самого, его собственно человеческой, а не только животной стороны жизни.

Господа! Был знаменитый философ, родоначальник всех лучших европейских мыслителей. Это Кант. Он говорил, что кроме чистого разума, у человека есть практический разум, и вот этим-то практическим разумом человек и познает все истины нравственного порядка. Я не буду сейчас останавливаться на этой чрезвычайно важной, но и очень обширной области. Скажу вам только, что мы имеем в русской философии нечто великолепное по содержанию и красоте мысли, и изложения. Это – сочинения Влад. Соловьева. – Кто-то сказал о Ломоносове, что он был первый русский университет; и о Соловьеве можно сказать, что с толком прочитать его сочинения – равносильно получению высшего образования. Господа, позвольте себе эту роскошь: приобретите сочинения Владимира Соловьева, – это будет для вас величайшее приобретение. И ваша зимняя страда учебная, и ваше чувство одиночества среди снегов глубоких будут значительно облегчены, если в вашей библиотеке будет находиться Влад. Соловьев, этот колосс русской мысли. – От всей души желаю вам этого; одна его «Критика отвлеченных начал» есть нечто поразительное по обилию научного материала и силе мысли; непременно познакомьтесь, по крайней мере, с этой книгой.

Но я все время говорю о вас. Хочется сказать теперь несколько слов о вашем деле. Воистину – живое дело! Живые люди, живые души вам вверяются. Каждая детская душа живет своей собственной, оригинальной и напряженной жизнью. И на запрос каждой души вы должны дать ответ; вы должны быть настолько чутки нравственно и осведомлены в духовной жизни, чтобы удовлетворить каждого ребенка в его духовных исканиях и безошибочно направить его на изготовительный путь душевного и духовного развития.

И страшно тяжело в таких случаях ошибаться. Говорю это по собственному печальному опыту, потому что в моей педагогической, хотя и короткой, деятельности было много ошибок. А всякая ошибка, всякое неосторожное, неровное слово ложится тяжелым камнем на душу ребенка и дает иногда неправильное направление всей его жизни. Такие тяжелые случаи и бывали со мной. Особенно, господа, будьте осторожны с юношами в переходном возрасте 15–16–17 лет. Это время, когда ребенок или юноша растет душевно с удивительным напряжением; запросов душевных у него бесконечно много! В это время воля ребенка и его разум, и его физическая природа, переживая глубокое потрясение, оказываются в представлении детей в непримиримом противоречии. Это для многих чутких натур бывает источником мучительнейших переживаний и заканчивается иногда тяжелыми катастрофами. Имейте это в виду; наблюдайте за ребятами, вам вверенными, и помогайте им разбираться в их разладе душевном. Если вам удастся в этом оказать помощь детям, тогда вы будете их благодетелями и воистину духовными отцами, возродившими к сознательной жизни. Это, господа, громадное счастье, которое и мне доступно, по милости Божьей.

И когда я живу моими воспоминаниями, я безмерно счастлив: все мои детки, мои некогда мучители, меня окружают всегда. Но когда мне приходится встречаться вновь с душами, жаждущими слова поддержки, мне всегда становится страшно, как бы мое неосторожное слово не направило чужую жизнь по ложному пути. Тут нужны, кроме личного опыта, и большие знания, и педагогики, и психологии; к сожалению, мне от моих занятий не остается времени для чтения, для пополнения моих знаний, и приходится мне все мои недочеты восполнить только личным опытом, собственными переживаниями. Не скажу, чтобы это было легко, хотя смело могу сказать, что это чрезвычайно интересно, и наполняет жизнь самыми высокими и красивыми мыслями и чувствами. Воистину, легко дышится при такой жизни!

Этой жизни, умной, серьезной, полезной для вас всех и для народа, которому вы служите, я вам и желаю.

Помните ту истину, что жить – значит любить; а любить нужно только то, что выше нашей природы и что облагораживает нас через нашу любовь. Вот этого я и желаю вам всем, а в этой чистой любви к правде Божией вы найдете достаточно сил, чтобы любить и ваших учеников, и не скучать около них, и около их отцов.

Епископ Андрей

Война и начальная школа

В «Смоленских епарх. Ведомостях» помещено интересное и содержательное обращение директора народных училищ Смоленской губ. г. Самойловича к учащим.

Всем известно ходячее выражение, что «немецкий учитель победил Францию». Однако не все обращают внимание на то, что в этом выражении не столько подчеркивается деятельность немецкого учителя по насаждению грамотности, сколько его ревность в воспитании детей на началах горячего патриотизма. Вот и на русском сельском учителе лежит священная обязанность воспитывать вверенных ему детей в духе любви к родине и готовностью всем жертвовать ради ее славы и счастья. Если такая деятельность должна иметь место всегда, то особенно в настоящую годину грозной великой европейской войны. Действуя так, учитель выработает из детей хороших сознательных граждан, так как впечатления детства сильны и оставляют след на всю жизнь их. В школе не должно быть проповеди антимилитаризма, незаметно иногда прививаемого детям путем таких книг для чтения, как книга Вахтерова. Напротив, любовь к родному оружию, к военной русской мощи и уважение к священной борьбе за свободу и независимость отчизны должны быть неизменно внушаемы ученикам. В настоящее время, когда идет эпическая борьба союзных государств за свою честь с обнаглевшими и стремящимися поработить весь мир тевтонами, названная воспитательная деятельность учителя должна выливаться в следующие приблизительно формы. Познакомив учеников с причинами ведущейся войны, и указав на географической карте, где расположены воюющие державы, учитель знакомит детей и с ходом военных действий, пользуясь для этой цели официальными сообщениями. Успехам русского оружия должно быть уделяемо особенное внимание. Помимо таких специальных бесед с учениками, внедрения в них чувства любви к родине и ее могуществу, учитель должен пользоваться всеми предметами обучения и всеми учебными занятиями. На уроках русского языка должны заучиваться стихотворения патриотического содержания. Таковы, напр.: «Русь» Никитина, отрывки из «Полтавы» и «Медного всадника» Пушкина, «Москва» Глинки, «Киев» Хомякова, «Смерть Ивана Сусанина» Рылеева, «Кто он?» Майкова, «Бородино» и «Два великана» Лермонтова и др. В качестве материала для чтения должны браться отрывки, посвященные войне, из произведений русских писателей. Напр., отрывки из «Войны и мира» и «Севастопольские рассказы» Л. Толстого, из исторических хроник Островского и т. п. Из теоретических статей должны быть предпочитаемы такие, где говорится о событиях, подобных переживаемым теперь. Стены класса следует украшать картинами и гравюрами, изображающими славные страницы русской военной истории. «Ледовое побоище», «Невская битва», «Куликовская битва», «Полтавский бой», «Взятие Плевны» и другие подобные картины являются лучшими украшениями классных стен. На уроках географии уделяется внимание очерку тех стран, где ведется сейчас война. Уроки же пения могут быть использованы для исполнения гимнов, военных маршей и песен вроде: «Многи лета», «Ездил белый русский Царь», «Мы дружно на врагов» и т. д. На уроках гимнастики предпочтительнее всего заниматься строевыми упражнениями и маршировкой под барабан, причем «потешным» следует внушать, что они – будущая русская армия. Учащиеся обязательно должны присутствовать на молебнах по поводу дарования победы, встречать и провожать войска, а при получении вестей о победе русского оружия должны устраивать школьное празднество, украшая училище своими руками, как только можно. Все это, конечно, должно производиться под руководством учителей, которые в таких случаях, для придания этому празднику большей торжественности, устраивают чтения и литературные утра по соответствующей программе.

Нельзя не приветствовать этого обращения смоленского директора к своим подчиненным учителям. Мы нарочно подробно остановились на изложении мыслей этого «обращения» в надежде, что ими воспользуются и их осуществят на деле и учителя церковно-приходских школ под попечительным руководством оо. заведующих. Закон Божий, как предмет обучения, может также дать обильный и богатый материал для насаждения в сердцах детей любви к родине, и готовности положить души своя за други своя на поле брани. Дай Бог, чтобы русский сельский учитель победил так Германию, как несколько раньше немец учитель победил Францию!

Помощь запасным воинам

Преосвященный Андрей, епископ Уфимский, по словам Вол. Епарх. Вед., обращается к своему духовенству с призывом воздействовать на прихожан, чтобы они праздничные дни посвятили великому делу служения воинам, ушедшим на ратный подвиг. «Дорогие отцы, употребите все свое красноречие, соберите всю свою пастырскую любовь для того, чтобы организовать помощь беднейшим семьям. Для этого не нужно терять времени в праздники. Все праздники должны быть отданы на помощь беднякам», – пишет Владыка подведомственному духовенству.

Едва ли можно предположить, что этот горячий призыв останется голосом вопиющего в пустыне. Он найдет себе отклик в сердце каждого православного пастыря Уфимской епархии, а голосу пастырей духовных подчинятся их пасомые и пойдут в праздничные дни на великое дело помощи семьям христолюбивых воинов. Думаем, что даже за пределами названной епархии призыв епископа Андрея возымеет свое действие, ибо этот призыв исполнен мудрости и архипастырского попечения о вверенном стаде Христовом.

Постановление богочиннических съездов духовенства Костромской епархии

Ведущаяся война принесла нам одно великое и бесценное благо – освобождение от алкогольного яда, вероятно, впрочем, только на известное время, но как бы хотелось верить, что навсегда! Уже, впрочем, и перед войной, как известно, лучшие представители русского общества объявили беспощадную борьбу с зеленым змием, в результате чего, заметно сильно понизилось в разных местах Империи потребление вина, и казенные винные лавки начали закрываться сотнями. Духовенство в этом походе против народного пьянства сыграло выдающуюся роль, энергично насаждая в своих приходах трезвость и побуждая народ к закрытию винных лавок и трактиров. Зная, однако, слабость к вину некоторых своих членов, духовенство всех вообще епархий принимало более или менее решительные меры к тому, чтобы в своей собственной, так сказать, семье, уничтожить этот порок. Но то, что сделало духовенство Костромской епархии в этих видах, оставляет за собой позади меры, принятые в других местах. Собравшись на благочиннических съездах, духовенство оной епархии постановило в самой категорической форме, чтобы духовные лица не только не употребляли сами спиртных напитков, но и не держали бы их в своих домах для угощения. Виновные подвергаются штрафам. Особенно строго будет преследоваться принятие духовенством угощения водкой при обходе своих приходов со славою. «Проповедники такого великого дела, как народное отрезвление, сами в этом отношении должны быть вполне безупречными», – резонно и справедливо замечает одно из таких постановлений духовенства Костромской епархии. (Новг. Е. Вед.)

Б.

Молитвенное освящение монастырской трапезы достигает завершения своего в «чине о панагии».

Церковное предание этому чину усвояет прямо апостольскую древность. Это предание помещается в Псалтири Следованной вслед за изложением чина, но оно входит составной частью и в то повествование об успении пресв. Богородицы, которое дается Четьи-минеями. По этому преданию, когда апостолы после сошествия на них Св. Духа и до отправления на проповедь в разные страны жили вместе, то обычно за обедом они оставляли за столом незанятое место для Христа, полагая там возглавие с укрухом хлеба. По окончании обеда и после благодарственной молитвы они этот укрух подымали со словами: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Слава Отцу и Сыну и Св. Духу. Велико имя Св. Троицы. Господи Иисусе Христе помогай нам» (заменяя два последние возгласа в пасхальные дни «Христос воскресе»). Этот обряд совершали апостолы и после разлучения друг с другом – каждый отдельно. Собранные чудесно к преставлению Божией Матери, и совершивши погребение Ее, они на третий день сидели вместе за трапезой. Когда после обеда они, возвышая по обычаю укрух хлеба в память Христа, произнесли: «Велико имя…», то увидели на воздухе пресв. Богородицу, окруженную ангелами и обещающую пребыть с ними всегда; невольно апостолы тогда воскликнули вместо «Господи Иисусе Христе помогай нам» – «Пресвятая Богородице, помогай нам». Отправившись после этого ко гробу Богоматери и открывши его, апостолы не нашли там пречистого тела Ее и уверились, что Она вознесена на небо к Божественному Сыну своему²⁶.

Молитвенное благословение трапезы христианская церковь могла перенять от ветхозаветной – еврейской. Какой вид оно имело в последней, можно отчасти судить по обрядам позднего иудейства (обряд вообще устойчив): за обычным обедом, в составе, впрочем, не менее 3 человек, глава семьи или самое почетное лицо читает формулу благословения над хлебом, режет и раздает куски сотрапезникам; часть хлеба остается до окончания трапезы, как символ присутствия Божия; так же благословляется и вино, причем чаша приподнимается над столом; над каждым отдельным блюдом читаются благословения²⁷. Христианские агапы, особенно когда они не соединялись с евхаристией, без сомнения дали начало многим обрядам чина о панагии²⁸. Замечательно, что важнейшие из молитв этого чина почти в нынешнем их виде даются памятниками IV в: у св. Златоуста и в сочинении псевдо-Афанасия «О девстве». Именно здесь дана в качестве молитвы пред обедом молитва: «Благословен Бог милуяй и питаяй нас», только у Златоуста ед. ч., нет «милуяй» и «поклонение», у Афанасия нет «веков». Молитва «Слава тебе, Господи» только у Златоуста без разностей с нынешней²⁹.

С возникновением монастырей, трапеза в них сразу получила особенно молитвенную обстановку и рассматривалась как краткая церковная служба. В Пахомиевских монастырях эта служба состояла из псалма и молитвы, иногда из нескольких псалмов и молитв³⁰.

Древнейший памятник Студийского устава Ипотипосис о трапезе говорит: «когда братия идут на завтрак, на устах у них стих (из псалма, конечно); садятся за столы по 9. Таксиархи совершают служение за трапезой благочинно, без шума. Бывает же и чтение, на котором братия сидят зимой в кувуклиях на голове. Знаком же конца этого чтения бывает на последнем блюде звук ложек, вместе всеми бросаемых в миску. Равным образом и на смешение (на вино), и на блюда бывает (знак) ударом». По Диатипосису сверх этого «братия идут на трапезу по звуку колокола… со стихом на устах, также и когда встанут (из-за стола), пока не дойдут до притвора, чтобы совершить благодарение за то, что приняли. Бывает и чтение по назначению екклисиарха, который заботится и о том, чтобы не было оставлено то, что не успели прочитать в церкви»³¹, т. е. для трапезы был свой круг чтений и, кроме того, на ней дочитывались положенные на суточных службах чтения, неоконченные в храме³².

Дальнейшей ступенью в развитии Студийского чина трапезы в сохранившихся памятниках можно признать чин, даваемый Синаксарем Афоно-Иверского монастыря в грузинской рукописи начала XII в. Здесь сначала древнейшее краткое замечание о трапезе. «Братия входят в трапезную, имея на устах своих песнь и рассаживаются без спора за трапезой по 9 человек. Во время еды бывает чтение патерика тихо, по окончании же еды, узнаваемом по стуку складываемых вместе ложек, поучение». Вслед за этим, несомненно позднее, записан сложный чин трапезы. «По окончании литургии ликостоятели (певцы) входят в диаконник к пресвитеру (служившему), которого еклисиарх (как заведующий певцами и представитель их) приветствует по чину. Входит трапезарь и справляется, свободны ли они (кончилась ли литургия). Узнав, он уходит и звонит в малые колокола. Пресвитер и братия собираются в притворе; пресвитер произносит: «Слава Тебе, Христе Боже наш, слава Тебе»; все стройно и умилительно начинают псалом: «Вознесу Тя, Боже мой» и идут в трапезную. По благословении (стола) рассаживаются по 9 человек за трапезой без спора и шума. Когда все сядут, трапезарь, поклонившись предстоятелю и получив от него благословение, приводит чтеца. Когда чтец назовет зачало чтения, трапезарь возглашает громко: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас, аминь». Все повторяем тихо то же; так и другие возгласы братия повторяют за трапезарем. Пред каждым блюдом трапезарь говорит: «Господи Иисусе Христе». Надсмотрщик ходит по трапезной и напоминает братии о тишине. Пред собиранием ложек трапезарь говорит: «Господи Иисусе Христе»; чтец подходит к настоятелю и, получив благословение, начинает собирать чаши, потому что на его обязанности лежит промывание их. Когда братия (прислуживающие?) окончат диаконию и по воле Божией насытятся (все), трапезарь говорит: «Господи Иисусе Христе...» и, поставив пред настоятелем плетеную корзину, возглашает: «Господи благослови». Все говорят: «Благословен еси, Господи, иже насытил еси нас… Слава Тебе, Господи, слава Тебе...» и опускают в корзину, оставшиеся на столе укрухи. Когда трапезарь воздвигнет Богородицу (панагию), все встают и начинают: «Милостив и щедр...» (Пс.110:5), «Возвеселихся о рекших мне...» (Пс.121), «Святый Боже… Отче наш… Господи помилуй 12, Благослови»³³.

В полных Студийских уставах находим уже и чин о панагии, недалекий от нынешнего. В древнейшей из полных рукописей Студийско-Алексиевского устава (XII–XIII в.) так говорится о трапезе. После литургии или в постные дни после 9-го часа, и блаженны и по «благословение братии прияти», ударяют убо в било трижды, абие же на трапезу приходят, в устех 144 псалом имуще «Вознесу тя Боже мой», «поюще его». Предъидет же пред всеми служивый поп, близ же его идет игумен. Егда же приблизится к степенем поп, к вышнии трапезе возводящи(м), стоит доле таковых степений, на десней стране, на восток зря, и сию молитву о себе глаголя: «Господи Боже наш, небесный и животворящий хлеб», ищи ея в евхолои. И вступльшю убо игумену, поклониться; тому же вступльшю и на своем чину ставшю, и егда реченый кончается псалом, тогда на 1 и 2 трапезу спасенный образ креста поп знаменав, приречет возглашение явленыя молитвы и рекше братия аминь сядет игумен и по нем прочии. Седшем же всем, начатие чтения творит чтец. И служивый поп прост став благословит сице глаголя: «Благословен Бог наш ныне и присно и во веки» и братии рекши аминь, всем умолчати повелит иже служит трапезе первый, иже убо и старейша именуют. По молчании же начнет чтец чести». Вносят первое блюдо – «вариво», старейший возглашает возгласно и «составьно»: «Господи благослови, помолися», братия встают; служивший священник благословляет брашно: «Христе Боже, молитвами отец наших, благослови брашно и питие наше ныне и присно...»; братия, сказавши аминь, садятся; «и не неже игумен брашно руку наложит, тогда и прочии вси ясти начнут». Игумену подают ложечку («лъжицю»), ударом которой он подает знак за столом для смены блюд и для благословения их. Взяв ложечку, игумен ударяет ею, подавая знак разносить вино: после удара старейшина возглашает: «Господи благослови» без «помолися»; к игумену подходит кутник (заведующий кладовой) и «от него молитву приим и обходит с обоухою (о двух ушках) чашею и дает комуждо в чяшу вина»; за ним идут другие с укропом и почерпают каждому. Такое обношение вином или «почерпание» бывает трижды за обедом: по внесении «варива» (жидкого блюда), по внесении «сочива» (каши) и по ядении его; на каждое почерпание от игумена дается знак ударом ложки. При первом почерпании братия встают и, держа чаши, протягивают их с мест своих игумену для благословения, при остальных почерпаниях каждый сам благословляет свое питие крестным знамением на нем. В отсутствие игумена, знак ударом ложки и благословение дает эконом, но если последний не имеет священного сана, то благословение дает старший или служивший священник; на игуменское место никто не садится. По снедении первого блюда, старейший (из служащих трапезе) «повелевает умолчати всей братии» и вносится второе блюдо – «сочиво»; старейший говорит: «Господи благослови, помолися», все встают, «и благословится поставленное не от первее благословившаго, но от иного попа, явленую рекше молитву («Христе Б., молитвами отец наших благослови брашно…»), яже глаголется не исперва точию над варивом, но (и) на иных брашнех». Если блюд несколько, весь этот обряд благословения совершается над каждым. По окончании последнего почерпания, старейший ставит на краю первого (игуменского) стола особое блюдо и ударяет в него трижды большой ложкой, и тотчас чтец прекращает чтение; другое пустое блюдо ставит келарь на нижнем столе; братия складывают ложки в эти блюда. Теперь и начинается обряд, соответствующий «чину возвышения панагии», могущий быть названным «возвышением укрухов». Игумен произносит стих: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»; все повторяют этот стих. Игумен кладет на миску, оставшийся у него укрух хлеба, говоря «Господи благослови». Старший начинает велегласно: «Благословен Бог, питаяй нас», прочие поют с ним эту молитву, кладя свои укрухи на миску. Эти укрухи предназначаются для раздачи келарем нищим, и их запрещается предлагать братии на следующей трапезе. К вышеуказанной молитве служивший священник присоединяет, творя крест над миской, и другую: «Христе Боже, исполни избытки раб своих и нас помилуй, яко свят еси, ныне и присно и во веки веков». После «аминь» старейший (из служащих трапезе), поклонившись (игумену) у края стола и произнеся велегласно: «Благослови, помолися о мне», на что игумен тихо отвечает: «Бог спаси тя», взяв миску с укрухами, творит крест ею, говоря велегласно: «Велико имя»; все отвечают: «Святыя и единосущия Троицы сохранит всех нас, аминь». Игумен: «Да помянет Господь всех духовных отец и братию нашу»; братия: «аминь». По знаку игумена старший велегласно начинает: «Милостив и щедр Господь» (Пс.110:5), все встают и поют дальше. Служивший священник: «О всех благодарим Господа». Братия: «Господи помилуй» трижды. Священник: «Над всеми благодарим Отца и Сына и Святому Духу ныне и присно и во веки...» Братия: «Аминь» и начинают псалом Пс.121 «Возвеселихся о рекших мне», который и поют, идя пред игуменом из трапезы, присоединяя и Пс.83 «Коль возлюблена селения твоя». Шествие из трапезы направляется в «предбожницю» (притвор), где священник, став пред царскими дверьми, творит молитву: «Тебе истинному человеколюбцу Богу мы грешнии...» «По кончании молитвы рекшем Славу, бывает реченыя молитвы от попа отпущение». После «аминь» священник и братия делают три поклона. Священник, обратившись, говорит: «Благословите, святии». Братия падают на колени, говоря: «Благослови, отче». Священник: «Христе Боже, молитвами прес. Богородицы и св. Предтечи (храмовой святой) и всех святых помилует и спасет души наша». После «аминь» каждый идет в свою келью³⁴.

М. Скабалланович

(Продолжение следует).

Когда следует выставлять пасеку

Вопрос о том, когда следует выставлять пасеку, разрешается на месте самим пчеловодом; однако не следует думать, что такое или иное разрешение его зависит от произвола пасечника, или от какого-либо определенного числа марта месяца; случается иногда, что оказия сия происходит и в первых числах апреля, и в начале марта. Малороссы, правда, очень доверяют дню Теплого Олексы (17 марта), но ни один порядочный украинский пасишнык не выкине пчил даже в этот день, як на двори хуртовына гуде³⁶, но зато и раньше Олексы вряд ли кто из них сие сотворит. Нам же случилось выставлять пчел и 12 марта, как, напр., в этом 1914 году, и 1-го апреля, как это было в 1909 году. Какими соображениями руководиться должен в данном случае пчеловод, сейчас поговорим с читателем.

Благополучная семья с хорошим запасом меда и при хороших условиях зимовки³⁷, может без особого вреда для себя пробыть в омшанике и до половины апреля, семья же неблагополучная тяготится уже и февралем. Отсюда, однако, не следует, что благополучные семьи нужно держать в погребе подольше, а неблагополучные поскорее выставлять; неблагополучная семья, выставленная преждевременно без уважительной на то причины и без разумно заботливого ухода пчеловода, неукоснительно повергается в новую пучину бедствий. В ранней и поздней выставке пчел есть свои удобства и неудобства. Ранняя выставка хороша тем, что пчелы, освободившись от накопившегося за зиму кала, немедленно принимаются за устройство своих домашних дел, а матка – за кладку яиц, что очень хорошо для своевременного развития рабочей силы. Худа же ранняя выставка в том отношении, что отсутствие взятка (особенно перги) в это время скверно влияет на успешное развитие червы, а нагрянувшие после преждевременного тепла продолжительные холода, могут убить, широко разложенную черву, неприкрытую в достаточной степени, стянувшейся от холода в клуб пчелой. Да кроме того, в холодное время много гибнет летной мухи, вышедшей из улья за водой, весьма необходимой пчелам во время выкормки большого количества червы. Поздняя же выставка тем хороша, что пчелы сразу идут на взяток, не подвергая свою детку опасности погибнуть от остужения гнезда, а летную муху – затеряться в поисках воды. При всем том, однако, поздно выставленные пчелы не успевают развить должную силу ко времени хорошего взятка, что неблагоприятно отзывается на коммерческой стороне пчеловодного дела. Словом, как и во всяком деле, так и здесь лучше держаться золотой середины; пчел следует выставлять не очень рано и не очень поздно, т. е., между 15 и 25 марта в нашем юго-западном крае, но и в выборе одного из этих десяти дней мы должны руководствоваться состоянием погоды, отмечаемой в наших ежедневных бюллетенях по таблице № 1. Если наши бюллетени показывают, что температура с каждым днем имеет наклонность к повышению, а погода стоит сравнительно хорошая, это значит, что день выставки пасеки уже не за горами. Хорошим показателем в этом случае может служить и пень, зимующий на дворе, каковой всегда должен быть у рачительного пчеловода. Если пчелы этого дня уже облетелись, если они идут днем в поле, хотя бы даже за водой, если на ножках их вы заметите хоть маленькие, едва заметные шарики пыльцы, если термометр в тени показывает 8–10° тепла по Реомюру, – с общей выставкой пасеки медлить нельзя, это вопрос завтрашнего дня. Но вот пришел и завтрашний день. Погода стоит теплая и тихая, и пчеловод во всеоружии полной готовности идет в омшаник с тем, чтобы немедленно, боясь пропустить удобный день, устроить праздник на пчельнике.

Выставка пчел

Выставка пчел на точок – поистине праздник для пчеловода; в это время и старик, дремлющий на печке, оживает, и больной ревматик чувствует себя не в пример здоровее. В. Ф. Ващенко, подорвавший свои могучие силы в непрерывном труде от юности своей, каждую весну заявляет:

– Як выставив пчилочок, то аж отжив... думав, що не перезимую... а теперь ничого!..

Но чтобы праздник удался пчеловоду на славу, он должен все устроить с большой предусмотрительностью и вящей осторожностью. Накануне предполагаемой выставки пчеловод договаривает потребное количество людей, а если пасека от пчельника не близко, то и подводы, – заготовляет мох или сено, замешанную глину и все необходимые инструменты (клещики, молоток, гвозди) и пчеловодные принадлежности (дымарь, вуалевую шляпу и пр.); если же в числе пней есть и дупляки, то и мешки или холстинки с веревочками.

Как только утром в день выставки пасеки погода будет стоять хорошая, т. е. тихая и ясная, а ртуть в термометре, поднявшись до 8° в тени, обнаружит наклонность продолжать и дальше свое течение вверх, – мешкать нечего, нужно действовать с таким расчетом, чтобы между 11 и 2 часами дня пасека уже стояла на точке. Пригласив людей и захватив все приготовленное, пчеловод идет в омшаник, осторожно открывает дверь, и, освещая по временам себе путь электрическим фонариком, подходит к ближайшим пням и закрывает у них летки, но не заколачивает пока, чтобы стуком не потревожить других пней; операция же заколачивания летков производится вне омшаника. Если омшаник устроен на пчельнике или вблизи его, летки заколачиваются совсем легко, и дело обходится без подвод, если же он находится в полуверсте от пчельника и даже дальше от него, пчел перевозят на площадках или на возах туго набитых соломой, да и летки заколачиваются покрепче двумя-тремя штукатурными гвоздями. В том случае, когда летки устроены круглыми или треугольниками, их можно заткнуть смоченным в воде мхом. Растревоженные пчелы станут сосать воду из мха и успокаиваться. Летки дуплянок почти всегда затыкаются мокрым мхом или даже сеном, но, конечно, если у вас есть проволочные сеточки для зарешечивания, то лучше летки зарешетить, особенно в том случае, когда ульи не переносятся, а перевозятся, и мховым затычкам угрожает опасность совсем вывалиться. Открытые низы дуплянок закутываются мешками, холстинками, платками и обвязываются по краям шпагатом, но, если дуплянки перевозятся на возах, холстинки, кроме обвязки шпагатом, прибиваются еще и гвоздиками в 5–6 местах. Рамочный улей несут два человека, взяв его руками под низ, но если у этих ульев есть железные ушки, как это, напр., устроено у меня, тогда два улья ставят рядом, продевают сквозь ушки палки и несут их на носилках; дуплянку же может и один человек восприять на рамо³⁸ свое и нести, куда укажет пчеловод; дуплянку при этом кладут на плечо с таким расчетом, чтобы соты обращены были ребрами книзу, т. е. перпендикулярно плечу несущего. Точно также дуплянку кладут и на телегу.

Диакон Г. Лисянский

(Продолжение следует).

IX³⁹. Исполнение славянофильских предсказаний

Едва ли кто-нибудь так сознательно и свято любил нашу православную Русь, как так называемые славянофилы. Едва ли когда-нибудь найдутся другие русские политические мыслители, которые смотрели бы на служение своему отечеству, как на служение самой правде Божией; а славянофилы именно так и смотрели на свое служение святой Руси. Для них Русь была только «святая Русь»; другой Руси они не знали и знать не хотели; никаких партий политических они не знали и признавали всякую политическую партийность за политический разврат. Единственный принцип в служении отечеству считали славянофилы – это принцип церковности, безусловной, церковно-общественной правды и справедливости. На этом основании славянофилы отрицали логическую возможность развития на Руси социализма. Социализм – это антипод клерикализма и мыслим в Западной Европе, которая привыкла воевать с воинствующим католицизмом. Православная Церковь ни с кем не воюет, а всем служит и по преимуществу обиженным беднякам.

Славянофилы и признавали государственность лишь как защиту Божией святой правды от всякой земной неправды. И ничего так не боялись славянофилы, как нравственного растления России, оскудения в ней Правды Божией. Никакое политическое унижение они не считали таким страшным бедствием для своего отечества, как измену нравственным принципам.

В настоящей маленькой заметке мы и хотим привести мнения родоначальника славянофильского движения Алексея Степ. Хомякова, выраженные им в стихотворной форме. И как, несомненно, ныне великие души славянофилов в загробном мире радуются, что лучшие их чаяния о братских объятиях всех славян православных уже сбываются! – Посмотрим же, как думал, и что предчувствовал Алекс. Ст. Хомяков в будущих судьбах России, чего он для нее желал.

***

Ближайшие судьбы своей родины Хомяков изложил в возвышеннейшем стихотворении под заглавием: «Раскаявшейся России». – Вот оно:

Не в пьянстве похвальбы безумной,

Не в пьянстве гордости слепой,

Не в буйстве смеха, песни шумной,

Не с звоном чаши круговой;

Но в силе трезвенной смиренья

И обновленной чистоты,

На дело грозного служенья

В кровавый бой предстанешь ты,

О, Русь моя! Как муж разумный

Сурово совесть допросив,

С душою светлой, многодумной,

Идет на Божеский призыв:

Так, исцелив болезнь порока

Сознаньем, скорбью и стыдом,

Пред миром станешь ты высоко

В сияньи новом и святом!

Иди! Тебя зовут народы,

И, совершив твой бранный пир,

Даруй им дар святой свободы,

Дай мысли жизнь, дай жизни мир!

Иди! Светла твоя дорога:

В душе любовь, в деснице гром,

Грозна, прекрасна – Ангел Бога

С огнесверкающим челом!

***

Хомяков знал великие грехи русской жизни и немолчно обличал их; за это он выносил негодование даже своих друзей, но оставался тверд в своем пророческом обличении. Он жил во времена императора Николая Павловича, который пользовался в Европе огромным влиянием. Немецкие генералы при встрече с русским Императором целовали у него руку. И великий Государь пользовался своими силами для политического возвеличения России.

Хомяков не мог отнестись равнодушно к развитию народной гордыни, и после одного блестящего парада русских войск написал следующее стихотворение:

России.

«Гордись! – тебе льстецы сказали,

– Земля с увенчанным челом,

Земля несокрушимой стали

Полмира, взявшая мечом!

Пределов нет твоим владеньям,

И прихотей твоих раба,

Внимает гордым повеленьям

Тебе покорная судьба.

Красны степей твоих уборы,

И горы в небо уперлись,

И как моря твои озера...»

Не верь, не слушай, не гордись!

.

Пусть рек твоих глубоки волны

Как волны синие морей,

И недра гор алмазов полны,

И хлебом пышен тук степей,

Пусть пред Твоим державным блеском

Народы робко клонят взор,

И семь морей немолчным плеском

Тебе поют хвалебный хор;

Пусть далеко грозой кровавой

Твои перуны пронеслись:

Всей этой силой, этой славой

Всем этим прахом не гордись!

.

Грозней тебя был Рим великий,

Царь семихолмного хребта,

Железных сил и воли дикой

Осуществленная мечта;

И нестерпим был огонь булата

В руках Алтайских дикарей,

И вся зарылась в груды злата

Царица западных морей.

И что же Рим? И где монголы?

И скрыв в груди предсмертный стон,

Кует бессильные крамолы,

Дрожа над бездной Альбион!

.

Бесплоден всякий дух гордыни

Неверно злато, сталь хрупка:

Но крепок ясный мир святыни,

Сильна молящихся рука!

.

И вот за то, что ты смиренна,

Что в чувстве детской простоты,

В молчаньи сердца сокровенна,

Глагол Творца прияла ты, –

Тебе Он дал твое призванье,

Тебе Он светлый дал удел:

Хранить для мира достоянье

Высоких жертв и чистых дел;

Хранить племен святое братство,

Любви живительный сосуд,

И веры пламенной богатство,

И правду, и бескровный суд.

.

Твое все то, чем дух святится,

В чем сердцу слышен глас небес,

В чем жизнь грядущих дней таится.

Начало славы и чудес!..

.

О, вспомни свой удел высокий,

Былое в сердце воскреси,

И в нем сокрытого глубоко

Ты духа жизни допроси!

Внимай ему – и все народы,

Обняв любовию своей,

Скажи им таинство свободы,

Сиянье веры им пролей;

И станешь в славе ты чудесной

Превыше всех земных сынов,

Как этот синий свод небесный,

Прозрачный Вышняго покров!

О, если бы Хомяков и другие славянофилы дожили до нынешних святых дней, когда святая Русь, безропотно покорясь воле Божией, смиренно и молитвенно пошла спасать остатки православных славян от гнета их врагов! Воистину ныне

...дух святится

И сердцу слышен глас небес!

Но это смиренное служение Божией правде, в народной жизни и во всей международной политике славянофилы возводили вообще в норму жизни народов. На эту тему у Хомякова имеется стихотворение без заглавия след. содержания:

«Мы – род избранный», – говорили

Сиона дети в старину, –

Нам Божьи громы осушили

Морей волнистых глубину,

.

Для нас Синай оделся в пламя,

Дрожала гор кремнистых грудь,

И дым, и огнь, как Божье пламя,

В пустынях нам казали путь.

.

Нам камень лил воды потоки,

Дождили манной небеса;

Для нас закон, у нас пророки,

В нас Божьей силы чудеса!»

.

Не терпит Бог людской гордыни,

Не с теми Он, кто говорит:

«Мы – соль земли, мы – столб святыни,

Мы – Божий меч, мы – Божий щит!»

.

Не с теми Он, кто звуки слова

Лепечет рабским языком,

И, мертвенный сосуд живого,

Душою нем и спит умом.

.

Но с теми Бог, в ком Божья сила,

Животворящая струя,

Живую душу пробудила

Во всех изгибах бытия.

.

Он с тем, кто гордости лукавой

В слова смиренья не рядил,

Людскою не хвалился славой,

Себя кумиром не творил.

.

Он с тем, кто духа и свободы

Ему возносит фимиам;

Он с тем, кто всех зовет народы,

В духовный мир, в Господень храм!

Само собой разумеется, что это всемирно-историческое служение человечеству Хомяков всецело поручал своему любимому отечеству, святой Руси, родному православию. Он не только предсказывал России ее великое будущее в истории православного славянства, но и требовал от нее исполнения ее великой миссии. На эту тему у Хомякова остались три великолепных стихотворения под заглавиями: «Орел», «Не гордись перед Белградом» и «Вставайте, оковы распались». Вот первое из них:

Орел.

Высо́ко ты гнездо поставил,

Славян полунощных орел,

Широ́ко крылья ты расправил,

Глубо́ко в небо ты ушел!

Лети; но в горнем море света,

Где силой дышащая грудь

Разгулом вольности согрета,

О младших братьях не забудь!

На степь полуденного края,

На дальний запад оглянись:

Их много там, где гнев Дуная,

Где Альпы тучей обвились,

В ущельях скал, в Карпатах темных,

В Балканских дебрях и лесах,

В сетях тевтона вероломных,

В стальных татарина цепях…

И ждут окованные братья –

Когда же зов услышат твой,

Когда ты крылья, как объятья,

Прострешь над слабой их главой?

О, вспомни их, Орел полночи!

Пошли им звонкий твой привет,

Да, их утешит в рабской ночи

Твоей свободы яркий свет!

Питай их пищей сил духовных,

Питай надеждой лучших дней,

И хлад сердец единокровных

Любовью жаркою согрей!

Их час придет: окрепнут крылья,

Младые когти подрастут,

Вскричат орлы, – и цепь насилья

Железным клювом расклюют!

***

Так А. С. Хомяков и все его последователи ждали, когда русский Двуглавый Орел спасет своими мощными крыльями славян, томившихся и томящихся в неволе. С трепетной надеждой на эту свободу славянофилы еще в пятидесятых годах XIX столетия ждали свободы славян; но, кажется, только сейчас, в 1914 году, загорелась заря полного их раскрепощения из-под тяжкого ига. Вот что писал Хомяков, воспевая надежду на торжество славян; вот следующее из его произведений на эту тему.

Вставайте! Оковы распались,

Проржа́вела старая цепь!

Уж Нил и Ливан взволновались,

Проснулась Сирийская степь!

.

Вставайте, Славянские братья,

Болгарин и Серб и Хорват!

Скорее друг к другу в объятья,

Скорей за отцовский булат!

.

Скажите: «Нам в старые годы

В наследство Господь даровал

И степи, и быстрые воды,

И лес, и ущелия скал!»

.

Скажите: «мы люди свободны,

Да будет свободна земля,

И горы, и глуби подводны,

И долы, и лес, и поля!

.

Мы вольны, мы к битве готовы,

И подвиг наш честен и свят:

Нам Бог разрывает оковы,

Нам Бог закаляет булат!»

.

Смотрите, как мрак убегает,

Как месяц двурогий угас.

Смотрите, как небо сияет

В торжественный утренний час!

.

Как ярки и радости полны

Светила грядущих веков!..

Вскипите ж, Славянские волны!

Проснитеся, гнезда орлов!

Но никогда Хомяков не переставал опасаться развития среди русских народной гордости, грешного превозношения Руси над слабейшими ее братьями. Для великой души Хомякова его отечество представлялось как бы сосудом, наполненным благодатной, животворящей струей; и он ценил этот сосуд, пока в нем хранится благоуханная влага любви христианской. Иначе он не мыслил своего отечества; он не признавал в его жизни не только возможности нравственного разложения, но и просто нравственной беспринципности. Опасаясь даже этого, Хомяков пишет:

Не гордись перед Белградом,

Прага, Чешских стран глава!

Не гордись пред Вышеградом

Златоверхая Москва!

.

Вспомним: мы родные братья,

Дети матери одной;

Братьям – братские объятья,

К гру́ди грудь, рука с рукой!

.

Не гордися силой длани

Тот, кто в битве устоял;

Не скорби – кто в долгой брани

Под грозой судьбины пал!

.

Испытанья время строго;

Тот, кто пал, восстанет вновь:

Много милости у Бога,

Без границ Его любовь!

.

Пронесется мрак ненастный,

И ожиданный давно

Воссияет день прекрасный,

Братья станут заодно:

.

Все велики, все свободны,

На врагов – победный строй,

Полны мыслью благородной

Крепки верою одной!

Так Хомяков семьдесят лет тому назад воспевал то, чему свидетелями являемся мы, счастливые современники полного освобождения славян, целые века томившихся «в сетях тевтона вероломных, в стальных татарина (т. е. турка) цепях».

Но все славянофилы, как люди, пламенно преданные служению идее любви и добра, очень часто расходились во взглядах с сильными мира сего. За то они (и Хомяков) подвергались большим неприятностям, но всегда оставались верными своим идеям. В частности, они всегда резко расходились во взглядах на так называемый «польский вопрос». Они не считали, что здесь имеется наличность какого-либо «вопроса». Они твердо и определенно всегда говорили об автономии Польши, о необходимости для общего славянского дела русско-польского полного примирения. Поэтому, когда началось польское восстание, устроенное врагами России, то Хомяков разразился громовым проклятием братоубийственной распре. Он пишет стихотворение: «Ода» – такого содержания:

Внимайте голос истребленья!

За громом гром, за криком крик,

То звуки дальнего сраженья,

К ним слух воинственный привык.

.

Вот ружей звонкие раскаты,

Вот пешей рати мерный шаг,

Вот натиск конницы крылатой,

Вот пушек рев на высотах.

.

О, замолчите, битвы громы!

Остановись, кровавый бой!

И крик торжеств, мне крик знакомый,

И смерти стон, мне плач родной…

.

Потомства пламенным проклятьем

Да будет проклят тот, чей глас

Против Славян Славянским братьям

Мечи вручил в преступный час!

.

Да будут прокляты сраженья,

Одноплеменников раздор.

И перешедшей в поколенья

Вражды бессмысленный позор!

.

Да будут прокляты преданья,

Веков исчезнувших обман,

И повесть мщенья и страданья –

Вина неисцелимых ран!

.

И взор поэта вдохновенный

Уж видит новый век чудес…

Он видит: гордо над вселенной,

До свода синего небес,

.

Орлы славянские взлетают,

Широким дерзостным крылом,

Но мощную главу склоняют

Пред старшим – Северным орлом.

.

Их тверд союз, горят перуны,

Закон их властен над землей,

И будущих Баянов струны

Поют согласье и покой!..

И вот, читатель, то, что видел только «взор поэта вдохновенный», то, что Хомяков еще ожидал, как «новый век чудес», – это уже почти совершилось пред нашими глазами. Наш Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич уже сказал великое слово братской любви братьям полякам. Читатель! Сбывается пророчество славянофилов: «Орлы Славянские взлетают...» Начинается новая страница всемирной истории, полное освобождение славян, эпоха их самостоятельного политического бытия, полное нравственное торжество России в международной политике.

***

Остается теперь пожелать и ждать на Руси торжества церковных начал, отрезвления русского народа, свободного голоса Церкви в церковных делах, и прекращения партийной брани. – Если исполняются все святые чаяния славянофилов относительно славянства, то пусть они исполнятся и относительно нашего отечества! Пусть святая Русь пребудет действительно святой, осуществлением в жизни великих заветов Христовых. (Уфим. Е. Вед.)

Епископ Андрей

Помещениями для приходских приютов-«яслей» могут служить главным образом школьные здания; если же в намеченной деревне нет школы, то под ясли можно нанять случайно пустующую избу. Со стороны заведующих нужно: 1) сердечное отношение к детям, 2) умение их сплотить в стройное детское общество, 3) умение расположить крестьянское население и сельскую интеллигенцию к новому делу и 4) желание вести и хозяйственную часть. Если ясли устраиваются в первый раз, то необходимо, наметив помещение, сделать закупку предметов обзаведения для них. Такими предметами по расчету на 50–60 детей являются: 3 больших чугуна на 1 руб.; 3 горшка для кипячения молока и для варки по 15 коп.; 10 больших глиняных мисок по 10 коп. и 5 маленьких по 5 к., деревянные ложки, 2 ведра по 40 коп., 10 кружек по 10 коп., кувшин и таз для мытья в 2 руб., и комплект разного детского белья на 5 рублей. Итого, на обзаведение «яслей» нужно затратить не менее 15–20 рублей. Остальные предметы обзаведения как-то: скамейки, столы, люльки, нары и т. п., могут быть или приобретаемы особо, или взяты у крестьян напрокат, или найдены в приходской школе. Затраты на обзаведение яслей являются единовременными, так как предметы инвентаря могут служить несколько лет; нужно только их сберечь; в последующие годы инвентарь только пополняется или ремонтируется.

Следующим действием для заведующих «яслями» (мы в дальнейшем изложении будем предполагать, что приглашена жена приходского священника или учительница церковной школы) является оповещение прихожан (через церковных старост и сторожей) о предстоящем открытии приходских яслей и запись детей, которых можно принять. Если средств достаточно, и помещения хватает, то предъявленный возраст детей можно повысить до 8–9 лет. По составлении списка (который потом может и измениться), крайне необходимо пригласить доктора для осмотра детей; больных следует отделить или отдать родным. Одновременно с производством записи детей, заведующей необходимо подыскать за вознаграждение, за время «яслей», няню и кухарку, а затем одну или двух помощниц нянь из числа взрослых девочек.

Обыкновенно в «ясли» принимаются дети от 3 до 8–9 лет, но желательно и необходимо сюда принимать и грудных детей; последним особенно плохо приходится летом в страдную пору. В жаркое время они подолгу хворают поносом, а тут еще «пришла делова пора»; крестьянки-матери несут с собой в поле младенцев, кладут их где-нибудь под снопами, за копнами, а сами усиленно работают: им не до детей!.. Жарко, душно бедному малютке, облепленному назойливыми мухами и комарами; он и накричится, и осипнет, и посинеет, и наголодается, а у матери от скудной и непитательной пищи и молока немного. Чтобы «как-нибудь» успокоить ребенка она сунет в рот ему пресловутую грязную, прокисшую, «изжеванную» соску, начиненную и «красными» пряниками, и горохом, и опять за работу. А от этой жвачки-«простокваши» у младенца и закиснет в ротике, и в желудке пойдут колики, и захворало дитя поносом. Лечить некогда летом, больница и доктор – далеко от села. И помирает дитя, помирает зря, только потому, что хорошего ухода за ним не было, да в рот ему изжеванную кашку давали и оставляли младенца на руках 7–9 летней няньки-сестренки или 70-летней слепой бабушки. И вот, то и дело в наших сельских приходах летом гробик за гробиком несут на кладбище младенцев. И много так почивает детей главным образом в страду деревенскую, когда нет времени для отдыха, когда все в поле, когда дома остаются одни лишь дети под присмотром бабушек и маленьких сестренок-«нянек», за которыми самими нужен бдительный надзор.

Поэтому, каждый, близко знакомый с бытом и положением крестьян, согласится, что помянутые «ясли»-«приюты» являются благодеянием для прихода не только как противодействие распространению пожаров в селениях, но и как лучшее средство к более правильному воспитанию деревенской детворы.

Для наглядности приведем некоторые статистические данные, по которым оказывается, что из 1000 новорожденных до года умирает: в Швеции 129, в Англии 145, Франции 163, Германии 235, в России же 305 человек! Отсюда и общая смертность (34, 2 на тысячу) у нас высокая, как нигде в Европе, а, пожалуй, и во всем свете. Высокий % смертности населения в России зависит от детских эпидемий, но главным образом от детских поносов на первом году жизни ребенка, которые, по словам д-ра П. Ф. Кудрявцева, нужно назвать бытовой болезнью русского православного населения.

Для большинства губерний д-р Кудрявцев считает доказанным: 1) что детская смертность летом сильнее именно в тех местностях, где население больше занимается земледелием (где, следоват., женщины летом работают в поле); 2) что детская смертность maximum падает именно на летние самые рабочие месяцы; 3) наибольшая (в ужасающих размерах) смертность детей в летние месяцы зависит от детских поносов; 4) наибольшая детская смертность летом наблюдается в православном населении, где, кроме указанных причин, мы встречаемся с крайне неразумными, рутинными способами вскармливания грудных детей; между тем, в магометанском населении, где каждая мать, по предписанию Корана, вскармливает своего ребенка грудью, детская смертность вообще, и от детских поносов в частности, несравненно меньше православного населения.

Единственное средство для борьбы с беспризорностью сельской детворы – приюты-«ясли». Одновременно с производством записи детей нужно озаботиться закупкой ржаной муки для «ясельников», гречневой и манной крупы, пшеничной муки, картофеля, масла, соли, чая и сахара; молоко покупается ежедневно на месте. Деньги на расходы заведующая получает от врача или от Управы, авансом за месяц или за весь период яслей. Расходу денег и провизии должна вестись заведующей ежедневная запись на отдельных листах бумаги с приложением оправдательных документов: расписок, счетов и т. п. Списки же детей, с обозначением их возраста и пола, вносятся в особую таблицу, разграфленную по дням, и в этой таблице отмечается число приходящих в ясли детей и число отсутствующих.

Для кормления дети разделяются по возрастам на 2 категории: в первую войдут грудные, и вообще дети, для которых главную часть пищи составляет молоко. Кормить их надо 6–7 раз в день прокипяченным молоком или жидко сваренной молочной манной кашей. Соски и вообще посуда для молока и для стола моются возможно тщательней. Остальным детям варят суп картофельный, лапшу, пшенную кашу и пр., ежедневно разнообразя блюда. Для кормления время дня распределяется приблизительно так: в 7–8 часов утра детям дают завтрак, состоящий из пшенного или гречневого «кулеша» (кашицы) с маслом; в 12–1 час. дня обед, состоящий из какого-либо горячего и каши; на ужин, часов в 7–8, готовится какое-либо одно горячее или холодное блюдо. Всех детей маленьких купают каждый день в чистом корыте или железной ванне. Заведующая постоянно должна следить, чтобы няни как следует смотрели за «ясельниками», чтобы они были накормлены, напоены, чисто вымыты, чтобы их не обижали. Качество и количество служебного персонала играет огромную роль в «ясельном» деле, особенно, конечно, там, где много грудных детей. Зоркий глаз должен быть при заболеваниях «ясельников»; и как только кто-нибудь захворает из детей, так сейчас же заведующая дает лекарства, чтобы не запустить болезнь, или прямо посылает за доктором. Последний осматривает всех «ясельников», и, если кто захворал, предписывает лекарство. При уходе, чистоте, при питательной пище и надзоре, они хворают очень редко, скоро выздоравливают даже те дети, которые были раньше больны дома. А если «ясельники» хворают, то, как нам думается, виноваты в этом сами родители; возьмут ребенка из яслей домой к вечеру или на праздник, накормят «всякой всячиной» (ягодами, овощами, яблоками), грудным дают все ту же грязно-прокисшую соску, начиненную неопределенными суррогатами, и приходят ясельники из дома опять хворенькими; поэтому лучше детей не брать из яслей на все время рабочей поры. Чтобы они здесь не скучали (и не просились домой), заведующая устраивает им игры, няни рассказывают сказки, учат молитвам, показывают картинки, что-нибудь попроще рассказывают (заведующие) из событий Свящ. Истории. Чтобы игры детей имели образовательное значение, необходимо, во 1-х, чтобы игрушки были, по возможности, просты, незатейливы и, так сказать, незакончены, чтобы предоставить более простора детской самодеятельности. Кусок дерева, палка, плитка, камешки, оберточная бумага и т. п. представляют такие предметы, из которых ребенок под влиянием воображения может устроить многое, подобное тому, что он видит в действительности. Во-вторых, детские игры должны быть разнообразны и соответствовать склонностям каждого ребенка. Замечено, что только та игра занимает ребенка, которая свойственна его природным склонностям, и только в том случае может оказывать благодетельное влияние на умственное и нравственное развитие его, если она (игра) представляет собой непосредственное проявление собственных влечений дитяти. А рисование в «яслях» разве не интересно детям? Уже в иностранной педагогической литературе последнего времени обращено большое внимание на детские рисунки, т. е. на те крайне простые примитивные рисунки, которые выходят из-под руки ребенка дошкольного и первоначального возраста. И это внимание к рисункам объясняется замечательной их интересностью: они приоткрывают прямо и непосредственно некоторую сторону детской души и детской жизни во всем ее своеобразии; кроме этого общего значения изучение рисунков может иметь педагогическое значение: оно должно повлиять на методическую постановку рисования в начальной школе. Наиболее основательное исследование детского (не школьного) рисования можно найти у американского психолога Дж. Селли в его книге: «Очерки по психологии детства» (Рус. перев. Ал. Громбаха. Москва. 1901).

Свящ. Н-ов

(Продолжение следует).

Нищенство

«Новгор. Епарх. Ведомости» останавливают свое внимание на одном из выдающихся зол нашего времени – нищенстве. Кто не знает, как у нас много теперь «нищей братии»? Но не все обращают внимание на то, насколько нынешние нищие отличаются от нищих доброго старого времени по своему нравственному состоянию. Последние почти все были людьми, действительно нуждающимися и неспособными к труду, вследствие болезни, или телесных повреждений и недостатков. Питаясь милостыней в силу печальной необходимости, они с кротостью, смирением и с полной удовлетворенностью принимали всякое даяние и глубоко были благодарны даже за малейшую жертву. Вследствие этого, и отношение к ним общества было совсем иное, чем теперь. В глазах людей нищий был «Божий человек», самое появление которого в доме служило знаком милости Божией, а подаяние ему милостыни почиталось делом «ради Христа», поступком в высшей степени благочестивым и христианским. Но вот, с течением времени, нравственный облик нищих начал резко изменяться: вместо человека, действительно нуждающегося в помощи, неспособного своими силами добыть насущный кусок хлеба, пред нами в роли нищего зачастую выступает тунеядец, лентяй, не желающий приложить руки к труду и считающий за лучшее жить спокойно на чужой счет. Нищенство развилось до такой степени, что стало невмоготу обывателям. Последние перестали подавать с охотой милостыню, невольно подозревая во многих нищих простых тунеядцев. На вопрос: где же причина такого громадного роста нищенства? – «Новгородские Епарх. Ведомости» отвечают, что она кроется, во-первых, в испорченности (лени работать) очень многих отдельных личностей из русского народа, а во-вторых – в частной благотворительности добросердечных русских православных людей, которые не перестают подавать, хотя, в виду указанной причины, часто и с неохотой. Борьба с нищенством и должна начаться с прекращения частной благотворительности, как неправильной и поддерживающей зло и безнравственность. Эта благотворительность должна быть бесповоротно заменена общественной, при которой только и можно установить, кто в самом деле нуждается в сторонней помощи и не может сам заработать на себя. При частной же благотворительности такое правильное и целесообразное распределение помощи невозможно. В целях широкой помощи общественная организация создает богадельни и разного рода приюты, которые будут содержаться на счет частных отзывчивых жертвователей, и в которых найдут себе пристанище лица действительно беспомощные и бездомные. Тунеядцы волей-неволей исчезнут, а для упорствующих из них могут и должны быть учреждены дома принудительного труда.

Трудно не признать, скажем с своей стороны, что настало время обратить внимание, и серьезное при этом, на злобу дня – нищенство и попрошайничество. Ведь нищенство у нас обратилось просто в промысел, иногда очень даже выгодный. На улицу за сбором милостыни стали выходить, как на биржу. Во имя христианской любви и милосердия нищие выпрашивают часто не на кусок хлеба, а на водку, папиросы, разврат; а более рассудительные из них – на приобретение недвижимой собственности и на увеличение своих сбережений. Среди попрошаек попадаются люди с очень солидным состоянием, равно как и встречаются среди них преступные личности с очень темным прошлым. В селах нищенство еще не так заметно, но в городах, да еще в больших, оно поразительно развито. Киев и Москва в этом отношении особенно отличаются, так что обилием нищих в этих городах поражаются не только иностранцы, но и русские туристы, приезжающие сюда для обзора местных достопримечательностей. Общественная благотворительность, выступившая на место частной, уменьшит по крайней мере наполовину число нищих, удалит из числа их всех тунеядцев, лежебок, преступников, и среда нищих будет опять в глазах добрых русских людей средой «Божьих человеков», подать которым будет значит то же самое, что подать Самому Христу. Бояться того, что, с удалением нищих с глаз общества, оно забудет об их существовании, забудет о существовании нужды и горя среди людей, нет оснований. Добрые отзывчивые души, которые никогда не переводились на свете, вспомнят о меньших своих обездоленных братьях и, не видя их на улицах и площадях, найдут их в стенах приютов. Существуют же у нас приюты для больных и бедных детей, лечебницы для страдающих некоторыми болезнями, и содержатся они специально, на частные пожертвования. Почему же нельзя рассчитывать на такие же пожертвования на столь святое дело, как помощь нищим? Такие жертвы польются широкой рекой, а в городах, без сомнения, очень многие согласны будут обложить себя даже добровольным ежегодным взносом в пользу бедных, лишь бы деньги эти шли на помощь действительно нуждающимся и неспособным к личному труду.

Деревенский тотализатор

Под таким заглавием в «Московских Епарх. Ведомостях» появилась заметка священника Н. Величкина, в которой изображается увлечение сельского люда разного рода азартными играми.

На смену запрещенной водки и изгнанного зеленого змия появились в деревне в большом изобилии карты и лото. Играют днем, играют ночью, проигрывают обувь, одежду, шапки, недельный и дневной заработок, оставляют семью без хлеба, без пропитания, сами сохнут над картами и лото, но упорно отсиживают дни и ночи в надежде – не улыбнется ли счастье, не удастся ли партнера обыграть начисто. Так делают отцы – главы семейств, а за ними, как водится, потянулись и дети, сбывающие в играх деньги, добытые сбором ягод и грибов, а иногда и путем кражи у отца и матери. А дома плач, а дома голод и холод, так как некому и не на что купить хлеба и дров. Пастырские меры против нового зла не действуют. «Говорим с амвона, – жалуется о. Величикин, – ходим на места игрищ; мимо ристалища проходим, и хоть бы что! Одной проповеди мало, нужно властное слово», нужен запрет этих игр.

Надо заметить, что подобные жалобы несутся не из одной лишь Московской епархии, а из многих и других мест. От севера не отстает и юг. Очевидно, стремление к дурному развлечению внедрилось в сердце русского человека слишком глубоко. Лишились возможности убивать время за пьянством, надо, значит, найти другое подходящее «занятие». А для этой цели карты и лото, как нельзя лучше подходящие вещи. Нет надобности распространяться, до чего может дойти, и какие пышные плоды принести зарождающееся новое зло на Руси святой, если дать ему возможность укорениться. И прав о. Величикин, утверждающий, что для уничтожения этого зла, кроме пастырских мер нужен и строгий запрет азартных игр со стороны гражданской власти. Запрещено же лото в клубах больших городов, запрещены же везде в городских клубах всякие азартные игры. Почему же не принять таких же мер и в селах, где эти игры принимают явно публичный характер и разоряют крестьян не в меньшей степени, как москвичей пресловутый московский тотализатор?

Б.

Почти буквально сходен с этим чином трапезы чин, даваемый Типиконом Константинопольского Пандократорского монастыря 1136 г. (в рукописи только XVIII в.). Разница в следующем. Отправлялись в трапезу получая антидор после троекратного удара в дерево. Священник про себя произносил ту же молитву, но которая приводится здесь полностью: «Господи Боже мой, животворящий хлеб, истинная пища всего мира, направляющий настоящую нашу жизнь и обещавший нам причастие будущей, сам благослови пищу нашу и питие, и сподоби неосужденно причаститися их нас, славящих, и благодарящих подателя всех благих даров»; затем священник, делая крест над столом, возглашает конец молитвы: «Яко благословися и прославися всечестное и великолепое имя Твое». Знак на перемену блюд подается ударом по столу деревянным молоточком. В возгласе «(Велико имя) Святыя единосущныя» прибавка «животворящия». По возвышении укрухов игумен благословляет всех; поется «Милостив и щедр», Пс.121 и Пс.83, иерей говорит молитву; остального, что в Студ. Ал. уст., здесь нет⁴².

В сохранившихся греческих памятниках Иерусалимского Типикона нет чина трапезы. В славянских рукописях (XIV–XV в.в.) этот чин сходен со Студийским-Алексиевским, но вместо возвышения укрухов уже возвышение панагии по нынешнему чину с небольшими отличиями. Различие общего чина трапезы от Студийско-Алексиевского в следующем. «По отпуске литургии исходит служивый иерей и по нем следует игумен и прочая братия теми же дверьми, глаголюще Пс.144. Иными же дверьми никто же да исходит; идут же каждо их един по единому, якоже и на трапезе сидят; не беседуют меж собою отнудь; ни два в ряд идут». Трапезы 1-я и 2-я благословляются не при возгласе молитвы «Господи Боже наш, небесный и животворящий хлеб», а при непосредственно присоединяемой молитве (нынешней): «Христе Боже, благослови ястие...» Пред обрядом благословения вина замечено: «Егда же есть утешение» «Испивают каждо свою чашу, глаголя: «Господи Иисусе Христе Боже наш помилуй нас, аминь». (не говорится об осенении чаши крестным знамением). «По обеде же возьмет игумен хлебец всесвятей Богородице и положит на мисе и прекрестит рукою, аще есть поп. Абие же ударяет и престанет чтай и вставаяй игумен речет: «Господи Иисусе Христе Боже наш помилуй нас». Братия: «Слава и ныне». Игумен: «Благословен Бог милуяй… Слава тебе Господи, слава тебе Царю, слава тебе святый… Слава и ныне. Господи помилуй 3». Хотяй воздвигнути диакон или чтец, или келарь, или который братии: «Благословите мя...» Отвещают: «Бог спаси тя». И подъимая хлебец речет: «О велико имя». Братия. «Всесвятыя Троицы». И абие он прекращая панагию хлебом речет: «Всесвятая Богородица⁴³ помогай нам». Мы же глаголем: «Тоя молитвами» (в позднейших рукописях: + «Блажим тя вси роди»). Также вземлют хлеб всесвятей глаголюще: «Бог наш чрево твое...»⁴⁴) И абие вси от трапезы рекут: «Милостив и щедр Господь, Пс.121, глаголем его до конца, идя к церкви; также Пс.83. Трисвятое по Отче наш» в неделю ипакои, аще нарочита святаго – кондак, во ин день тропари глас 6: «Яко посреде ученик… Слава и ныне. Молитвами Господи всех святых… Господи помилуй 3». Иерей: «Тебе истинному человеколюбцу мы грешнии и недостойнии раби твои хвалу приносим, насыщшеся богатых благ твоих, с земными благы и небесными твоими дарми причастники ны яви Христе Боже, молитвами святыя Богородицы и всех святых твоих и ныне присно...» Иерей: «Благословен Бог милуяй...» Игумен: «Бог простит и помилует послуживших нам». И братия поклонятся до земли. И идем в келия наша»⁴⁵).

В позднейших рукописях, века XVI, чин панагии упоминается в чине трапезы и последний дается в самом кратком виде: указывается согласно с древними рукописями порядок шествия в трапезу и рассаживания в ней; затем: «начинати же абие чтущему предисловию чтению, его же хощет чести, таж благословити стихом предложенная чести; на коеждо же послужение предлагаемых (при подаче каждаго блюда) глаголати: «Слава ти, Христе Боже упование наше, слава ти»; об испрошении прощения чтецом говорится как в нынешнем Типиконе гл. 35, только прибавлено замечание об обязанности чтеца мыть посуду⁴⁶.

Старопечатные уставы и Старообрядческий в гл. 53 дают такой же чин, как в рукописях XIV–XV в. со следующими отличиями. После молитвы: «Господи Боже наш, небесный, животворящий хлеб...» иерей, выимая хлебец Пречистыя глаголет тропарь «Днесь спасению (-я) ...» и положа часть на длани взнак и режа часть ножем крестообразно и полагает на панигиаре и поставит его на месте; трапезе же уготованней сущи и на ней положенное брашно, хлеб теплый и соль и питие уже принесено есть». По благословении чтения и внесении варива, келарь и «инахос сиречь чашник», взявши у игумена благословение, подносит ему «варива в сосуде, иже на мись», а второй – квас в чаше: братиям также раздается по чаше квасу: «аще ли владычень праздник, или от христолюбива некоего (поступит пожертвование), то по две чаши квасу (браги), аще ли несть праздника, то квас житной» (о вине не упоминается здесь, но в синаксарной части – неоднократно). По первом ударе ложечкой или в кандию, предваряемом возгласом «старейшаго»: «Господи благослови помолися» глаголет начальный иерей: «Отче наш, Слава и ныне, Господи помилуй 2, Господи благослови»; игумен: «Христе Боже, благослови ястие»; чтец «аминь». В отсутствие игумена, положенное ему, совершает «церкви начальник» или «орот сиречь строитель» или «первый поп или отслуживший». «Игумен назнаменуя в кандию и престанет чтяй; таже, став пред образом, и творит 3 поклоны и прощенье к настоятелю. Внегда же восташи от трапезы, возгласит старейший, сиречь келарь, велегласно или трапезарь: «За молитв св. отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй нас». Абие же ударит игумен в кандию, и возмет хлебец пресвятыя Богородицы, и отдаст диакону и держит. И воставая игумен речет: «Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас». Клирицы же рекут: «Аминь. Слава и ныне. Господи помилуй 2. Господи благослови: Благословен Бог милуя и питая нас...» и далее как ныне Воздвигающий просит прощение у игумена: «Прости мя Отче святый и благослови, елико согреших словом и делом и помышлением и всеми моими чувствы». Игумен: «Благодатию своею Бог да простит и помилует всех нас». Диакон воздвигая снимает куколь. «Святыя Троицы» говорит игумен. «Пресвятая Госпоже Богородице помогай нам». Клирицы же рекут: «Тоя молитвами...» таж «Блажим тя...» писан в полунощницы. И посем клирицы поют: «Блажим тя вси роди, Богородице Дево, преблаженную и непорочную Матерь Бога нашего, тебе Богородице блажим вси роди, ты бо молиши за нас Христа Бога нашего», таже «Достойно есть»; аще ли господский праздник, поем ирмос 9 песни праздника: таж глаголет игумен: «Милостив и щедр Господь, пищу дал есть бояющимся его»; тоже и клирицы глаголют. Игумен же раздробляет святый хлеб и раздает братии. Клирицы же глаголют трисвятое; по Отче наш, аще есть неделя, глаголется ипакой настоящего гласа; еще ли господский праздник, глаголем вместо ипакоя кондак праздника или великому святому, иже имат полиелеос». В обычные дни тропари, как у нас: после «Господи и благослови» молитва «Тебе истинному человеколюбцу...» Игумен – дает отпуст и после ответа братии «аминь» – «Бог простит»⁴⁷.

М. Скабалланович

(Продолжение следует).

А) Небесное знамение победы

В столичном обществе с захватывающим интересом говорят о чудесном видении на небе, бывшем в том районе театра войны, где одержана нашими доблестными войсками блестящая сентябрьская победа под Августовым. О видении этом свидетельствует генерал Ш., командующий отдельной частью на прусском театре военных действий.

Написано письмо 18-го сентября, почти накануне битвы под Августовым.

В «Бирж. Ведом.» приведена из этого документа выдержка следующего содержания.

«…После нашего отступления, наш офицер, с целым полуэскадроном, видел видение. Они только что расположились на бивуаке. Было 11 час. вечера. Тогда прибегает рядовой с обалделым лицом и говорит: «Ваше высокородие, идите». Поручик Р. пошел и вдруг видит на небе Божию Матерь с Иисусом Христом на руках, а одной рукой указывающую на Запад. Все нижние чины стоят на коленях и молятся. Он долго смотрел на видение. Потом это видение изменилось в большой крест и исчезло...»

После этого разыгралось большое сражение под Августовым, ознаменовавшееся большой победой.

Дивные дела Твои, Господи! История Церкви и св. Руси знает подобные знамения свыше и сохранила неложные свидетельства о них, начиная с видения на небе Креста Господня, с священными словами «сим победиши», императором Константином Великим.

Верующие русские люди примут это сообщение с благоговейным чувством благодарения Господу, благодеявшему и ныне св. Руси (Кол.).

***

В) Бог не без милости, люди не без жалости

В вятской «Крест. с.-хоз. газете» кр-н Садаков описывает помощь, оказываемую однодеревенцами солдаткам.

Хозяева ушли в ряды армии, дома остались солдатки с малолетними ребятишками. Остались и сельскохозяйственные работы не выполнены. Надо жать, пахать, семена добывать, сено возить. Но Бог не без милости, а народ не без жалости. Собрались соседние бабы и траву в поле выкосили. Ржаная страда не торопила. Солдатки сами выжали все. Но настал озимовый сев, а у солдаток работников нет. Один сосед говорит солдатке: «Не горюй, твоя лошадь, да моя, вот и посеем». Намолотила солдатка семян, а дошло время сеять, сосед посеял прежде своего. Другой убирал суслоны первее своих. Этот же сосед съездил в луга за сеном. Покосы у нас дальние, в пятнадцати верстах от дому. Третий сосед съездил на другую пожню, зарод загородил (Совр. лет.).

26 июля с. г., в Ессентуках, на Кавказе, скончался Преосвященный Феодосий, еп. Оренбургский и Тургайский. Покойный епископ Феодосий хорошо известен г. Киеву и киевской епархии, и весть о смерти его, без сомнения, отозвалась искренней и глубокой скорбью в сердце всех знавших его. Преосвященный Феодосий, в миру Петр Олтаржевский, был сын священника с. Жорновки, Липовецкого уезда Киевской губ., Наркиса Олтаржевского, бывшего потом в м. Ильинцах, а затем в г. Умани, где он и скончался в сане протоиерея. Образование Преосвящ. Феодосий получил сначала в Уманском духовном училище, затем в Киевской духовной семинарии, в которой окончил курс в 1888 г. Высшее образование он получил в Киевской духовной академии, курс которой окончил в 1893 г. После окончания курса академии он назначен был на должность учителя русского языка с церковно-славянским, в родное ему Уманское духовное училище. В 1895 году он оставил службу и поступил в число братии Киево-Печерской лавры, куда влекла его склонность к жизни уединенной, сосредоточенной на высших вопросах бытия человеческого, преимущественно на вопросах о жизни загробной, которые не оставляли его во всю последующую жизнь, а в последние годы ее сделались господствующими в его душевном настроении. Поступление в Лавру произошло в м. июле 1895 г., а в м. августе того же года он принял пострижение в монашество с именем Феодосия. В м. декабре того же года иеромонах Феодосий назначается на должность смотрителя Киево-Подольского духовного училища; а в м. мае он получил назначение на должность инспектора Киевской духовной семинарии, в которой оставался до 1898 г. включительно. Указом Св. Синода от 7 января 1899 г. иеромонах Феодосий назначен на должность ректора Волынской духовной семинарии с возведением его в сан архимандрита. В 1900 году архимандрит Феодосий за сочинение «Палестинское монашество в IV–VI в.» советом Киевской духовной академии удостоен ученой степени магистра богословия. В 1901 году указом Св. Синода архимандрит Феодосий перемещен на должность ректора Киевской духовной семинарии, в которой оставался до 1903 г. В м. ноябре этого года состоялось Высочайшее повеление о бытии архимандриту Феодосию епископом Елисаветградским, вторым викарием Херсонской епархии. В 1905 г. епископ Феодосий переводится в Казань и назначается ректором Казанской духовной академии и первым викарием Казанской епархии, епископом Чистопольским. Болезненное состояние Преосвященного Феодосия, признаки которого уже тогда проявлялись и беспокоили его, смиренное сознание своего недостоинства, естественное смущение вследствие этого пред высоким и трудным подвигом предстоявшего ему служения не позволили ему отправиться в Казань и принять на себя обязанности нового служения, и он был уволен на покой, для которого местопребыванием своим он избрал Бизюков монастырь в Херсонской епархии. Уединенная монастырская жизнь, которую так любил покойный владыка, прекрасные климатические условия местности, в которой находится монастырь, душевное успокоение, скоро подкрепили его, освежили, подняли его силы душевные и телесные, в короткое время он совершенно оправился и в том же 1905 г. принял назначение на место викария Полтавской епархии, епископа Прилукского. В 1908 году Преосвященный Феодосий был перемещен на должность ректора Киевской духовной академии и второго викария Киевской епархии, епископа Уманского. В академии покойный владыка не пробыл и 3-х лет, и в 1910 г. был назначен на самостоятельную кафедру епископа Оренбургского и Тургайского. На этом месте и протекли последние годы жизни Преосвященного Феодосия до его кончины.

Недолга была жизнь Преосвященного Феодосия; не особенно продолжительна была и его служебная деятельность: прожил покойный владыка около 47 л., а прослужил 21 год, но к нему вполне приложимы слова: «мало прожито, но много пережито...» Рано у него стали появляться недомогания, и нам нередко приходилось слышать жалобы его на плохое состояние здоровья, хотя вид его не свидетельствовал о немощах его; разные шероховатости на жизненном пути сильно беспокоили и огорчали его; трудная служебная деятельность его, протекавшая в смутное для наших школ время, – все это делало жизнь его нелегкой. Жалоб, впрочем, никто не слышал от него на положение свое, и только в особенно трудные минуты покойный владыка говорил в кругу близких лиц: «Ох, если бы в монастырь! Если бы пожить еще монастырской, уединенной, иноческой жизнью!» Тяжести жизни были особенно чувствительны для покойного владыки потому, что обладал он сильной впечатлительностью, чутким отзывчивым сердцем, в котором находили глубокий отклик все явления окружавшей его действительности. Простота, сердечность, задушевность привлекали к нему всякого, кому приходилось так или иначе соприкасаться с ним. С этой стороны его особенно хорошо знают сослуживцы его по Киевской духовной семинарии. В лице своего ректора они видели доброго, простого, сердечного товарища, в присутствии которого они не стеснялись высказывать все, что можно высказать в кругу лиц близких, которым можно все говорить, все открывать без боязни какого бы то ни было злоупотребления откровенностью, прямотой и совершенным доверием. Пишущему эти строки невольно приходит на память прощание бывшего ректора Киевской духовной семинарии архимандрита Феодосия с корпорацией, когда он, будучи назначен викарием Херсонской епархии, оставлял Киевскую семинарию. Это было 18 ноября 1903 г. В день отъезда бывшего о. ректора был отслужен в семинарской церкви напутственный молебен, на котором присутствовала вся корпорация и все воспитанники семинарии. В краткой, но замечательно сердечной речи он выразил свои чувства при расставании с родной ему семинарией и заветы, которые он вынес из родной своей семьи, воспитал в себе в родной Киевской семинарии и оставляет своим питомцам, как лучшее и священное достояние своего сердца и души своей. Прощание затем происходило в ректорской квартире. От воспитанников ему была поднесена икона св. Феодосия, а от корпорации сослуживцев альбом с фотографическими карточками их, как этого сам он желал. В 2 ч. дня состоялась очень скромная прощальная трапеза, за которой говорилось немало искренних, задушевных речей. Вечером также собралась вся семья семинарская и проводила своего бывшего начальника в путь-дороженьку. Новоназначенный владыка уехал в Почаев, а оттуда в Одессу, к месту нового своего служения. Все прощание носило замечательно сердечный, благородный характер, и в нем как нельзя лучше отразилась и светлая личность епископа Феодосия, и добрые чистосердечные отношения к нему окружающих его лиц. Лучшей характеристикой еп. Феодосия могут служить слова одного из сослуживцев его, сказанные во время прощальной трапезы. «Скоро и незаметно, – сказал он, – протекло 2½ года служения вашего в нашей семинарии и пребывания вашего в нашем кругу, и время это оставляет нам самые светлые воспоминания. Такого сослуживца-товарища, такого благородного, доброго, сердечного начальника мы, кажется, еще не имели да едва ли и будем иметь. Никогда так легко не дышалось, так хорошо не чувствовалось, как при вас, когда вы были во главе нашей семинарской семьи и умели своим добрым сердцем объединить ее даже при таких обстоятельствах, когда, казалось, это сделать было весьма трудно. Вы были сердцем этой семьи...» Так приблизительно говорилось тогда… И действительно, покойный еп. Феодосий был таким обаятельно-сердечным человеком. Таким он остался и потом, до конца своей жизни. В отношениях своих к питомцам семинарии он был таким же мягким, сердечным и снисходительным, и в настоящее время в Киевской епархии находится немало его бывших воспитанников, которые отлично помнят снисходительного, милостивого, доброго своего бывшего ректора, так как сами на себе испытали его чисто отеческую доброту при разных обстоятельствах своей школьной жизни. В последующие годы нам не раз приходилось встречаться с покойным владыкой и видеть, что это свойство его души, так привлекавшее к нему всех, осталось в нем и еще больше как-то умягчилось, освещенное светом какой-то святости, являвшейся, вероятно, следствием того высокого духовного роста, который совершался в нем по мере приближения его к смерти, о которой он все больше и больше думал. В последние два-три года покойный все больше и больше жаловался на серьезные недуги свои, часто заговаривал о смерти, мысль о которой не оставляла его даже и тогда, когда он, посещая Кавказ для лечения, физически, по-видимому, укреплялся. Ессентуки были обычным местом лечения его. Сюда он обыкновенно приезжал один, не имея даже келейника при себе, устраивался просто в какой-нибудь сенатории, но покойно и удобно, строго подчиняясь режиму, назначенному врачами. Совершенно одиноким в таких случаях, впрочем, он не оставался, так как его друзья и знакомые, бывавшие на кавказских курортах, часто посещали его и с готовностью оказывали ему услуги, как и чем могли, во всем для него необходимом. Своей простотой, приветливостью и добротой он здесь умел привлечь и привязать к себе всех, начиная с высокопоставленных лиц, посещавших его, и кончая прислугой сенатории, которая души не чаяла в своем владыке. Так было и в настоящем году. Покойный владыка лечился у лучших врачей, вел тихую жизнь и чувствовал себя не хуже прежних лет; вид у него был хороший. Когда мы ему говорили об этом, он отвечал, что «вид» ничего не значит, и что здоровье его все же плохо. Неоднократно он говорил, что скоро умрет; мысль его была, по-видимому, этим постоянно занята, так как очень часто речь свою, о чем бы она ни зашла, он сводил к этому предмету; в комнате у него на столе лежали книги, содержание которых относилось также к этому (о смерти, о загробной жизни, об умерших). Я обращал внимание на эти книги, и владыка, заметив это, с едва заметной улыбкой говорил: «пора… надо готовиться», и владыка действительно «готовился...» В настроении его также заметна была значительная перемена сравнительно с прошлыми годами: не было уже того жизнерадостного, светлого душевного состояния, которое посещало его, когда собирались к нему его старые знакомые по Киеву, товарищи по академии и друзья-односельцы по Оренбургу, а если покойный владыка и оживлялся на короткое время в таких случаях, то, промелькнувшей искрой, оживление это как бы закрывалось дымкой грусти, и какой-то серьезной думы, отражавшейся на лице и в кротких глазах его. 18-го июля мне пришлось видеться с владыкой, который в это время готовился к отъезду домой в Оренбург. Владыка чувствовал себя не хуже, чем всегда, даже лучше. Когда я собрался уходить, он изъявил желание пройтись со мной, и мы прошли до вокзала в Ессентуках. Владыка шел обычной своей медленной походкой, нигде не останавливаясь и не присаживаясь для отдыха, хотя расстояние мы прошли довольно большое. Мы распрощались возле вокзала, и владыка, не присев отдохнуть, такой же медленной спокойной походкой пошел домой. Это и была последняя прогулка покойного владыки. 19-го июля он почувствовал недомогание; 20-го это недомогание усилилось. Затем осложнилось дизентерией, быстро приведшей к роковому концу: 26-го июля владыки не стало. Болезнь протекала тяжело, деятельность сердца, всегда оч. слабого у покойного, быстро ослабевала, помощь врачей была бессильна. И болящий владыка, по-видимому, понимал это, молился, часто осенял себя крестным знамением и «готовился», терпеливо перенося страдания. Незадолго пред смертью он попросил призвать священника. Священник явился, и владыка благоговейно принял исповедь и св. Тайны. В день смерти он опять попросил священника, принял св. Тайны и, высказав свои желания, как и где похоронить его, просил читать «отходную». Минута была тяжелая… Бывшие при владыке опустились на колени с глубоким благоговением священник читал молитвы, умирающий неслышно произносил слова молитвы, и ослабевшая рука его силилась подняться для крестного знамения. Владыка скончался в полном сознании и до последних минут не переставал молиться.

В течение нескольких дней во время болезни покойного еп. Феодосия при нем неотлучно находился председатель окружного суда в Оренбурге д. т. сов. Г. Башкиров.

Не могу не остановиться в своих воспоминаниях на этой необычайно светлой, благородной личности, близко стоявшей к покойному владыке, проявившей столько самой сердечной, нежной заботливости к нему и пользовавшейся со стороны владыки столь глубоким уважением и чисто родственною любовью, что умолчать об этом прекрасном человеке и истинном христианине, когда речь идет о последних днях жизни Преосвященного Феодосия, было бы непростительно. Неоднократно я посещал в Ессентуках Преосвящ. Феодосия и каждый раз встречал у него этого любимого им друга и его супругу, столь же привлекательную по своим высоким душевным качествам, как и он. Надо было видеть этих прекрасных людей у владыки, чтобы судить о той любви и уважении, которыми он пользовался со стороны своих «родных оренбуржцев», как он выражался о них. С первого же дня болезни владыки г. Башкиров переселился из Кисловодска в Ессентуки, занял комнату рядом с комнатой болящего владыки и ни днем ни ночью не оставлял его. Все страдания болящего владыки в дни его тяжелой болезни протекли на глазах его. Уход за больным он всецело принял на себя, не отступая от него ни на минуту и употребляя все средства для того, чтобы облегчить положение болящего. И болящий с своей стороны проявлял столько глубокой сердечной благодарности к своему другу, что не в силах был выразить ее на словах, и только его бесконечно добрые глаза выражали то, что чувствовала душа его. На руках своего друга владыка и скончался. Все заботы по устройству похорон г. Башкиров взял также на себя. Он очень желал, чтобы покойного владыку перевезти в Оренбург. «Это наш родной владыка; мы все любили его, и он нас любил, и мы все желаем, чтобы он почивал у нас, дома», – говорил он. Но было время военное, крайне тревожное, и из Петрограда получено было распоряжение временно похоронить владыку в Ессентуках. Владыку и похоронили в Ессентуках, в большом храме свят. Пантелеймона, в средней части, по правую сторону его, перед солеей, против иконы Христа Спасителя. Со временем предполагается перевезти прах владыки в Оренбург, который он любил всей душой, так что неоднократно выражал желание никуда не уходить оттуда и там сложить свои кости.

Похороны владыки Феодосия отличались необычайной скромностью, которую так любил владыка, и которой отличался в своей жизни. Умилительную картину представляла эта простота, когда усопший лежал в убогом сельском храме (св. Николая) станицы. Деревянная сельская церковь, густая толпа сельских жителей, преимущественно женщин и детей, так как мужское население все поглощено было в это время мобилизацией, одинокий священник, читавший Евангелие у гроба усопшего, бедная обстановка храма, слабое освещение храма, в котором царил какой-то печальный полумрак, – все это так подходило к этому металлическому, очень скромному гробу, полуприкрытому убогим стареньким покровом, где лежал усопший владыка, на котором, кроме митры, не было никаких регалий его архиерейского сана. Невольно проносился в памяти и образ незабвенного владыки, и очень скромная, простая, непритязательная жизнь его и та столь же простая обстановка, которую покойный так любил в своей жизни. Таким он явился и по кончине своей. Знавшие владыку лица, присутствовавшие на похоронах, делились между собой мыслями об усопшем владыке, и из этих бесед мы узнали, что он и в годы служения своего в Оренбурге оставался таким же, каким он был и в ранние годы своего служения в Киеве. Одно высокопоставленное лицо говорило о владыке Феодосии: «Мы горячо любили нашего владыку. Это был для нас всех дивный образец высокой жизни – образец скромности, чистоты, простоты, любви ко всем и совершенной нестяжательности. Из получаемого содержания и доходов, он ничего не сберегал для себя и очень мало расходовал на свои потребности, если не считать расходов на леченье в последние годы его жизни, которые составляли самую крупную трату у него. Но и тут покойный владыка готов был ограничить себя, если являлась настоятельная необходимость в помощи другим». Вот факт, ярко характеризующий владыку Феодосия с этой стороны. Года два или три тому назад он собирался ехать на Кавказ для лечения. Незадолго до этого, всегда заботливо следивший за состоянием здоровья владыки друг его г. Б-в зашел к нему и завел речь о необходимости для него этой поездки. Владыка отвечал: «Да поедем – я уже и денег припас для того». При этом показал ему несколько сотенных и сказал, что поедет не так скоро, потому что его задерживают дела. Владыка затем поехал по епархии и скоро возвратился домой. Когда при свидании г. Б-ва с владыкой опять зашла речь о Кавказе, владыка говорил как-то уклончиво, неопределенно, а затем так и остался дома, на Кавказ не ездил, хотя это ему было необходимо. Что же было причиной этого? Дело, оказалось, было в следующем. В этом году в оренбургской епархии был большой недород хлеба. Преосвященному Феодосию пришлось проезжать по уездам, где особенно велика была нужда, вследствие неурожая, и владыка не мог удержать своих сотенных в кармане, припасенных на леченье, и все они остались там, где владыка встретил крайнюю нужду – ни копейки не уцелело, и владыка так и остался без Кавказа, и без леченья в этом году. На своем высоком посту владыка Феодосий оставался таким же милостивым, добрым, отзывчивым, до самопожертвования любящим ближнего, каким он был и в молодые годы жизни своей, и занимал скромные места по педагогической службе. По этому поводу припоминаются нам некоторые случаи из времен его ректорства в Киевской духовной семинарии. И тогда владыка был таким же нестяжательным, таким же бессребреником, ничего не отлагавшим из своего содержания для личных нужд своих и, казалось, совсем не думавшим об этих нуждах. Занимая положение ректора Киевской духовной семинарии, владыка получал сравнительно хорошее содержание, а между тем, нам хорошо известны случаи, когда он буквально нуждался в рубле. Бывали случаи, когда он, желая оказать пособие нуждавшимся в его помощи, вынужден был обращаться к эконому семинарии и заимствовать у него денег в счет будущего жалованья и отдавал, обращавшемуся к нему за помощью, до копейки все, что сам занимал. Припоминается мне, как покойный владыка, будучи еще ректором Киевской семинарии, задумал поехать на Кавказ, так как здоровье его начало пошатываться и требовало, как он выражался, некоторого ремонта. Много у нас было разговоров о предполагавшейся поездке, о средствах для этого, о жизни на курортах. Когда приближалось время осуществления этого предприятия и сборов в дорогу, владыка расспрашивал, что нужно брать с собой, какие вещи, сколько их и т. д. И когда я сказал, что необходим достаточный запас белья, владыка почувствовал, как бы неловкость и некоторое смущение, так как и дома у него запас белья был более чем скуден, и расход предстоял такой, который для него представлялся обременительным, хотя вся сумма его не превышала каких-нибудь двух десятков рублей. И на этот раз пришлось обратиться к займу, который дал возможность купить для владыки несколько пар необходимого белья. И так было всегда. Средства свои покойный отдавал нуждающимся, отдавал на разные добрые дела, а о своих нуждах он и не думал. Когда, кому владыка раздавал, Богу ведомо; сам же он никогда не говорил о своих делах благотворения. У нас так часто любят говорить и писать о несметных богатствах наших монастырей, о капиталах, накопляемых нашими архиереями, что не мешало бы в печати чаще напоминать об этих монастырях и об этих архиереях, их деяниях и их жизни, чтобы те, кому эти богатства так завидны, знали, каковы эти богатства в действительности, и каковы их обладатели. Таких лиц, как покойный епископ Феодосий, можно указать не единицы, а десятки, а то и сотни. Если средства и бывают у них, то средства эти только проходят через их руки и отдаются русским людям, русской земле и Церкви православной.

К.

Особое внимание заведующей «яслями» следует обратить на то, чтобы весь день, проводимый детьми в «яслях», был распределен по часам, и чтобы это распределение дня строго соблюдалось, иначе в яслях не будет порядка. День в яслях обыкновенно начинается очень рано, приблизительно в 5–6 час. утра, когда матери, идущие на работу, приносят или присылают в ясли детей. И как только они соберутся, нужно накормить детей завтраком, для маленьких детей дается молоко. После завтрака устраивается прогулка с более взрослыми детьми в лес, в поле; в полдень детей ведут купаться; если же реки или пруда нет, то детей нужно просто вымыть; после обеда они отдыхают (грудные обыкновенно спят в люльках).

При разнообразном возрастном составе детей, какой наблюдается в «яслях» деревенских, нет никакой возможности занять их чем-либо однообразным: что будет интересно детям 8–10 лет, то не в состоянии развлечь пятилеток и наоборот; а для детей 3–5 лет нужны тоже особые игры и занятия. После или до игры, должно заведующему заняться делом церковно-религиозного воспитания с детьми. Когда дитя очень мало, еще не умеет ходить, ему, по учению Св. Церкви, нужно дать ноги других, чтобы ходило, сердце других, чтобы веровало, язык других, чтобы молилось. Так религиозное образование должно вступать в силу с того времени, когда сознание только что начинает мерцать в детках. Сообразовать с этим внешнюю обстановку – комнату «яслей», видоизменить и приспособить к воспитательной цели образ жизни и поведения «ясельников», умело внедрить в детские души чувство и чаяние Божественного через благоговейное осенение их крестным знамением, – все это долг и дело заведующих приходскими приютами-«яслями».

В каждой отдельной местности у деревенских детей имеется целый ряд игр, которые с незапамятных времен передаются из поколения в поколение, и интерес к ним у детей не ослабевает ничуть, и они увлекаются ими гораздо больше, чем игры позднейшего происхождения. К таким играм принадлежат: игра в жмурки, гуси-лебеди, в перегонки, чижик, редьку, кошки-мышки и т. п. У детей 3, 4–5 лет есть только забавы. Они очень любят, наприм., картинки и цветные бумажки; с каким старанием и тщательностью они собирают и хранят обертки от конфет, не говоря уже о такой редкости, как картинка из книжки, календаря и пр. Нужно детям достать большее количество иллюстраций от старых журналов, и выбравши из них наиболее подходящие и понятные для детей, время от времени раздавать для рассматривания; из цветных обложек, исписанных тетрадей надо нарезать квадратиков, кружочков, треугольников и пр., и раздать им, для складывания разноцветных фигур. Камушки и раковины представляют собой тоже очень хороший материал для выкладывания мозаичных и других фигур. Роль заведующего приходскими яслями будет заключаться только в указаниях, как делать ту или другую работу; он обязан сам организовать игры, и еще лучше, если примет в них более близкое, непосредственное участие. При подборе игр заведующему следует принимать во внимание пол и возраст детей; есть игры, которые одинаково могут быть пригодны как для мальчиков, так и для девочек; но есть также и такие игры, которые, будучи пригодны для первых, не вполне пригодны для вторых и обратно. Мальчики предпочитают игры, требующие быстроты движения и смелости, девочки же предпочитают игры, требующие более правильных движений, находчивости и душевности. Игры с пением чаще устраиваются девочками, чем мальчиками. При выборе игр нужно давать предпочтение играм, хотя и простым, не требующим больших приготовлений, но по возможности разнообразным, т. е., вызывающим к деятельности различные силы и органы «ясельников». И такие игры обыкновенно нравятся им и имеют более широкое образовательное и воспитательное значение; они должны отличаться еще чистотой содержания; игры грубые или с «неблагозвучным» напевом не должны иметь места в «яслях».

Итак, от устройства в наших сельских приходах приютов-«яслей» следует без сомнения ожидать огромной пользы для крестьян: дети здесь под присмотром и надзором, за ними все время уход, их вовремя напоят, накормят и в чистое белье оденут. Здесь они не так скоро могут и захворать, так как у заведующей яслями всегда есть лекарство для предупреждения болезней, и притом, «ясельников» навещает врач. Открытие, устройство сельских яслей – дело святое: и деткам они помогают, и «отцам» прихожанам; ясли сохраняют тысячи жизней и сберегают миллионы рублей трудовых, крестьянских, добытых потом и кровью; устройство их есть настоятельная нужда деревни, расчет хорошего хозяина, верная выгода и в то же время непременная нравственная обязанность каждого сельского прихода, каждой деревенской общины.

Стоимость содержания яслей находится в зависимости от тех или иных местных условий, но в общем, большой разницы в стоимости содержания их не будет. Из общей суммы, ассигнованной на содержание яслей, на пищевое довольствие «ясельников», тратится 50–60%, остальные же средства идут на вознаграждение заведующему, наем прислуги, на кухню и т. п., суточный расход на «ясельника» равняется 8–9 коп.

Кроме своего прямого назначения ясли имеют много положительных сторон, полезных для жизни и школы. Так, например, выделив «ясельников» 7–10 летнего возраста в особую группу, можно повести с ними дошкольные систематические занятия, подготовляя их к вступлению в школьную семью, в школьную обстановку. Детей можно познакомить с назначением классной мебели, научить держать в руках карандаш, ручку, дать им бумаги, раздать карандаши, пусть эти будущие школьники путем навыка пишут палочки, полуовалы, кружочки – показывать им картинки, на которых нарисованы звери, горы, города, моря и реки, научать детей молитвам и правильному крестному знамению… После 3–4 недель таких занятий умственный кругозор «ясельников» станет значительно шире. И осенью, придя в школу учиться, они будут уже чувствовать себя много свободней и легче, и скорей, конечно, усвоят первые беседы учителя в классе и быстро освоятся со школьной жизнью.

Итак, летние приюты-ясли – доброе дело в приходе, и нужно сельским священникам приложить старание, чтобы их в рабочее время устраивать в каждом приходе. Одному земству устроить везде ясли совсем не под силу, потому что на все приходы и приходские деревни понадобится много денег; отдельные добрые люди, которые устраивают ясли, могут тоже их открыть немного. А потому, чтобы ясли стали устраиваться повсеместно, нужно, чтобы сами прихожане начали помогать Уездной Земской Управе и отдельным лицам устраивать их. Одному или нескольким домохозяевам трудно, конечно, устраивать ясли; но что не под силу одному-двум, то может быть легко целому, наприм., приходу, всему сельскому обществу. «Мир – большой человек», – говорят сами же крестьяне про все общество. И правда: дружная работа всем миром многое может сделать, что не под силу одному; следоват., прихожане могут и сами открыть «ясли» у себя в селении, если только поймут пользу этого дела. Как ни дешево «ясли» обходятся, однако, за отсутствием денег, они устраиваются в слишком ограниченном числе; о повсеместном устройстве их приходится только мечтать. С крестьянской же помощью они обойдутся много дешевле, и на те же деньги, которые теперь тратятся земством на ясли, можно устроить их в пять, в десять раз большем числе селений. Сельскому старосте нетрудно, наприм., подыскать под ясли квартиру, если нет школы, нанять избу и дать для отопления дров, нанять прислугу (стряпку-кухарку и няньку), сделать по приходу сбор провизией – хлебом, пшеном, яйцами. И все это, кажется, очень много сбережет денег, которые земством расходуются на одни ясли, а потому, на отпускаемые Уездной Земской Управой деньги можно будет устроить много больше яслей. Чем, следоват., больше прихожане станут им помогать, тем больше может яслей открываться в епархии. Если целые сельские общества изъявляют готовность помогать к открытию их, то и земство, и отдельные добрые люди всегда охотно с своей стороны помогут в таких случаях устроить ясли. Инициаторами открытия в приходах яслей могут быть сельские пастыри и народные учителя: живя в деревне, соприкасаясь близко с крестьянами, сельской интеллигенцией и местными землевладельцами, они легко могли бы их привлечь к устройству яслей и, так. образом, увеличить по приходским деревням их количество. И Уездная Земская Управа с сочувствием, как нам думается, отнесется к этому доброму и полезному делу, и не откажется с своей стороны дополнить недостающую сумму. Отчет об устройстве, ведении и расходовании сумм представляется заведующими помесячно в Управу; последняя не оставит без внимания труды заведующих и тем или иным способом выразит им свою благодарность; лучше всего из остаточных сумм выдать им денежные награды. Но, конечно, самой лучшей благодарностью для них будет сознательная благодарность самих крестьян.

Заканчивая настоящий очерк, мы не можем не высказать пожелания о том, чтобы, прочтя об устройстве приходских приютов яслей в летнюю страдную пору, сельские пастыри и учителя ц.-приходских школ сделали попытку заинтересовать этим добрым делом местное земство, предложив свои услуги в рабочее время, для заведывания этими яслями.

Свящ. Н-ов

Война и социализм

Настоящая война вызвала глубокий переворот во многих воззрениях. Между прочим, «Москов. Ведомости» (№ 207) отмечают перемену, происходящую в воззрениях социал-демократов. Прежде у них господствовали космополитические представления, отрицание патриотизма и военной службы, вражда к правительствам, – даже к республиканскому правительству Франции. Теперь и в России, и во Франции социал-демократы обнаружили воинственный энтузиазм и стремление защищать свою родину, хотя бы ценой своей крови и жизни; совершенно изменились их отношения к правительству, и даже замечается перемена в их отношении к вере христианской. Французские радикалы теперь иначе смотрят даже на так называемый «русский царизм»: «и радикалы теперь говорят, что наш Государь Император стоит во главе глубоко человечной и культурной борьбы». Все это вызвано враждой к германизму, который наложил свой отпечаток на прежнюю социал-демократию (ведь творцом социал-демократического учения был немецкий еврей Карл Маркс).

Особенно характерно отношение к войне наших революционных эмигрантов. Яснее всего это отношение выражается в словах известного Бурцева: «Чем страстнее я прежде боролся против русского правительства, тем более я считаю своим долгом заявить теперь, что я всем сердцем стою за русское правительство в его борьбе против немецкого нашествия, сходясь в этом со всеми русскими людьми, ясно понимающими положение дела». И другие наши прежние космополиты, с презрением и враждой относившиеся к русскому национализму, теперь говорят о великом призвании России и славянства почти буквально словами славянофилов.

Остается только пожелать, чтобы указанная перемена не была мимолетным явлением, а окончательно укоренилась. Как тевтонские товары теперь не только вышли из моды, но и подвергаются энергическому бойкоту, так, сфабрикованный в Германии социал-демократизм должен быть окончательно брошен, как недоброкачественная дешевка. Пора и нашим интеллигентным изгоям зажить своим здравым русским смыслом и руководиться своим национальным самосознанием.

Армия и евреи

В журн. «Мирный Труд» (№ 6–7), А. П. Липранди, говоря о вредном влиянии евреев в разных областях государственной жизни, между прочим, выясняет отношение евреев к военной службе. Прежде всего автор останавливается на том обстоятельстве, что при ежегодных призывах на военную службу большой % недобора падает на долю инородцев, а более всего – евреев: чисто русское население дает недобора 0,3 %, а евреи – 33 % (напр., в 1912 г. из 70 тысяч подлежащих призыву евреев не явилось 23 тысячи). Те же евреи, которые попадают в армию, стараются по возможности не попасть в строй: многие из них идут в музыканты, в швальни или наполняют госпитали. Но и попавшие в строй евреи, в значительном количестве своем мало приносят пользы армии. В русско-японскую войну из 18 тысяч бывших в действующей армии евреев 12 тыс. оказались в плену у японцев, причем некоторые из этих пленных даже открывали врагам военные тайны. Один из участников названной войны ген. Е. И. Мартынов в своих «Воспоминаниях» говорит, что в состоявшем под его командованием Зарайском полку было 300 евреев, которые «за редким исключением, по своей физической слабости и крайней трусливости, представляли элемент, совершенно непригодный для боевой службы; не желая подвергать свою жизнь опасности, они обыкновенно старались устроиться на всевозможные нестроевые должности, а если это не удавалось, то симулировали разные болезни и даже нарочно совершали преступления». Ген. А. Н. Куропаткин пишет, что в японскую войну начальники боевых частей были даже довольны побегами солдат-евреев, так как «с очисткой полков от евреев, хотя они (полки) и стали слабее численно, но, по мнению начальства, стали сильнее в боевом отношении». Кроме того, 1905–1906 годы показали, что евреи в армии могут быть положительно вредны: военные возмущения в эти годы вызывались подстрекательствами евреев-солдат. На основании всех этих данных, автор рассматриваемой статьи приходит к вполне основательному выводу, что евреев следует освободить от личного отбывания воинской повинности и заменить его соответствующим налогом.

Весьма интересно и полезно было бы знать, как проявили себя запасные и состоящие на действительной службе евреи в настоящей противонемецкой войне.

Н. Гумилевский

Характер нашей православной миссии

«Тверские Епарх. Ведомости» находят, что публичные собеседования с сектантами и старообрядцами составляют отрицательную сторону нашей миссии, поскольку эти собеседования запечатлены состязательным полемическим характером. Полемическое направление беседы вносит только ненужное раздражение в среду инаковерующих против православной Церкви и ее служителей и нисколько не сближает сектантов и старообрядцев с православными. Теперь, когда с объявлением веротерпимости, все отпавшие от православия потеряли повод считать православную Церковь виновницей своих стеснений, когда, стало быть, вражда их к Церкви значительно ослабела, не следует возбуждать вновь эту прежнюю вражду путем религиозных диспутов. Теперь гораздо полезнее и лучше говорить не о том, что разъединяет, а о том, что хоть сколько-нибудь служит к сближению и единению и может помочь устроению братской христианской жизни. При полемическом характере собеседований, неудивительно, если сектанты и раскольники уклоняются от них, боятся их. Зная, что миссионеры стремятся их поставить в тупик, одержать над ними победу, посрамить их в их уповании, заблудшие весьма неохотно собираются на беседу. Потерпев же и в действительности поражение на собеседовании, отпавшие от Церкви проникаются самым сильным желанием постоять за униженную веру, отомстить обидчикам, а для этого еще с большей энергией передаются делу пропаганды своего вероучения. Но, может быть, такая пропаганда после публичной миссионерской беседы обречена на полную неудачу? Обыкновенно, эти беседы и рассчитаны на то, чтобы воочию показать православным всю неправду заблуждающихся и тем укрепить их в православии. Однако, так как у колеблющихся православных бывает много всяких недоумений, которые все не могут быть разрешены в один приезд миссионера, то и случается нередко, что вскоре же после беседы сектантство приобретает новых прозелитов. К тому же миссионерская полемика часто не попадает в цель. Известно, что она направляется против тех или других пунктов старообрядческих или сектантских верований. Но эти пункты являются часто только простыми и притом нередко неудачными символами сущности того или другого верования, за которые хватается сектантство или старообрядчество, будучи не в силах выразить свои верования более точно и правильно. Удар, занесенный миссионером над тем или другим пунктом сектантского или старообрядческого мудрования, не касается таким образом самой сути и не достигает намеченной цели. Лучше, по мнению сотрудника «Тверских Епарх. Ведомостей», публичные прения заменить домашними миссионерскими беседами, во время которых можно без задора, без взаимного раздражения, искренне и миролюбиво поделиться мыслями об уповании. Только в обстановке миролюбивой домашней беседы можно добиться от заблудшего искренности, понять его душевные переживания, узнать сомнения и вопросы, которыми занята его мысль и, наконец, уловить тот идеал, к которому стремится его душа. Выяснив все это, миссионер и должен умело показать, что чистая, святая истина, которой ищет и душа заблудшего, есть только в православной Церкви. Вот это положительное раскрытие истин православного вероучения, чуждое полемики и полное любви и снисходительности, и есть наилучшее средство для возвращения заблудившихся овец в стадо Христово.

Мысль сотрудника «Тверских Епарх. Ведомостей» о домашних миссионерских беседах, без сомнения, ценна, но едва ли практически осуществима для миссионеров, в виду множества сектантских и старообрядческих домов, и крайне ограниченном числе миссионеров. Посетить даже три-четыре дома в приходе в один приезд для миссионера будет затруднительно. Скорее домашние беседы может вести приходской священник, приглашая заблудших или к себе в дом, или же посещая их. Что же касается публичных бесед, то миссионер при выдержке характера, при тактичности и христианском смирении может и их вести без всякого раздражения с своей стороны. Правда, это часто нисколько не удерживает старообрядцев и сектантов от запальчивости и даже ругательства, но зато тем большее для слушателей получается моральное впечатление от истинно христианского поведения миссионера. Несколько странным является утверждение автора, что взамен опровергаемых символов и вообще мировоззрения сектантов и старообрядцев наши миссионеры не дают им ничего лучшего и не имеют даже намерения к тому. Ясно, что православная миссия стремится не к одному только разрушению мудрований заблудших, но и к замене этих мудрований чистым учением Церкви. Она не только разрушает, но и созидает, иначе деятельность миссии была бы бесцельна. Но эта деятельность была бы даже вредна, если бы в погоне за взаимным братством и единением, и из боязни вызвать раздражение в отпадших, миссионер стал бы, по совету сотрудника «Тверских Епарх. Ведомостей», щадить «невинные ошибки и недоумения в догматах». Признаться, «невинных ошибок в догматах» мы не знаем; и всякое извращение того или другого догмата, допущенное сознательно и обдуманно, как это мы видим у сектантов, ставит виновного в этом вне спасительной ограды Церкви. Ввиду этого, раз дело касается догматического учения, надо со всей прямотой и настоятельностью обличать заблуждения сектантов, чтобы кому-нибудь не показалось, что наша миссия готова поступаться православной истиной.

К вопросу о материальном обеспечении духовенства

В Тульской епархии (да и в одной ли Тульской?) в последнее время наблюдается нередко во многих приходах стремление крестьян иметь у себя диакона. Стремление само по себе хорошее, к сожалению, осуществляется прихожанами большей частью без всяких справок о том, достаточно ли наличных приходских средств на содержание нового члена причта, и не отразится ли открытие диаконского места отрицательным образом на материальном положении прочих членов причта. Прихожан это меньше всего интересует, тем более, что они всегда преувеличивают доходы своего духовенства. На самом же деле, появление в приходе диакона подрывает материальное благосостояние такого причта, который доселе считался обеспеченным. Вместо не нуждающегося причта получается в епархии лишний голодающий причт. Но это еще не все. Ухудшение материального положения одного причта роковым образом связано с таковым же ухудшением и целого ряда других причтов, так как удаляет от них на долгое время возможность получить казенное жалованье. Это последнее распределяется между приходами по мере их бедности, в силу чего, наибеднейшие из них получают пособие от казны в первую очередь. Но само собой понятно, что беднейшие двухчленные причты остаются за бортом, раз появился в епархии новый трехчленный причт в каком-нибудь приходе, который раньше свободно обходился без жалованья, а теперь, с появлением диакона, нуждается в таковом.

Ввиду таких обстоятельств, Тульский Епархиальный Съезд духовенства постановил ходатайствовать пред епархиальным преосвященным, чтобы просьбы прихожан об открытии новых штатных мест в причте были отклоняемы или, в крайнем случае, чтобы прихожане давали обязательство обеспечить, вновь назначаемого по их ходатайству члена причта, вполне достаточным содержанием.

Б.

Монастырская трапеза в древности

Как показывают свидетельства бл. Симеона Солунского и Марка Ефесского, в Греции в XV в. существовал чин о панагии, должно быть вполне тожественный с нынешним. Симеон Солунский упоминает на нем «Отче наш», молитву «Слава тебе Святой, слава тебе Царю...», 4 возгласа «Велико имя» и т. д., песнь «Блажим тя...», «Достойно есть». Чин этот там имел даже более широкое применение, чем ныне: он совершался не только в монастырских трапезах, но многими священниками и за литургией после «Изрядно о пресвятей...»⁵⁰ постоянно или по просьбе некоторых. Бл. Симеон Солунский о себе говорит, что он «учредил, чтобы в соборных церквах ежедневно совершаем был упомянутый обряд, именно, чтобы иерей на каждой утрени в конце 9 песни возносил сей хлеб». Возвышалась в Греции не вся просфора, а изъятая из нее трехсторонняя (в честь св. Троицы) частица. На монастырской трапезе пред сосудом с панагией ставился светильник. Возвышение совершал чтец, читавший за трапезой⁵¹.

Чин трапезы и возвышения панагии у греков описывает и Арсений Суханов в своем «Проскинитарии» (XVII в.). По окончании литургии, в трапезу приносят «хлеб Богородицы», и «старец простой» или священники попросту вынимают частицу из него; когда патриарх, отдохнув от литургии⁵² в своей келье, придет в трапезу и сядет, недельный священник ударяет в кандию и говорит «Отче наш»; патриарх благословляет стол сидя. Он сидит за отдельным столиком и подают ему кушанья диаконы, а вино архидиаконы, которые в присутствии его не садятся за стол, а обедают после. «Егда же время пить, архидиакон, наполня сосуд, а недельный поп ударит в кандию, также восстанут вси, а чтец перестанет чести. А архидиакон говорит: «За молитв св. владыки нашего Господи Иисусе Христе Боже наш помилуй нас». И рекут вси «аминь». Патриарх, прием сосуд, говорит ко всем: «Евлогите патерес» («благословите отцы») и пьет; прочии же вси стоя говорят: «За молитв святых владыки...», также «Тон деспотин» и мало поклонятся. И как выпьет, сядут вси; и кто хочет пить, нальет чашу вина из своего сосуда и поставя молвит патриарху гласно: «Евлогисон деспота» (благослови, владыко»), а патриарх осеняет рукою глаголя: «О Феос» («Бог») и выпив стоя сядет; и тако вси первую чашу пьют, благословляя, стоя, а как другую, и третью, и четвертую кто захочет – пьют сидя и без благословения». Если патриарха нет, то «у недельного благословляются и пьют сидя. Егда же отъедят, повелит патриарх ударить в кандию и чтец перестав говорит: «Ди евхон» («За молитвы») и пришед поклонится патриарху с прощением; а патриарх подает ему чашу вина и урезочик хлеба положит на чашу. Таже опять ударит в кандию; потом трапезарь взем ковшницу и говорит гласно: «За молитв св. владыки...», аще ли патриарха нет, то: «За молитв святых отец наших...» и идет к патриарху и говорит (в переводе с греческаго): «Благослови, владыко, остатки кусков»; а патриарх со стола своего положит в кошницу часть хлеба и говорит: «Христе Боже, благослови остатки кусков и сотвори их богатством для святой обители сей яко свят еси всегда». Трапезарь ходит с кошницею и собирает укрухи, говоря: «благословите, отцы», а ему отвечают: «О Феос схоре ке елеисисе» (Бог да простит и помилует?). По удару в кандию встают все, кроме патриарха, и говорят: «Благословен Бог милуяй… Слава тебе Господи… Слава и ныне...» Диакон или монах воздвигает хлеб, приподнимая его с блюда, говоря тихо: «Велико имя». Патриарх встав отвечает: «Святыя Троицы». Два другие возгласа произносят еклисиарх и братие. При «Достойно» патриарх, а за ним все отламывают кусочек от подносимого еклисиархом на панагиаре хлеба, причем трапезарь, идя вслед, кадит у каждого держимую крошку хлеба. Съевши хлеб, запивают его вином. Патриарх из одной чаши, а прочие из двух других, передаваемых друг другу. Еклисиарх и трапезарь просят прощения у патриарха поклоном, он осеняет их рукой, говоря: «Бог простит и помилует». Далее «Милостив и щедр» – трисвятое, тропарь или кондак. «Господи помилуй» 2, «Господи благослови», патриарх – «Благословен Бог милуяи...», «Тон деспотин...» Еклисиарх, трапезарь, повара и стольники, выйдя из трапезы тотчас после испрошения прощения у патриарха (до «Милостив и щедр...»), при выходе патриарха падают на землю, говоря: «Прости мя, владыко», на что он отвечает: «Бог простит и помилует вас»; они продолжают лежать на земле и при выходе всей братии, говоря каждому выходящему: «Благословите отцы», на что проходящие отвечают: «Бог простит и помилует»⁵³. Совершенно также совершается обряд прощения после трапезы и доныне на Афоне.

Надписания над чином о панагии и отдельные молитвы чина в некоторых рукописях показывают, что он совершался и вне монастырей по следующим поводам: при вступлении кого-либо на службу или должность, при отправлении в путешествие, особенно водное⁵⁴. Совершался этот чин и при Византийском дворе после обеда. По описанию Кодина (XIV в), после снятия со стола кушаний, доместик приносит хлеб на панагиаре; император встает; первый из присутствующих за столом, приняв панагиар, ставит его на столе, и возвысив хлеб, подает его доместику, а тот императору; как только император поднесет хлеб к устам, все громогласно поют ему: «Многая лета»⁵⁵.

М. Скабалланович

(Продолжение следует).

У пчеловода и у его помощников все должно быть под руками. Раскуренный дымарь у меня всегда стоит вне омшаника и может быть подан по первому требованию. Предположим, напр., что вы, снимая с верхних ярусов ульи, потревожили пчел в нижних рядах и настолько сильно, что они начнут выкопляться наружу; вот тут и нужен дымарь, несколькими пуфками дымаря вы сразу собьете пчелиную спесь, и рассерженные пчелки через одну-две минуты уберутся восвояси, а тем временем вы успеете закрыть леток у этого пня и у его соседей. Как только в дымаре минует надобность, его опять уносят из омшаника. Далее, отправляете вы, скажем, людей с ульями на точок, вдруг, по дороге вываливается моховая затычка и пчелы фонтаном ударили наружу… Что делать?

– А що? – ответит вам с улыбкой малоросс, – вулий об землю, тай драла мерщий!

Да, так ваши помощники и сделают непременно, но, если вы их снабдите комком размешанной глины и разъясните, что в случае несчастья сейчас же нужно залепить леток, они так и сделают. Байдуже, як яка шкарее котрого в нис, або в око! Дело будет сделано, и пчелы не разлетятся по дороге. Все это, конечно, мелочи, но и мелочи нужно знать в большом деле!

Так, постепенно омшаник начнет освобождаться и пустеть; все его зимнее богатство уйдет на точок. Самому пчеловоду лучше всего, конечно, присутствовать в омшанике при выдаче носильщикам пней, но и на пчельнике должен быть опытный глаз, хотя бы, скажем, его помощник, если таковой имеется; людям ведь нужно показывать, куда ставить пни. В противном же случае, т. е., когда нет помощника, ульи устанавливаются до поры до времени рядами прямо на земле, и только тогда, когда пасечник освободится, им дается должный распорядок по желанию хозяина. Лучше всего пни ставить на тех местах, где они были осенью, так как пчелы отлично помнят прошлогодние места и при внезапном вылете могут ошибиться своим новым местом и налетать на чужие ульи; но, если бы вам прошлогоднее расположение пней почему-либо не нравилось, потому ли, что номера их оказались бы очень перепутанными или по какой-либо иной причине – безразлично, ставьте пни прямо по порядку, номер за номером, допуская исключение лишь для ульев, предназначенных ко взаимному присоединению. Без матки, напр., лучше всего ставить рядом со слабыми семьями, но с хорошими матками; две очень слабые семьи тоже следует поставить вместе: ведь их все равно придется соединить друг с дружкой. У себя на пчельнике мы после каждой перевозки пасеки на новое место устанавливаем пни по порядку номеров.

Если пасека у вас не особенно большая, ульев примерно в сто, ее можно к двум часам дня всю перенести на точок и окончательно установить по своему желанию. Солнце в это время светит еще очень ярко, и вы, не рискуя запоздать с первым облетом, сегодня же можете им (облетом) полюбоваться, не теряя хорошей погоды, так капризной в мартовские дни. В тех же случаях, когда пасека огромна, и пчеловод запоздает с выставкой и установкой пней часов до четырех, или погода внезапно испортится, лучше обождать с откупоркой летков до позднего вечера, а с первым облетом – до следующего дня, ибо после четырех часов пополудни естественного облета у пчел почти никогда не бывает, разве что от лукавого, т. е., по нужде, хотя и то нужно сказать, что перенесенных и обеспокоенных переноской пчел лучше выпустить на облет в день выставки; говорим мы это, руководясь следующими соображениями: потревоженные пчелы, как нам это уже известно, всегда спешат набрать в зобик по возможности больше медку; процедура же набирания меда в это время, когда кишечники пчел переполнены скопившимся за зиму калом, не особенно для них легка; многие из них, испытывая давление экскрементов, не выдерживают и преждевременно испражняются на сотах, не дождавшись облета. Вот почему мы настоятельно советуем пчеловодам постараться успеть выставить пасеку к двум часам дня, чтобы дать возможность растревоженным пчелкам полетать и освободиться от своего неприятного бремени сегодня же. Если же пасека настолько велика, что за один день нельзя успеть выставить ее всю, выставляется только половина и устанавливается по одной только стороне пчельника, предположим, правой, причем предоставляется ей возможность и облететься. На другой день точно так же выставляется и другая половина.

Первый облет на второй день выставки только то имеет несомненное преимущество, что успокоившиеся за ночь пчелы вылетают в свою пору и совершенно спокойно, а не скопом, причем хорошо замечают свой улей и не попадают по ошибке в чужой. Пчеловод, однако, должен помнить при этом, что летки, с соблюдением полнейшей тишины, открываются еще с вечера, когда совершенно стемнеет, в том же случае, когда пчеловод решил выпустить пчел в день выставки, летки откупориваются уже после того, как будут поставлены на своих местах все ульи: несоблюдение этого правила может расстроить все дело. Выпущенные преждевременно пчелы будут летать, жалить рабочих, теряться между вновь поставленными ульями и производить общий беспорядок.

Диакон Г. Лисянский

(Продолжение следует).

В селении Уколово Курской губ., по словам «Курской Были», крестьяне живо откликнулись на войну. Инициаторы и руководители дела – местные священник, матушка, старшина, старосты и т. д. В деревню прибыл, окрашенный в темно-красный цвет фургон с красными крестами с 3 сторон, с развевавшимися национальным и Красного Креста флагами впереди, и вышитым красным на белом коленкоре воззванием: «Жертвуйте на раненых воинов» сзади.

Собранное и сложенное в амбаре при волостном правлении, поражает обилием и разнообразием жертв нашей поистине щедрой и отзывчивой на страдания ближнего деревни. Здесь было более 1000 пуд. зерна – ржи и овса, более 10 тюков, набитых холстом, полотенцами, готовыми подушками и пр., которые по распоряжению попечительницы были отправлены в свободное помещение школы, где ожидала уже толпа женщин, явившихся по предложению членов попечительства за материалом для шитья…

В школе началась сортировка доброхотных даяний. Тысяча полотенец, масса холста, десятки пар тёплых чулок, большие клубки суровых ниток. Много было и купленного: купила другая женщина себе на праздничную рубашку хорошего миткаля, но теперь не до щегольства, и она, не задумываясь, жертвует на раненых воинов, болезненные раны коих нуждаются в более нежном белье. Было несколько десятков готовых рубашек и кальсон, свидетельствовавших о том, что жертвовательницы считали нужным дать самое лучшее, более мягкое из того, что имели. Были здесь хорошие купленные платки, скатерти, простыни.

По разборке и сортировке собранного началась раздача пришедшим женщинам работы. Одна бралась сшить несколько матрасов, наволочек для подушек, другая – несколько рубашек, третья – кальсоны, образцы коих здесь же были показаны.

Явившийся староста сообщил о том, что привезены со станции кровати.

– Ну, вот, дня через два у меня будут вполне оборудованы 12 кроватей для раненых, – торжествующе говорит распорядительница В. Н., – Приносите завтра, бабочки, работы, уберём настоящие кровати и посмотрим, на каких кроватях будут лежать наши страдальцы… (Совр. лет.).

Страшное испытание пало на Св. Русь. Водоворотом мировой войны захвачена наша родина, и только во всенародном воодушевлении найдет она силу преодолеть грозное бедствие.

И велики страдания, проливающих кровь на полях сражений; неизбывно горе тысяч осиротевших и обездоленных семей, и мы все с любовным порывом идем исполнить наш долг – залечить сражающихся, дать и хлеб, и кровь, и работу их семьям, приютить оторванных военными действиями от разоренных очагов своих. Поясом огненным охватил мировой пожар наши границы, и только гений свободного строительства народного может провести благополучно Русь через все грядущие испытания.

Сомкнутыми рядами всех селений мы должны пойти на помощь раненым солдатикам, необходима напряженная работа всех сил сельских наших приходов, необходима широкая самодеятельность населения во всех епархиях. Церковь и приход в «годины» испытаний всегда отдавали свои силы и средства на дело излечения раненых воинов. Поезда с ранеными катятся непрерывно с западной границы по всем дорогам. Вся Москва, весь Киев поставлены на ноги, встречают, провожают, размещают больных. В настоящие минуты нужна такая быстрота действий, такое напряжение сил и жертв, каких наша родина не понесла с 1812 года, да и тогда армии не были так велики, а оружие так смертоносно.

Развернуть моментально все те тысячи лазаретов, которые были бы нужны, мы не можем. Но дело, как нам думается, упрощается тем, что огромное большинство раненых – легкораненые, которым нужны только теплый кров, стол, и от времени до времени перевязка раны. И все затруднения, кажется, могут уладиться, если все сельские наши приходы, в особенности пригородные села, примут живое участие в великом и «святом» деле – сострадательности к раненым солдатам. Во многих ведь близлежащих от губернских городов (и уездных, где проходит железн. дорога) приходах, легко найти пять-десять квартир, где лежали бы легкораненые воины. Пусть заявят прихожане своим батюшкам, – кто может взять к себе в дом легкораненого воина. На церковно-приходском сходе прихожане, при воздействии на них пастыря, думаем, не откажутся приютить в селе раненых. Мы уверены, что немедленно мог бы быть разобран по рукам если не весь состав городских госпиталей, то значительная часть их, кроме, конечно, тяжелораненых: при последних должно быть дежурство фельдшеров. Приходское попечение о раненых – это простая форма выполнения христианской заповеди братской любви, и так хорошо соответствует привычке русского народа к мирской помощи в трудах и делах. И если теперь дорога́ помощь и жертва, как бы она ни была скромна, то приходские организации, к которым принадлежат и крестьянские кооперативы, могут сослужить Родине существенную службу тем, что примут, при ближайшем участии священника своего, к себе домой, в деревню, раненых воинов. Уже теперь из Москвы, Тамбова и др. в наши села прибывают «на побывку» легкораненые и выздоравливающие. И какая «суматоха» в приходе! Начиная с батюшки, все идут к ним; расспросам несть конца. Деревня, при приходе раненых, проводит день как бы по-праздничному. Не говоря о том уже, что никто из родных и знакомых в этот день не принимается за работу, в доме у них стол праздничный. Крестьяне, исполненные невыразимой радости от посещения их села раненым, угощаются, спеша наперерыв поделиться мыслями и чувствами, возникшими вследствие такого необычайного для деревни события – прихода легкораненого солдата.

При размещении больных солдат в приходах, городские койки, в коих теперь большая нужда, естественно, освободятся, и окажется возможным принять в губернский город еще новый персонал раненых и вновь, после 3–4 суток отдыха и лечения, разместить их не только по уездным городам, но и по селам, откуда уже опять, по заявлениям, наприм., приходских священников о желании крестьянами принять раненых, явится приходская, так сказать, мирская работа находить кров солдатикам… С мужеством и бодростью пошли они на войну! Мы же, остающиеся дома, и должны бы, кажется, все силы свои употребить на то, чтобы вернувшиеся с поля битвы ранеными, нашли в селениях среди своих же крестьян уход и помощь врачебную. И правительство, и земство, и города, и различные учреждения все объединились как один человек, и щедрой рукой отпускают средства на помощь раненым. Земство образовало Всероссийский Земский Союз помощи раненым, собравший в одну неделю 12 миллионов рублей. Губернские Земские Кассы Мелкого Кредита призывают теперь же всех кооператоров присоединиться к общему делу и пожертвовать часть ожидаемых прибылей своих кооперативов на доброе это дело. И в губернских, и в уездных городах образованы Комитеты помощи раненым. И есть сельские пастыри, которые у себя в приходе оборудовали маленькие госпитали. Миром, целым приходом, мы легко можем справиться с надвинувшейся грозой, только бы не мешкать и не спорить о подробностях. Мир – велик человек и, как легкое бремя, спасет он те тысячи раненых, которых мы и должны вернуть нашему воинству здоровыми, чтобы сразиться опять со врагом. И ведь все может статься, раненые разместятся даже в родные деревни – именно в те селения, откуда они были мобилизованы. И поэтому нужно стараться, чтобы маленькие приходские лазареты устраивались в каждом селе или по крайней мере там, где проходит железная дорога и вблизи города.

Н. С.

(Окончание следует).

Люди долгое время верили, учили и говорили, что мир сотворен Господом Богом в высшей степени разумно, целесообразно, что все в нем идет по раз намеченным законам. И этим законам подчинена вся мировая жизнь – как в великом, так и в малом, жизнь солнца и океана, жизнь былинки и капельки воды. И что в громадной мировой машине каждая гайка, винтик и нарезка подчинены Высшему Разуму.

Но вот в последнее время на книжном русском рынке появляются всевозможного рода книги, брошюры и листки, авторы которых – ученые с крупным европейским именем – стараются доказать противное, именно, что мир не так уж мудро устроен, как об этом обыкновенно говорят, что и в жизни, и в строении его есть масса крупных и мелких недочетов, число которых, по мере развития естественных наук, увеличивается, можно сказать, с каждым годом и с каждым днем.

К числу вот таких явно тенденциозных книг нужно отнести и книгу пресловутого материалиста Бюхнера «Бог и наука», услужливо переведенную на русский язык каким-то Ф. Маркусом, видимо евреем.

В этой книге, представляющей собой конспект известной всем апологетам веры книги «Сила и материя», Бюхнер, подвергая резкой критике телеологическое доказательство бытия Божия, категорически заявляет, что «если с одной стороны мы замечаем в природе или в нашей жизни своего рода целесообразность, то с другой – можно указать на такое же (если не большее) количество бесцельного, прямо-таки вредного, которое уже отнюдь не согласуется ни с предположением о целесообразности в природе, ни со вмешательством в земную жизнь Творца.

Вспомним только, – продолжает Бюхнер, – о червеобразном отростке слепой кишки, служащем часто причиной воспаления брюшины, кончающейся часто смертью, особенно у детей. Вспомним слепую кишку, которая часто вызывает подбрюшные сгущения. Вспомним о наших миндалевидных железах, которые, как будто, только на то и существуют, чтобы вызывать беспрерывные ангины и воспаления горла. Припомним, лежащие по обе стороны нашей гортани щитовидные железы, с их наклонностью вытягиваться в безобразный зоб. Вспомним...»⁵⁷

Словом, Бюхнер на протяжении нескольких страниц⁵⁸ массой всевозможных примеров доказывает отсутствие целесообразности в мире. И все эти примеры заключает не в его пользу говорящими словами:

«Представляется невероятным, чтобы мир, состоящий сплошь из образований нецелесообразных, мог просуществовать такое долгое время и не пасть жертвой всех этих несовершенств»⁵⁹.

Посмотрим теперь, насколько убедительны примеры Бюхнера, насколько основательны его рассуждения, и насколько правдоподобны его выводы.

Мы не будем вдаваться в обсуждение каждого приводимого Бюхнером примера: их ведь с добрую сотню можно насчитать, и потому пришлось бы затратить на это массу времени, сил и труда; для экономии места, мы коснемся вопроса целесообразности вообще.

Бюхнер говорит, что мир устроен нецелесообразно, ибо можно указать множество таких фактов, примеров и явлений, которые исключают всякую мысль о мудром устройстве нашей вселенной.

Так может рассуждать, скажем мы, только поверхностный наблюдатель, только тенденциозный мыслитель, только тот, кто мало знает историю естественных наук.

Ведь то, что в глазах наших предков было нецелесообразным, теперь стало вполне целесообразным. То, что прежде было не на месте, теперь оказалось на своем месте. То, что считалось излишним, теперь признано необходимым.

Все это говорит о том, что современная картина мира не дает нам права делать окончательных выводов по вопросу о целесообразности, ибо впоследствии придется горько разочароваться в своих итогах.

Вот примеры. Бюхнер и его единомышленники указывают на бесполезность так называемых щитовидных желез, с их наклонностью вытягиваться в безобразный зоб. Между тем, в «Записках врача» Вересаева по данному вопросу читаем следующее. «Среди жителей многих гористых местностей распространена своеобразная болезнь – зоб, заключающаяся в опухании лежащей над нижней частью горла щитовидной железы. В числе различных способов лечения зоба было, между прочим, предложено полное удаление всей щитовидной железы, как рудиментарного органа, не имеющего никакого значения. И что ж? Результаты этой операции оказались очень хорошими. Больные выписывались здоровыми. Лишение щитовидной железы (назначения которой совершенно неизвестно), по-видимому, не вызывало никаких вредных последствий. Но вот, в 1883 году бернский профессор Кохер опубликовал статью, где сообщает следующее. Он произвел 34 полных излечения зоба и был очень доволен результатами. Но однажды один его знакомый врач рассказал ему, что он пользует девушку, которой 9 лет тому назад Кохер вырезал зоб. Врач этот рекомендовал Кохеру посмотреть больную теперь. И вот что увидел Кохер. У больной была младшая сестра. Девять лет назад, обе они так были похожи друг на друга, что их часто принимали одну за другую. «За эти 9 лет, – рассказывает Кохер, – младшая сестра превратилась в цветущую, хорошенькую девушку, оперированная же осталась маленькой и являет отвратительный вид полуидиотки». Тогда Кохер решил навести справки о судьбе всех оперированных им зобатых. Все 27 человек, у которых было сделано лишь частичное вырезывание щитовидной железы, были найдены совершенно здоровыми. Из восемнадцати же человек, у которых была вырезана вся железа, здоровыми оказалось только двое. Остальные представляли своеобразный комплекс симптомов, который Кохер характеризует следующим образом: Задержание роста, большая голова, шишковатый нос, толстые зубы, неуклюжее тело, неповоротливость мысли и языка при сильной мускулатуре – все это с несомненностью указывает на близкое родство описываемого состояния с идиотизмом...» В настоящее же время ни один хирург уже не решится произвести полного вылущения щитовидной железы, если ее заболевание не грозит непосредственно больному неминуемой смертью.

Итак, прежде (а Бюхнер и теперь) смотрели на щитовидную железу, как на излишний орган, теперь же оказывается, что это не только не бесполезный орган, но весьма важный в общем ходе человеческого развития.

Другой пример. Прежде поголовно все ученые смотрели на мозговую железу, как на бесполезный орган, теперь же Cyon доказал, что она является важным органом равновесия.

Третий пример. Прежде все без исключения указывали на пыль, как на нечто не только безусловно бесполезное, но даже во всех отношениях вредное. Теперь же точка зрения по вопросу о значении пыли совершенно изменилась. Теперь все от мала до велика знают, что пыль имеет громаднейшее значение в истории жизни земли. Что без пыли никогда бы не было дождя, ибо только пыль концентрирует вокруг себя влагу, образует капельки и способствует разрежению атмосферы. А не так давно еще установили, что пыль способствует через преломление солнечных лучей освещению малодоступных для солнца мест.

Словом, с течением времени мало-помалу выясняется, что то, что кажется бесполезным и бессмысленным в наших глазах, не может говорить против целесообразного устройства мира. Оно говорит только о том, что мы еще не знаем и не понимаем того, что считаем вредным, пустым и опасным.

Бесспорно, настанет время, когда и бесполезное станет полезным, и бессмысленное окажется со смыслом, и вредное – полезным.

Возьмем, например, вопрос о наших волосах на голове и на бороде, и вообще на всем теле. Тоже ведь говорили о их бесполезности. И только в последнее время напали на след, ведущий к окончательному разрешению этого интересного вопроса.

Оказывается, что наши волоса имеют громаднейшее значение и в физиологическом, и в биологическом отношении.

В энциклопедии естественных наук доктора Антона Рейхенова, том 3-й, стр. 614, читаем:

«В физиологическом отношении волосы представляют собой защищающий и согревающий слой, так как не только волосы плохие проводники тепла, но также и воздух, находящийся между ними. С другой стороны, холод является возбудителем роста волос.

Биологическое значение волос состоит отчасти в том, что каждому ведомо из нас, т. е. – в защите тела. Более активная деятельность в этом направлении была открыта в последнее время Фрицем Мюллером, сначала у некоторых насекомых, а потом Г. Егером у всех волосатых животных, именно – значение волос как «органов запаха».

Ф. Мюллер доказал (см. Kosmos), что самцы некоторых бабочек на определенных местах тела имеют пушок волосатых чешуек: при спокойном состоянии бабочки они бездействуют, в другое же время издают сильный специфический запах, назначение которого Мюллер совершенно правильно определил, как возбуждение любви другого пола. Позднее Г. Егер указал, что все волосы имеют значение органов запаха и именно следующим образом: волосы млекопитающих животных имеют особенную способность поглощать благоуханные вещества (химически родственные мускусу), которые издают некоторые животные, причем волосы их почти не поглощают дурных испарений самого животного. Поэтому о волосах можно говорить, что они распространяют вокруг каждого существа (в том числе и человека) специфический запах и влияют им на все существа, которые вдыхают насыщенный этим запахом воздух. Этим путем можно устанавливать симпатию не только между людьми, но также между людьми и животными. Таким образом, у приобретенной собаки или лошади легко вызвать симпатию, если дать ей проглотить несколько своих волос. Этот прием весьма распространен среди дикарей и совершенно далек от суеверия, так как этот, вызывающий симпатию запах, действует не только через вдыхание из воздуха, но и через облизывание (поцелуи). Далее, Егер обнаружил известные факты, до сих пор остававшиеся незамеченными физиологией, именно, что этот запах волос не только возбуждает нервы, но представляет собой также специфическое вещество, важное для каждого. При этом для него самого оно есть собственное лекарство, для других же существ – лекарственное вещество с властным специфическим действием, но крайней мере равносильное специфическим лекарственным веществам растительного мира. Егер выражает даже предположение, что средство, которым современные магнетизеры достигают своих исцелений, и которое они называют магнетизмом, есть не что иное, как специфическое и индивидуальное пахучее вещество, содержащееся в кожном жире и эпидермических образованиях (наружная кожица).

Вот какое огромное значение имеют волоса в физиологическом и в биологическом отношении. И может быть еще не все мы знаем о пользе их. А между тем, долгое время смотрели на них, как на совершенно излишний придаток к человеческому телу.

Посему, не будем смущаться кажущейся нецелесообразностью многих явлений и предметов. Время покажет, что мы ошибаемся, что все, что казалось неразумным, излишним и пустым, впоследствии окажется и разумным, и необходимым, и важным.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

Свящ. Ал. Введенский

X. Тема для следующей проповеди: о самопожертвовании, «горе имеим сердца»

Братие! Недавно Владыка – митрополит Московский Макарий говорил речь, касающуюся войны; он сказал, что после какого-то безнадежного блуждания во тьме нравственной распущенности и домашних ссор, наша родина пережила всенародное покаяние и в своем обновлении духовном должна идти на поле брани, в сражение со свирепым и вероломным врагом – немцем.

Да, братие, правда, что нашей дорогой России теперь и не узнать! – Все изменилось, переродилось, обновилось! Там, где было пьянство и скверная брань, – теперь святая молитва; где были ссоры, там теперь братские объятия; те, кто бездельничал и от безделья грешил, – теперь неустанно работают на пользу ближнего…

Вот что сделала любовь христианская, вера в Бога и святая преданность воле Божией и повелению Царя – Помазанника Божия! – Эти святые чувства заглушили все дурное, все греховное в русских сердцах, отмыли грехи наши и дали нам как бы народное воскресение от земной печали и грешной тоски.

Радость покаянная убила греховность нашу!

Но эту радость святую мы должны сохранить, сберечь ее, спрятать ее подальше в сердце, чтобы не растерять этой святыни, и снова чтобы не погрузиться в греховное уныние. Да, велико наше счастье обновления духовного, прекрасна душа того народа, который беззаветно предан воле Божией, но и цена этого счастья велика! Море крови и слез, тысячи сирот и вдов долго-долго будут говорить нам, какой ценой мы купили свое духовное обновление. «Глас в Раме слышан был плач и рыдание и вопль мног: Рахиль плачущися чад своих и не хотяше утешитися, яко не суть» Мф.2:18. И долго Рахиль будет плакать…

Но, отцы святые! – Утешайте несчастных матерей, утешайте всех скорбящих – верой, что их любовь пройдет небеса и предстанет пред престолом Божиим, и будет взывать к Богу о помиловании… «Любовь покрывает множество грехов», говорит св. Апостол. Но чтобы эта любовь прошла небеса и нужно ее к небу направить. «Горе имеем сердца!» Горе! К престолу Божию, а не к земле должны быть обращены сердца наши, «долу поникшие». – В этом заключается все великое утешение Рахили, всех вдов и сирот.

К великой радости нашей не оскудела на Руси эта вера! – При внимательном чтении известий с войны, всякая душа русская должна наполниться восторгом от описаний геройских подвигов родителей. Везде русские люди проявляют столько любви и веры, столько самопожертвования, что остается только молиться нам всем, «яко да человеколюбец Бог наш, прием я во святый и пренебесный и мыслевный свой жертвенник, в воню благоухания духовнаго», – умножил эти Свои небесные дары и сделал нас подражателями этих героев духа.

Вот два примера.

На поле сражения был подобран убитый солдатик. На его груди было найдено письмо его матери. И вот что писала мать в последнем письме к сыну: «Твой отец был убит в Манчжурии, в битве с японцами, тебя я отдала теперь на борьбу с другим страшным врагом родины. Помни: ты сын героя отца. Будь достоин его. Мое сердце сжимается, глаза не просыхают от слез; я знаю, что значат эти слова мои: «Будь достоин отца своего». Я посылаю тебя на смерть, но мы все умрем; нас всех не будет. Что наша жизнь? Целую тебя и благословляю тебя на подвиг святой. Не помни моих слез, а помни мое благословение. Да хранит тебя Бог, мой дорогой, любимый сын!»

И Господь сохранил любимого сына великой матери от всякого зла! Господь в Царство Небесное принял этого героя, положившего жизнь свою за веру, Царя и отечество. Воистину вечная ему память! И вечная наша благодарность матери, воспитавшей такого сына, сумевшей дать ему такую великую душу.

И еще пример.

Старик полковник во время страшного сражения подъезжает к полку своему, чтобы ободрить одну часть. Спрашивает, сколько раненых солдат и офицеров. Ободряет оставшихся. В это время ему докладывают, что только что в нескольких шагах убит его сын-офицер.

«Где убитый?» – спросил старый полковник.

Ему показали теплое тело его единственного сына…

Отец сошел с коня, приподнял голову убитого сына, поцеловал ее, благословил и… поскакал снова в сражение.

И сколько таких героев ныне! И как родина наша должна благодарить их и благословлять их! Их святой подвиг зовет на святые дела любви и самопожертвования.

Призывайте же, отцы-пастыри Церкви Христовой, свою паству к этим подвигам; говорите им о примерах героизма, как выше описанные. Неумолчно твердите своей пастве, что любовь к Церкви и отечеству – это дверь в Царство Небесное; а печаль и горе там, где забывают о Небе, где любят только землю. «Горе имеем сердца», будем радоваться в Боге! (Уфим. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Державная воля о казенной продаже спиртных напитков. Воззвание Холмского Братства о помощи пострадавшим от войны. Бедствия Иерусалимской миссии. Энциклика папы Бенедикта XV.

В настоящую тяжелую годину, переживаемую нашей родиной, великим утешением, между прочим, является то обстоятельство, что с самого начала войны Высочайшим указом повелено по всей России прекратить торговлю спиртными напитками. Это обстоятельство является утешительным потому, что оно служит залогом новой лучшей жизни для нашей родины. И сейчас мы можем видеть, как велико и благотворно влияние этого запрещения. Прошло немного времени со дня издания запретительного указа и процент преступности заметно понизился. Этого мало. Все те деньги, все те сбережения, какие народ раньше тратил на пьянство, теперь, несомненно, идут на улучшение хозяйства и питания, на приобретение необходимых и полезных вещей.

Предполагается также, что оставшиеся свободными казенные винные склады и лавки будут использованы для военных надобностей, т. е., или для раненых, или на устройство складов для сбора пожертвований, или будут обращены в квартиры для семейств запасных и ратников, ушедших на войну. Таким образом, те помещения, которые раньше являлись источником величайшего зла для народа, были одной из причин его нравственной гибели и обнищания, теперь послужат так или иначе на пользу тому же народу.

Может, конечно, явиться вопрос: не на короткое ли время запрещена продажа питей? Не вернется ли опять то зло, какое так долго и так ужасно угнетало народ? Не поднимет ли опять ядовитую голову тот зеленый змий, который своим ядом губил народ, затемняя его здравый смысл и убивая его христианскую совесть? Не начнут ли снова литься слезы жен, матерей и детей, у которых отцы и мужья не устоят пред соблазном заманчивой «винополии».

Есть, однако, надежда, что эти страхи напрасны. От 8 окт. с. г. газеты сообщили следующую радостную весть. Состоящий под Августейшим покровительством Великого Князя Константина Константиновича Всероссийский трудовой союз христиан трезвенников, обратился к Государю Императору с всеподданнейшим ходатайством о воспрещении производства водки в России навсегда. Его Императорскому Величеству благоугодно было на имя Августейшего покровителя союза трезвенников ответить телеграммой следующего содержания: Великому Князю Константину Константиновичу. Искренно благодарю Всероссийский союз христиан трезвенников. Я уже предрешил навсегда воспретить в России казенную продажу водки. Николай.

Без всякого преувеличения можно сказать, что запрещение казенной виноторговли – это величайшая победа России над опаснейшим ее врагом, это новое раскрепощение народа, и притом более важное, чем бывшее в 1861 году. Тогда пали цепи экономического и юридического рабства, а теперь должны разбиться оковы еще более позорного и унизительного векового рабства, угнетавшего не только тело, но и душу народа. Вот почему всякий человек, прочитавши слова Высочайшей телеграммы, должен повторить исторические слова манифеста: осени себя крестным знамением, русский человек, и призови Божие благословение на свой свободный, а отныне – и трезвый труд!

Если так будет решена участь виноторговли, если такова Высочайшая воля относительно продажи водки, то вопрос о продаже пива, кажется, получает иное решение. Уже давно, т. е., по крайней мере месяц тому назад, газеты, особенно левого направления, хотя не прямо, а в виде предположений, высказывались, что поставленный на обсуждение в совете министров и в медицинском совете вопрос о дозволении производства и продажи пива может получить благоприятное решение. При этом не было и нет недостатка в попытках оправдать и обосновать такое решение вопроса. Стараются, например, представить потребление пива делом безвредным, ссылаются на медицинские авторитеты, признающие пиво не только не вредным, а полезным и даже питательным продуктом, обращают внимание и на те убытки, какие потерпели собственники пивоваренных заводов, и которые (убытки) исчисляются у них (собственников) десятками и сотнями тысяч рублей, а чтобы успокоить тех, кого нелегко убедить словами, предлагают обставить продажу пива различными ограничительными законами. Словом, газетные работники стараются обработать общественную мысль в известном направлении.

Нетрудно, однако, видеть, что все эти доводы не выдерживают и самой легкой критики. Относительно питательности пива можно говорить только тогда, когда оно употребляется по рецепту врача и в количестве, определенном врачом, но разве может быть речь о таком употреблении, когда добиваются разрешения продажи пива для широкой публики. Убытки заводчиков – это убытки отдельных лиц, и потому их нужно признать ничтожными пред той общенародной пользой, какая должна произойти от совершенного запрещения спиртных напитков. К этому нужно еще прибавить, что производители и продавцы пива только в исключительных случаях люди русские, а подавляющее большинство их немцы, среди которых, наверное, найдутся и не русско-подданные. Так или иначе, но решительно нет смысла печалиться об убытках и заботиться о выгодах тех людей, которые собираются наживаться на спаивании народа. Но, говорят, о спаивании не может быть и речи, ибо продажа пива будет организована так, как это практикуется сейчас с отпуском виноградных вин. На это ответим словами пословицы: «лиха беда начало…» И в самом деле, если разрешать продажу пива в городах, то почему не разрешать и в деревнях? А тут-то и есть корень зла. Люди, близко знакомые с деревней, прямо говорят, что именно пивные по деревням и явились источником пьянства и хулиганства среди деревенской молодежи. В этом случае не нужно доказательств, достаточно сопоставить две даты: разрешение открывать пивные по деревням дано было в 1906 году, и хулиганство началось не ранее этого года.

Что особенно гнусно и возмутительно в данном вопросе – это поведение левых газет. Кто, как не они, раньше вопил и призывал все громы на наше правительство за его пьяную политику, пьяный бюджет и т. п.? И что же? Как только правительство пошло навстречу истинным нуждам и интересам народным, поставило себе целью добиться отрезвления народа, газетные писатели льют слезы о бедных пивоварах, усчитывают их убытки и приходят в ужас при мысли о падении пивоваренной промышленности. Нет, истинные друзья народа должны употребить все доступные средства, должны изыскать все возможные пути и способы, чтобы поддержать правительство в его заботах об отрезвлении народа, чтобы это великое дело не остановилось на полдороге и не ограничилось полумерами.

Наряду с борьбой за трезвость, такой же святой обязанностью для русского общества является широкая помощь жертвам войны. Число этих жертв велико и разнообразно. Такими жертвами оказалось, между прочим, мирное население наших пограничных с Австрией и Пруссией губерний: Холмской, Люблинской, Варшавской и др.

Совет Холмского Свято-Богородицкого Братства обратился к представителям различных городских и общественных учреждений с просьбой оказать посильную помощь несчастным жителям Белгорайского, Томашовского и Замостского уездов Холмской губернии, пострадавших от вражеского нашествия. В своем воззвании Совет Братства указывает, что в этих районах неприятелем выжжены целые деревни, народ живет в землянках, питается только картофелем и совершенно лишен хлеба, теплой одежды, так как все имущество было разграблено и сожжено неприятельскими войсками. Между тем, наступает осень, приближается зима, которая грозит народу голодом и холодом. Требуется скорая помощь деньгами, теплой одеждой, обувью и другими предметами. Общественные и частные организации Холмской губернии не в состоянии удовлетворить всех несчастных жертв войны предметами первой необходимости. Нужна помощь всех русских людей. Пожертвования нужно направлять в Совет Холмского Свято-Богородицкого Братства в г. Холме.

Бедствия войны затронули и нашу Палестинскую миссию, находящуюся в далекой от нас Св. Земле. Императорское Палестинское общество получило от настоятеля Иерусалимской миссии уведомление о положении русских в Палестине. Миссия испытывает крайнее денежное затруднение, так как Лионский кредит прекратил выдачу денег по ассигновкам, а между тем, на попечении миссии осталось до 200 человек паломников без всяких средств к существованию. В миссии решено – на случай войны с Турцией все имущество Палестинского общества и миссии передать под охрану представителя нейтральной державы, школы в Палестине закрыть, а из Сирии перевести на Ливан, где они могут быть в полной безопасности.

В настоящее время весь католический мир с нетерпением ожидает обнародования первой энциклики нового папы Бенедикта XV-го. Эта энциклика ожидается к ноябрю месяцу текущего года и будет иметь программный характер; в ней папа выскажет свои взгляды на положение католической церкви и ее задачи в отношении к другим церквам.

Свящ. Платон Петров

Окидывая одним взглядом все развитие чина монастырской трапезы, нельзя не отметить в истории его, в качестве наиболее характерных явлений, некоторые частности. Еще до христианства сознавалась необходимость молитвенного благословения трапезы, и важнейшая из молитв трапезы в нынешнем ее виде известна IV в. Агапа, а вслед затем монашество придали трапезе настоящий богослужебный характер. Начало самого чина о панагии, являющегося ныне средоточием трапезы, скрыто в глубине истории. Но то обстоятельство, что он неизвестен общераспространенному на греческом востоке студийскому уставу, имея здесь вместо себя возвышение укрухов, это обстоятельство заставляет предполагать, что чин этот появился впервые в Иерусалимском уставе и мог возникнуть в недрах Иерусалимской церкви очень рано. Лишь только Богоматерь получила в Церкви всю свою славу и честь, должна была возникнуть идея некоторой евхаристии и во имя Ее. В целях – резче отличить эту евхаристию от настоящей, возвышение поручается диакону и простому иноку (у греков даже чтецу). Замечательно сходство чина трапезы в студийском и Иерусалимском уставе иногда до буквальности во всем, кроме этой частности, (возвышение укрухов вместо панагии) правда, самой важной. Очень характерно, что студийский устав поминает Богоматерь только за вечерней трапезой. Замечательно, что студийский устав не имеет молитвы Господней в начале трапезы, заменяя ее другой, естественно потом уступившей место величайшей из молитв, так идущей трапезе 4-м прошением.

Песни в честь Богоматери постепенно растут в количестве. Конечные псалмы более поздние уставы исстари пытаются оставлять, результатом чего явилось в нынешнем уставе исчезновение 83-го псалма. Взамен этого, в этих уставах стремление к увеличению числа кратких молитвословий. Позднейшие уставы ограничивают участие братии в пользу игумена и вообще излишне осложняют чин (греки и старообрядцы).

Почтенная древность чина, показывающая, насколько всегда он считался необходимой принадлежностью всякой благочестиво-торжественной трапезы, могла бы говорить подле его бесспорной умилительности за большее практическое применение его и ныне, и за желательность его распространения за стены монастырей. А между тем, и в последних он, кажется, не всюду чтится.

М. Скабалланович

(Продолжение следует).

Первый весенний облет

Первый весенний облет, когда истомленные зимним сидением пчелки толпами стремятся к летку, спеша насладиться прогулкой в ярких лучах приветливого солнышка, когда на пчельнике слышится радостное жужжание получивших свободу пленниц – большой эпизод в жизни пчелы; для пчеловода же этот день поистине праздничный. Да и как не радоваться пчеловоду! Почти целых шесть месяцев он был в разлуке со своими друзьями-труженицами, и вот он опять среди них, опять слышит их пение и видит их слабенькими, но веселыми и здоровыми! Не злы в этот день пчелки; они десятками садятся пчеловоду на шляпу и на прочую одежду, но ни одна из них без уважительной на то причины не обнажит своего ядовитого жала. Пчелки садятся скромно, как овечки, лишь щедро украшают вашу верхнюю одежду восклицательными знаками. Зная все это, проф. Цесельский, вопреки настроению не советует в день первого облета надевать праздничное платье… и, действительно, не стоит надевать, если не хотите, чтобы оно было исписано иероглифами пчелиного усердия. Испражняются пчелки во время своего облета, как нам уже известно, по преимуществу на лету, и их въедливые отбросы дождем падают сверху вниз и покрывают грязно-коричневыми пятнами все, расположенные внизу предметы. Особенно не советуем хозяйкам вешать вблизи пчельника белье на просушку в этот день, иначе все оно из белого цвета превратится в пестрый. Однако все это, так сказать, аксессуары первого облета, нам же нужно поведать читателю о практических приемах действий пасечника, предваряющих и сопровождающих первый облет, к изложению каковых сейчас и перехожу.

Как только ульи будут поставлены на местах, пасечник со своим помощником или без оного, если оный в нетех обретается, взяв клещики, начинает подготовлять летки к моментальному открытию их; он постепенно подходит к каждому улью и вынимает гвозди, после чего остается открыть подлеток⁶², если он так открывается, как это показано на моих рисунках (см. Т. 4 рис. В-2), или выдвинуть задвижку, каковая устроена вместо подлетка в моих ульях новейшего образца, или просто вытянуть моховую затычку, если ни подлетка, ни задвижки у летка не имеется. Когда все эти приготовления будут закончены, пчеловод, осенив себя крестным знамением, совершает последний акт своей работы на пчельнике в этот торжественный день, а именно: открывает подлетки, задвижки и затычки, и выпускает на свет Божий своих дорогих работниц. Но и эту последнюю операцию выставочного дня произвести нужно не как-нибудь, а как следует, на каковой случай мы и дадим читателю практический совет. Пчеловод должен прежде всего впустить пчел из ульев переднего ряда, затем, второго, третьего и т. д. до конца, но и здесь я вам посоветую кое-что полезное. Если пни у вас на пчельнике будут обращены летками на восток, начинайте открывать летки с южной стороны рядов. Делайте сие так: подойдя к улью, становитесь с боку (с южной стороны), а не перед летком; положив, затем, левую руку на крышку улья, наклоняйтесь и быстро, уверенно открывайте правой рукой подлетку, после чего руку прочь и отходите за спину улья, чтобы не увязались к вам вылетевшие пчелы, что непременно случится, если вы перейдете к следующему улью перед открытым уже летком. С соблюдением того же правила, подходите к следующему улью того же первого ряда, точно так же открывайте леток и точно так же переходите за спиной к третьему улью и т. д. до конца ряда. Покончив с передним рядом, переходите опять на южную сторону и с соблюдением тех же предосторожностей открывайте летки пней второго ряда и т. д. Если же у вас есть помощник, или просто любитель захочет вам помочь, можно открывать летки вдвоем, причем, вы открывайте в первом ряду, а он во втором, но только пусть он не начинает одновременно с вами, а после того, как вы уже откроете два-три улья. Почему мы советуем начинать с переднего ряда, вы, читатель, вероятно, понимаете: ведь в противном случае вам бы пришлось ходить, наклоняться и открывать летки перед ульями, из которых пчелы уже выпущены; вы бы тогда и пчел беспокоили, и себя подвергали бы опасности нападения, что ни для вас, ни для пчел особенной выгоды не представляет. В том случае, когда пасека разделена в пчельнике на две половины, причем летки одной половины обращены, скажем, на восток, а другой – на запад, сначала выпускают пчел на правой стороне, а потом на левой или наоборот, как кто найдет для себя более удобным. При откупоривании летков левой стороны пчельника, где ульи обращены летками на запад, начинать нужно тоже с переднего ряда, но только не с южной, а с северной стороны. Итак, пчелы выпущены; дружно идут они с летков, осторожно взлетают на воздух, замечают хорошо свои ульи и, подымаясь все выше и выше, радостно поют весеннюю песню и в то же время с величайшим удовольствием очищаются от накопившегося за зиму кала, а пчеловод со своими друзьями и помощниками стоит в стороне и любуется редким зрелищем.

Диакон Г. Лисянский

(Продолжение следует).

В нашей батарее есть охотник – старик-вахмистр 60 лет. Он отбыл уже все сроки службы, но так настойчиво просил военное начальство пустить его на войну, так убедительно указывал на свою бодрость и удивительно сохранившиеся силы, что его взяли. Он с нами. А что это за человек, судите сами: в деле под N батарея должна была выехать на позицию под жестоким огнем немцев. Орудия вынеслись на указанное место, снялись с передков, а затем передки пошли за прикрытие, но галопом. Такое нарушение устава не понравилось нашему Василию Васильевичу, он рявкнул: «Налево, кругом», и повел передки так, что огонь им был прямо в лоб. Довел их до линии орудий, снова скомандовал: «налево, кругом», и спокойной рысью направил к закрытию. За необычайное самообладание и лихость представлен к Георгию и, конечно, его получит.

Во время боя артиллерийская прислуга укрывается за щитами, но Василий Васильевич еще ни разу за щит не становился, несмотря на то, что и офицеры, и солдаты не раз ему говорили, что не следует себя выставлять под огонь. Пролетающим снарядам Василий Васильевич, иногда раскланивается, а когда его офицеры спрашивают, зачем их приветствует, он спокойно отвечает: «Так способнее».

Своей жене Василий Васильевич пишет: «Славу Богу, жив и здоров, сегодня через мою старую голову пролетело более полторы тысячи пудов стали и свинцу».

У Василия Васильевича есть свой любимец: восемнадцатилетний юноша, тоже охотник, питомец одного из привилегированных учебных заведений Петрограда. Он постоянно участвует в разведках и лихо воюет. Василий Васильевич прозвал этого юнца на немецкий лад – «кинда». Нянчится с ним, когда только можно, и очень волнуется, если он долго не возвращается с разведки. Однако старик при других постоянно трунит над юношей:

– Вам бы лошадку со стриженой гривкой да по манежу, а он тут на разведку. (Совр. лет.).

I.

Уже четвертый месяц идет не имеющая себе равной в истории мировая война; целые области, имевшие несчастье быть местом военных действий, совершенно опустошены; наши герои проявляют сверхчеловеческое напряжение сил, отбиваясь целыми неделями в окопах, сражаясь по грудь в ледяной воде, десятками тысяч принося себя в жертву для блага родины. Допустимо ли, чтобы эти жертвы остались безрезультатными? – К великому счастью нашему, можно сказать, что благотворные последствия для России этих обрушившихся на нее испытаний ясно намечаются уже теперь. Таковы прежде всего результаты политические – освобождение остававшейся до сих пор подъяремной Галицкой Руси и намечающееся восстановление других славянских народов, как чехи, хорваты, поляки. Не менее важны и те результаты войны, которые теперь уже заметны во внутренней жизни России. Но результаты эти еще не окрепли, находятся еще в зачаточном состоянии; поэтому перед русским обществом открывается величайшая задача – сохранить и укрепить их; иначе кровь десятков тысяч воинов наших, положивших души свои за благосостояние России, будет вопиять против нас к небу. Если даже теперешний подъем, вызванный столь тяжкими испытаниями, окажется бессильным залечить обнаружившиеся в нашей жизни язвы и снова сменится прежним бездеятельным опусканием рук, то можно будет усомниться в том, способны ли мы вообще к совершенствованию.

Наиболее поразительным результатом войны является небывалое в нашей истории всенародное отрезвление. Едва ли возможно в достаточной мере оценить все благотворное влияние этого отрезвления во всех областях народной жизни. Но тем более глубочайшим позором было бы возвращение к прежнему пьянству. Теперь много говорят о том, возможно ли навсегда воспретить торговлю спиртными напитками. Но такое воспрещение – только внешняя сторона дела. Пользуясь теперешним духовным подъемом народа, нужно спешить выяснить ему всю нелепость пристрастия к алкоголю: ведь теперешний, хотя бы и вынужденный отказ от пьянства, яснейшим образом свидетельствует, что трезвый образ жизни не только не представляет никакого лишения, а, наоборот, неизмеримо счастливее, чем пьянственный. Было бы преступно пропустить настоящий момент, так как ожидать повторения его едва ли возможно.

Война вызвала у нас сильный подъем патриотизма. Опять-таки нужно всемерно стараться, чтобы этот подъем не был мимолетным, так как едва ли когда-нибудь будут более подходящие условия для доказательства важности и величия истинной любви к родине. Давно ли большинство наших «передовых» деятелей с пренебрежением отзывалось о патриотизме, как о представлении крайне узком и отжившем? А теперь во всех воюющих державах даже такие космополиты, как социалисты, жертвуют всем для своего отечества, причем весьма сомнительно, чтобы германские социалисты были искренно убеждены, что правда на стороне Германии. Очевидно, произведенная самой историей анкета (если можно так выразиться) подтвердила, что любовь к отечеству (хотя бы правда была и не на стороне последнего) глубоко коренится в сознании человека и в случае нужды естественно выступает из-под поверхностного налета космополитизма. Если любовь к родине вообще присуща человеку, то тем более должна быть обязательна для всякого русского любовь к России, которая в настоящую войну еще раз подтвердила свою готовность самоотверженно защищать слабых и служить торжеству правды. Чтобы поддержать, закрепить и сделать сознательным патриотизм в народе, руководителям последнего нужно выяснять духовные особенности России, ее величие и мощь, те высокие качества, которыми она выделяется среди других стран, и которые выяснены славянофилами (смирение, покорность воле Божией, стремление жить «по-Божии», самоотверженность, терпение, любовь к Царям своим и т. п.).

Н. Гумилевский

За все столетие, протекшее с того времени, как в Филях знаменитый князь Кутузов предрешил победоносное завершение Отечественной войны, не было времени, столь близкого к священной памяти двенадцатого года, как переживаемые дни нашей теперешней войны с Германией. Еще не нашлось слова, которое точно и всесторонне определило бы в кратком и метком названии значение и характер настоящей войны. Но в наименовании ее «второй отечественной», несомненно, много правды, по крайней мере, по отношению к самой России: ибо, и тогда, и теперь враг хотел поразить Россию в самое сердце и стереть ее с лица земли, как самостоятельное и отдельное государство.

На этих полях (в Филях), некогда видевших шествие русской армии Кутузова, мы поздравляем вас, православные русские люди, столько лет неизменно собирающиеся здесь для воспоминаний о героях Отечественной войны – поздравляем с великой победой в полном смысле доблестной армии русской в славянской Галиции, в старой Червонной Руси. Двадцать дней, в беспримерном, по огромному трехсотверстному пространству, поле битвы, пред которым Бородино кажется узкой полосой, по огромному миллионному составу неприятельской армии, по напряжению сил воюющих – сражались наши вожди и воины, и ныне увенчаны победой. Слава и благодарение Богу, честь и хвала нашему воинству, и да будет дан скорый и почетный мир нашему миролюбивому христианскому народу!

Но как ни странно и как ни противоречиво это звучит – мир есть цель брани и дается победой. Где же и как, так сказать, выковывается победа на брани? На этом вопросе, действительно, полезно и поучительно нам теперь остановиться.

Где и как выковывается победа? Конечно, скажут нам, ответ здесь ясен, и незачем даже спрашивать о том, что всем открыто и само собой понятно: конечно, победа выковывается на поле брани трудом, подвигом, воодушевлением воинов, искусством военачальников; победа, далее, зависит и от усовершенствованных орудий борьбы: эти военные аэропланы, блиндированные поезда и автомобили, броневые вращающиеся башни, поставленные на них усовершенствованные пулеметы, эта артиллерия, достигшая страшной разрушительной силы в своих снарядах, эта меткость стрельбы – вот что по общему и бесспорно принятому мнению создает, подготовляет, обусловливает победу!

Так ли это?

И так, и не так! Неоспоримо, все перечисленное нужно для армии, как нужна и самая армия для того, чтобы была победа.

Но признать только эти одни причины и условия победы, значило бы осудить весь народ и государство на бездействие во время брани и свести его к положению только безучастного и безличного зрителя совершающихся событий. Нет, есть нравственные условия победы, гораздо более широкие, гораздо более возвышенные и достойные человека, чем численность и сила орудий современного боя. Они, эти нравственные условия, владеют и победоносным воинством, которому нужно откуда-то взять воодушевление, нужно получить готовность перенести все и всякие жертвы, лишения, раны и самую смерть; они, эти нравственные условия, нужны и для народа, оставшегося внутри страны, который и до войны породил и воспитал армию, и во время войны питает ее духовно, служит для нее источником высокого воодушевления.

Да, воодушевление воинства опирается на воодушевление народа и из него исходит. Воинство должно знать, что война, которую оно ведет, которая требует от него стольких трудов и несет ему столько опасностей, – что эта война не есть война и счеты только одного правительства с другим, а война народная, война отечественная, захватывающая всех от мала до велика. Связь войска с народом, – то же самое, что кровообращение в теле: с его прекращением останавливается самая жизнь.

Но единение бывает непрочным и даже греховным, если оно исходит из целей обмана, хищничества, захвата чужого достояния. Таково единение воровских и разбойничьих шаек. Таково теперь единение и германское: оно основано на зависти к чужому достоянию, оно бросает жадные взоры на земли и достояние соседних народов. Горе, если народ охвачен таким единением! Оно рассыплется при первой неудаче, оно рассыплется и при удаче, при первом дележе неправедного стяжания. На совести народной в таком случае остается всегда упрек за такое нарушение правды. Война никогда не станет тогда священной, она не даст и здорового воодушевления ни народу, ни войску. В опьянении зависти, жадности, злобы и ненависти бывает то же, что и при обыкновенном опьянении; после возбуждения, искусственного и нездорового, наступит состояние слабости, глубокого недовольства и отвращения к самому себе. Вот почему так отрадно и так бодро звучит для нас слово нашей православной молитвы во дни брани: «Ты же, Господи, вся ведый, веси, яко неправедно возсташа на нас»: на это слово отзывается наше сердце, в нем находит глубокое удовлетворение народная совесть. Но сознание правды всегда коренится в религии, от нее получает и содержание, т. е. указание того, что есть правда и неправда, и побуждение к подвигу ради правды и самые силы для исполнения подвига. Всякий другой источник – ненадежен и изменчив. И вот почему война, как и теперь мы видим, всегда поднимает религиозные настроения и армии, и народа, и в этом ее очистительное действие. С грустью вспоминаем, как девять лет назад мы читали в ежедневной прессе суждения тех же самых авторов, что ныне пишут уже совершенно другое, – суждения, говорившие тогда вообще против всякой войны, хотя бы и правой, авторов, принижавших народный дух, убивавших воодушевление в армии; удивляемся мы радостным удивлением, смотря на этих авторов, которых теперь как будто кто-то подменил, которые теперь пишут и говорят в одно с народным сознанием, в одно с сердцем народа и его воинства. Мы должны всеми молитвами благодарения возблагодарить Господа за это всеобщее единение наше, и хранить, питать, возгревать его всеми силами, религиозно освящая и осмысливая его. Вот одно из главных условий создания победоносного духа и победы на войне!

При таком единении и воодушевлении армия чувствует, сознает и видит, что она любима народом, что она его любимое детище. Мы встречаем идущего на войну воина – с горящими взорами любви, благожелания; мы восторгаемся нашими вождями и армией; мы относимся к раненому воину, как к своему пострадавшему брату дорогому, притом пострадавшему за нас, и готовы оказать ему все знаки внимания, всякие от нас зависящие услуги. Ведь воины – это цвет жизни народа, это лучшие его сыны, а те, которые испытали смертельные опасности, которые подставляли свою грудь и голову под удары, которые имеют раны – эти почетные и верные свидетельства своего подвига, это люди, достойные всякого уважения, это люди, неспособные на что-либо низкое, этими людьми мы должны дорожить. Как гордимся мы доброй гордостью, зная и видя, что наши раненые все имеют ранения в руки, в голову, в грудь, в ноги: знак, что они шли вперед, наступая или защищаясь, что они не поворачивали спины в бегстве; как гордимся мы, узнавая, что у наших воинов нет штыковых и сабельных ударов: знак, что они даже не допустили до себя неприятелей и сразу обратили их в бегство при встрече один на один. И рядом с этим приобретает особое значение то обстоятельство, что у раненых неприятелей наших, которые попали к нам десятками и даже сотней тысяч в плен, мы видим то самое, чего нет у наших русских воинов… Да, армия должна быть любима, и ныне действительно любима всем народом!

Вот когда воочию мы убедились, что значит это единение народа и армии! Знают наши воины, стоя под губительным огнем врага, стоя пред лицом ежеминутно и ежесекундно грозящей смерти, стоя на рубеже и за рубежом родины – знают, что позади их великая Россия, любимая и любящая, родной, дорогой, прекрасный душою русский народ, знают, что позади них – родная Церковь с ее молитвами и благословением. «Убьют – Церковь Бога молит», – говорил наш славный Суворов своим чудо-богатырям, и он знал, что говорил им в самое сердце! Знает воин, что убитым будет вечная память в молитвах святой Церкви, а о семьях их позаботятся те, ради кого они принесли себя в жертву. Знают воины, что в случае поранений, болезней, они встретят теплый и сердечный прием среди русских людей, куда бы их не послали в России, – найдут уход, покой, получат все знаки почета, любви… Когда теперь мы наблюдаем в Москве эти трогательные встречи многочисленных раненых, когда видим это множество открываемых для них лазаретов, когда слышим о крупных и малых жертвах на содержание лазаретов, когда замечаем поразительную готовность и отзывчивость всех на святое дело любви и попечения о воинах, то воистину чувствуем себя присутствующими как бы при некоем великом и всенародном священнодействии! Слава Богу, слава Богу! Такие переживания и такие чувства несказанны по величию, безмерны по воспитательному действию на дух и жизнь народа!

Если жизни вечной нет, если вечной силы Божества нет, если человек есть только умное животное, если земля есть первое и последнее поприще жизни человека, и за могилой нет ничего, то может ли тогда война, всякая война, быть иной, как не животной? Можно ли тогда говорить о войне правой и священной? И можно ли тогда ожидать, что воин бестрепетно и даже радостно умрет за отечество? Если жизнь земная одна, и она не повторится, другой же нет никакой жизни, – то не ясно ли, что человек станет цепляться судорожно за эту именно земную жизнь и ее захочет сохранить во что бы то ни стало, ценой всяких унижений пред врагом, ценой бегства, предательства и измены, – всякой ценой?

Здесь и видим, что значит религиозная вера вообще, и в частности – религиозное воодушевление народа во время войны. Оно разрешается в молитву. Ибо, если Бог – Промыслитель о мире, если в Его руках судьбы народов, то от Его Всемогущества и Благости прежде всего дается победа. История мира не раз видела, как рушились самые горделивые человеческие замыслы, как погибали сильные армии и державы, как торжествовали слабые, имея на своей истории, на своих деяниях печать Божественного Промысла. История мира знает и гибельные победы, и спасительные поражения, и разве теперь есть человек в России, который усомнится в том, что неудача нашей русско-японской войны оказалась теперь благодельна для нас, для создания нашего бодрого и единодушного настроения, для создания этой жажды победы, для искусных действий нашей армии?

Видим мы, с утешением видим, что ныне Русь стала на молитву, что полны храмы, что молитвенное настроение охватило всех, что даже известия о победах не вызывают в России шумных, чисто-мирских и тщеславных манифестаций, выкриков, шумных знаков радости, а приводят нас к умиленной молитве, к тому, чтобы мы тихо и вдумчиво, в умилении и благоговении, «слагали у себя в сердце» все эти знаки и явления Божественного о нас Промышления. И будем молиться, рцем вси, от всея души, от всего помышления нашего рцем: Господи помилуй!

Глаголет древний пророк: «Трубите трубою на Сионе, и бейте тревогу на святой горе Моей; да трепещут все жители земли, ибо наступает день Господень, ибо он близок, день тьмы и мрака, день облачный и туманный: как утренняя заря, распространяется народ многочисленный и сильный. Пред ним пожирает огонь, а за ним палит пламя; пред ним земля – как сад Едемский, а позади его будет опустошенная степь, и никому не будет спасения от него» (Иоил.2:1–3).

Так изображает пророк нашествие страшного Вавилона.

И, однако, даже перед таким грозным нашествием пророк находит спасение – в молитве и в подвиге покаяния, – в подвиге, который силен умилостивить Бога, силен дать народу победу, если только этот подвиг будет искренним и сердечным, если он будет не в словах только, а на деле. Читаем у пророка:

«Пробудитесь, пьяницы, плачьте и рыдайте все пьющие вино! Препояшьтесь вретищем и плачьте, священники, рыдайте, служители алтаря, войдите, ночуйте во вретищах, служители Бога моего!

И ныне еще говорит Господь: обратитесь ко Мне в посте, плаче и рыдании… Вострубите трубою, назначьте пост, объявите торжественное собрание, соберите народ, пригласите старцев, соберите отроков и грудных младенцев; пусть выйдет жених из чертога своего и невеста из своей горницы… созовите всех жителей страны в дом Господа Бога вашего и взывайте ко Господу!» (Иоил.1:5, 13, 2:15–16, 1:14).

Слава Богу! Видим и мы теперь всенародные молитвенные собрания и в северной столице, и в нашем первопрестольном граде, и по всей России; видим, – как недавно было у нас на Красной площади, – в дождь и холод сотни тысяч молившихся!

И подвиг видим: подвиг всенародного отрезвления. Я прочитал в газете, как офицер с казаками в неприятельском городе должен был занять один дом. Там хозяин предложил ему и воинам с ним бывшим сравнительно дешевый напиток – пиво. Офицер за себя и за своих подчиненных ответил: «Нам Государь повелел во время войны не употреблять алкоголя». Так глубоко захватил теперь Россию подвиг отрезвления, как бы знак покаяния нашего пред Богом, это наше вретище, эта жертва сердец, трезвение души и тела…

И если в таком священном настроении мы пребудем здесь, внутри России, позади нашего воинства, – верьте, скоро Господь даст нам хребет нечестивых супостатов: одним путем пришедши к нам, седмию путями они будут бежать от нас, как бегут теперь австрийцы. Но не в дикой похвальбе, не в упоении отмщенной злости, не в животной радости встретим мы победные вести; в молитве и умилении, в решимости служить Богу добрым житием предстанем мы лицу Божию. За победами ведь стоят и видятся нам тысячи наших братий… Читаем о торжественном погребении славного летчика Нестерева. Героя в молчаливой сосредоточенной молитве провожают к самому почетному в России месту погребения – в Киеве, сотни тысяч народа. Красуются венки; на них надписи, говорящие о таланте, мужестве, о заслугах покойного. Но есть там скромный венок, и на нем краткая надпись: «Милому Пете от матери и жены» …

Сколько здесь, в этих словах, сокрыто горя! Сколько здесь захватывающей печали! Уж он здесь не знаменитый авиатор, не герой, он – сын, он – муж… И у всех наших дорогих воинов, на поле брани смерть принявших, есть матери, или жены, или дети, или иные близкие… Господу помолимся! Пусть Он утешит, пусть Он залечит эти горящие раны сердца у близких и родных, у нашей России, пусть Он отрет безутешные слезы!

И этой тихой молитвой, поминовением наших воинов, провозглашением вечной памяти, на брани живот свой положившим за веру, за Царя и отечество, мы воистину возвысим нашу победную радость и приготовим себе ту радость окончания брани, о коей молит Господа наше сердце, о коей глаголет пророк: «Се на горах ноги благовествующаго и возвещающаго мир. Празднуй, земля, праздники твои, исполняй обеты твои. Ибо не будет проходить по тебе нечестивый; он совсем уничтожен!..» (Наум.1:15). (Правосл. Благовестн.).

Протоиерей И. Восторгов

С крестьянской помощью маленькие деревенские лазареты и обойдутся недорого: все есть, и все под рукой. И кто, например, мешает состоятельным прихожанам принести в этот госпиталь, открытый где-нибудь в пригородном селении, белого хлеба, яиц, масла, молока, цыплят и пр.? Также всему сельскому обществу нетрудно, как нам думается, во главе с приходским пастырем, подыскать для 3–5 раненых квартиру: нанять просторную, чистую, светлую избу, привезти дров, найти для ухода за ними прислугу, приготовить (ассигновать на это мирские суммы) все, что требуется для больных – иметь вовремя обывательских лошадей для поездки за врачом, фельдшером и за лекарствами, равно и за покупкой необходимейших предметов (и медикаментов) в город. Мешкать в настоящие дни нечего, – меч уже занесен над нашими головами. Священная война народов уже идет, неслыханная по размерам своим, великая по своему внутреннему значению. И много героев погибнет, но не забудутся святые их имена, и благословят их наши дети. Но еще гораздо большее их число раненых.

Великое счастье – сразиться за Русь Святую и отстоять родину, и воочию убедиться в том, что Бог посылает нам жизнь не только для «серого» будничного труда, но и для того, чтобы мы любили близких наших – «душу положили бы за други своя». И нет, кажется, более благодарной формы помощи, как непосредственное попечение о больном у себя дома, в деревне, и никакой, хотя бы и дивизионный лазарет, где сотни лежат солдатиков, не может дать истомленному раненому воину того уюта и душевного покоя, как частные семьи, люди свои, домашние. И это, как нам думается, дороже лекарств для поправления здоровья. Возможно, что приходские кооперативы найдут и другие пути для своего участия в обслуживании разнообразных нужд и потребностей, вызванных военными действиями. И пусть прихожане сами собой об этом подумают и, выбрав какое-либо посильное для своей общины дело, постараются, при содействии своих пастырей, его выполнить бескорыстно, душевно и усердно, памятуя, что они этим самым отдают ведь сыновний долг матери – Русской земли. Теперь, говорим, все несут посильные жертвы: кто деньгами, кто разными предметами, а кто и личным трудом, – все граждане живут одной жгучей мыслью – свести победоносный счет с врагом. Над нашим, повторяем, отечеством нависли грозовые тучи, враги зажгли страшное пламя мирового пожара. И что ж? Если история зовет нас совершить великий подвиг, мы встанем под боевые знамена и будем бороться, пока Господь даст силы, за освобождение человечества от грубого ига германского, за осуществление братства во Христе всех народов. И сплотимся все! Меч занесен над нашими головами, – встанем, как один, на защиту против наглого посягательства на нашу национальную честь, на нашу свободу, на нашу жизнь со стороны заклятого врага всего славянства.

Стоимость содержания раненого в деревне, у себя, в семье – совсем невелика, лишь бы был уход, покой, утешение; здоровая питательная пища под рукой – в город не посылать: молоко, масло, яйца, свежее масло, куры, в изобилии; да притом, во многих селениях открыты «общественные» лавки, где нетрудно для больных купить и муку, и «перловку», и чай-сахар. А главное – в нередких многолюдных селах имеются «приемные покои» (фельдшерские пункты), есть и больницы, всегда, следов., фельдшера к услугам; они не замедлят прибыть в деревню и сделать солдатику перевязку.

При этом, приходские священники, как-никак знакомые с медициной и осведомленные в болезнях по лечебникам (и имеющие свои аптечки), могут больным солдатам оказать помощь, всегда дадут распоряжение сельским властям о покупке в ближайшей аптеке известных медикаментов (для измерения температуры – термометров, марли, ваты, йодоформу) и о вызове к раненым врача (в крайнем случае). А безбедные и бездетные сельские батюшки разве не дадут для больных кров в церковной своей квартире? Не будет отказа!

В покрытии расходов по оборудованию деревенских лазаретов может оказать помощь Земский Комитет Всероссийского Союза. Да и в пригородных селах и поселках при станциях железнодорожных есть кое-какая интеллигенция: священники, учителя, помещики, купечество, торговцы, агенты всевозможных фирм (страховые, по продаже с-хоз. орудий), волостные старшины, писаря и пр. И разве эти лица обеднеют, если станут для открытия деревенского госпиталя отчислять хотя бы 2% из жалования и доходов… И надо ли и на этот раз призывать к жертве, говорить о долге, возбуждать добрые чувства трогательными словами, живыми образами, неотразимыми доводами? Кажется, нет… Все слова сказаны, и все чары художественной фантазии, вся мощь изощреннейшего ума не может дать больше того, что дает простое напоминание об общем нашем русском испытании… Копейка нищего, рубль труженика и тысяча богача сольются в одном потоке сочувствия к раненым; все приходы, и паства, и пастыри, бесчисленное море людских сердец, составляющих Русь Святую, объединятся в одном помысле, в одном порыве, в одном святом деле. Эти жертвы и приношения всех будут утешением для безответных и безропотных жертв борьбы, которые неудержимым потоком стекаются теперь с обагренных кровью полей борьбы. смерти и… воскресения.

Н. С.

В большом ходу теперь книга И. Тенеромо: «Живые речи Л. Н. Толстого». Помимо своего разнообразного содержания, она еще подкупает своей ценой. Вместо прежних 1 р. 50 коп. стоит всего-навсего 30 коп. Ну, как не прельститься такой ценой? Естественно, что каждый, у кого только заведется лишняя копейка, и кто слыхал и читал Толстого, пожелает приобрести заманчивую книгу. И приобретают. А между тем, книга в высшей степени соблазнительная. В ней есть много таких мыслей, которые с точки зрения христианской науки не выдерживают никакой критики.

Вот, возьмем, хотя бы всем известное пророчество Исаии о рождении Еммануила: «Се дева во чреве приимет и родит Сына и нарекут ему имя Еммануил, еже есть сказываемое – с нами Бог». Все христиане относят его к Иисусу Христу. А Толстой не только оспаривает это, но и не признает за означенными словами ничего пророческого.

Вот его рассуждения по одному вопросу.

«При царе Иудеи Ахазе на Иерусалим предприняли поход царь Сирийский и царь Израильский. Оба они остановились поблизости в земле Ефремовой и ждали удобного случая для нападения.

Испугался царь Ахаз и был в большом унынии. Тогда Исаия, пророк того времени, вышел к нему навстречу со своим сыном и стал утешать царя.

– Ты не смущайся, – сказал он ему, – не страшись и да не унывает сердце твое от двух концов этих дымящихся головней. Господь не даст им власти над тобой, и эти враги скоро рассеются.

И тут пророк прибегает к образному указанию срока, когда царь избавится от нашествия своих врагов.

– Вот, – говорит, – моя молодая жена зачнет и родит сына, которому дадут особое имя «С нами Бог» и не успеет этот ребенок быть отнятым от груди, как «Земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями...»⁶⁵ И так далее.

Ввиду того, что означенное толкование Толстого общеизвестного пророчества ошибочно, и в виду того, что оно, благодаря книге Тенеромо, сделается достоянием многих слоев русского общества, подвергнем его критической оценке, чтобы вовремя можно было заградить уста, соглашающимся с толстовским пониманием.

Толкование Толстого неново. Его давным-давно высказывали древне-иудейские толковники: Раши, Ярхи, Абен-Эзра и христианские: Knobel, Ольсгаузен, Гитциг, Гендеверк и мн. др. Несмотря на то, что оно встречает многочисленных сторонников, его нельзя назвать основательным, прежде всего потому, что жена пророка, как имевшая взрослого сына Шеар-Ясува, ни в каком случае не могла быть названа «девой», или даже молодой женщиной; во-вторых – потому, что когда заходит речь о жене пророка Исаии, то пророк сам называет ее «пророчицей», а не «девой»; наконец, и сам пророк Исаия не делает никакого намека на то, что мать Еммануила есть его жена. Последнее соображение. Если Исаия разумел под девой свою жену, то почему он, как справедливо заметил Генстенберг⁶⁶, так уверенно говорит о рождении сына? А может быть, дочь родилась? Независимо от этого, как замечает Волнин⁶⁷, трудно допустить со стороны пророка публичное разоблачение факта беременности своей жены: это было бы с его стороны нескромной и ничем не оправдываемой нескромностью». Вот все эти соображения говорят о несостоятельности толстовского объяснения пророчества Исаии о рождении Еммануила.

Далее. Толстой и Тенеромо недоумевают – можно ли хоть какое-нибудь выражение означенного пророчества отнести к предмету евангельского повествования?⁶⁸ «Что тут общего с рождением Христа, и можно ли отсюда, при всем желании и при богословском умении, делать отдаленные сближения?»⁶⁹ Не только можно, – скажем мы, – но даже должно. Ибо в самом пророчестве есть такие основания, которые прямо-таки вынуждают нас отнести пророчество Исаии к рождению Мессии. Основания эти таковы.

1) В еврейском тексте поставлено слово алма, которое в строгом смысле означает только деву, чистую, непорочную, никогда не знавшую мужа. И, следовательно, речь здесь идет о бессемянном зачатии «от Духа Святого и Марии Девы». В противном случае, поставлено было бы слово либо «наара», либо «бетула», означающие молодую или старую замужнюю женщину.

2) Исторические обстоятельства тоже за православное понимание. Напомним их.

Рацин, царь Сирийский, и Факей, царь Израильский, заключили между собой союз и двинулись на Иудею с той целью, чтобы, овладевши ею, свергнуть с престола царя Ахаза и возвести новую династию – Тавеилову. В переводе на язык тогдашних обычаев это значило: умертвить Ахаза и истребить весь его род, весь дом Давидов, всех претендентов на престол как по прямой линии, так и по окольной. Конечно, такое намерение привело в ужас решительно всех: и царя, и весь дом Давидов, и весь народ. Вот для всеобщего успокоения является к Ахазу пророк Исаия и говорит ему от имени Божия: «не пребудет совет сей, ниже сбудется». Желая еще сильнее закрепить эти слова в сердце царя, пророк предлагает ему просить у Бога какого бы то ни было знамения. Ахаз отказывается, не желая искушать Бога своего. Тогда Исаия, обратившись ко всему роду Давидову, которому угрожала опасность, произнес многознаменательные слова: «Слышите убо, доме Давидов: еда мало вам есть труд даяти человеком, и како даете Господеви труд; сего ради Господь Сам даст вам знамение: се Дева во чреве зачнет, и родит Сына, и наречеши имя Ему Еммануил».

Вот величайшее и успокоительное знамение для дома Давидова. Как видно, оно имело своей ближайшей целью поднять упавший дух царя и поддержать ослабевшие⁷⁰ силы народа. Теперь спросим вместе с св. Иринеем и Тертуллианом⁷¹: предсказание о рождении простой обыкновенной женщиной простого обыкновенного младенца, как думает Толстой и Тенеромо, могло бы успокоить царя и народ, могло бы их укрепить, утешить, ободрить? – Нисколько. Трудно, невозможно представить себе что-нибудь более нецелесообразное, как утешение потерявшегося царя и взволнованного народа пророчеством о рождении младенца. Напротив, если признаем, что Исаия имел в виду рождение Девой и, притом, рождение Мессии, тогда обстоятельства совершенно меняются; тогда его пророчество для народа и царя является знамением и, притом, знамением весьма убедительным и утешительным. Оно как бы так говорит всем трепетавшим и боявшимся: вы думаете, что замысел союзных царей удастся, что весь род Давидов будет истреблен, что на престол будет возведена династия Тавеилов? Нет, этого не будет. Этого не бойтесь. И вот вам знамение от Бога: Мессия произойдет из царского рода Давидова. Его родит алма (дева) и нарекут Ему имя Еммануил. Если так, то бояться истребления и прекращения рода Давидова – нечего.

Есть еще одна черта, побуждающая нас отнести пророчество Исаии к Мессии – И. Христу. Это те наименования, какие усвояет пророк, имеющему родиться Младенцу. Так, сначала пророк называет Младенца Еммануилом, что значит – «с нами Бог», каковое наименование указывает на такое лицо, в Котором Сам Бог поживет среди людей. Затем, в 8-м стихе 8-й главы Исаия называет Его владыкой Израиля. В 6 стихе 9 главы пророк изображает Еммануила еще более возвышенными чертами. «Отроча родися нам, Сын и дадеся нам, егоже начальство бысть на раме его: и нарицается имя его велика совета Ангел, Чуден, Советник, Бог крепкий, Властелин, Князь мира, Отец будущего века» (Ис.9:6). Все это такие имена, которые могут быть приложимы только к Божественному лицу, а отнюдь не к человеческому.

Наконец, надо обратить внимание на слова пророка: «и вот вам знамение». Св. Иоанн Златоуст⁷² по поводу сих слов пишет: «если бы здесь речь была о жене, которая рождает по законам природы, то зачем пророк называет знамением то, что ежедневно бывает? Поэтому-то и говорит в начале своей речи не просто: вот одна дева (παρθένος), но – вот сия дева (ἡ παρθένος), показывая через прибавление члена, что дева сия была известная и одна она».

Вот все эти признаки убеждают нас в том, что пророчество Исаии надо относить только к Мессии и ни к кому другому.

Тенеромо со слов Толстого замечает: «в оригинале по-древнееврейски о деве даже и не упоминается. Там имеется слово алма, которое значит молодица, молодая замужняя женщина»⁷³.

Неправда. Всякий раз, как только в ветхозаветном библейском тексте идет речь о молодой, чистой, еще не знавшей мужа отроковице, то всякий раз ставится слово алма. Если же богодухновенным авторам приходилось говорить о пожилой или старой деве, тогда употребляли слово бетула. Когда же речь шла вообще о молодой особе, как замужней⁷⁴, так и незамужней⁷⁵, тогда в Библии ставилось слово наара. Алма же, повторяем еще раз, всегда стоит в Библии в значении девицы не знавшей мужа; и ни одного исключения. А если так, то разве можно отнести это слово к жене пророка, которая уже имела одного мужа? – Нет.

Тенеромо, ссылаясь на превосходное знание Толстым древнееврейского языка, позволявшее ему читать в оригинале пятокнижие и пророков⁷⁶, утверждает, что алма в Библии всегда обозначает молодую замужнюю женщину и только в Исх.2:8 говорится, что «девица (алма) пошла и призвала мать младенца»⁷⁷.

То, что Толстой будто бы знал в совершенстве древнееврейский язык, неправда. Об этом весьма красноречиво свидетельствует хотя бы и данный факт. Толстой говорит, будто алма в значении девицы, не знавшей мужа, употреблено только один раз в Исх.2:8. Между тем, мы еще можем насчитать 5 таких случаев. Перечислим их.

1) В кн. Бытия словом алма названа невеста Исаака – Ревекка. Бытописатель так выразился о ней: «девица бяше доброзрачна зела; дево бе, муж не позна ея» (Быт.24:16, 43).

2) В книге «Песнь песней» словом алма дважды названы девушки, не знавшие мужа. Так, в Песн.1:3 читай: это «отроковицы, которые возлюбили чудного жениха и которые были невинными». В Песн.6 алма – невеста, возлюбленная, которая непорочна, и которую намеревается сватать жених.

3) В Пс.67 словом алма (множ. число) названы девицы, идущие с тимпанами, и проводившие, по мнению ученых, строго девственную жизнь.

4) В Прит.30 название алма приложено только к девице.

Значит, и последняя оговорка Тенеромо, и ссылки на великолепное знание Толстым еврейского языка тоже не выдерживают критики.

Весьма прискорбно, что ложное толкование Толстым означенного пророчества Исаии, при посредстве книги Тенеромо распространяется по всем градам и весям нашей матушки Руси.

Пусть же пастыри Церкви противопоставляют ему истинное понимание, согласное и с историей, и со Словом Божиим, и со здравым смыслом.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

Свящ. Александр Введенский

Наблюдения пчеловода за первым облетом

Пчеловоду, однако, не следует слишком долго предаваться пассивному удовольствию созерцания первого облета; как ни приятно ему любоваться на своих пчелок, но у него есть дело к ним и притом первостепенной важности. Не все ведь семьи одинаково совершают облет и притом в одно и то же время; одни из них, напр., очень дружно вышли из улья и так же дружно вернулись обратно; другие так же охотно и дружно вышли с улья, как и первые, зато вяло возвращаются; третьи вяло выходят и вяло возвращаются; четвертые, хотя и вышли хорошо, но с немалым опозданием; будут и такие пни, где пчелы совсем не покажутся. Все свои наблюдения пасечник должен отмечать в пчеловодном журнале, составленном из таблиц № 2, с отдельным листом для каждого улья⁷⁹. Чтобы сократить себе труд, пчеловод может определить качество облета пятибалльной системой⁸⁰, лишь изредка отмечая сжатыми и меткими фразами то, что оч. характерно и пятибалльной системой выражено быть не может.

Пчеловод, однако, даже в этот день первого облета не может ограничиться одними только наблюдениями и записью их; бывают случаи, когда ему следует перейти от наблюдений к действию, и чем скорее он это сделает, тем лучше. Вот, напр., замечает пчеловод, что в одном улье пчела совсем не показывается, и он должен сейчас к нему направить стопы свои, разузнать причину такого неприятного казуса и дать скорую помощь. Прежде всего, нужно разведать, не забит ли трупами леток; разведка производится очень легко при помощи самого обыкновенного крючка из проволоки. В полминуты леток будет расчищен и пчелы, если они только потому и не показывались, что не могли проложить себе дорогу в толще трупов, немедленно явят себя миру. Но вот подошли вы к безмолвствующему улью – смотрите, свободен леток: почистили крючочком – нет трупов! Что за оказия? Наклонились, прислушиваетесь – чуть слышно жужжат бедняжки; подули в леток раза два, да сильно – во все легкие, постучали кулаком в стенку – ан смотрите, показалась на летке пчелка, за ней другая, третья и пошла потеха; так и запишем в первую строку журнала, но лаконически: 0 (ноль), подул, постучал, облетелись на 2 –. Это значит, что пень безмолвствовал, и потому мы отметили его облет нолем (0), но потом мы подули в леток, постучали в стенку, и пчелы вышли и облетелись, хотя и весьма слабо – на два с минусом. Такой пень должен быть пересмотрен в первую очередь, и хорошо еще, если так окончилось дело. Случается же иногда, что пчелы и на стук не выходят. В этом случае нужно немедленно разобрать гнездо и точно разведать в чем дело, а затем поступить с ним так, как того требует состояние пня, т. е., или подать ему скорую помощь по «способу оживления полуокоченелых семей», если пчелы еще живы, или убрать его совсем с пчельника, если семья погибла окончательно. Скорая помощь бедняку подается сегодня же, ибо случится может, что завтра она уже и не понадобится. Само собой разумеется, что брать неблагополучный пень в комнату сейчас, когда его пчелки вышли наружу и хоть как-нибудь совершают облет, нельзя; нужно подождать, пока они опять соберутся. Хорошо, однако, сделаем, если в середину гнезда голодающего бедняка вставим рамку с кормушкой, хотя бы с маленьким количеством теплого меду, покрытого нарезанной соломкой. Ульи погибших семей очищаются так, как об этом уже было говорено.

Как видите, хорошему пасечнику некогда долго любоваться первым облетом, у него по горло найдется дела… но и это еще не все. Прислушиваясь к радостному жужжанию летающих пчел, пасечник должен обратить свое слуховое внимание и на следующее обстоятельство: не поют ли вместе с пчелами трутни; их бесшабашную музыку ведь всегда можно отличить.

– Да что вы говорите?! – спросит удивленный читатель, – разве и трутни есть в это время?

Да, могут быть, отвечу… они могут вывестись в тех семьях, где завелась еще с осени трутовка или трутневая матка, и в подтверждение сказанного расскажу вам случай из своей же практики, имевший место у меня на пчельнике весной сего же 1914 года в присутствии моих слушателей семинаристов – пчеловодов любителей.

Диакон Г. Лисянский

(Продолжение следует).

II.

Вильгельм II, нападая сразу на несколько могущественных держав, рассчитывал, очевидно, на внутреннюю слабость своих врагов. По отношению к России такие расчёты были небезосновательны: одной из основ мощи государства является единодушие его членов, а Россия в последние годы была раздираема враждой партий и народностей, чем в значительной степени обусловливалось и несчастное для нас окончание русско-японской войны. Однако, вызванная кайзером война и в этом отношении оказалась для России благотворной: вследствие этой войны, распри совершенно прекратились. Наиболее ярко это проявилось в заседании Гос. Думы 26 июля с. г., когда представители различных партий и народностей высказывались вполне единодушно. Грозная опасность, нависшая над государством, ясно показала всем, имеющим очи, чтобы видеть, что в общественно-государственной жизни есть высшие блага, пред которыми частные программы и интересы должны отступить на задний план.

Дальнейшее течение событий подтвердило, насколько такое единодушие оказалось, благодетельным. Поэтому великим благом для России было бы, если бы это единодушие сохранилось и после войны, навсегда, и необходимо употребить все усилия для этого, хотя после войны и возможны отрицательные явления в этом отношении: слишком различны те мировоззрения, из которых исходят противоположные партии, и те интересы, которыми живут отдельные народности, входящие в состав русского государства. Насколько трудно ожидать, чтобы левые партии ради прекращения партийных разногласий поступились своими программами, настолько и правым партиям невозможно отказаться от исповедуемых ими положений, тем более, что из современной войны следуют выводы, более благоприятные именно для последних, чем для первых. На самом деле, война показала, что наш государственный организм, при теперешнем устройстве, несмотря на некоторые недостатки последнего, не отрицаемые и правыми, обладает высокой степенью мощи и устойчивости, вопреки утверждениям, что «самодержавный режим» обязательно ведет к полному развалу и бессилию. Во всяком случае, обнаружилось, что в некоторых вопросах возможно согласие даже прямо противоположных по своим воззрениям партий. Этим на нас налагается обязанность изыскать почву, на которой было бы возможно сближение стремлений к преобразованиям с стремлением к сохранению в целости исконно русских начал.

По-видимому, более благоприятно обстоит дело с инородческим вопросом. Когда пред нами встала опасность, угрожающая независимости русского государства и самому существованию его в прежних пределах, входящие в состав этого государства инородцы обнаружили достаточное здравомыслие для того, чтобы понять, что их собственное благо связано с благосостоянием России, и что переход под власть немцев был бы непоправимым бедствием. Прежние жалобы о невыносимых будто бы угнетениях рассеялись, и большинство наших инородцев действует совсем не так, как оказавшиеся пасынками в Австро-Венгрии славянские племена. Проявления патриотизма со стороны инородцев могут повести к значительному изменению в отношении к последним нашего законодательства: ведь существующие по отношению к ним запретительные законы объясняются здравыми соображениями государственной безопасности и вызваны нежелательными стремлениями самих инородцев к обособлению, к преобладанию над русским народом, а в некоторых случаях и прямой враждой к русской государственности. Если русский народ и вынужден бороться в разных областях жизни с инородцами, то это борьба оборонительная, а не наступательная. Если же теперь инородцы обнаруживают более здравое отношение к государству и русскому народу, то надобность в запретительных законах прекращается. Только требуется государственная мудрость для того, чтобы определить, насколько проявляемый инородцами патриотизм искренен и прочен.

Относительно, в частности, поляков, которым уже даны высокие обещания, нужно сказать, что в их воззрениях замечаются весьма разумные изменения: польские деятели (по крайней мере, некоторые) уже не требуют восстановления Польши «от моря до моря», со включением Малороссии, Белоруссии и Литвы, а довольствуются областями с коренным польским населением, изъявляя согласие на отказ даже от таких городов, как Львов и Вильна. Только на такой почве и возможно соглашение с поляками.

Совершенно не потерявшим своей остроты следует признать еврейский вопрос. Наши юдофилы, пользуясь благоприятными обстоятельствами, снова высказывают пожелания об уравнении евреев в правах с русскими. Но эти пожелания слабо обосновываются: говорят, что теперь, когда поднят вопрос о расширении прав, напр., поляков, совершенно несправедливо лишать прав евреев. Как будто русские законодатели стесняют права евреев из любви к притеснениям! Противники еврейского равноправия указывают вредное влияние евреев в различных областях общественной и государственной жизни, и потому защитникам евреев нужно опровергнуть приводимые факты, а не ограничиваться ссылками на одни общие положения. В печати промелькнул слух (нуждающийся в подтверждении), что среди евреев явилась мысль просить часть венгерской территории, куда могли бы выселиться евреи из России. Такое разрешение еврейского вопроса было бы наилучшим; в силу своей особой исторической судьбы, евреи в течение многих веков привыкли жить паразитами на организме других народов, и потому, для этих последних жить совместно с ними не легко.

Н. Гумилевский

Песнь церковная говорит нам:

«Днесь, – ныне, день Господень: радуйтеся, людие!»

Что может быть желаннее, что может быть возвышеннее, как доставлять и рождением, и жизнью, и даже смертью своей радость людям, радость всему живущему! Такова была Богоматерь, таковы и для нас уроки и заветы Ее жизни.

Слава Богу, есть народы, есть и отдельные люди, которые ставят себе именно такие цели существования; есть, напротив, народы и люди, которых чужая радость только раздражает, повергает в злобу и ненависть, для которых жить, не значит – любви служить, ближних радовать, а значит – служить только себе, причиняя другим возможно больше зла.

Не таков ли оказался нынешний вождь Германии и самый его народ? Ему тесно не только в родной стране, но и во всей вселенной. Ему представляется, что мир существует только для Германии; ему кажется, что никто, кроме немцев, не имеет права существовать на свете. Отсюда эта всем надоевшая немецкая кичливость, это постоянное надменное и властное вмешательство в дела других государств, эта нестерпимая зависть к чужому благосостоянию, это презрение ко всем народам. Отсюда эта жестокость на войне, добивание раненых, расстрелы мирных жителей, уничтожение целых городов. Отсюда это желание подчинить себе все народы, лишить их радости свободы, самостоятельного государственного существования, радости самого бытия.

Не обратное ли явление представляет народ русский, воспитанный в духе любви и смирения православной Церковью? Не один, а несколько народов обязаны России своим существованием, своим воскресением в жизни. И теперь русский народ борется за правду и право, за мир мира, за свободу славянских племен. Он желает дать радость людям, радость родственным по вере и крови племенам, обеспечить мирный порядок жизни в Европе и во всем мире, чтобы люди беспрепятственно пользовались радостями мирного преуспеяния жизни. И жизнь, и смерть, и здравие, и самые болезни свои от ран наши воины посвящают этому высокому назначению человека – давать радость другим – назначению, которое освятила своим примером Пресвятая Богородица.

Они, воины наши, там, на поле брани, совершают свой подвиг любви, – и как слышим и видим, многие действительно совершают в радости, а мы совершаем его здесь, вдали от них, но для них, и тем приобщаемся к их великому делу. И сегодня мы открываем здесь церковно-приходской лазарет, и притом столь значительный – для 40 раненых воинов. Мы желаем страдальцам облегчить страдания, мы желаем «им радость в печали место даровать», мы желаем лечением, уходом, теплой лаской, теплым участием загладить те муки, которые им пришлось перенести.

Да будет же благословен этот радостный подвиг любви, и да покроет его небесным покровом благоволения Та, рождение и жизнь, и смерть Которой принесли миру вечную радость! Да будет радость, которая будет витать в этих стенах, и нашей радостью, нашим счастьем и глубоким удовлетворением нашей совести. Вот где деятельное христианство, вот где приход, как учреждение христианское, – малая церковь, живущая и движущаяся духом любви и радостного подвига, по образу Главы и Подвигопомощника Христа; вот где истинное основание и истинное возрождение прихода, о котором ныне так много пишут и говорят. Вера и любовь, смирение и упование дают вечную основу деятельности прихода, и в радости подвига веры и любви дадут радость и всей окружающей нас жизни. (Православн. Благовестн.).

Протоиерей И. Восторгов

Жизнь деревни, при первом взгляде, должна бы быть особенно благоприятной для здоровья ее населения. Благодатный воздух полей, работа крестьянина-хлебороба под открытым небом – все, кажется, должно бы обеспечить ему долгую жизнь. Между тем, известно, что дети в наших сельских приходах умирают, как мухи; по количеству детской смертности деревенская Россия стоит впереди других государств, да и взрослое население в сельских приходах гибнет от разного рода заразных болезней больше, чем в скученных больших городах Европы. Например, сводка материала об инфекционных (заразных) заболеваниях в одном из небольших уездов Саратовской губернии показала, что за один только 1911 год в уезде заболело скарлатиной, дифтеритом, сифилисом, лихорадкой, трахомой – болезнью глаз, тифом брюшным, кровавым поносом, чахоткой свыше 30 тысяч человек. А по данным санитарного бюро Губернского Земства за этот же 1911 г. в Пермской, например, епархии заболело тифом, оспой, корью, скарлатиной, дифтеритом, дизентерией, рожей, сибирской язвой, лихорадкой, чахоткой – 119453 чел. Чахотка составляет настоящее народное бедствие, а ведь эта болезнь, при осведомленности населения о причинах ее распространения, не должна бы иметь места в сельских приходах.

Та же неосведомленность деревенского населения о причинах других заболеваний и порой даже грубое пренебрежение деревенцев к мерам своей санитарной охраны способствуют гибели крестьянского населения от перечисленных выше болезней в таком количестве, какое не уносят даже страшные болезни – чума и холера.

Во многих епархиях земства, как уездные, так и губернские, уже принимают возможные с их стороны меры для санитарного оздоровления деревни, и за последние годы, рядом с медицинскими участками, учреждаются должности санитарных врачей; земскими собраниями издаются обязательные постановления об охране труда в неблагоприятных условиях промышленности, но как во всех других областях своей работы, так и в области мероприятий по охране народного здравия, земства прежде всего рассчитывают на самодеятельность самого населения крестьянского. И правительство сознало, что успешно бороться с такими, напр., болезнями, как холера, чума, возможно лишь при тех условиях, когда наши сельские прихожане сами сознают необходимость издаваемых правительством обязательных мер по охране населения, и когда наши деревенцы добровольно исполняют предписания врачей.

Именно эти мотивы и соображения заставляют в последнее время всех общественных деятелей вновь говорить о значении для «темных» наших крестьян санитарных приходских попечительств, содействовать их повсеместному возникновению и расширению задач их полезной деятельности. В настоящее время нет, кажется, земской губернии или уезда, где-бы вопрос о санитарных попечительствах не обсуждался, как необходимая общественная мера борьбы с санитарными неурядицами русской деревни.

Рассмотрению и обсуждению участкового санитарного попечительства подлежат все вопросы по состоянию здоровья населения участка, обеспечению его надлежащей врачебной помощью, по улучшению водоснабжения нашего грязного села, по изысканию способов лучшего применения санитарных мер вообще и в частности – в борьбе с заразными болезнями, по надзору за исполнением санитарных постановлений в пределах участка, по изысканию путей к проведению в население здравых гигиенических понятий, устройству доступных медицинских чтений, по раздаче через приходских священников и народных учителей листков и брошюр медицинского характера, по организации в деревнях летних детских яслей-приютов, горячего приварка в школах, ночлежек при них, по изысканию мер борьбы с высшей детской смертностью и алкоголизмом, по устройству в селениях, пострадавших от неурожая или пораженных эпидемиями, а также в местах скопления пришлого люда, чайных, столовых, ночлежек, по устройству в деревне организации денежной помощи в острых случаях нужды.

Там, где эти приходские попечительства существуют, они частично выполняют свою программу, оказывая земскому врачу незаменимую услугу.

Заслуживает самого серьезного внимания постановление областного Съезда юга России по борьбе с эпидемиями, состоявшегося в г. Киеве 16–25 Августа 1913 г.

Член съезда г. Павловский, поднявши вопрос о санитарном состоянии сел, о санитарных попечительствах, заявил: «Проведение санитарных мероприятий и противоэпидемическая борьба возможны только при сознательном отношении населения и общества. Врачебный персонал может идти наравне с требованиями жизни только при живой связи с населением, а это возможно при существовании санитарных общественных организаций, каковыми и являются санитарные попечительства».

Из напечатанных «Отчетов» помянутых приходских санитарных попечительств мы узнаем, что последние открывали приюты-ясли, устраивали чайные-столовые, завтраки для учащихся, распространяли листки Пироговского о-ва врачей, обследовали свой район в санитарном отношении и содействовали здоровому водоснабжению крестьян, предупреждая загрязнение питьевой воды. Этой деятельностью программа санитарных попечительств, конечно, не исчерпывается; пред ними стоит полное переустройство санитарного быта деревни: музеи, лекции, разумные народные развлечения, совместная дружная работа в этом направлении с другими культурными организациями прихода, – все это должно заинтересовать санитарные организации и найти то или иное осуществление в бедной событиями приходской жизни.

Далее необходимо приходским санитарным попечительствам, по примеру хотя бы пожарных организаций, заняться устройством своих помещений – изб общественных, на случай вспышки какой-нибудь заразной болезни (особенно среди деревенской детворы); эти дома «приюты» для больных детей были бы своими для прихода; прихожанки наши, как еще народ «темный», не чуждались бы их и не сочиняли бы тех «небылиц», какие по сие время распространяются о земских детских бараках. В будущем эти приходские избы-бараки будут являться настоящими деревенскими больницами и, следов., таким путем можно содействовать быстрому расширению правильной медицинской помощи среди деревенцев. Стоит только подсчитать в каждом районе попечительства ежегодные жертвы наших сельских эпидемий, – и плодотворность работы в области народного санитарного оздоровления будет, кажется, вполне ясной и очевидной для каждого прихожанина-деревенца.

Свящ. Н-ов

Наш епархиальный миссионер, священник о. Иосиф Захарчук, поместил на страницах «Нового Времени» следующее описание жестокостей австрийцев при нашествии на Холмщину.

11 сентября, сопутствуя преосвященному Анастасию епископу Холмскому и Люблинскому, при посещении им наиболее пострадавших от войны селений своей искони многострадальной епархии, я услышал, о душу потрясающих ужасах текущей войны. Хочу поведать всему миру о безумной жестокости австрийских швабов и великих бедствиях русского пограничного населения. Первым посещено в этот день село Верешица, Томашовского уезда. Довольно большое и богатое село, в половине минувшего августа обращено австрийскими войсками в кучу развалин. Дома и строения православного населения уничтожены огнем, хлеба и сено частью сожжены, частью забраны вместе со скотом. Австрийцы поджигали хаты и забирали в плен православных; 99 человек угнаны в Австрию, и неизвестно, что с ними враги сделали. Говорят, что многих расстреляли. Не пощадили ни стариков, ни детей, забрали даже двухнедельного ребенка.

– А где живете вы теперь? – спросил Владыка крестьян.

– Живем, кто в шалаше, кто в погребе, кто в яме. Питаемся исключительно картофелем; нет ни хлеба, ни молока. Наихуже с маленькими детьми, без молока они еле дышат...

Подле церкви уцелела и церковная школа. Учитель показал нам следы хозяйничанья австрийцев. Стены изрешечены пулями, шкаф разбит, книги изорваны, мебель разломана и изрезана. Крайне тяжелое впечатление производит, изнуренная голодом, холодом и болезнями, уцелевшая горсточка полунагих верешинцев, но не поддается описанию то, что пришлось узнать в с. Юрове. От красивого, зажиточного, многолюдного села остался лишь длинный ряд почерневших дымовых труб. Здесь немец неистовствовал с особой злобой. Еще при появлении первых отрядов юровцы услышали угрозу: «Здесь из москалей наделаем ветчины». И наделали. Учинив поджогов в 40 местах, швабы стали стрелять в тех, кто кидался спасать имущество. Перепуганное население, выскакивая из объятых пламенем жилищ, под пулями спасалось куда попало. Некоторые семьи запрятались в погреба, иные в картофельные ямы. Заметив это, швабы стали зажигать солому и бросать ее в ямы на живых людей. Обезумевшие от ужаса, несчастные стали выползать из ям, но тут встречали их штыки и пули. Из одной ямы выполз какой-то 7-летний мальчик и бросился бежать, но вражья пуля насквозь пронзила ему грудь. Он упал, но остался жив. Погибших лютой смертью в погребах насчитывают 42 человека. Обугленные, бесформенные тела их положены без гробов в двух могилах на огороде против церковной школы. В плен уведено до 80 человек, из коих многие расстреляны, а остальные неизвестно, где обретаются. Среди обносившихся, босых, раненых, голодных юровцев ходит рассказ о мужестве пленного старика – Базарника. Швабы, по словам бежавших из плена, присудили его к расстрелу, выполняющемуся у них в 4 приема: сначала дают залп по ногам, затем по животу, потом стреляют в грудь и, наконец, в голову. Залпы разделяются значительными интервалами. После второго залпа 80-летний Базарник промолвил: «Я умираю за святую православную веру и за родную Русь, но знайте, враги, что не сломить вам русской силы. Русский Царь вот так разотрет вас!». Базарник сложил руки ладонями и сделал выразительный жест растирания. Последовал третий залп, и старик умолк. Такой же смертью умер и церковный учитель Гиль, до самой смерти ободрявший товарищей своих по несчастью. Горсть юровцев ютится возле уцелевшего своего храма в церковной школе. Только сила Божия могла сохранить святыню, со всех сторон окруженную морем пламени. Краска на стенах вспузырилась, но угасил Господь пламень и церковь сохранил. Последним в этот день посещено село Ходыванцы. Здесь 15 августа швабы сожгли несколько домов, выломали церковные двери, въезжали на лошадях в церковь и выгоняли оттуда перепуганный народ. Люди бросились к выходу через ризницу. По уходившим раздались выстрелы. Церковный староста убит на погосте, жена настоятеля ранена в голову, дочь-ученица убежала в поле, но пуля попала ей в левую руку, и она упала без чувств. Очнулась страдалица от удара шрапнели в ту же руку. С раздробленной рукой еле доползла несчастная к своему дому, где в погребе сестра ее кое-как перевязала ей руку. В плену ей ампутировали руку по плечо. Отбитая казаками, она возвращена домой к отцу, служившему уже по ней панихиды. Батюшка, в свою очередь, одновременно с семьей попал в руки швабов в соседней деревне. Он ехал с мальчиком сыном. Австрийский разъезд настиг его, накинули на него аркан и с криками: «попа, попа!» повлекли по земле. Казаки подняли его и доставили на пограничный пост, где и привели в чувство. Сынок оказался раненым в ногу. Всех их, пострадавших, видели мы в их доме, пробитом снарядами и загаженном швабами. О. Андрей жалуется на боль в шее. Кроме своих раненых он принял на попечение и раненого в грудь сиротку, который выполз из ямы в Юрове. Как и юровцы, жители Ходыванцев первоначально обречены были мечу и пожару, но по позднейшему распоряжению австрийского штаба расстреляно только 18 человек и душ 70 забрано в плен.

Подобное же описание зверств австрийцев помещено в «Колоколе» (№ 2351). Рассказ касается с. Ощова, Княжполя и др. из Белгорайского уезда.

Наше село, на самой границе Холмщины и Галиции, переходило семь раз из наших рук в руки австрийцев. Сначала вломились к нам мадьяры. Прискакали и прежде всего спрашивают: где «козя»? (казаки).

Стали обыскивать и шарить по хатам, по садам, по ригам. Во время обысков начались издевательства и зверства. Мадьяры убили крестьянина В. Арбузова на глазах всего села недалеко от церкви. Вслед за этим полком прибыло восемь полков конницы, пехоты и артиллерия.

Что тут происходило – трудно описать. Прежде всего ворвались в приходской дом, все искали священника. – «Дайте нам попа, мы ему бороду обрежем», – говорили они, шарили по всем комнатам и по всем закоулкам. Обыскивали и в селе.

В эту ночь начались насилия. У одного крестьянина была шестнадцатилетняя дочь. Почти весь взвод совершил над ней насилие. Отец бросился на землю, целовал им сапоги и просил: «Убейте меня, не трогайте только ее». Но ничего это не помогло. Мадьяры крестьянина убили, а над девушкой совершили гнусное насилие до полного обморока. Бедную девушку в обморочном состоянии держали двое за руки, двое за ноги на воздухе и насиловали. Когда другие женщины увидели эти издевательства, на них напал панический страх. Женщины бросились ко мне, чтобы я их запер в церкви. И вот тогда крестьяне обступили меня и спрашивали, что делать дальше. Я сказал: «Одна надежда на Господа Бога, будем молиться, чтобы Господь скорее прислал наших на помощь». Тут прибежали австрийские солдаты и стали спрашивать: «Что вам поп говорит?». «Просит помощи у Бога», – отвечали им.

Тогда солдаты схватили меня и с паперти приволокли в дом, посадили под арест, где я просидел двое суток. Австрийцы не позволили мне подавать пищи, и только одна баба через окно бросила мне несколько слив, и этими сливами я просуществовал два дня и две ночи. Мое положение стало затем еще более опасным, но тут меня выручил один чех, унтер-офицер.

При немцах он кричал, сердился и распоряжался, как будто был злейшим врагом русских, а когда немцы ушли, он тихонько явился ко мне, поцеловал мне руку, сказал: «Мы знаем, что русский Царь величайший славянин, и что борется за славян; мы, чехи, тоже славяне, и мы в душе-то все вам сочувствуем».

И вот, когда мне угрожал конец, он опять явился во главе целого взвода с палашом наголо и вывел меня из моего плена, и перевел в церковь. Сам же стал на карауле у церкви и никого не пускал, говоря, что он сторожит важного преступника.

В церкви находились наши пленные казаки. Мы в томительном ожидании просидели еще несколько часов, покуда не послышалась пальба с юга. Это подходили наши войска после занятия Львова. Наш сторож со своим отрядом сдался в плен, и мы были спасены и вышли вместе с казаками из церкви.

Другим священникам пришлось гораздо хуже. Священника из соседнего села постигла тяжелая участь. Его больная жена лежала в Люблине, а он остался дома. Австрийцы нагрянули и взяли его в плен. Малые дети его заголосили и с версту бежали за своим отцом, все кричали: «Папа, папа, не покидай нас».

Наши войска, когда вернулись к нам, удивлялись страшному опустошению. Пребывание врага в нашем селе в продолжение одной недели отразилось ужасно на населении. Появились умалишенные и идиоты.

Русские офицеры, прибывшие из-под Львова, рассказывали, что они в Галиции не видали русских священников, не только православных, но даже униатов, так как все русские священники были арестованы, а мазепинские священники сами бежали.

Один полковник, который участвовал в боях под Львовом, рассказывал, что он освободил недалеко от Каменки 44 русских униатских священника, которые были угнаны австрийцами. Австрийцы связали их в одну цепь, так что они не могли разомкнуться. Если один захотел спать, то все должны были ложиться на мокрую землю рядом.

Также поступили и с нашими крестьянами. Из соседнего села нескольких наших крестьян увели и также приковали друг друга к руке. Ни спать, ни сесть, ни лечь не мог никто отдельно, – говорили крестьяне.

При посещении Преосвященным Анастасием города Замостья представилась такая картина. Город представлял настоящую пустыню, в которой нельзя было никого найти. Грозила опасность ночевки в пустом городе под открытым небом. К счастью, нашелся человек, проводивший владыку и его спутников в помещение, занимаемое начальником земской стражи. Там удалось отдохнуть, а на следующий день помолиться в замостских храмах с собравшимися православными жителями. Из Замостья владыка выезжал в Белгорай, которому пришлось перенести ужасы варварского нашествия. Местные священники о. В. Козловский и о. А. Лебедев были приговорены к смерти, и только Господь спас своих служителей, не оставивших своей паствы даже пред опасностями явной смерти. В Белгорае владыка виделся и с священниками окружных сел, которые сообщили ему о тех ужасных минутах, какие им пришлось пережить. Несколько священников уведены в плен. Нет известий о судьбе о. М. Охотского, о. М. Лаца, о. В. Иванова.

Передают следующий любопытный инцидент о пребывании австрийцев в Замостье. Во время пребывания своего в Замостье они пытались взять с города 40000 р. на военные расходы, для чего были вызваны ими некоторые городские обыватели и им предложено немедленно собрать эти деньги с жителей и представить командиру австрийского отряда. Один из обывателей заметил, что город в русскую казну платит ежегодно всего лишь 18000 р. в виде налога с недвижимых имуществ, и назначенной в таком большом количестве суммы в пользу австрийцев уплатить не может. Австрийцы сначала не поверили его словам, но потом удалось их убедить представленными магистратскими раскладками. Засим австрийцы согласились получить с города только 20000 р. Но тогда выяснилось, что и этой суммы город не в состоянии собрать, так как все богатые горожане покинули город, а осталась только одна беднота; австрийцы начали угрожать взятием десяти заложников. При этом разыгралась довольно интересная сцена. Один из обывателей заявил австрийцам: «Вы хотите десять заложников, а мы вам предлагаем 20. Но не надо забывать, что обыватели, не покинувшие города, все бедные, и некоторые из них, пожалуй, голодают. Если вы их заберете, то они вам будут обязаны тем, что вы их будете кормить». Это сильно озадачило австрийцев, и они не знали, что делать дальше. Переговоры велись дня два и неизвестно, чем бы кончились, если бы австрийцам удалось остаться дольше в Замостье. К счастью, они получили сведения о наступлении наших войск, оставили город и удалились восвояси.

12 марта 1914 г., к часу дня я пригласил к себе на пчельник семинаристов-пчеловодов посмотреть и полюбоваться первым весенним облетом. Пришли мои слушатели; помогли установить пни по местам и пчел выпустить. Стоим все в стороне, любуемся облетом, как вдруг слышу трутни звенят, да как еще… совсем по-летнему! Что за оказия?! Обратил я на это обстоятельство внимание семинаристов и попросил наблюдать, не увидит ли кто проказника, но проказник собственной персоной пожаловал к нам и преважно уселся у меня на руке; это был хороший экземпляр трутня-карлика. Семинаристы обступили меня тесным кольцом и с большим интересом стали рассматривать пчелиного кавалера, но, когда кто-то из них вздумал взять трутня в руки, он взвился, зазвенел и был таков. Все пожалели, что не удалось вдоволь налюбоваться красавчиком, но оказалось, что трутни делали облет целым выводком. Вопрос, откуда вылетают трутни, заинтересовал и меня, и моих слушателей; я знал, что у меня есть два пня-безматка, разворованных какими-то негодяями еще осенью, но в котором из них работает трутовка, оставалось невыясненным. За подозрительными пнями (6 и 17-м) установили наблюдение, но оно не дало положительных результатов; вопрос так и остался открытым. Впоследствии, однако, оказалось, что 6 и 17 пни тут были не причем, трутней производил пень, купленный мной на выставке у крестьянина Николенко, если помнит читатель. Мужичок-таки постоял за себя… наградил-таки покупателя трутневой маткой.

– Як мае, мов, у мене трутовка буты, то нехай буде в кого иньшого! – Обычная логика наших крестьян…

Но не в этом дело, а в том, что трутовку свою Николенко демонстрировал на выставке, за что и получил бронзовую медаль. Случай этот является хорошим образчиком того, как отнеслась к своим обязанностям экспертиза.

Случаи, подобные выше описанному, должны быть занесены в дневник, причем пчеловоду следует высказать о них свои соображения, а, затем, по проверке, отметить на полях, ошибся ли он в своих суждениях или нет, и если ошибся, то почему именно.

Что же еще может наблюдать пчеловод в день первого облета? Простор для наблюдений немалый в этот день; в этот день каждая семья себя, так сказать, аттестует, и уже по наружному виду и характеру облета можно почти безошибочно судить о ее благосостоянии. Вот, напр., вы открыли леток № 1-го, и пчелы неудержимым потоком устремились наружу, идут, толкаются, падают на землю, взлетают, но многие из них собираются кучей тут же около летка, образуя роек немалой величины. Проходит час-полтора, пчелы других пней пошумели, полетали и попрятаться успели, но у № 1-го положение остается почти без перемен: сидят, понемножку летают, и как бы заявляют вам, что им и здесь хорошо. Подходите вы к этому пню, рассматриваете сидящих пчел, берете их в руки с целью, так сказать, поставить диагноз их жизненной энергии, рассматриваете и тех пчел, которые валяются на земле у летка, определяете степень их болезненного состояния и типичные формы его проявления, словом, обращаете внимание на все, что по вашему мнению может иметь значение в данном случае. Все свои наблюдения, равно как и вероятные предположения о причинах, вызвавших такое явление, заносите в первую строку пчеловодного журнала под № 1-м, в графу под рубрикой «Особые замечания».

Какие же предположения относительно степени благополучия данной семьи может высказать пчеловод в своем журнале? Предположения в данном случае могут быть двоякого рода. Первое предположение: пчелы, вероятно, потому не хотят идти домой, что их жилище, вследствие развившегося поноса, крайне загажено и им приятнее сидеть снаружи, где так приветливо светит и греет солнышко, чем идти в свое жилище, сырое и липкое, покрытое зловонными извержениями. Второе предположение: пчелы выкопились наружу вследствие начавшейся голодовки. Какому же из этих двух вероятных предположений отдать первенство, будет зависеть от изучения наличных внешних признаков. Если сидящие снаружи пчелы так слабы, что едва передвигают членами, причем некоторые из них беспомощно сваливаются на землю – верный признак начавшейся голодовки. В этом случае нельзя ограничиться только одним наблюдением и записью в журнале; голодающему улью следует немедленно оказать скорую помощь по способу, нам уже известному. В том же случае, когда сидящие снаружи пчелы еще достаточно сильны, хотя и вяловаты в своих движениях, а у валяющихся вздуты животики, причем на подлетке и около летка на улье видны кляксы жидких извержений, можно предположить понос. С подачей врачебной помощи такому пню можно и повременить 2–3 дня.

Наблюдаем дальше. Со второго номера, скажем, пчелы вышли дружно, бодро полетали, и дружно спрятались, лишь изредка продолжают вылетать из него небольшими партиями и очень охотно возвращаться домой. В этом случае, не обинуясь, можно отметить полное благополучие. Замечаем, далее, что около летка № 5-го какая-то необыкновенная суета: пчелы вышли гурьбой, полетали, возвратились, но не идут в улей и не сидят спокойно, бегают, суетятся, как бы что-то разыскивают; пчелы других ульев давно уже успокоились, а эти все еще суетятся… Наблюдая такое явление, можно безошибочно предугадать безматок.

Но что это за толчея у № 8-го?! Обступили тесной толпой пчелки какую-то горемыку и ну ее обнюхивать, ощупывать и дергать за все членики, а та бедняжка и не сопротивляется, только брюшко малость поджала, защитив от жал талийку – самое уязвимое место. Толкутся пчелки со своей жертвой на подлетке, хотя и не применяют решительных мер, а она все ближе да ближе продвигается к летку, пока, наконец, совсем не войдет в него. Не успела эта избежать опасности, как появилась другая, третья, и толчее конца нет. Новичок, видя такую суету на летке, может принять ее за беспокойство безматка, как и я ошибочно думал в начале своей пчеловодной практики, но это совсем не то, это заблудилась бедняжка, не может разыскать свое родное жилище и впрашивается к соседям. Толчея в первые дни после выставки – явление не особенно опасное, но и нежелательное, так как со временем может перейти в открытый грабеж и быть причиной гибели матки. Смиренно впросившиеся сегодня пчелки, завтра могут разыскать собственный улей, но помня, что в чужом улье вкусные запасы лежат в изобилии, попробуют проникнуть туда и набрать полный зобик чужого добра; такие проделки им и удаются иногда, ибо они идут в приютившую их семью смело, на правах знакомства. Сколько я ни замечал, но усиленная толчея очень скоро переходит в открытый грабеж, хотя и непродолжительный. Впрашивающиеся к соседям пчелки могут и иных хлопот наделать своим покровителям и притом гораздо худших, чем небольшой грабеж: они войдут в улей, но встретясь с чужой маткой, могут ее немедленно сокрушить, т. е., сделать то, что они у себя дома непременно сделали бы со всякой, случайно попавшей к ним чужой маткой. Вот это уже совсем плохо! Нанося смертельный удар матке, случайная пчелка наносит таковой же удар целой семье.

Узнав от автора так много страшного про толчею, читатель, вероятно, поинтересуется спросить у него: «какие же меры пасечник должен предпринять, заметив у себя на пасеке такое нежелательное явление». Удовлетворяя вполне понятное любопытство читателя, охотно поделюсь с ним своим опытом. Толчею лучше всего предупредить, избегая тесноты на пчельнике; ведь впрашивающиеся пчелки заблудились именно от этой причины. Помните, читатель, что минимальной нормой пространства для одного пня считается квадратная сажень; затем, при отпоре летка, нельзя отвлекать внимание пчел своей персоной, ибо в противном случае пчелы к вам увяжутся и так увлекутся преследованием мнимого врага, что и пень свой после не найдут. Какие же приемы при отпоре летков должен применять пасечник, читатель уже знает. В том же случае, когда толчея начинает принимать угрожающие размеры, и пчелы хозяйки, вместо того, чтобы лететь в поле за взятком, только то и делают, что играют на летке в тисной бабы, пчеловод должен принять меры, какие обыкновенно применяются для прекращения грабежа, о чем мы еще будем говорить впоследствии; на первый же случай будет достаточно сузить леток до прохода одной-двух пчел.

Диакон И. Лисянский

(Продолжение следует).

Подходит кто-то из заведующих хозяйством отряда и говорит:

– Не хотите ли видеть братские похороны? Сейчас будем хоронить троих. Умерли здесь от ран, вчера принесли. Только что пришли на позицию, разорвалась шрапнель и всех ранила.

Опять удивительное упрощение во времени. Вчера днем пришли, к вечеру ранило, сегодня хоронят.

Проходим через училище, заваленное соломой; вместо двора огород. Что-то росло, – все затоптано. Лежат сотни кругов колючей проволоки. Часть изгороди-преграды уже обтянута проволокой. На ней пока солдаты развесили для сушки рубахи, портянки, стиранные штаны.

В конце колючего забора солдаты копают могилы.

– Казберюк, – выпрямляется один из могилы и кличет здоровенного солдата от соседнего двора, – поди сюда. Ты был в японской войне, как копают братские могилы?

Вопрос строго деловой. Как о фасоне и форме платья: «Ты человек бывалый, как шьют подобные вещи?»

Казберюк подходит. Хозяйским глазом глянул на вырытую землю и сказал:

– Песок… Копать легко… И сухо, воды не будет.

Потом деловито, с привкусом заметной гордости, что он-де это дело знает, добавил:

– Братскую могилу копают так: квадратная сажень и поглубже. Кладут рядами. Положил ряд и засыпал известью. Потом опять ряд… накрест.

Подошел фельдфебель, заглянул в могилу и сказал:

– Копай глубже: всех трех положим в одну.

В школе, на черном крыльце, показался полковой священник в подряснике, с епитрахилью на шее. За ним вынесли трое носилок. Сквозь заборы с соседних дворов стали подходить солдаты. Все с обнаженными головами, винтовки у кого в руке, у кого за спиной. У могил собрались сотни две. Фельдфебель по привычке хотел крикнуть: «Шапки долой, на молитву!» Оглядел кругом, видит, все без шапок, и как-то осекся. Священник начал:

– Благословен Бог наш…

У солдат лица стали углубленные. Все вперились глазами в покойников, а те лежали на носилках по-походному, – без гробов, обернутые в куски парусины. Один был прикрыт своей шинелью.

Было уже около десяти часов утра. Солнце нагрело воздух, и стало тепло по-летнему. Кругом ширились прозрачные дали. Впереди, по дороге, тянулись обозы. Навстречу им длинной лентой вились и ломались полки. Слева по гребню пригорков, чеканясь на осеннем ясном небе, шли к позициям три пары санитаров с порожними носилками. Священник и солдат-псаломщик запели: «Со святыми упокой, Христе, раб Твоих...» Сначала один, потом и другие робко, а далее и смелее запели и солдаты, а на горизонте, как молотом гвозди в гроб забивали: «бох, бух, бах, бох, буум-бум!»

Со мной рядом стоял английский корреспондент: он давно уже тер себе нос, а тут вынул платок и стал под пенсне вытирать себе глаза.

Сзади сквозь забор закричали:

– Шестая и седьмая роты, стройся!

Часть солдат вокруг носилок встрепенулась. Торопливо перекрестились, вскинули шапки на головы и трусцой побежали к дырам в заборе. Священник обошел носилки и произнес:

– Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим и сотвори им вечную память!

Опустились на колени, и англичанин, ухватив напев, вполголоса поет:

– Вечная память, вечная память, ве-чная па-а-мять!

«Война! Подъяты наконец,

Шумят знамена бранной чести!»

Пушкин.

Жребий брошен!.. Возврата нет… Святое и правое дело началось со «смиренным упованием на Всемогущий Промысл», как сказано в историческом отныне Высочайшем манифесте.

Во всех призывных участках началась по слову Великого Вождя интенсивная работа: уходили и уезжали из наших «глухих» селений длинными вереницами солдатики, с каким-то торжественно-воодушевленным духом въехали за ними и их «присные», со всех концов уезда повеяло дыханием «хлада тонка...» И в этом духовном освежении теперь предстали русские сыны; началась вторая Отечественная война:

«По Руси пошел стук и грох большой,

Чтоб сковать себе броню крепкую,

Броню крепкую – не себе одной,

А что есть людей меж пяти морей

Во спасенье сложить голову». (А. Майков).

Ликуй, Россия! Радуйтесь и веселитесь, все граждане великого Отечества. Сознай свою мощь, великий и славный Русский народ!.. Наше знамя, наша хоругвь – вера православная, Царь Самодержавный и Русь единая. «Умрем за Царя», – уходя из деревни, говорили и запасные нижние чины, и ратники ополчения.

«Все сплотимся дружно в испытанья год,

В дни, когда упорно на нас враг идет...»

Все мы знаем, что одушевляло и объединяло русский народ в исторические моменты его жизни. Это прежде всего вера православная.

Крест Православия мы держим в своих руках, и нам отрадно сознавать, что мы поднимаем его чистыми руками... И побеждая или умирая, мы не запачкаем этих рук, памятуя, что в них Святой Крест и чистые, высокие, заветные идеалы. За святое и правое дело пусть много жертв отнимает эта война... Ну, что ж, не в первый ведь раз нам спасать Святую Русь; все мы готовы сказать с поэтом:

«Кто русский по сердцу, тот бодро и смело

И радостно гибнет за правое дело...»

Вторая наша родная черта – это преданность русским царям, верховным носителям власти. Вспомним, как погибала было Россия в страшное смутное время и как воскресла она; вспомним преданность царям-батюшкам, – эта преданность дедов – отцов наших, положила начало ее росту, славе и могуществу… При восторженном подъеме патриотизма мобилизация в наших деревнях проходила тихо, мирно, деревенцы бросили на «волю Божию» работы, серп и косу, к утру хлеборобы явились уже на места пунктов с своими буланками и пеганками, добровольно отдавали их в «конницу». Ни криков, ни воплей-жалоб не было слышно; одно твердили поселяне: «постоим головой за Батюшку-Царя...»

«Венценосный Вождь Державный,

Царь могучий, Царь родной,

Для Тебя, наш Православный,

Мы пожертвуем собой,

За Тебя на поле брани

Мы пролить готовы кровь;

Наше вечное призванье –

Это братская любовь...»

Третья великая черта народная – это любовь к дорогой нашей стране, любовь до героизма, готовность пожертвовать всем и все. И наши солдатики пошли на поле битвы с полным сознанием своего долга пред родиной, с полным самоотвержением. Они убеждены через пастырские наставления и поучения приходских своих священников, что не мы создали войну, а что ее объявили нам, – а мы должны отразить и «прусака», и «австрийца». Наш же долг, долг оставшихся дома – молить Всевышнего, да поможет Он Царю-«Батюшке» и победоносному воинству успешно отразить вражеское нападение.

Итак, наше знамя, наша хоругвь – вера православная, царь самодержавный и Русь единая, нераздельная. Вот какие силы многократно спасали нашу Святую родину; конечно, и впредь спасение в них. Помощью Божьей наше Российское воинство, под державной рукой Помазанников Божиих, всегда было сильно и страшно врагам; рассеются и исчезнут враги наши и теперь, как прах, как пыль, и уже рассеиваются; Господь благословляет наш подвиг.

Н. С.

III.

Варварское нашествие немцев на Россию, обнаружившее истинное – «кулачное» обличье немецкой культуры, поставило на очередь вопрос о нашем освобождении от воздействия этой культуры в различных областях жизни и о переходе на путь самобытного развития. Когда поднялась естественная волна негодования против немецкого засилья, то стали открываться удивительные факты нашего порабощения немцами в области научной, экономической и т. д. Но мы остановимся только на той области, которая нам наиболее дорога, на области религиозной.

Стремясь ко всестороннему порабощению русского народа, немцы постарались положить свою тяжелую руку и на его религиозную жизнь, результатом чего явилось распространение таких сект, как штунда, баптизм, адвентизм. Имена Бонекемпфера, Онкена, Виллера, Прицкау, Унгера, Кальвейта и т. д. неразрывно связаны с историей возникновения у нас штундо-баптизма, равно как имена Перка, Бетхера и др. – с адвентизмом. Прот. И. И. Восторгов, на основании документальных данных разоблачил, какими денежными ассигновками Германия поддерживала наших сектантов («Прибав. к Церк. Ведом.» 1914 г., № 43, 1819 стр.). Еще важнее то обстоятельство, что наиболее энергично распространяемая у нас секта штундо-баптистов, по духу своему тожественна с немецким протестантством: здесь то же отрицание Св. Предания, Церкви, иерархии, таинств, та же свобода толкования Св. Писания, та же уверенность в своем «личном» спасении. Штундо-баптизм – это немецкое протестантство (в своем крайнем развитии), перенесенное на русскую почву. Но плоды протестантизма достаточно проявились в современной немецкой культуре; желательно ли, чтобы подобные плоды произрастали на русской почве?

Связь протестантизма с современным немецким озверением не настолько самоочевидна, чтобы сразу бросаться в глаза; однако, если вдуматься в истинный смысл протестантизма, понять его дух, то связь эта станет ясна. В основе протестантизма лежит прежде всего принцип полной свободы в истолковании Св. Писания и в понимании истин веры. Этот принцип (помимо того, что развивает самонадеянность, в противоположность православному свободному подчинению руководству Церкви) неизбежно ведет к отрицанию непостижимых для рассудка человеческого догматов христианских: богооткровенности Библии, Божественности Христа, Троичности Лиц Божества, и в конце концов – к полному безверию. Среди немецких пасторов теперь немало таких, которые, отрицая указанные догматы, все-таки считают себя истинными протестантами и даже претендуют на право проповеди своих воззрений с кафедры, ссылаясь на принцип протестантской свободы. И русское сектантство приводит немалое количество своих последователей к неверию, что подтверждается не только православными миссионерами, но и самими сектантами, свидетельствующими о многих случаях выступлений из их общин на почве религиозного индифферентизма. А так как истинная нравственность основывается только на живой вере, то ослабление веры ведет к упадку и нравственности.

Конечно, человек не всегда доводит свои верования до последних логических выводов из них, и не все протестанты (и сектанты) доходят до неверия. Но беда в том, что положительная основа протестантизма оказывается вредоносной для православной жизни. Такой основой служит религиозный индивидуализм, вера в свое «личное» спасение, получаемое непосредственно в момент обращения ко Христу и уверования в Него. Соединенное с этой верой отрицание значения добрых дел для спасения, является значительным препятствием для подвижнического доброделания, для работы над своим постоянным нравственным усовершенствованием, и для усиленной борьбы со своими страстями. Хотя протестанты и утверждают, что добрые дела должны сами собой следовать за верой в спасение, совершенное Христом, как естественные плоды этой веры, но такое утверждение плохо мирится с мыслью о том, что всякое собственное усилие человека к достижению спасения заслуживает осуждения, как свидетельство слабости его веры в спасительность страданий Христовых. Во всяком случае, учение о ненужности дел для спасения дает людям, слабым волей, опасный повод к бездеятельному самоуспокоению и к самооправданию в случае отсутствия у них необходимых христианских добродетелей.

По протестантскому (и баптистскому) представлению, спасение каждого человека совершается вполне изолированно: каждый получает спасение непосредственно через свою веру. Здесь совершенно забыто истинно-христианское учение о связи членов Церкви, как живого организма, о необходимости взаимного вспоможения верующих друг другу в деле достижения спасения, в деле общего духовного возрастания всего тела Церкви, «при действии в свою меру каждого члена» (Еф.4:16). Здесь окончательно утрачена потребность в живой молитве друг за друга, объединяющей всех членов Церкви, включая и умерших, и святых, торжествующих на небе; когда баптистов спрашивают, почему они не молятся святым, они откровенно отвечают: «мы не чувствуем в этом никакой нужды». Даже молитвы баптистов на их общих собраниях подтверждают их духовную разобщенность. Один благодарит Господа за совершенное Им спасение; следующий начинает свою молитву словами: «и я благодарю Тебя, Господи»; – каждый молится отдельно. И это понятно: раз человек признает себя окончательно спасенным, то он, конечно, не чувствует никакой нужды ни в чьем содействии. Такая разобщенность вместо христианской любви воспитывает эгоизм. Кроме того, разрыв связи с многовековой жизнью вселенской Церкви естественно поставить в связь с пренебрежением немцев к историческим памятникам, напр., к Реймсскому собору.

Вместе с тем, протестантская (и баптистская) уверенность в своем спасении, как законченном акте, в своей неизменной и неотъемлемой святости, приводит к таким последствиям, которые имеют мало общего с истинно-христианским настроением. Эта уверенность естественно соединяется с горделивым превозношением себя и пренебрежительным унижением остальных – «не верующих и не спасенных». Известно, как пренебрежительно баптисты отзываются о православных, к которым они направляют своих миссионеров словно к каким-нибудь язычникам; напр., о своем прибытии в город, где нет еще баптистов, но где большинство жителей – православные, баптист сообщает своим единоверцам: «по приезде в город я не нашел здесь никого из любящих Господа». Не таково ли отношение немцев к другим народам? Ведь немецкие зверства объясняются именно тем, что немцы считают себя неизмеримо выше всех других народов, а потому, по отношению к последним, как к возмутившимся рабам, признают всякие насилия для себя дозволенными. Русские, в глазах немцев, – варвары, французы – бездельники, англичане – гнусные торгаши, а японцев и сербов немецкий профессор Зомбарт даже затрудняется причислить к людям. Связь национального самопровозношения немцев, этого главного источника их озверения, с их протестантской верой в личную святость и спасенность, едва ли подлежит сомнению. Но «начало греха – гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость; и за это Господь посылает на него тяжкие наказания и в конец низлагает его» (Сир.10:15, 16). Таковы плоды протестантства, насаждаемого у нас при благосклонном содействии немцев под именем штундо-баптизма.

Итак, борясь с немецким влиянием в разных областях нашей жизни, мы должны направить все наши силы и против сектантства, как одного из видов немецкого засилья. Настоящие события создают особенно благоприятную почву для борьбы с сектантством, так как яснейшим образом показывают, к каким последствиям приводят положенные в основу его протестантские принципы. Необходимо выяснить нашему народу, что имеющий такую благовидную внешность, штундо-баптизм есть по существу та самая вера, которая благоприятствовала развитию в немцах качеств, ставших предметом омерзения для всего мира, кроме разве Энвера-паши и подобных ему субъектов.

Н. Гумилевский

В настоящее время, когда вся Россия поднялась, чтобы отразить дерзкий удар, занесенный над ней обнаглевшим тевтоном, русскому правительству и обществу пора обратить внимание на все, что исходило и исходит от этого смертельного врага, пора переоценить все, что так или иначе пахнет немцем. Мы имеем в виду секту штундистов или, как они себя последнее время именуют, «евангельских» христиан. Что штундизм и штундисты немецкого производства, в этом никакого сомнения быть не может. Это признается всеми исследователями. Об этом говорит и самое название «штундист» (от немецкого слова «штунде») и место, где впервые появилась эта секта. Родина штундизма Херсонская губ., где нашли себе приют и приволье немцы-колонисты. Отец штундизма пастор Бонекемпер. Он первый стал пропагандировать свое учение среди русских рабочих, во множестве стекавшихся в Херсонскую губернию на заработки. У Бонекемпера нашлись сразу помощники – соседние пасторы и немцы-колонисты, которые всячески распространяли свое учение среди рабочих малороссов. Отсюда штундизм распространился по всему югу и проник в Киевскую губ. и другие.

Такова вкратце история появления штундизма. В настоящее время штундисты переименовали себя в «евангельских христиан». Сделано это затем, чтобы скрыть свою немецкую физиономию и громким названием «евангельские христиане» заинтересовать и завлечь в свои сети неопытных и простодушных людей. Связей своих с немцами «евангельские христиане» по-прежнему не теряют. Русский «евангельский союз», открытый в 1908 году, пользуется значительной материальной поддержкой «Deutsche Orient-Mission» в Берлине (W. Lützownfer, 5). В составе учредителей «русского евангельского союза» имеются в изрядном количестве немцы: германский подданный Фридрих Август Арндт и прусский подданный Иван Федорович Гроте, и другие (см. бесплатное приложение к № 10 журнала Христианин, 1898 г., стр. 6). Среди учредителей «русского евангельского союза» встречаются и русские по происхождению и фамилии люди, но зато эти люди вполне благонадежные и никаких опасений со стороны немцев не возбуждающие, таков, например, редактор органа «евангельских христиан» инженер-технолог И. С. Проханов, обучавшийся в миссионерском институте в Гамбурге.

С какой целью был создан штундизм?

Наивно было бы думать, что все эти пасторы с Бонекемпером во главе, и немцы колонисты, заклятые враги русского народа и государства, руководились в деле пропаганды своего лжеучения желанием блага русским людям и действительного спасения их. Были конечно другие цели, хотя Бонекемпер и уверял, что собирает русских рабочих и проповедует им из сожаления: «они не знают, что нужно для спасения, и погибают в невежестве». Желание отравить наш народный организм, пошатнуть самые основы русского народного духа – вот что руководило немцами в деле пропаганды штундизма.

Интересно и знаменательно, что попытки к совращению православных и насаждению лютеранства у нас в России предпринимались немцами давно. Еще в 16–18 веках немцы серьезно подумывали об обращении Руси православной в лютеранство. Так, лютеранский катехизис еще в 1626 году был ими издан в Стокгольме на русском языке, в целях пропаганды. Об этом помышляли и у нас в России немцы времени Бирона, признававшие православие вредной сектой. Были и другие цели, не менее коварные. В числе заповедей штундизма и баптизма, с которым штундизм тесно связан (у них имеется свой печатный орган Утренняя Звезда и общий соединительный комитет «евангелистско-баптистского братства», состоящий из 4 членов: двух от «евангельских христиан» и двух от баптистов), имеются заповеди: не воюй и не клянись. Обе эти заповеди чрезвычайно выгодны для немцев, стремящихся уничтожить и всячески ослабить Россию. Эта пропаганда настойчиво ведется среди войск даже и теперь. Замечательно, что пропаганда против войны ведется штундистами Херсонской, Екатеринославской губерний и вообще тех мест, где особенно сильны немцы. Автору этих строк недавно пришлось иметь дело с этими пропагандистами, которые открыто пропагандировали против войны среди солдат 139, 140 и 141 полевой подвижной хлебопекарни, не встречая, к великому сожалению, противодействия и должной острастки со стороны заведующих этим командами.

Преследовались пропагандой штундизма и другие цели – пангерманистические. Немцы и в религии, как известно, хотят видеть принципы немечества, и в последние годы пангерманизм стал тождествен протестантизму. Усвоение нацией этого, можно сказать, политически-религиозного начала было предоставлено на Вормском конгрессе 1905 года, между прочим, «евангельскому союзу» (русский «евангельский союз» является отделением его). Один из ораторов на этом конгрессе Е. Hasse категорически выразил, что протестантство – тоже германизм – основа культуры будущего. Что штундизм – осколок протестантизма и очень сроден ему, об этом распространяться не приходится. Не подлежит также ни малейшему сомнению, что штундизм обрабатывает своих последователей и превращает их в немцев. Русские штундисты, по общему мнению всех наблюдателей и исследователей, постепенно теряют русский облик, вместо портретов русских Государей у них появляются портреты кайзера и Бисмарка, и вообще во многом напоминают настоящих немцев. Эта оторванность и отчужденность штундистов от русского народа особенно сказывается теперь, в настоящую войну. Многие инородцы, даже евреи, жертвуют на нужды войны, на раненых, устраивают лазареты, и вообще так или иначе выражают свое участие, штундисты же, как передают люди заслуживающие доверия, во многих местах отказываются от всяких жертв и вообще какого-либо участия. Так было в приходе киево-лыбедской Владимирской церкви, в м. Бородянке, где во время сбора 5-го сентября штундисты затворяли двери от сборщиков однодневного сбора и не дали ни одной копейки в пользу раненых русских воинов и беднейших семейств запасных, и в некоторых других местах. Недавно, как сообщалось в газетах, на сентябрьском заседании совета киевского уездного Свято-Владимирского братства некоторыми председателями приходских братств было отмечено отношение штундистов к переживаемой войне. Душой штундисты с немцами. И доселе в их помещениях можно видеть портреты Вильгельма и Бисмарка. Из м. Бородянки, по условиям военного времени, был выслан немец-аптекарь, не скрывавший своих симпатий к Германии. Местные штундисты не стеснялись выражать свое единомыслие с высланным немцем. «Пусть бы и нас заодно выслали с ним», – говорили они. Вот к чему привел русских людей штундизм! Этого не должно забывать русское общество и правительство, и особенно те, которые желают видеть в штундизме только известное религиозное учение и упорно закрывают глаза на все остальное, с чем тесно и неразрывно связан штундизм.

(Херсонск. Епарх. Вед.)

Сегодня русские люди прочитали радостную весть о победе наших доблестных войск над неприятелем при реке Висле: он отступает, а наши победоносно наступают. Славное дело, утешительное известие! Но еще более радостное явление, совершенное пред нашими глазами здесь, а вчера совершалось в наших столицах.

К России вернулись ее сыны! Цвет ее просвещенного юношества слился с русским православным народом и восторженно благодарит Государя за призыв его под воинские знамена.

Эта победа, други, еще большим восторгом, еще большей благодарностью Богу наполняет наши сердца, чем победы над немцами. Почему? Потому, во-первых, что те славные победы неизбежно соединены с горечью, сопровождающей всякую войну: торжественные клики победителей смешиваются со стонами наших дорогих раненых страдальцев, со слезами над теплыми трупами убитых друзей. Но и это не все. Русские люди и во время войны не перестают быть гражданами вселенной, не перестают быть христианами: они не злорадствуют над воплями и проклятиями побежденных, но желают их, и сами победители окружают раненых врагов братскими заботами и приветствуют их слезой сострадания.

Иная победа совершилась вчера и сегодня в университетских городах России и совершается пред нашими глазами. Победа тоже славная: здесь десятки тысяч победителей, но нет побежденных, здесь великое ликование, но нет стонов и проклятий. О чем же радуется наше просвещенное юношество? О, мы оценим сугубое значение этой победы их над своими прежними ошибками, когда я отвечу на поставленный вопрос. Да, они радуются не каким-либо выгодам, не золоту и серебру, не производству в высший чин. Нет, не к тому призвал их Тот Виновник ликования, Которого изображение они носят с собой. Он позвал их умирать за веру и отечество, слиться с Его смиренными и мужественными воинами в одно братство и идти на врага. Не житейские преимущества их ожидают: нет, покойная и мирная их жизнь изменится на суровую солдатскую службу, а затем через несколько месяцев им придется проводить дни и ночи под пулями и ядрами врагов, видеть пред собой смерть, получать тяжкие раны, быть в холоде и голоде, без сна и крова. К такому суровому подвигу призывает их Царь, а они радуются и ликуют, они возносят благодарственные молитвы и прославляют Того, Кто зовет их умирать. – Это ли не чудо? Это ли не победа русской души над всем низменным и себялюбивым?

Вверьте, что ни один народ, ни одно юношество не могло бы так встретить Царский призыв на тяжкий подвиг. Не отрицаем того, что юноши других народов в вашем положении могли бы пойти на подвиг с покорностью, нести его с терпением, проявить в ратном деле стойкое мужество, но никогда бы они не вышли на это дело с таким восторгом, с такой благодарностью как вы, как русские студенты.

Эти чувства не навязаны извне, они охватили ваши сердца внутренним озарением, они основаны на том глубоком искании в жизни самоотверженного подвига, которым русские люди, воспитанные на православных понятиях, отличаются от наших западных соседей, взирающих на жизнь глазами древнего римского язычника, ищущего в ней только наслаждений и наживы и едва сдерживаемых холодным римским правом.

Этим же исканием подвига в русских юношах пользовались его совратители-нигилисты, призывая их под знамена враждебные русской вере, русскому Царю и самой России. Во время недавней войны с Японией они устами своего писателя Вересаева открыто признались в том, что мог видеть и сам по себе каждый беспристрастный наблюдатель жизни: они открыто признались, что злорадствовали над нашими поражениями японской армией и чувствовали досаду при наших маленьких победах. Так подтверждалось слово великого Достоевского о том, что русский нигилист ненавидит не какой-либо государственный строй, но самую Россию, радуется ее бедам и злобствует при ее успехах.

Но, если Достоевский был в этом прав, то не менее правдиво другое его убеждение, которое он проводил почти во всех своих творениях, именно то, что русское учащееся юношество отрывается от родной веры и своего народа не через свою злую волю, но ложными, искусственно сотканными теориями, которые оно принимает на веру, и которыми придавливает свою русскую христианскую душу до тех пор, пока какой-либо сильный нравственный толчок не заставит эту самую душу заговорить своим собственным натуральным голосом, в котором раскроется несравненно больше света и здравой мысли, чем в ложных вычитанных теориях. Вот такое отрадное явление в обще-студенческой жизни мы наблюдаем в настоящее время; оно убеждает нас в том, что вся накипь того нигилизма и распутства плавала лишь на поверхности юных душ, а в глубине их таились возвышенные, святые порывы любви и веры, свойственные нашему родному народу.

Поистине, мы видим то, что символически изобразил Пушкин в следующих словах:

«Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

.

Но краски чуждые с летами

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных чистых дней».

Впрочем, истолкование вашего прекрасного порыва было бы не полное, если бы мы не указали более определенно, что именно в Царском призыве так глубоко взволновало ваши сердца благодарным чувством? – Конечно, то, что наш Государь оказал студенчеству доверие, призвав его на ратный подвиг с тем, чтобы по истечении нескольких месяцев поручить ему офицерские, т. е. весьма ответственные должности. Наш венценосный вождь почуял сердцем, что в жизни нашего студенчества прошла светлая полоса умственного и нравственного пробуждения, что в эти дни тяжелого, но победоносного подвига наших воинов русская земля скрепилась в одно твердое тело, и что ее прекраснейший цветок, который злые люди уже много лет стараются совсем оторвать от родной почвы, теперь крепко врастает в русскую землю и устремляет свои молодые очи к ее Красному Солнышку.

Понял это наш Царь, и поняли Его наши студенты. Вид раненых воинов, которых они носили на руках, их исполненные верой письма к родным, писавшиеся под их диктовку студентами, и все вообще события последних месяцев слили в одно целое с народом наше юношество, т. е. самую чуткую, самую искреннюю часть нашего общества, так далеко было оторвавшегося от своего народа.

Это молодое поколение общества не имеет над последним ни власти, ни авторитета, но всегда отражает на нем свое настроение, которому отдается так горячо, а по истечении нескольких лет и само займет место в жизни русского общества.

Вот почему эти радостные дни духовного просветления и озарения мы признали более значительной победой русского народа, чем разгром немецкой армии нашими геройскими войсками. Ведь если суждено такому дружному настроению надолго сохраниться в нашем студенчестве и нашем обществе, то нам не страшны никакие враги. Скажу более, если бы Господь попустил быть нам самим разбитыми от внешних врагов, чего, конечно, не будет, то и тогда Россия не должна унывать, лишь бы хранилось в ней единство всех сословий. В самом деле, невозможно себе представить положение нашего народа хуже, чем в 1612 году: у нас отняли Царя, отняли Московский Кремль, враги лезли со всех сторон, но не отнято было от России единство веры и благоговейная преданность душ к своей священной Родине. И вот эти две силы, пробудившись в Нижнем-Новгороде, быстро преодолели всех врагов и повлекли на Царский Престол Богоизбранного юношу против его собственной воли, по святому послушанию своей матери-монахини, а затем окружили его крепким кольцом верноподданной любви и вековой преданности.

Через 200 лет после сего Россия подпала подобному же бедствию от врагов: снова Московский Кремль сделался их добычей, пылала древняя столица, иконостасы ее церквей были изрублены, мощи святых были выброшены на пол, – но эти кощунства вызвали такое негодование, что разрозненное общество и народ опять слились воедино для дружного отпора врагу и не только разбили его, но своим геройством заложили в его сердце то уважение и сочувствие к России, которое легло в основание, их теперь уже тридцатилетнего дружества и союза с нами.

Русь дружная, не разделяемая внутренней враждой и нигилизмом, неодолима для внешних врагов. Как волшебный феникс восставала она из пепла, а теперь привлекает в свои материнские объятия наших братьев русских галичан. Итак, завершая нашу молитву о дальнейших победах нашего самоотверженного воинства, с двойным усердием помолимся о том, чтобы Господь хранил то блаженное единство духа внутри самой России, прекрасную картину которого мы видим сейчас перед собой, картину утешительную, радостную, незабвенную!

Христе Боже, даждь нам едиными усты и единым сердцем славити и воспевати Пречистое Имя Твое! Аминь. (Вол. Е. Вед.).

Архиепископ Антоний

(По записи священника Иоанна Москалева)

Невозможно разграничить дел пастырских и миссионерских, так как каждый пастырь должен давать ответ каждому вопрошающему о вере, и потому он прежде всего миссионер, на нем прежде всего должна сказаться истина слов Спасителя: «кто не собирает, тот расточает». Кто из пастырей может сказать: «вот предел моих обязанностей, дальше которого я не хочу идти!» Истинный пастырь должен рассуждать не о сокращении труда, а об увеличении своих обязанностей. Как обязанность молиться не дана только для аскетов, но это прямое дело пастыря, так и миссионерство (от латинского слова, равнозначащего греческому апостол – посланец) – первая обязанность священника. Причина всех разногласий заключается в том, что у пастырей в их сознании недостаточно ярко представляется идеал священника. С грустью приходится отмечать то печальное явление, когда некоторые из оо. благочинных нашей епархии, сопровождая епископа в его поездке по приходам благочиния, не сочли нужным что-либо сказать своему Архипастырю о положении церковных дел в посещаемых приходах, а потому, не оправдывают своего названия – благочинного; они заботятся не о благе церковного дела, а о скрытии недостатков его. Пастырю доброму нужно не подсчитывать то, что он сделал, а делать неустанно всякое дело на пользу св. Церкви, а мы, нужно признаться, делаем едва ли 1/10 часть того, что можем и должны сделать. Разделение пастырства и миссионерства так же невозможно, как, если допустить грубое сравнение, для сапожника изготовление одних голенищ без головок. Подобное разделение может повести, наконец, к появлению таких отрицательных типов духовенства, которые встречаются теперь на Кавказе; они не занимаются ни миссией, так как это-де дело миссионеров, ни проповедью, так как это дело хороших проповедников, а не дурных, как они смиренно себя считают, не занимаются они и отправлением богослужений, ссылаясь на то, что в храме нет молящихся; все дела свои эти «пастыри» ограничивают только тем, что ведут метрические записи и занимаются домашним хозяйством. Потому всем пастырям нужно всегда носить пред собой идеал, поставленный Самим Господом: «Пастырь добрый душу свою полагает за овцы» (Ин.10:11).

***

Первыми признаками доброго пастыря нужно считать полное нравственное его объединение с приходом, когда пастырь живет горем и радостью своей паствы. Как мать переносит свои радости на детей, и птица на птенцов своих, так и священник должен отказаться от личной жизни для паствы – «невесты Христовой», с которой повенчан при получении благодати священства. Отсюда и переход священника в другой приход есть не что иное, как в некотором роде развод с его паствой. Так на это и смотрят лучшие священники; еще недавно об одном из таких пришлось узнать, что он, живя в бедном приходе (Уфимской епархии) и испытывая недостатки по содержанию семьи, при всех упреках жены не решается перейти в более обеспеченный приход, заявляя каждый раз, что, хотя приход и беден, но раз уже поступил в него и прихожане его любят, и он приход, а архиерей на другое место не переводит, то и будет оставаться все в том же приходе.

Здесь нужно различать переход священника в другой приход по своему желанию, что в принципе недопустимо, от перевода через архиерея; это уже дело Божие, и у переведенного остается в душе все-таки теплое чувство любви к прежней пастве; но это чувство пропадает, если священник сам переходит из прихода по честолюбию, или ради других каких-либо выгод и соображений. В Греции до сего времени существует порядок, по которому каждый епископ или священник должен жить в одной только епархии, или приходе, и допускаются переходы только на второй, и в самом крайнем случае на третий приход; на 4-й же приход священник, как бы некоторый четвероженец, уже не переводится. На обычные возражения, что и св. отцы, как Иоанн Златоуст и другие, переходили от одной паствы к другой, нужно отвечать так, что св. отцы от прежней паствы не уходили, а поступая на большее место только брали в пастырское руководство кроме прежней паствы еще большое число людей, принимали на себя только еще больший труд.

***

Успехи пастырского служения, – приведение паствы ко Христу и благодатной жизни, – всецело обусловливаются преуспеянием его собственной жизни. В Орловской епархии известен священник Георгий Коссов, который по личному желанию поступил в беднейший приход, где большинство были сектанты, церковь пустовала и пришла в полную ветхость. Он не говорил проповедей, но каждый вечер стал один, для себя, в церкви читать акафисты; слушать эти чтения приходили сначала православные, после – сектанты и так полюбили священника за его молитву, что храм теперь полон молящихся за каждым богослужением, церковные средства увеличились. Храм при отце Георгии преобразился: его сомолитвенники выстроили ему новый трехпрестольный каменный, для священника выстроили 3-х этажный дом, при церкви больницу, и сектантов уж нет: все приняли православие.

У каждого священника есть свой дар, и этим даром он должен пользоваться, и Господь всегда благословит его труды и даст плод его деятельности.

***

Лучшее выражение всей душевной жизни пастыря можно найти во 2 послании св. Апост. Павла к Коринфянам, каковое послание следовало бы каждому пастырю выучить твердо. «По мере, как умножаются в нас страдания Христовы, – говорится здесь, – умножается Христом и утешение наше. Скорбим ли мы, скорбим для вашего утешения и спасения, которое совершается перенесением тех же страданий, какие и мы терпим; и надежда наша о вас тверда. Утешаемся ли, утешаемся для вашего утешения и спасения, зная, что вы участвуете как в страданиях наших, так и в утешении» (2Кор.1:5–7). Приведенные слова Апостола о том, что по мере умножения страданий умножается и утешение, нужно понимать в смысле приобщения человека к высшей благодатной жизни. Здесь понятие «утешение» совпадает по содержанию с понятием «спасение»; но слово «спасение» обозначает по преимуществу блаженство загробное, а слово «утешение» – это получение на земле благодатных даров Святого Духа «Утешителя», это радость блаженства во Святом Духе, хотя бы и при скорбях жизненных. Таким образом, понятие «спасение» только по объему больше понятия «утешение», но по содержанию тождественно.

До какой степени паства близка к пастырю, об этом в 2-м послании к Коринфянам говорится так: «Вы – наше письмо Христово, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками: вы показываете собой, что вы – письмо Христово, через служение наше, написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2Кор.3:2–3). – Но что бы ни делал пастырь, он всегда делает в меру благодатных даров, полученных им от Бога. Замечательны след. слова ап. Павла: «Бог... озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа. Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2Кор.4:6–7). Итак, мы все пастыри – только глиняные сосуды и должны о том твердо помнить и позаботиться, чтобы не осквернить эти сосуды греховной скверной, а сделать достойными вместить сокровище благодати Христовой.

***

Пастырю не нужно никогда заранее составлять какого-либо плана своей деятельности; он должен только работать со всем усердием, веруя, что Господь придет ему в пастырской работе на помощь. Работа же «по плану» только дает простор грешному элементу его человеческой воли, а потом поведет к ошибкам и тяжкому чувству разочарования, и отдалит от Господа Бога. Даже при составлении проповеди не нужно какой-нибудь специальной подготовки. Нужно почитать св. Писание, писания св. отцов, жития их; так составится сразу две-три проповеди. Но что пастырь – проповедник будет говорить и как будет он говорить, – это дело Божие! Нужно только хорошо помолиться Богу, чтобы действительно всякое слово пастыря было Божиим делом, а не его собственным умышлением. Сам Бог наставит доброго пастыря, что сказать, лишь бы молитвенное настроение с преданностью воле Божией не покидало его. Особенно молитва дает силы пастырю в трудные минуты его делания: на исповеди и в других тяжелых случаях службы, когда без молитвы никакая подготовка иногда не может разрешить труднейших вопросов жизни паствы. Все св. отцы и ап. Павел так и учили и сами поступали, проводя время в неустанном труде, нисколько не внося грешной личной воли, но всецело предавшись воле Божией (Уфим. Е. Вед.).

(Продолжение следует).

Проф. Цесельский, наблюдая первый весенний облет, заметил еще одно неприятное обстоятельство. Он заметил, что пчелы, привлеченные веселым жужжанием дружно облетывающегося сильного своего соседа, довольно большими партиями присоединяются к нему, навсегда оставляя свой родной очаг, отчего сильные пни делаются еще более сильными, а слабые – еще более слабыми. Не оспаривая по существу наблюдения пр. Цесельского, я лишь могу дополнить его вероятным предположением, что налетают к сильному пню только заблудившиеся пчелки, но, чтобы пчела, хорошо заметившая свой улей и место его расположения, охотно пошла в чужой улей, – сильно сомневаюсь. Как бы там ни было, но налет в такой или иной степени бывает, и следствием его неизбежно является толчея, о которой и я немного поговорил уже с читателем. Против налета Цесельский советует простор на пасеке, а мы еще прибавим к нему – соблюдение всех предосторожностей при отпоре летков, о чем мы уже неоднократно говорили.

Вот видите, читатель, какие интересные и полезные для вашего образования, как пчеловода, вещи вы можете наблюдать в первый день весеннего облета и коротко сделать о них заметки в пчеловодном журнале, – дневнику же – своему интимному другу – поведать в более пространной формуле! Но то ли еще будет! Впереди вас ожидает работа более осмысленная, основанная на фактах, обнаруженных тщательным осмотром, а не на одних догадках и вероятных предположениях. Но все это будет далее, теперь же спокойно переночуем с тем, чтобы на другой день рано утром, пока еще пчелки не тронулись во вторичный рекогносцировочный облет, осмотреть летки, и трупы, валяющихся на земле пчелок.

Ранний осмотр второго дня не менее важен для пчеловода, как и наблюдения первого дня. По количеству валяющихся трупов, точно так же, как и по характеру первого облета, можно судить о таком или ином благосостоянии пчелиных семей. Осмотр следует начать с № 1-го и, не мешкая, обойти всю пасеку. Вот мы подходим к № 1-му, осматриваем его леток и все, что лежит около него на земле. Что ж мы видим? Подлеток и фасад улья чисты, в самом проходе летка нет застрявших трупов, те же трупы, которые валяются в умеренном количестве на земле, вполне хороши, т. е., не вздуты, и по преимуществу трупы старых рабочих пчел. Пороемся между ними и, если найдем хоть один развитой, но не вполне созревший трупик рабочей куколки, смело можем заключить, что здесь жива матка и уже начала червить почти с месяц тому назад. Не будет, конечно, беды, если мы и не найдем трупика; ведь это, собственно говоря, побочное обстоятельство, хотя и дающее нам в руки положительный факт. Результат наблюдений запишем в журнал под датой второго дня приблизительно так: Чисто. Трупы хороши. Есть трупик раб. куколки. Подходим к № 2-му. Леток здесь загажен немного, но в проходе трупов нет, и на земле их валяется мало; все они при ближайшем осмотре оказались хорошими; трупиков же куколок не оказалось. Так и запишем в соответствующей графе № 2-го: Загажено малость. Трупы хороши. Подходим к № 3-му. Леток здесь загажен довольно порядочно. Валяющиеся трупы, хотя и рабочих пчел, но с признаками небольшого вздутия; трупиков же подозрительных куколок не оказалось. Так и запишем. Загажено. Трупы вздутоваты. Подходим к № 4-му. Леток здесь сильно загажен. Между вздутыми трупами рабочих пчел есть трупики недоразвитых куколок трутней. Вот это уже плохо; в № 4-м завелась, значит, трутовка или трутневая матка. Наводим справку по журналу прошлого года. Журнальные отметки № 4-го обрываются таким замечанием: Матка еще не оплодотворилась – видел. Значит, матка здесь есть, но только трутневая. Кроме всего этого № 4-й страдал от поноса. Теперь нам ясно, что и трутни-карлики, принимавшие такое деятельное участие во вчерашнем облете, вышли из этого улья. Ну что ж! Так и запишем: Оч. (очень) загажено. Т-пы вздуты. Тр-ки трут. куколок. Трутневая м-ка. Подходим к № 8-му, на подлетке которого вчера толчею заметили. Леток чист, но на земле около улья валяется много трупов. Посмотрим на них… А! Вот оно что! Много же вас бедняжек вчера погибло напрасной смертью. Посмотрите, как большинство из них съежилось; это все убиты вчера, как непрошенные гости!.. А нет ли между ними червяков-воровок? Есть: одна, две, три, четыре... Вот это уже нехорошо... Может развиться грабеж. За № 8-м устанавливается наблюдение, а в журнале делается отметка: Чисто. Есть тр–пы воровок.

Через час-полтора можно обойти все пни на ульях. Вслед за пасечником идет рабочий (сторож) и мокрой тряпкой вытирает подлетки и вообще все места, запачканные кляксами пчелиных извержений. Эту работу ваш случайный помощник должен производить как можно осторожнее, чтобы не потревожить пчел и не вызвать их наружу. Как только будут осмотрены все пни, работу второго дня можно считать законченной. Пчелкам следует дать покой и предоставить полную возможность облететься без помех с вашей стороны. В этот второй день пчелы делают основательную рекогносцировку близ лежащей местности, причем хорошо замечают свой улей и его местоположение среди других пней пасеки; лишняя фигура, хотя бы даже самого пасечника, может только перепутать план расположения пней, еще не твердо запечатлевшийся в их памяти. Конечно, в тех случаях, когда будет замечен напад, или обнаружатся признаки голодовки одного из пней, помощь подается немедленно. Третий день точно так же, как и второй, без помехи предоставляется пчелкам в полное их распоряжение, и только лишь на четвертый, когда можно быть уверенным, что все пчелы облетелись и хорошо заметили свои места, возможно приступить к более серьезной и вполне осмысленной работе. Но тут заканчивается первый период весенних работ на пчельнике; с того же дня, как мы открыли пень для чистки, начинается второй период весенних работ, о чем мы и поговорим с читателем в следующей беседе, теперь же разъясним приложенные здесь таблицы.

Диакон Г. Лисянский

(Продолжение следует).

В 1915 году журнал наш вступает в 56 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1915 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих: а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения, и другим богословским наукам; в) обзор церковно-общественной жизни; г) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; д) обзор периодической печати (главным образом, духовной); е) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1915 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть). ж) ответы на вопросы подписчиков. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка», – указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное приложение: «Церковно-певческий сборник».

Кроме того, подписчикам делается уступка при выписке от редакции «Толкового типикона» вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 коп.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на 1/2 г. или на 1 мес. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

Немцам⁸⁵

Как стыдно вспомнить, что мы вас уважали,

Твердя, что Шиллера и Гете вы сыны!

Мы восхваляли вас, с доверьем руку жали,

Считали, что у вас учиться мы должны.

Внезапно сорвано притворное обличье…

Куда девалося немецкое приличье,

Едва услышали мы первый звук войны?

Вы разгромили все, чем, мнилось, были живы.

Немецкой честности не видно и следа.

В течение веков вы только были лживы…

Теперь, старинные сжигая города,

Детей казня и жен позоря, перестали

Вы нас обманывать, быть честными устали.

Дней откровенности настала череда.

И вам победы нет! – К решительному бою

Без чести подходя, – победы не найти.

Вы уничтожены безжалостно собою

На вами избранном позорнейшем пути.

Грядущее для вас навеки безотрадно.

Все прошлое свое сожгли вы беспощадно

И славе молвили последнее – «прости».

Кн. Голицын-Муравлин

Русские знамена развеваются над Львовом и Галичем; до самых Карпат свободно раздается русская речь, и победоносные русские войска уже устремляются за Карпатские горы. Гул кровавой битвы, свист ядер, гром тысячи орудий – все эти жгучие звуки смерти были в битве под Львовом звуками возрождающейся жизни, символом свободы и счастья миллионов русских людей, долгие годы томившихся под иноземным игом. В самом грохоте пушек чудились слова великие и радостные: «нет больше Руси подъяремной!»

Шестьсот лет стонала Галицкая Русь в чужеземных цепях, но стоны ее не долетали до державной матери-России. Галицкую Русь как бы забыли… И только в последние десятилетия пробудилось национальное самосознание, и открылись глаза русского народа. До той же поры как бы не замечали русские люди, что миллионы братьев томятся в тяжелой неволе. И руки чужеземцев прочно держали исконно русскую землю, составлявшую неразрывное целое с Киевщиной и Волынью.

Враги, угнетавшие русских галичан, думали, что ожесточенные преследования и кровавые расправы скоро сломят дух русского народа, и на русской земле, обильно политой русской кровью, расцветут пышные цветы иноземной культуры. Но прошло шесть веков; русские войска победоносно вступают в Галицию, и их встречают, как избавителей, со слезами восторга и с молитвами. Они слышат приветствия на родном языке, они видят пред собой своих братьев, у которых тот же быт, что и у нас, те же нравы, тот же национальный облик.

Разве это не живой пример силы русского духа, – пример, не нуждающийся ни в каких комментариях и разъяснениях? Как глубоки, как самобытны начала русской культуры, если их не смогли заглушить шесть веков ожесточенных преследований! И как прочна наша кровная связь с Галицкой Русью, если она не порвалась до сих пор! Чисто русский склад души видим мы у галицкого народа, чисто русское миросозерцание, краеугольный камень которого составляет православная вера. И великое счастье в том, что галицкий народ сумел сохранить веру своих предков, пронеся ее нетронутой через горнило тяжелых испытаний. Сохранив православную веру, он сохранил себя.

Яркими светочами национального самосознания, духовными вождями галицко-русского народа было в течение шести веков православное духовенство. На своих плечах вынесло оно натиск полонизма и германизма; оно грудью приняло напор, и об его непоколебимую стойкость разбились все усилия. Темницы наполнялись самоотверженными страдальцам. Гибли они, гибли не напрасно.

Оценивая чрезвычайно высоко патриотическую деятельность русских священников, и принимая для угнетения православного духовенства жестокие решительные меры, враги русского народа шли по правильной дороге, они не ошибались. Но жестоко ошиблись они, думая, что преследования и гонения смогут поколебать дух русского православного священника и заставить его изменить своему высочайшему долгу и историческому призванию. Во власти врагов было закрыть русскому священнику дорогу к широкому образованию, во власти врагов было заставить его идти за сохой и в поте лица добывать себе хлеб, но не в их власти было заставить его отказаться от всего самого святого и дорогого – от православной веры и русского имени. А за своими духовными пастырями шел и весь галицко-русский народ, шел кровавой стезей, часто сгибаясь под бременем тяжелой ноши, но глубоко затаив в своей душе надежду на лучшее будущее...

Глубокая неизменная преданность православной вере не является отличительной чертой одного лишь галицкого народа; это черта, свойственная всему русскому народу, в Галичине же она проявилась наиболее ярко в силу исторических условий. Гонение православия было для Галицкой Руси как бы ураганом, раздувшим в яркий костер тот пламень веры, который светится в душе всего великого русского народа, где бы он ни жил – во Львове, или в Москве. Православная вера – это основа миросозерцания всего русского народа, лучшее сокровище его души. Религия дает удовлетворение высшим запросам народного ума; на религиозном начале покоятся в сознании русского народа все принципы нравственности.

Преданность русского народа православной вере особенно ярко проявляется всегда в дни тяжелых испытаний и кровавых жертв – во время войны, в особенности – войны с врагами православной веры. Могучее религиозное одушевление охватывает тогда русский народ, сообщая ему непоколебимую стойкость, делая его непобедимым. Так было в годы татарского ига, так было и в годы нашествия наполеоновских полчищ. Только религиозное одушевление спасло Русь от гибели в тяжкое смутное время; только благодаря мощному религиозному подъему не погибла и Галицкая Русь в мучительной шестивековой борьбе за свою национальность.

Но опасность была велика, и кто знает, что было бы дальше… Ведь начиналась уже покрываться налетом католицизма православная вера; среди русского народа все шире и шире распространялась уния, вводимая насилием и обманом, – уния, эта найденная иезуитской мыслью лазейка, через которую проникают в православную веру чуждые ей начала, этот мост, построенный врагами русского народа над пропастью, отделяющей православие от католицизма.

Но теперь все переменилось. Митрополия Киевская и Галицкая составляет теперь не только этнографическое, но и политическое целое. И древнестольный Киев, распространивший на Галич, как и на всю русскую землю, свет истинной веры, должен теперь установить возможно тесное единение Державной Руси со вновь воссоединенной ее частью, единение прежде всего на религиозной почве. Этому великому делу положено уже начало. «Архиепископ Евлогий, – прочли мы недавно в телеграммах, – посланный в Галицкую Русь, сообщил св. Синоду, что многие села Бродского уезда поголовно изъявили желание воссоединиться с православием. В селениях, где проживают воссоединившиеся, устраиваются торжественные крестные ходы с пением пасхального канона». Велика радость галичан-униатов, получивших возможность свободно исповедовать в ее прежней чистоте веру своих предков, веру своей души… Тот троекратный поцелуй, которым обмениваются русские люди в Светлое Воскресение и которым обменивались во Львове представитель русской государственной власти и представитель галицкого народа, знаменует воскресение Галицкой Руси для новой, неумирающей жизни.

Но этот переворот, вернувший религиозную свободу исповедующим православие русским галичанам и сделавший православие, как русскую государственную религию, предметом особого внимания и попечения со стороны представителей русской государственной власти в Галичине, не означает собой водворения, вместо упраздненного австрийского гнета, другого такого же гнета в данной области – уже не австрийского, а русского. Государственно-главенствующее положение православия в Галичине ничем не стесняет и не ограничивает свободу других существующих в стране вероисповеданий и не посягает на права, определяющие и охраняющие их существование.

Этот принцип широкой веротерпимости прозвучал уже в речи генерал-губернатора Галичины графа Г. А. Бобринского, произнесенной им в ответ на приветствие депутации от галицко-русских общественных организаций. На пути такого, вполне понятного, не расходящегося с принципом веротерпимости прозелитизма, становится русская государственная власть, с мудрой осмотрительностью заявляющая, что «все униаты, желающие перейти в православие, будут прониматься с распростертыми объятиями, но насильственное обращение их недопустимо». Внешнее воздействие на религиозную жизнь Галичины со стороны русской государственной власти будет выражаться только тем, что власти не будут допускать возвращения на их места скрывшихся униатских или католических священников, «как недостойных иереев, бросивших свою паству в столь трудную минуту ее жизни», а также тем, что новые священники будут допускаться к отправлению своего пастырского служения лишь с разрешения в каждом данном случае генерал-губернатора.

Такие ограничения являются, конечно, временными и неизбежными при том переходном положении, какое ныне переживает Галичина, и они носят исключительно административный характер, направленный к поддержанию внешнего порядка, но не вторгающийся во внутреннюю область религиозной жизни и свободы совести. С этой стороны православная Церковь приносит в Галичину не острие меча, а пальмовую ветвь мира, как символ устранения религиозной распри, как знамение вероисповедной свободы и охраны от всяких проявлений насилия в интимнейшей области человеческого духа. Пусть же это будет понято и оценено по достоинству!..

Итак, теперь, по милости Бога, заря новой жизни занимается над Карпатами… Закончено историческое дело собирания Руси. – И весь русский народ, собранный воедино, смело идет навстречу всем испытаниям, уже внушая страх врагам и подымая на небывалую высоту уважение друзей к своей несокрушимой мощи, к сокровищам своей благородной и мягкой славянской души.

Кир. Тихомиров

Вот уже три месяца прошло с тех пор, как наши мысли и чувства прикованы к той далекой нашей окраине, где наши братья воины совершают свое победоносное, но вместе с тем и кровавое шествие. Туда направляются наши думы, туда тяготеют наши желания, там живет наше сердце с его радостями и печалями.

Все мы знаем, что всякая война есть великое зло, и с христианской точки зрения зло это попускается в тех лишь крайних случаях, когда оно является наименьшим из данной совокупности зол, когда оно является единственным и неизбежным последним средством для защиты святого нашего упования и высших духовных ценностей.

Но будучи допускаема в христианстве как неизбежное зло лишь в крайних случаях, война, под влиянием именно христианства, с течением времени постепенно смягчалась и как бы облагораживалась в своих проявлениях. Христианским международным правом устанавливаются, напр., территории и лица, которые и в военное время остаются свободными от вражеского нападения, как то: мирные поселения, женщины, старики, дети и пленные. Под влиянием тех же идей, в военное время, когда враждующие армии грозно наступают одна на другую, рядом с ними работает особая мирная армия братьев и сестер милосердия, оказывающих христианскую помощь страждущим. Так христианство исподволь, постепенно смягчает ужасы человеческой вражды, подготовляя человечество к тем благодетельным временам, о которых в Слове Божием сказано: «раскуют люди мечи своя на орала».

Но что же мы видим в нынешнее время, что наблюдаем в нынешнюю войну? Мы не будем говорить о том духе гордыни, о тех вожделениях всемирного господства, которые руководили Германией в ее выступлении против славянства и его союзников. Обратим внимание на то, как ею ведется настоящая война. Весь мир полон самых мрачных рассказов о немецких жестокостях, заклеймить которые нет слов на языке человеческом. Подвиги тевтонов ныне сопоставляют со зверствами чингиз-ханов, сопоставляют с теми дикими варварскими временами, когда насилие над мирными жителями считалось геройством, похвальной доблестью, когда триумфами победы считались не знамена, пушки, пленные, а беззащитные женщины и дети. Нет ничего великого и священного, что не было бы оскорблено германцами в настоящей войне. Истина, право, совесть, религия – все попрано и попрано сознательно. Тот, кто горделиво заявил, что немцы боятся только Бога, сказал неправду, так как они сознательно попрали в сердце своем страх Божий. Скажите, что должен был думать, чувствовать тот раненый французский солдат, которому немецкая сестра милосердия перепиливала горло? Что переживали в последние предсмертные минуты все эти неповинные, кровь которых лилась ручьями, маленькие беззащитные дети, протягивавшие свои руки с мольбой о пощаде, поруганные и оскверненные женщины, жалкие и несчастные старики? Все они встанут перед престолом Божией правды и до конца мира не перестанут взывать к Божию суду. На наших глазах совершается то, что огненными буквами вписывается в книгу вечности, и еще на один шаг приближается к человечеству день грозного суда мира за его беззакония.

Как же, спрашивается, понять и объяснить все это? Что обозначает это неожиданное превращение народа философов и гуманистов в свирепых варваров, не уступающих древним вандалам в их печальной славе? Германия ведь до последнего времени славилась учеными, поэтами, художниками и богословами. Ее мы ставили как образец самого широкого развития разного рода технических и прикладных знаний.

Очевидно, все это была лишь внешняя культура, выросшая не на почве христианства и далеко отторгшаяся от него. Если бы мы внимательно следили за знамениями времени, то давно должны были бы ожидать того, что теперь случилось. Несколько десятилетий тому назад весь христианский мир поражен был безумными глаголами немецкого философа Ницше. В своем ослеплении он дошел до открытого вызова человеческому разуму, человеческой совести, христианской морали и христианской религии. Ницше выдвинул новый принцип нравственных ценностей – принцип силы, не преклоняющейся ни перед чем. Всю христианскую мораль человечества он объявил лишь проявлением дряблости тела и слабости духа. Старые добродетели – милосердие и сострадание, по его словам, умерли; это были добродетели слабых и рабов. Лучший тот, кто силен, лукав, хитер, кто умеет побеждать, не считаясь с тем, каковы те средства, которыми он пользуется. На развалинах жалкой современной жизни должна вырасти новая сильная сверхчеловеческая жизнь. Сверхчеловек стоит выше человека и всего человеческого. Эксплуатируя слабых, извлекая из них соки жизни, он восходит на высоту. Не нужно жалости, – побольше жестокости. Не нужно сострадания, – побольше страдания.

Вот итоги Ницшеанской безнравственной проповеди, поставляющей вместо Бога человека. Но не показала ли современная Германия, что все эти кощунственные мысли были не личным только воззрением ослепленного философа, а выражением того, чем жил, и о чем мечтал современный немецкий народ. Во имя порабощения слабых начата великая война народов, клич к которой подали германцы. Ницшеанский принцип – все позволено для сильного – германцы воплотили как в политике, так и в тех зверствах, которые они допускают в отношении своих противников.

Таким образом, великая борьба народов, которой охвачен теперь почти весь мир, имеет не одну только политическую подкладку. Под гром орудий и клики воинов, человечество в сущности переживает величайшую драму. Объявлена смертная война основным началам христианской морали. На место любви, сострадания, жалости, милосердия и братства наши противники поставили всюду жестокость и порабощение слабых сильными. Воинствующий германизм взял на себя задачу с оружием в руках водворить на земле торжество тех новых бесчеловечных принципов, которых человечество до сих пор стыдилось и клеймило именем зла. Не государствам и правительствам только бросили вызов воинственные тевтоны. Они бросили вызов христианству и всему христианскому прошлому Европы. Вместе с Реймским собором горят вековые ценности христианского человечества. Победа германцев освятит право силы, вычеркнет со страниц человеческого прогресса два тысячелетия христианской истории.

Но это не может быть… Германцы хотели бы весь мир подчинить и перестроить по своему произволу и вкусу, распределить в нем престолы и царства. Но мы твердо веруем и знаем, что верховный Управитель и Властитель царствами и народами есть единый Господь Бог, и что Он правосудный приидет и не закоснит, – если только мы не прогневаем Его какими-нибудь новыми тяжкими грехами, – простереть на безмерно возгордившийся народ Свою карающую руку. (Тульск. Е. Вед.)

Война с Турцией. Задачи России на Ближнем Востоке и возможность их разрешения в настоящее время. Воссоединение галицких униатов. Посещение Галиции Волынским Архиепископом. 800-летие со дня смерти преподобного Нестора Летописца. Ходатайство об открытии духовной академии в г. Иркутске.

Турция, когда-то могучая и страшная даже для всей Европы, а теперь одряхлевшая и по всей справедливости заслужившая название больного человека на Ближнем Востоке, эта Турция объявила нашей великой родине войну. Конечно, сама Турция не решилась бы на этот рискованный шаг, но она в последнее время сделалась игрушкой в чужих руках, сначала англичан, а теперь в ней распоряжаются как у себя дома немцы; они-то от имени Турции и объявили нам войну, начав ее предательским нападением на беззащитные русские порты в Черном море.

Эта новая война ни в каком случае не может быть ни особенно опасной, ни слишком затруднительной для России. Как ни велики те жертвы, какие потребовала от России война с Германией и Австрией, но сила русского народа, духовная и материальная, так огромна, так неисчерпаема, что и новая война не может поставить Россию в безвыходное положение. И мы видим, что Россия уже более месяца ведет войну на три фронта, но в народе русском нет ни страха, ни ропота, ни уныния.

Наш народ ясно сознает, что родина в опасности, и потому с истинно христианским самоотвержением он несет великие жертвы и до конца будет бороться за святое дело освобождения и родины, и всего славянского мира от исконных врагов и угнетателей – немцев и турок.

Не впервые доблестному русскому воинству одолевать турецкие полчища, – говорится в Высочайшем манифесте по случаю объявления войны с Турцией. Действительно, с Турцией Россия ведет борьбу уже с давних пор, в течение нескольких веков, и без сомнения, будет величайшим благом для России и всего славянства, если настоящая война закончит эту вековую борьбу. В этой борьбе Россия много сделала для блага единоверных и единоплеменных народов, бывших под игом турок. Болгария, Сербия, Румыния, Греция освобождены кровью русских солдат. Но для себя Россия в борьбе с Турцией получала не много; напротив, в этой борьбе она большей частью жертвовала своими интересами для блага других. Вот почему в отношении России к Ближнему Востоку остаются до сих пор нерешенными многие вопросы, вопросы важные и существенные, решение которых, такое или иное, далеко небезразлично для блага нашей родины. России нужен свободный выход из Черного моря. Нужно решить раз навсегда так называемый балканский вопрос, т. е. урегулировать отношения между народами Балканского полуострова. Необходимо восстановить господство православия на Востоке. До сих пор не решен вопрос о святых местах в Палестине.

Теперь настал час великих решений, час исполнения исторических судеб. Настал момент очень удобный, чтобы закончить вековую борьбу с Турцией, чтобы решить все вопросы ближневосточной политики. Если момент будет упущен, то опять будут споры, опять придется напрягать силы, придется при этом считаться с чужими желаниями, планами и выгодами, потребуется несравненно больше жертв, чем теперь, так как теперь мы имеем больше союзников, чем врагов.

Вопрос идет, конечно, о самом существовании Турции, но вековой враг христианства и угнетатель славян сам подписал свой приговор. Довольно Турция пролила крови несчастных христианских народов Востока, и если эти последние в своей ужасной судьбе явились искупительной жертвой за грехи отцов, то нужно верить и думать, что ныне «настало время помиловать израиля». Будет ли Константинополь русским или нет – это не так важно, как то, чтобы Царьград возвратил, наконец, свою славу христианской столицы, чтобы из Царьграда засиял новый свет мирных христианских отношений между народами Востока. Под властью Турции и до сих пор находится немало племен и народов, жаждущих свободы и национального возрождения, таковы: армяне, арабы, греки и др. Каждый день газеты несут известия о том, с каким воодушевлением армянская молодежь, живущая в России, организуется в дружины, чтобы вместе с русскими войсками сражаться за дело освобождения турецкой Армении. Так же горячо желают и стремятся к свободе и независимости подвластные Турции арабы.

Несколько лет тому назад в Йемене вспыхнуло восстание арабов против турок. Этот факт тогда не обратил на себя особого внимания, а между тем он заслуживал этого. Уже давно среди арабов, особенно жителей Йемена, идет брожение против турок. Сирия, Палестина, населенные арабами, давно уже мечтают об арабском единении и об освобождении от турецкого ига. Несчастье арабов в том, что они разбиты на множество племен, враждующих по вероисповеданию; большая часть из них – мусульмане, а меньшинство – христиане. К сожалению, и среди арабов-христиан существует разделение, так как одни из них – православные, другие – католики, есть и протестанты. Но в деле национального возрождения арабов кое-что уже сделано. Так, в Сирии, населенной православными арабами, за последнее время восстановлена национальная церковная иерархия и начата широкая просветительная деятельность.

Теперь, когда сама Турция произнесла над собой приговор, настало время для России закончить свою освободительную борьбу на Востоке. Сама ли Россия или при поддержке союзников совершит освобождение порабощенных Турцией народов, несомненно, престиж России на Востоке усилится, а вместе с этим поднимется и значение православия.

То, о чем только могут мечтать народы Востока, стало фактом для единоплеменной нам Галиции. Долго ждала Галиция помощи от России, и теперь получила и свободу от австрийского ига, и возможность возвращаться из насильно навязанной унии к родной вере православной. Дело воссоединения галицких униатов уже началась.

В самом начале ноября, Волынский владыка Архиепископ Евлогий посетил г. Львов и некоторые деревни, население которых перешло из унии в православие. Во Львове владыка Евлогий остановился в доме настоятеля правосл. церкви Св. Георгия. На другой день по приезде Владыка принял депутацию, состоявшую из представителей львовских русских организаций. Председатель русского народного Совета В. Ф. Дудыкевич приветствовал владыку речью, в которой говорил, что галицко-русский народ всегда сознавал себя православным, хотя официально назывался униатским. Народ галицкий, по словам Дудыкевича, весьма рад видеть владыку, так как знает его как ревностнейшего архипастыря, знает о его заслугах в деле спасения и устройства соседней с Галицией Холмщины.

Из Львова владыка Евлогий отбыл в селение Жолтанцы. Здесь, в обширном храме, при бесчисленном стечении местного, воссоединенного с православной Церковью населения, совершена была литургия, после которой владыка Евлогий поучал народ.

В Галиции владыку Евлогия приветствовали депутации католиков и евреев. Последним владыка сказал, что если они будут жить мирно и честно и не будут обижать русский народ, то положение их будет не хуже, а лучше, чем во время австрийского господства.

Истекший м. октябрь ознаменовался несколькими юбилеями. 27 окт. исполнилось 800 лет со дня смерти преподобного Нестора-летописца – отца русской истории. В этот день в Киевской лавре, в пещерной церкви, вблизи которой почивают св. мощи преподобного, была совершена божественная литургия, а после нее молебен преподобному. В совершении молебна принимал участие Высокопреосвященнейший владыка Митрополит Киевский Флавиан. По случаю юбилея в Киевском историческом обществе имени Нестора-летописца состоялось заседание, на котором прочитаны были доклады, соответствующие событию. Также скромно, в виду военного времени, были отпразднованы и другие знаменательные юбилеи: 100-летие со дня смерти М. Ю. Лермонтова, и 100-летие Московской академии.

В Церк. Вестнике (№ 41, м. окт.) помещено след. сообщение: На днях в св. Синод поступило из Министерства В. Дел ходатайство Иркутского губернатора и городской думы об открытии в Иркутске духовной академии. Учреждение духовной академии в Сибири, по мнению местных общественных деятелей, вызывается стремлением приблизить этот рассадник высшего богословского образования к нашей далекой и обширной окраине, где географическим центром является именно г. Иркутск. При открытии в нем академии, последняя, как имеющая миссионерский характер, будет обслуживать область, состоящую почти из 10 губерний, и которая до сих пор является центром язычества.

Нужно признать, что ходатайство заслуживает полного внимания. Иркутск является центром Восточной Сибири: в нем сосредоточены высшие административные учреждения, судебные установления, торговые и промышленные предприятия; в городе свыше 120 тысяч населения и ни одного высшего учебного заведения. Для постройки академии городская дума обязуется отвести огромный участок земли (16 т. кв. саж.) и 30 тысяч рублей.

Священник Платон Петров

Приехавший к тестю погостить, священник одного из великорусских сел о. Михаил Лавров, по поручению тестя обходил приход в рождественский пост с предпраздничной молитвой.

Село Суходолы, в котором гостил о. Михаил, раскидалось по крутым холмам и ярам между ними, ходить по которым, непривычному к гористым местностям о. Михаилу было трудно. А тут еще некоторые хатки прятались в таких тайниках яров за садками, левадками и поветками, что и различить их было невозможно. И если бы не привычный разбираться в хатах своего села церковный сторож, о. Михаил, наверно, пропустил бы много хат, чем, конечно, вызвал бы неудовольствие среди Суходолян…

Но одну хату церковный сторож все-таки пропустил, на чем поймал его о. Михаил, как-то случайно разглядевший ее за поветками.

– А что же вон туда меня не ведешь? – спросил он сторожа. – Там тоже, кажется, изба. Или и это овин что ли какой?

– Нет, это хата, – неохотно ответил сторож. – Только ходить нам туда незачем.

– Почему незачем? – вспыхнул горячий о. Михаил. – Беднота что ли в ней живет? Мзды не получим?.. Так и не надо. Не из-за мзды я хожу, а, чтобы разрешение от поста и благословение Божие преподать людям к предстоящему великому празднику Рождества Христова… Идем, Иуда!

О. Михаил быстро направился к хате, толкнул низкую дверь в сени, с непривычки стукнулся головой о перекладину, сильно ушибся и о другую такую же дверь – вход в хату, и, потирая вспухнувший лоб, очутился, наконец, в хате.

– Здравствуйте, почтенные хозяева! Благословение дому вашему! – выговорил он обычное приветствие и оглянулся. В хате никого не было.

– Однако, где же эти самые хозяева? – спросил он сторожа. – Ушли что ли куда?.. Помолюсь за них и в их отсутствие.

И он, обратясь к переднему углу, привычным голосом начал.

– Владыко, Господи Отче, Вседержителю! Когда родился еси от Девы Марии в Вифлееме Иудейском.

– О Боже ж мой милостивый, Владыка милосердный, Матерь Божия, святой Николай! Откуда взялся на мою голову этот поп! – прервал вдруг священника дикий женский крик, раздавшийся за спиной о. Михаила.

О. Михаил обернулся. Перед ним стояла среднего роста худая, изможденная женщина, с безумно горящими и дико блуждающими по сторонам глазами. Она была в одной рубашке, короткой и дырявой.

О. Михаил стыдливо потупил глаза и отвернулся.

– Чего тебе здесь нужно, проклятущий? – продолжала взвизгивать женщина. – Вон отсюда!.. Вот я тебя! Где моя палка?

Женщина наклонилась и стала шарить руками по полу и под лавкой. О. Михаил растерянно осенил ее крестом и поспешил выйти из хаты…

– Что такое с этой женщиной, не знаешь? – обратился он к сторожу, когда вышел на дорогу.

– Да я же говорю, что сюда не стоит ходить, – угрюмо пробурчал тот. – Чего ходить до Марины, как она безумна.

– Безумная! А, вот что!.. Теперь я понимаю, почему она так неприветливо меня встретила. И давно она такая?

– Да лет семь или восемь уже будет.

– Отчего это с нею приключилось?

– О том, батюшка, спросите нашего священника – он знает, – грубо сказал сторож и, замолчав, зашагал к следующей хате.

«Однако и грубый же здесь народец, – подумал о. Михаил, – трудненько с ним должно быть приходится жить моему тестю. Ни за что не пошел бы в эту своенравную и горделивую украйну».

Дома он поделился впечатлениями от обхода села с тестем.

– Да, вам, великороссам трудно ладить с нашими хохлами, – задумчиво сказал о. Стефан. – Не любят они «русских», как зовут вас здесь… Но на Марину кто бы мог рассердиться? Она глубоко несчастная женщина… Она и меня не терпит, как вообще всех священников… а за что?.. Виноват ли я – посуди сам, когда я сообщу тебе грустную повесть ее жизни… Так видно Богу угодно, чтобы я нежданно-негаданно замешался в ее судьбу и подлил каплю горечи в скорбную долю Марины. Хочешь, я расскажу тебе, отчего она стала такой? Поучительная история для нашего времени.

О. Михаил, конечно, обрадовался случаю познакомиться с бытом и жизнью Малороссии – и вот что рассказал ему его тесть.

Марина была приемной дочерью бездетного чумака Остапа Бондаренко и жены его Синклитикии.

Возвращался Остап в жаркий летний день из поездки в Крым «по соль». Заехал в лесок отдохнуть в тени деревьев. Поставил воз в укромном местечке, пустил волов пастись и только что расположился было полежать на сочной траве, услышал около себя в кустах орешника слабый детский писк.

– Какая такая глупая женщина забрала сюда кормить дитя? – недовольным голосом пробурчал Остап, прислушиваясь. – Что за бесовы дети эти бабы, нигде от них нет покою? А ну, посмотрю, что это за баба, и что это за ребенок.

Остап осторожно раздвинул кусты и заглянул в глубь их. Он очень любил детей и сожалел, что бездетен.

– Что это за комедия? Лежит дитя, а бабы нет?.. Куда она делась, бросив сынка или дочку словно какую собачонку? А ну-ка позову… Мать, где ты, дитя плачет! Иди к нему скорее!..

Мощный голос чумака многогласным эхом раскатился по лесу, но никто не отозвался. Остап помолчал, потом опять крикнул. Нет ответа…

– Далеко же ушла, бесова душа!.. А ну-ка, какое это дитя? – полюбопытствовал Остап, вставая и направляясь в кусты. – Э, да это новорожденное! Завернуто в пеленки и простынку… И без креста… Это девичье… Не иначе, как какая-нибудь девка бросила… Что же с ним делать?.. Нужно взять да спросить по дороге, не известно ли кому, чье это дитя… а не найдется мать, надо свезти его домой; будет жене подарок богоданный сын или дочка, если не помрет дорогой. А может и помереть – дорога не ближняя, а оно не кормлено…

Остап взял ребенка, осторожно снес и уложил его в воз и уже не стал отдыхать.

«Нужно спешить домой, раз такое дело вышло», – рассуждал он сам с собой…

В ближайших селах не нашлось матери ребенка, но сердобольные крестьянские женщины покормили его, и Остап благополучно довез «девичье дитя» домой.

– Здорово, жена! – поздоровался чумак с Синклитикией, входя в свою хату. – Глянь, какой я тебе подарок привез.

– Какой… Что такое?.. Ребенок!.. Девичий!.. Где ты его взял? – засыпала мужа вопросами Синклитикия.

– Где? Известно где – в лесу… Куда же больше девки своих ребят бросают, – хладнокровно посасывая люльку ответил Остап.

– Девочка, и без креста… Некрещеная, значит… Что ж мы будем с нею делать? – скрывая бурную радость спросила Синклитикия.

– Что? Известно, что! Окрестим – будет наша богоданная дочка, утеха под старость тебе и мне. Своих-то детей ждать нам уж нечего, – безапелляционно заявил чумак.

– Ох, нечего, Остап… Наказывает за что-то Пресвятая Троица, Мать Пресвятая Богородица, Никола угодник. Должно быть за то, что мы с тобою до венчанья сошлись, – не преминула оплакать свое женское горе Синклитикия.

– Ну, довольно горевать, баба… Вот и есть дитя, – остановил ее чумак.

– А как мы ее назовем?

– А это как священник захочет. Это его дело…

Девочку окрестили и назвали Мариной.

И стала Маринка попискивать в хате чумака на утешение Остапу и Синклитикии, а как подросла, помогать им в хозяйстве: «гусей пасти и куделицу прясти». К шестнадцати годам выравнялась из нее дивчина хоть куда – на удивление всему селу.

Каренькая, чернобровая, с нежным «панским» цветом лица и шеи, стройным гибким станом, маленькими руками и ногами, и длинными до пят косами, красиво обвивавшими в несколько рядов ее головку. Марина останавливала на себе восхищенные взоры не одних только сельских парней, но и почтенных домохозяев. А резвость ее движений, звонкий задорный смех и чарующий голос заставляли биться сильнее не одно мужское сердце.

Вся молодежь села стекалась любоваться, как Марина на «весельях» (сельских гуляньях) танцевала с другими девчатами чумака, мятелицу или выводила в хоре своим звонким голосом.

– Ой в лузи, та и при берези. Расцвела калина…

Приходили послушать Марину даже сивоусые и сивочубые «деды».

– Ай да Марина! Вот это дивчина! Как она выводит – что твой соловушка!.. Где там, еще лучше и соловушки! – восхищались сельчане.

С первой же поры вступления Марины в возраст девичества не стало Остапу и Синклитикии отбоя от женихов, засылавших к дивчине сватов «порушники».

Но Остап и Синклитикия не спешили выдавать богоданную дочку замуж и вежливо, но твердо отказывали сватам.

– Ей еще рано очипок надевать, она еще девочка, говорили они…

На самом же деле, не потому уклонялись от выдачи замуж Марины старики: им тяжело было с нею расставаться, и они молили Бога, чтобы Господь послал им «приймака», т. е. зятя, который вошел бы в их дом.

– Своя хата, свое хозяйство есть. Кому хозяйничать, как мы помрем? – рассуждали они… Ах, кабы явился «приймак»!

Не спешила и Марина готовить рушники. Ей привольно жилось в доме стариков, а у чужих-то людей как оно еще будет!..

Однако за женихом дело все же не задолжилось. Нашелся приймак, очень подходящий для Остапа и Синклитикии.

Шел как-то весной через село на заработки в Херсонскую губернию парень из Полесья. Звали его Тарас Полещук. Парень он был красивый, ловкий и сильный. Прослышал Полещук, что и в местной экономии найдется работа, и поспешил воспользоваться случаем.

– Если есть, можно пристроиться, то для меня еще лучше… Чем мерять ногами степь, стану здесь… Для меня все равно, где ни работать, лишь бы кормили, да деньги за труд платили, – сказал он местным крестьянам.

Работник он оказался хороший – куда сильнее, расторопнее и смышленее местных парней. Экономия им стала дорожить.

Тарасу и суждено было тронуть сердце Марины. Познакомились парень и девушка на «живах». Тарас со жнейкой справлялся, а Марина с другими девчатами снопы подбирала… Полюбился Марине веселый парубок, постоянно балагуривший с девчатами, но не упускавший и своей работы; полюбилась и Тарасу чернобровая стройная Марина… Стали они искать встреч вне рабочего времени – в часы вечернего отдыха и праздничного веселья в укромных местечках, веселых гаечках (лесочках), в вишневых садочках, во ржи да в пшенице высокой, где не смутил бы их нескромный взгляд… И встречались, и столковывались про будущее, и весело щебетали про свою молодую любовь.

А как наступила осень и пришел конец срока летней службы Тараса в экономии, послал Полищук двух местных стариков, работавших с ним вместе в панских полях, к Марине «по рушники».

С Остапом и Синклитикией Тарас уже заранее столковался о свадьбе, но надо было исполнить сельский обычай… Марина охотно повязала сватов и вручила свадебный платок Тарасу… Вскоре состоялась свадьба.

Остап был очень доволен, что нашел «приймака».

– Вот и будет кому нам с старой очи закрыть, да после меня чумаковать, – радостно говорил он гостям на свадебном веселье, и любовно поглядывая на богоданную дочку, грозил ей пальцем:

– Ой, и лукавая же девка наша Марина! Знала, кого нам в зятья нужно, такого и нашла!..

Хорошо, любовно зажили после свадьбы Тарас и Марина у своих старых. Остап чумаковал, а Тарас вел хозяйство дома. Все спорилось в его умелых руках. Умножались достатки, прикупался скот, земелька…

Одно горе было у Тараса с Мариной: не благословлял их Господь детьми. Год прошел, два, пять – нет детей, как нет…

– Что это такое, Тарас? – плакалась мужу Марина. – Хата наша что ли такая заколдованная, что ни у матери не было деток, ни у меня нет… Ой, не поставить ли нам другую хату? Может быть, тогда пойдут дети… Тарас был того же взгляда.

– Не иначе, как другую хату надо ставить… Вот, придет зима, навезу хворосту, и на лето примемся устраивать новую хату… Эту снесем, чтобы ее и духа не было, так как не иначе, что она заклята кем-то, – шепотом отвечал Марине муж, скрывая свое намерение от стариков.

Остап и Синклитикия были против какой бы то ни было новизны в хозяйстве, а хату не позволяли сносить ни в коем случае.

– В сей хате меня мать родила и вынянчила, в ней мы оженились с Сиклитой, в ней и очи закроем… а после нас делайте, что хотите, – говорил чумак…

Тарас рассчитывал тайным образом провесть тестя и тещу.

– Уедет дед Остап зимой чумаковать, а я хворосту наготовлю… Весной опять отправится в Крым, буду новую хату ставить, а эту снесу… Брани меня тогда, Остап, как хочешь – старой хаты уж не вернешь… а с бабой Сиклитой мы справимся.

Но не пришлось Тарасу исполнить свое намерение. В ту зиму закрыли очи старые. Сначала свалился чумак Остап, а за ним вскоре последовала в могилу и Синклитикия.

Пришлось Тарасу самому ехать в Крым, потому что заказы от городских торговцев-евреев на возку товаров были приняты еще Остапом и им же взяты были задатки. Отказываться от исполнения обязательств Остапа не приходилось: торговцы-евреи опутывали чумаков крупными неустойками.

Весной уехал Тарас в Крым, оставив Маринку одну-одинёшеньку в «заклятой» хате.

– О горе мое горенько, беда, лихо, нежданно-негаданно! – жаловалась Марина на свою участь соседкам. – Лето взошло: солнышко играет, соловушки поют, кукушки кукуют, а я как былинка в степи, как горемычная сиротинка. Хоть бы вернула мне поскорее Пресвятая Троица, Мать Пресвятая Богородица моего Тараса!..

С нетерпением ожидала она возвращения мужа.

– Ой, не пущу больше Тараса ни в Крым, никуда! – стонала она, обливаясь слезами, чем дальше шло время. – Не надо нам жидовских денег, что зарабатывал старый Остап… Пусть они пропадают, как пропадает наше счастье с Тарасом, потому что и его нет, и хозяйство стало рушиться – что я одна сделаю?.. Вернется ли еще Тарас, не стряслось бы что-нибудь с ним? Дорога дальняя, ему незнакомая.

Марина была неспокойная. Ей все казалось, что ее счастье прошло, что с Тарасом непременно случится какое-нибудь несчастье в дороге. Сердца жен вообще неспокойны, когда мужья в отсутствии, и, хотя не всегда оправдывается их тревога, но бывает, что сердце является вещуном…

Тревога Марины оказалась ненапрасной. С Тарасом действительно случилось в Крыму несчастье, но такое Марина никогда не могла не только ожидать, но даже и предполагать.

Муж ее явился из поездки сумрачный и задумчивый. Вошел в хату, не снимая шапки и не крестясь на иконы, не поздоровался даже с женой, а прямо как вошел, развалился за столом в переднем углу, спиной к иконам, и потребовал себе есть.

Забилось сердце у Марины. Прилила к нему горячей волной кровь и тотчас отхлынула… Бедная и без того исстрадавшаяся женщина, побледнела как смерть.

– Что с тобой, Тарас? Что ты занедужил или что? – вскрикнула она, глядя на мужа широко раскрытыми глазами.

– А что? – как-то странно усмехаясь, спросил тот.

– Как что? – зарыдала Марина, не будучи в состоянии сдержать, хлынувшие из глаз слезы. – Не снимаешь шапки, не перекрестился, входя в хату, и со мной не здороваешься…

– Зачем? Все это лишнее; все это дело пустое, – буркнул Тарас. – Давай-ка обедать.

– Как пустое? – взвизгнула Марина. – Шапку снимать в хате пустое? креститься перед иконами пустое?.. Что ты говоришь? В уме ли ты?..

– В уме, хоть и не в том, какой имел прежде, – поднявшись, засверкал глазами муж. – Прежний ум и умом считать нельзя, это было безумием, которым одурманивают нас ваши попы. Только в Крыму я и прозрел… Слушай, Марина: незачем нам с тобой ни креститься, ни ложных божков в хате иметь, которых ты называешь иконами; потому что крест – это позорное орудие казни, на котором жиды распяли Христа. На кресте проклятие лежит, как сказано в Священном Писании: «проклят всякий, повешенный на дереве…» Поэтому негоже нам вспоминать крест… а про иконы ваши в Священном Писании сказано: «Не сотвори себе кумира, – то есть ложного Бога, – и всякого подобия его, и не поклонись ему, не служи ему… Эти доски, что висят у нас у хате, надо изрубить и в печи сжечь...» Молиться нужно единому истинному Богу Саваофу, а не ложным богам, как написано: «Господу Богу твоему кланяйся и Ему Единому служи», и молиться надо духом, а не руками или спиною, как сказано: «Дух животворит, плоть же не пользует немало».

– Господи Иисусе Христе! Пресвятая Троице! Мать Пресвятая Богородица! да что же это такое?.. Ты в татары что ли в Крыму перешел, магометову веру принял?.. Скажи, Тарас! – не своим голосом закричала Марина и не дождавшись ответа, грохнулась в беспамятстве на пол…

Но это не произвело никакого впечатления на тронувшегося разумом мужика. Он даже и не пошевелил пальцем, чтобы привести жену в чувство. Напротив, он был, по-видимому, рад, что так огорчил Марину.

У Тараса была какая-то своя тайная дума. Эту думу он тотчас же привел в исполнение, как только Марина упала. Полищук вскочил на стол, поснимал иконы, вынес их в сени, там истоптал их в лучину, бросил в печь и запалил… Когда Марина очнулась, от св. икон не осталось и следа.

Не дрогнуло сердце осатаневшего мужика, когда он совершил свое ужасное дело.

Вместо ликов св. угодников Божиих Тарас поналепил на стенах лубочные изображения каких-то людей в длиннополых сюртуках с бородами без усов и с усами без бороды, а между ними портреты германского императора Вильгельма I-го и князя Бисмарка…

Невозможно и передать состояние несчастной женщины, когда она, очнувшись, взглянула на стены.

– Где же святые иконы? – всплеснула она руками.

– Там, где и должно быть ложным божкам – в печи, – злорадно смеясь ответил Тарас.

– Что ты наделал, что наделал, проклятый, погибшая твоя душенька! – содрогнулась Марина. – Как же я теперь жить буду? Как людям смотреть в глаза?.. И на что молиться?..

– На небо, – продолжал развивать учение, которым опутали Полищука в Крыму немецкие штундисты, Тарас. – Там Бог, а не на досках ваших, не в масле и красках. Да не крестись и не стукай лбом в пол, как ваши язычники, потому что этим ты вместе с ними только гневишь Бога… В Писании сказано: «Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине». А не телом, как вы делаете.

– Так зачем же ты портреты этих бритых и лысых навешал? Говоришь, молись на небо, а сам молишься на какие-то поганые хари! – начала раздражаться Марина и потянулась сорвать картинки со стен.

– Не трогай! – угрожающе оттолкнул ее Тарас. – Это портреты великих людей, благодетелей человечества. Я им не молюсь, а купил их на память…

– Совсем с ума сошел… Видно, ничего лишь не остается, как бежать к батюшке и старосте, чтобы они тебя в холодную посадили, авось там очухаешься, – попробовала пригрозить Марина.

– За истину святую не только готов сидеть в холодной, на муки пойду, на смерть лютую, – закричал фанатик штундизма. – Иди, скорее иди… Поговорю с твоим попом, со старостой, со всем селом…

Этот пыл Тараса заставил Марину струхнуть и сдаться.

Заявить священнику и старосте легко и скоро можно, а как мужики разъярятся и убьют ее Тараса?.. Авось и сам опомнится, – решила Марина. – Но как же, как же молиться?..

На ее счастье Тарас уничтожил не все иконы. Стариковское благословение – иконы Спасителя и Божьей Матери, висевшие за перегородкой, где стояла кровать, Полещук не успел снять и как-то забыл про них…

Как только Тарас вышел на двор, Марина торопливо поснимала эти иконы и спрятала в свой сундук. Перед ними она и стала молиться по ночам, когда муж засыпал…

Марина старалась скрыть от соседей, что произошло у них в хате, надеясь, что Тарас опомнится… Чтобы ускорить выздоровление мужа от религиозного безумства (Марина была уверена, что Тараса кто-то околдовал в Крыму) несчастная женщина усугубила свои домашние молитвы о муже церковными молебствиями Спасителю, Богородице, священномученику Киприану и мученице Иустинии об избавлении их дома от злого очарования. Отсутствие св. икон в хате она объясняла соседям тем, что Тарас отдал живописцу переписать потемневшие лики святых.

Но одна соседка не удовлетворилась этим объяснением.

– Как же так вы обходитесь без святых икон? – сказала она, зайдя к Марине, – хоть бы маленькую какую пока купили – ведь кто его знает, когда живописец перепишет… Вот постой, я из своих вам иконку позычу на время…»

Марина задрожала и вынуждена была признаться соседке, что произошло с Тарасом.

– Ой, бедная, ой, несчастная! – заголосила та. – Что ж ты теперь будешь делать? Как жить с таким мужем?.. Да ведь это злодей… антихрист… Этого дела так нельзя оставить. Надо батюшке и старосте заявить…

– Не надо, Оксана, не губи меня и Тараса, ласочка моя, касаточка… – взмолилась Марина. – Убьют Тараса мужики, как узнают, что он иконы порубил и сжег.

– А что же с ним и сделать, как не убить его, как гадюку, если он нашу веру христианскую паскудит… Ведь это что ж такое – сжечь святые иконы! Такого греха у нас в селе никогда еще не было… И не проси – не могу! – заявила соседка и побежала в село…

Священник Владимир Успенский

(Продолжение следует).

Таблица 1. Ежедневные бюллетени

Таблица 1. Ежедневные бюллетени

Таблица № 2. Бланк пчелов. журнала

В числе последних великих событий, свидетелями и современниками которых нам суждено быть, нельзя не отметить один знаменательный факт – это примирение двух братских славянских народов – русского и польского. Много об этом говорят и пишут, много радужных надежд на будущее высказывается по этому поводу. Под влиянием известий, идущих из Польши, и отклика на них русского общества невольно чувствуется, что произошел перелом во взаимных отношениях между русскими и поляками. Что-то тяжелое, враждебное, тянувшееся на протяжении многих веков, оборвалось, и там, где царила гнетущая ночь, воссияла заря новой жизни. Хочется из глубины души приветствовать эту зарю и верить, что прошлое не вернется.

Всякая вражда вызывает у нас чувство протеста, всякая вражда ненавистна русскому сердцу; тем более это нужно сказать о вражде между двумя братскими народами. История целого ряда столетий говорит нам, что эта вражда была упорная, что она поглотила много напрасных жертв, тормозила свободное развитие двух народов, заставляя их ополчаться друг против друга, наносить друг другу кровавые раны. Особенно печально отзывалось это в сердцах сынов России, которые всегда с готовностью устремлялись в борьбу за права и честь славянских народов. На земле, увлажненной русской кровью, вырастает благополучие славян. Далекие балканские славяне, несмотря на низкое предательство и измену народным стремлениям некоторых немногих своих сородичей, горячо чувствуют и сознают это. Казалось бы, что отношения между Польшей и Россией, интересы которых так тесно сплетаются между собой, должны бы быть проникнуты особенной сердечностью и доброжелательством, но печальная действительность говорит другое. До самого последнего времени Польша смотрела на нас с плохо скрываемой враждебностью, и это чувствовал всякий русский, попадавший в Польшу. В Варшаве сплошь и рядом на вопрос, обращенный к поляку по-русски, последний не считал нужным отвечать, хотя прекрасно понимал русскую речь, и отворачивался. Вслед православному священнику не стеснялись плевать и пускать вслух ругательства, и это при всем корректном и доброжелательном отношении к полякам, каким зарекомендовало здесь себя православное духовенство. Все русское здесь было предметом глумления. Конечно, немец объяснил бы все это неумением русских заставить уважать себя, но ведь русский не немец. Приемы, в данном случае, немца расходятся с убеждениями русского. Мы вправе были бы требовать, чтобы нас не оскорбляли в русской провинции, каковой является часть Польши, находящаяся под русским владычеством, но мы предпочитали молчаливо закрывать на все это глаза и с верой в лучшее будущее ждали того перелома во взаимных отношениях, каковой так радостно теперь приветствуем.

Рано или поздно, а то, что совершилось, должно было совершиться. В развернувшейся великой борьбе народов, непоколебимо веря в святость своего дела, могучая Россия не уклонилась в сторону со своего исторического пути – освобождения порабощенного славянства. Забыв обиды и старые счеты, Россия решила освободить из-под тевтонского ига части растерзанной Польши и соединить их воедино. Богатырский клич великой Руси к братской Польше прогремел на полях битв, и от этого призыва рушились вековые преграды; исчезло мелочное национальное самолюбие поляков, и веками воспитанная в них иезуитским папизмом ненависть к православной Руси. Смело и бодро, рука об руку со своим старшим Братом, устремилась возрождающаяся Польша на общего врага. Со светлой надеждой и братской любовью встречают сыны Польши русских витязей, идущих грудью отстаивать святыни, домашние очаги и свободу маленькой Польши. Днем и ночью, беспрерывной лавиной, колонна за колонной, полк за полком, движутся с востока серые герои, и кажется, – нет им конца. Их конец теряется где-то в безбрежных равнинах необъятной Сибири и среди вечных ледяных вершин поднебесного Кавказа. Взоры детей Польши обращены к востоку, откуда, подобно ярко восходящему солнцу воссиял для них образ возрожденной Польши, «свободной в своей вере, в языке, в самоуправлении»⁸⁸. Наконец-то поляки поняли великую непреложную истину, что только «ex oriente lux!».

Дрогнул коварный и жестокий тевтон под натиском славянства. Устилая свой путь горами кровавых тел, в страхе бежит он с разоренных и опустошенных им полей Галичины и Польши. Уже чувствуется приближение победного конца, уже близко осуществление светлых надежд и благородных стремлений! И когда начнется новая жизнь народов на началах братства, взаимного уважения и доверия, польский народ, без сомнения, исполнит единственное желание, высказанное его Освободителем: уважать права тех народностей, с которыми связала поляков история⁸⁹. Хочется верить, что отойдут в область предания те недавние кошмарные времена, когда польские паны-помещики в Белоруссии, Холмщине, Галиции и Волыни притесняли и мучили русских крестьян за то, что те любили святое православие и свою русскую народность. Должны исчезнуть раз навсегда издевательство и презрение со стороны поляков к тому, что свято и дорого сердцу русского человека. Грядущие времена не должны быть свидетелями былой вражды. Состоявшееся на полях кровавой битвы с общим врагом примирение должно быть искренним, нерушимым и вечным!

Владимир Садовничий

Наша церковная жизнь обыкновенно значительно отстает от жизни общественной. Это не всегда недостаток, иногда это прямо достоинство. В обществе часто получают преобладание веяния мимолетные и малоценные, и это только хорошо, что церковный корабль остается к ним нечувствительным, сохраняя величественное спокойствие на широком лоне традиции.

Но если иметь в виду переживаемый нами момент, то теперь всякое такое отставание получает значение весьма прискорбного явления. Теперь в нашу общественную жизнь ворвалась новая стихия, в ней пробудились новые силы, явились новые задачи. Конечно, идейные перемены в нашем обществе происходили не раз и ранее. Но в то время, как прежде речь шла о зарождении новых течений скорее Церкви враждебных, чем благоприятных, теперь пред нами движение, безусловно идущее навстречу вечным интересам Церкви. Поэтому со стороны представителей Церкви и руководителей церковной жизни было бы непростительной ошибкой не использовать настоящего момента и встретить новое зарождающееся в нашем обществе духовное движение не готовыми.

Как на страницах «Церк. Вестн.» уже не раз отмечалось, великое значение переживаемого нами момента определяется тем, что с него, по-видимому, суждено начаться великому перелому в жизни нашего народа. Сущность этого перелома сводится к свержению ига гуманистической западной культуры и возвращению к нашей исконной религиозной культуре. Возможно, что этот перелом в нашей национальной жизни будет иметь общечеловеческое значение и получит размеры перелома во всемирно историческом развитии всего человечества. Возможно, что мы переживаем начало конца западноевропейской культуры, столь долго занимавшей авансцену исторической жизни и присутствуем при возрождении культуры восточной, казалось, безнадежно угасшей. Все это, конечно, гадательно и проблематично. Для человека нет ничего важнее, как знать свое будущее, но зато и нет ничего труднее, как это знание. Однако, если есть какая-либо правда во всех симптомах настоящего момента – что-то великое зарождается. Может быть, имеющий совершиться духовный переворот будет не такого масштаба, как мы здесь его изобразили, – может быть, он примет не совсем то направление и характер, как мы ожидаем, однако, неминуемость перелома, кажется, бесспорна. Предчувствие новой жизни носится в воздухе, сделалось основным элементом настоящего настроения. Ведь даже в бульварных газетках находит себе выражение отвращение от культуры Запада – пусть неправильно определяемой, как немецкая, германская культура, – и томление по утраченной самостоятельности, жажда самобытного и оригинального. Если мы попытаемся дать отчетливую формулировку этому настроению, то не найдем лучшей формулы, чем ранее приведенная: мы разрываем с гуманистической культурой запада для религиозной культуры востока. Конечно, эта формула есть старая славянофильская формула, но переживаемый нами исторический момент среди других чудес совершил и это чудо: он реабилитировал славянофилов. Славянофилы оказались не чудаками и праздными, и благодушными барами, а глубокими мыслителями, прозорливцами и провидцами. Современники их не признали за таковых, но зато потомки принуждены сделать это.

Если мы накануне возрождения нашей исконной религиозной культуры, то как это важно для Церкви! Для Церкви ничего не может быть так желательным, как преодоление безрелигиозного гуманистического принципа западной культуры. Принять этот принцип вполне, всею душой, мы, к счастью, никогда не могли, в глубинах нашего сердца мы оставались верны старому, но гуманистический принцип вносил в нашу жизнь раздвоенность, неопределенность, сковывавшие наши силы и порождавшие застой и неподвижность. С победой над Ариманом западной культуры открываются блестящие перспективы для духовного развития нашего народа, для торжества в его жизни религиозно-церковных начал.

Но приближающийся перелом, общее Церкви торжество ее начал, в то же время потребует высшего напряжения всех живых церковных сил. Теперь Церкви предстоит завершить ту борьбу с безрелигиозной, в своем основном принципе, западной культурой, которую она в сущности непрестанно вела. Заслуги Церкви в этом отношении не оценены в достаточной степени. Конечно, западное влияние сказалось и на самой Церкви. Но оно коснулось лишь внешней поверхностной стороны ее жизни. Свою же внутреннюю суть она всегда ревностно оберегала. И это было нелегкое дело. Западное влияние иногда в нашей жизни было чрезвычайно сильно. Но и в эти моменты Церковь ему энергично противостояла. Отдельные ее представители могли заходить слишком далеко в угодничестве пред силами момента, но русская Церковь в своем целом не склоняла колен пред Ваалом.

Заслуга Церкви в том, что она сохранила в неприкосновенности нашу национальную религиозную культуру. Теперь она одна владеет тем богатством, которого так жаждут многие. В ее руках ключи от этой сокровищницы. Это высокое преимущество, но из него для Церкви вытекает и серьезная задача. Наступающий момент требует, чтобы столь долго сберегаемые под спудом сокровища, наконец, были пущены в обращение и сделались всеобщим достоянием. Теперь для Церкви кончился период чисто пассивного сохранения своих богатств, теперь для нее начинается период активного строительства русской жизни, на основе своих вечных начал. Не надо затушёвывать, насколько трудна эта задача для наличных церковных сил. Западное влияние вообще не одолело нашей Церкви, но в одном отношении оно, бесспорно, сказалось: оно сообщило церковной жизни узкий ведомственный характер и отучило церковных деятелей от широкой общественной постановки церковных задач. И первое, что должны сделать представители Церкви, это – приучить свое сознание к новой ориентировке церковной жизни. Если у нас совершается поворот к религиозной культуре, то Церковь приобретает значение универсального центра всей нашей жизни. Для нее не может быть такой сферы, какую бы она могла признать нейтральной, безразличной для себя, и какую бы она не должна была подчинить своему влиянию. Преисполниться этим сознанием, может быть, важнее всяких внешних реформ, и его естественным плодом явится деятельность, направленная к универсальной христианизации жизни.

При обращении нашего общества к культуре религиозной, естественно, должно весьма возвыситься и значение церковной школы, особенно школы высшей. При господстве у нас культуры религиозной, академии должны занять такое же положение, какое принадлежало университетам при господстве культуры гуманитарной. Все это, конечно, возлагает на наши академии серьезную миссию, ставит их пред лицом весьма трудных задач. И нужно считать большим счастьем и удачей, что для выполнения этих задач уже сделано весьма плодотворное начало. На наши академии возложено научное поручение, которое имеет великое значение для торжества и упрочения религиозной культуры в нашем обществе. Мы говорим о научном издании текста славянской Библии, недавно решенном Св. Синодом. Славянская Библия составляет основной фундамент нашей исконной культуры, и ее научное издание составляет, может быть, действительно первое, чем должно быть ознаменовано возвращение русского общества из страны чужой в дом отчий. Но, разумеется, это только начало, только небольшая часть той культурной миссии, которая ложится теперь на нашу высшую богословскую школу. (Церк. Вестн.)

Деятельностью пастыря должны руководить всегда два чувства: самоотвержение и любовь; первое очищает пастыря от его гордыни, дает ему путь к покаянию и подготовляет его к восприятию благодати; а второе чувство – любовь, и есть уже дар благодати возрождающей; благодатная любовь пастыря, захватывая сердце всякого встреченного им человека, невольно предается и последнему.

Самоотречение матери – это сила, которой люди подчиняются больше, чем влиянию философов, так как центр нравственного влияния не в мудрости, а в силе сочувствующей любви. Поразительный случай был в жизни одного студента духовной академии, который понял всю жизненную силу и возрождающую благодать святой Церкви не на лекциях ученых профессоров, а на исповеди у одного старца иеросхимонаха, не сказавшего на исповеди ни одного слова; но, когда по седой бороде старца полились слезы, этот студент в один момент пережил и сознание своей греховности, и радость согретого благодатью сердца, и всепрощающую благодать Христову. Это и есть «возрождение». (Преосв. Андрей сознался, что говорит о себе). Здесь одно молчаливое выражение искренней сочувствующей любви старца было сильнее всех «препретельных словес» ученых профессоров. Замечательно, что один из великих учителей церкви св. Лев папа Римский, считает главным моментом нашего искупления Гефсиманскую молитву Спасителя, когда Он вместил в Своем страждущем сердце всю страшную «чашу» грехов человеческих и сказал: «душа моя скорбит смертельно» (Мф.26:38). – И теперь всякий страждущий, всякий «скорбящий» может и должен утешаться тем, что он в своих скорбях не один, а что Сам Господь, «искушен быв, может и искушаемым помощи». Но здесь возможно возражение, что, если главный момент искупления в Гефсиманской молитве, то отпадает уже значение страданий и смерти Спасителя. На это нужно отвечать всегда, что дело искупления, спасения человечества, началось с обетований о пришествии на землю Христа-Спасителя и окончилось, как исторический факт, не Крестом Господа Спасителя, а сошествием Св. Духа на апостолов, и каждый верующий спасается только в получении Св. Духа в таинствах, о чем так мало говорят в школах. Крест же Христов спасает только «спасаемых», для «погибающих же» он и доселе «юродство» и источник вечного осуждения (1Кор.1:18–24).

В сострадающей любви Спасителя людям дан не только пример святости, но и самый источник – податель святой жизни, самая, так сказать, пища благодатная для души, алчущей правды Божией, благодатного «оправдания». Этот-то подвиг сочувствия и определяет собой всю сущность пастырства.

Благодать священства дается пастырю при рукоположении; проявляется же она и раскрывается везде и всегда, при всяком слове и деле священника. Но благодать, получаемая священником в таинстве рукоположения, – одна и та же благодать св. Духа, действующая и в других таинствах, и получаемая каждым мирянином при крещении. Она совершенно ощутима человеком (и пастырем), он всегда может слышать в себе голос благодати, в нем живущей, голос, зовущий его к служению Господу. Но очень часто пастырь своим невниманием ко добродетельной жизни и даже просто своей нечестивой жизнью заглушает в себе благодать – дар, полученный в хиротонии; мирянин же может дар благодати, полученный при крещении, развить в своей жизни, как это и известно при жизни многих святых мирян и мирянок, как св. Нины Просветительницы Грузии, или Ксении Юродивой, подвизавшейся в Петрограде. С. Нина, Ксения и друг. праведники и праведницы-миряне влияли на других своей жизнью; благодать их действовала, как благоухание цветка, сама собой; так миряне могут предварить пастырей в Царствии Небесном; и в то время, как они своими подвигами добродетели приумножают в себе благодать, пастыри теряют все, им от Бога данное. Миряне получают сугубые дары благодати, а пастыри теряют даже и понятие об этих небесных дарах.

Св. апостол Павел пишет так: «Умоляем вас, чтобы благодать Божия не тщетно была принята вами… Мы являем себя, как служители Божии в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви… в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах...» (2Кор.6:1, 4, 6, 8). Последние слова Апостола о служении пастыря в порицаниях и похвалах указывают на то, что как при порицаниях, когда бранят, пастырь свой ум должен вознести к Богу, так и при похвалах свой успех тоже отнести к Богу, а не к себе. Любовь пастыря к пастве – это великий крест, так как и эта любовь связывает его с землей, как бы притягивает к земле, и много нужно усилий, чтобы вознести ее на небо, сделать исключительно благодатной. В другом месте того же послания св. Апостол говорит: «мы всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем» (2Кор.4:10). Так добрый пастырь всегда умирает для себя, чтобы жить для Господа, и чтобы жизнь Христова открылась в нем.

***

Пред поступлением на пастырскую должность люди обычно предаются красивым мечтам, фантазии, и, когда в пастырской жизни настанет проза, энтузиазм их пропадает, пастырь опускает руки, стараясь найти оправдание себе в помехах от благочинного, консистории и т. д. Но так не должно быть. Пастырю нужно всегда помнить, что чем больше ему внешних помех, тем больше Бог поможет ему. И св. отцы дары исцеленья проявляли более всего тогда, когда подвергались гонениям. Священная История свидетельствует также, как Господь проявлял любовь Свою к избранникам Своим: Аврааму, Иосифу, Моисею, Исаии, Иеремии и другим, когда они переносили тяжкие испытания. Иова враг-диавол испытывал в том, к чему у него оставалась любовь, привязанность – это к семье и правде Божией, что и выразил он словами: «ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне. Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несчастие» (Иов.3:25–26). Эти испытания могут повести иногда к утрате веры в промысл Божий. Но мы должны разделять страдания свои со Христом; мы должны нести свой крест, имея пред собой Святой Крест Господа Спасителя; а кто не несет этого Креста, тот, по слову Спасителя, не имеет части с Ним. Все испытания в жизни пастыря: неблагодарность паствы, вражда родных, противодействия властей, козни и помехи от сотрудников и др., предречены Спасителем, изрекшим Своим ученикам: «И поведут вас к правителям и царям за Меня… и будете ненавидимы всеми за имя Мое… Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой...» (Мф.10:18, 22–23).

***

Духовная жизнь пастыря не исключает разногласий в понимании своего дела с другими пастырями. Таковое разногласие известно было даже между св. апостолами и великими святителями. Разноречие между пастырями – обычное дело, так как один смотрит на дело с одной стороны, другой – с другой; лучше же – не обращать внимание на разногласия, уступать разномыслящему, с мыслью: хотя мне и не нравится, но ты делай свое дело, я буду вести свое. И никогда не нужно доводить дело до греха, до гнева, до такого состояния, когда при разногласиях ни та, ни другая сторона ничего не делает и взаимно мешают работе.

Слово Божие говорит нам, что терния пастыря дают ему рост, в них действует благодать Божия. Но тут нужно иметь общее правило: если тебе мешают делать одно дело, то ищи где-нибудь недалеко другое, которое гораздо важнее первого. Одного игумена, человека высокой духовной жизни, последовательно изгоняли по разным клеветам из монастырей, которые он устраивал. И терпение этого игумена, и его вера в Промысл Божий сделали то, что он, изгоняемый с одного места на другое, устроил несколько монастырей и был учителем сотен монашествующих.

***

По словам ап. Павла, внутреннее духовное обновление наше совершается постольку, поскольку тлеет внешний человек, как и сказано им в другом месте: «Смерть действует в нас (апостолах), жизнь в вас (пастве)» (2Кор.4:12).

Но выше самопожертвования стоит молитва, которая является началом и концом пастырского дела. Победная борьба со злом священника возможна только при его молитве; без молитвы священник ни к чему не пригоден. Святая молитва пастыря – это стены иерусалимские, которые могут спасти нового Израиля от всяких бед духовных. И отпадения в сектантство, и всякое иноверие бывают всякий раз, как в приходе плохое богослужение, – когда и пастырь не молится сам, и паству не учит молитве. Даже отрицание крестного знамения сектантами часто имеет причиной своего появления плохое совершение его у православных.

Напротив, хорошее богослужение всегда располагает к себе и сектантов, и раскольников. Этому пример был в г. Златоусте, где введенное протоиереем Яхонтовым прекрасное богослужение обратило в православие почти всех раскольников. Конечно, выполнить весь устав богослужений трудно, для мирян нужно бы составить особый приходский устав, но теперь возможно делать и сокращения, но только разумно, так, чтобы изменяемая часть богослужения, как определяющая существо дня или праздника, совершалась без всяких пропусков.

***

Молитва нужна также и для стойкости общественного служения пастыря: она единственное подкрепление пастыря в состоянии его духовного одиночества. А это одиночество наиболее чувствуется лучшими пастырями.

Молитва не мешает общественной жизни священника, напротив, непрестанное богомыслие, как бы погружение пастыря в любовь Божественную, разогревает любовь его к людям, «роду жестоковыйному и неверному», по слову Писания; недружелюбию и неблагодарности, и бесчувственности людей он и может противопоставить только свое внутреннее богатство в молитвенном подвиге. Так, преподобн. Серафим Саровский и многие праведники Божии в молитве находили силы быть снисходительными к преступникам, злодеям, их же обижавшим.

Единственный путь к молитве – это самопринуждение, путь духовной беседы со св. отцами чрез чтение их творений и, лучше, стоя, так как сидение при чтении лишает человека нужной бодрости духа. Когда нет молитвенного настроения, когда мысли молящегося рассеяны, то свв. отцы рекомендуют даже побить себя.

На возражение, что отшельники, пребывая в молитве, только и живут для себя, нужно отвечать, что отшельничество не эгоизм, не самоутверждение, а богоутверждение, когда думает человек не о себе, а только о Боге и все для Него делает. Эгоист же думает о себе и об исполнении своей воли заботится.

Молитва – единственное средство возвысить значение священника и в глазах паствы. Народ больше всего требует от пастыря молитвы, а потому и идет, и слушает наставления только священников, у которых хорошее служение, в возгласах слышится искренняя молитва, и охотно даже прощает им все, все пороки, кроме невнимания к молитве.

Бывают в жизни такие случаи, что пастырь небезупречной жизни, даже с грубыми падениями, бывает любим паствой, а священника трезвого, с хорошим образованием и приличным поведением народ не хочет слушать за его немолитвенность, за то, что все его церковные чтения и возгласы являются сплошным лицемерием. Великим образом молитвы пастыря является молитва, читаемая священником во время пения Херувимской песни. В этой молитве все величественно и знаменательно. Каждая фраза является выражением огромной мысли. Сначала страшное величие Божие, недоступное и небесным силам; потом глубина неизреченного милосердия Божия, явленная людям в вочеловечении Спасителя, – наконец, заповедь Господня, как повеление, совершать бескровную жертву, – вот что священник должен иметь и имеет в душе своей, приступая к Престолу Божию для совершения Евхаристии.

Однако все-таки чувство глубокого недостоинства своего способно вызвать в душе молящегося священника настроение близкое к греховному отчаянию, – он может почувствовать ужас своей нечистоты для принесения чистейшей жертвы. На это отвечают слова молитвы, что Сам Господь доселе приносит эту Жертву, а люди грешные лишь исполняют Его повеление: «Ты бо еси приносяй и приносимый и приемляй...» Сам Господь совершает эту Божественную Евхаристию; а поскольку мы, грешные, воспринимаем Его в сердце свое и возносим свое сердце к Богу, постольку Господь Сам является не только «приносяй», но и «приносимый». Но Он же, Господь наш, с Богом Отцом и приемлет эту жертву, – «приемляй...» Так, в четырех словах указана вся сущность св. Евхаристии. Величие этой молитвы показывает, что ее не гений человека составлял, а Сам Св. Дух. Относительно недостоинства совершать Таинство, одному сомневающемуся иерею, великий пастырь Церкви русской, приснопамятный «отец» Иоанн Кронштадтский сказал: «тебе приказано Божественную литургию совершать, и совершай не рассуждая, хотя ты и во грехах», как послушание св. Церкви (Уфимск. Еп. Вед.).

(Продолжение следует).

III.

– На мое и Маринино горе, – сказал о. Стефан зятю, – Оксана побежала прежде всего к сельскому старосте в управу. Там как раз в это время происходила сельская сходка. Мужики, выслушав рассказ бабы о происшествии в хате чумака Остапа, сразу вспыхнули как порох.

– Что это такое? Изрубил и сжег иконы!.. Да это не иначе как антихрист к нам заявился… Тут нечего и батюшке заявлять… Тут надо убить эту гадюку и хату его проклятую запалить со всех четырех концов… А Марине новую поставить, потому она не виновата… Она баба; знамо, мужика своего боится…

– Убить, убить! – разнеслось по селу…

Мужики, не кончив сходки, бросились по домам за топорами, вилами и кольями, и разгоряченные двинулись к хате Остапа. Но сельский староста все же успел забежать ко мне.

Я задворками и огородами кинулся наперерез мужикам. Как говорится, откуда и ноги у меня взялись при моей старческой одышке.

Не помня себя вбежал я в хату Остапа. Тарас сидел за столом и читал какую-то книгу. Волнуясь и задыхаясь, рассказал я ему в коротких словах, что происходит в селе.

– Спасайся скорее! – крикнул я в заключение Полещуку.

У того куда и религиозный фанатизм девался. Струсил, как заяц, и как заяц же проворно выскочил через окно в сад…

Когда мужики вошли в Остапову усадьбу, Тараса и след простыл…

Большого труда стоило мне уговорить крестьян не сжигать Остаповой хаты и, вообще, успокоиться. Но уговорил-таки я их, хотя сначала и перенес много оскорблений от озлобившихся простецов веры, за защиту штундиста. Не хотелось бы упоминать (Господь да простит моим детям духовным их грех!), кое-кто даже поднял на меня сгоряча руку… Оттого и сгорбился я преждевременно, вылежав потом в постели более месяца… Но, слава Богу, дело кончилось небольшими несколькими ударами… Я ожидал худшего: я думал, что тут мой и конец будет – так рассвирепела толпа, когда узнала, что я спас Тараса…

Лишь только возбуждение крестьян улеглось, я послал в церковь за св. водой, освятил хату, сорвал картинки, изображавшие немецких проповедников штундизма и германского кесаря, и водрузил в переднем углу св. иконы… Марина плакала от радости, что дьявольское наваждение отведено от ее дома, и в первое время забыла даже про своего Тараса. Жить одной в хате ей было теперь уже в привычку…

IV.

Оставшись одна, Марина продала стариковскую землю, всю лишнюю скотину, оставила только коровку, телочку да курочек, чтобы было за чем ухаживать, деньги внесла в церковь на молебствия о спасении мужа, а сама пошла в «сестрицы» – помогать больным и бедным, обшивать сельских сирот, хлопотать при похоронах усопших, собирать пожертвования на церковные нужды…

Тихая, ласковая, приветливая и участливая Марина вскоре же сделалась одной из выдающихся «сестриц» и стала забывать свое горе. Не могла лишь забыть печальную судьбу мужа, от которого вначале была рада избавиться… Чем дальше шло время, тем дороже и дороже становился Марине Тарас.

– Где ты, мой бедный, мой несчастный? Жив ли? здоров ли? Опомнился ли от наваждения? – взывала она к мужу через даль пространства, обливаясь слезами в тоскливом одиночестве и падая ниц перед стариковским благословением, жарко молилась. – Пресвятая Троица! Матерь Божия, Пресвятая Богородица! Святые угодники: Остап, Сиклита, Марина, и ты, Тарас, ангел его, помилуйте моего мужа и верните его мне!..

Но чудилось ей, что сурово смотрят на нее лики святых икон…

Только однажды возвратясь в праздник из церкви от обедни и молясь о Тарасе, покинутая женщина заметила, что по иконе Пресвятой Богородицы, старинного письма, потемневшей от времени, прошла как бы какая-то «хмара» (беловатый туман) и лик Божией Матери как будто прояснился.

– Знамение! Знамение! – в восторге вскричала Марина. – Принята моя молитва, вернется ко мне мой Тарас… Спасибо Тебе, Матерь Божия, что помиловала его и меня.

Радостный возглас Марины подслушала соседка, явившаяся зачем-то в хату Остапа, и спросила:

– Какое знамение явилось?

– Гляди! – указала Марина на икону.

Соседка, не присматривавшаяся ранее к иконе, не понимала в чем дело.

– Икона обновляется! – в религиозном экстазе прошептала Марина. – Была темная, теперь светлеет… Видишь!

– А и правда! – воскликнула соседка и побежала разносить новость по селу.

Легковерный народ обрадовался святыне, объявившейся в селе. В хату Марины стали ходить почитатели «обновленной» иконы, ставить перед ней свечи, воскурять фимиам, молиться… Запахло религиозным соблазном…

Поспешил и я в хату жены Тараса, лишь только до меня донесся слух об обновлении иконы. Раньше и я к ней не приглядывался, и потому не могу сказать, действительно ли с ней произошла какая-нибудь перемена. Ничего особенного я в ней не заметил. Старая икона, с потемневшим, почти почерневшим фоном, но краски на ликах Божьей Матери и Пречистого Младенца-Христа довольно хорошо сохранились. Живопись художественная, строго восточного письма…

А Марина уверенно продолжает утверждать, что лики были темные, как и фон, и прояснились лишь после того, как по иконе прошла «хмара». И вижу по лицам присутствовавших в хате, что народ ей верит…

«Как быть? – думаю. – Оставить икону в хате – дело опасное, как бы какое мистическое сектантство не развилось при темноте и невежестве народном, распорядиться отправить икону в церковь – по лицам поклонников вижу, произойдет возмущение».

Однако осторожно стал убеждать хозяйку и народ, что икону надо снести в церковь.

– Если, – говорю, – оставим икону здесь, и слух об ней дойдет до благочинного, тот немедленно прикажет отправить икону в губернский город в кафедральный собор – такое распоряжение существует насчет обновляющихся икон… Сделаем так: пусть никто не распространяет слуха, что эта икона обновилась, и ты, Марина, пуще всего молчи. Будем знать про себя о ниспосланном тебе знамении, и достаточно. Икону же возьмем в церковь, как будто ты ее туда пожертвовала… В церкви я ее помещу на видном месте – за иконостасом. Можете там возжигать перед ней свечи, а кто пожелает и совершать молебствия… Чтобы вы не думали, будто это я устраиваю из-за корыстных расчетов, заранее объявляю, что все молебствия я готов совершать безвозмездно. А по воскресным и праздничным дням буду отправлять перед этой иконой всенародное молебствие с чтением акафиста… Согласны, братия?

– Не знаем, как Марина, а для нас это будет еще лучше, – согласился народ.

Марина сначала было наотрез отказалась, заголосив по бабьему обыкновению:

– Ой, что хочет сделать со мной батюшка!.. Отнять материнское благословение… Что ж это такое?.. Перед чем я буду молиться за грешную душеньку Тараса?.. Не давайте меня в обиду, православные!

– Да пойми ты, неразумная! – стал уговаривать я ее, – узнает благочинный, совсем отберет икону, тогда ты никогда более не увидишь. А если я ее в церковь возьму – ты хоть по праздникам можешь перед ней молиться…

– Не посмеет ее взять у меня благочинный! Никому ее не дам, хоть сам архиерей сюда являйся, – продолжала кричать Марина.

– Ну, как знаешь, – сказал я, – но знай, что если так, я сегодня же дам знать о твоей иконе благочинному, чтобы мне не отвечать за попустительство…

Тут вмешался народ.

«Батюшка дело говорит! – зашумела толпа. – Нечего супротивничать. Снимайте икону и несите в церковь…»

И несмотря на новые крики жены Тараса, икона была водружена в церкви… По времени Марина с этим примирилась…

Между тем, несмотря на мое запрещение распространять слух об обновившейся иконе, слух об ней все-таки разнесся по окружности. В нашу церковь потянулся народ из ближних и дальних мест для поклонения святыне… Прослышал об этом благочинный и нагрянул в наше Суходолье.

– Что у вас такое творится, о. Стефан? – накинулся он на меня.

Я пожал плечами:

– Ничего особенного, о. Николай! Живем, как жили…

– Какая-то, якобы обновленная икона… стечение народа к ней на поклонение… А о. настоятель ни слова не доносит начальству…

– О чем? – спросил я. – Об какой-то якобы обновленной иконе, как вы говорите. Но ведь я при обновлении этой иконы не присутствовал и, следовательно, никакой обновленной иконы не знаю. Знаю чтимую икону Казанского явления Божией Матери, которую пожертвовала в нашу церковь прихожанка Марина Полещук.

– А про стечение к ней народа? – вспыхнул как порох благочинный.

– Что же об этом доносить? Что в этом особенного? Мало ли к каким чтимым святыням стекается народ на поклонение, веря в почивающую на них благодать Божию. Кому это, и чем мешает?

– Я не рассуждать с вами об этом, а отобрать вашу обновленную икону прибыл, – строго заявил благочинный.

– Отбирайте, – ответил я…

Были призваны староста и понятые, составлен акт дознания об обновлении иконы, протокол ее осмотра и затем благочинный, опечатав ее, увез с собой…

Узнавший о приезде благочинного и об отобрании им иконы народ заволновался.

«Всем селом пойдем в губернию выручать обновленную икону», – зашумел он…

Но хоть всем селом народ и не пошел, а ходоков к владыке отправил… И, конечно, ходоки возвратились без результата.

Тогда отправилась выручать материнское благословение Марина. Ушла она одна, не зная дороги, и добрела ли до губернского города, неизвестно. Но ходила она долго и вернулась такой, какой ты ее теперь видишь, худой, изможденной, преждевременно состарившейся и тронувшейся умом женщиной, – заключил свой рассказ о. Стефан. Меня она возненавидела, почему-то считая виновником, что ее материнское благословение забрали в кафедральный собор.

Ненавидят и всех вообще священников и постоянно грозится на них, при встрече, палкой…

Молю Бога, чтобы Он, Милосердный, просветлил ум бывшей лучшей нашей «сестрицы». Молюсь, чтобы и Тараса вразумил Господь, и верю: снизойдет к моим недостойным молитвам Господь, по слову Его непреложному: «по вере вашей будет вам».

V.

Прошло три года со времени обхода Суходолья с рождественской молитвой зятем о. Стефана. За это время о. Михаилу ни разу не пришлось навестить тестя, и в суете дел своего великорусского прихода он давно забыл о Марине. Но вот, однажды, о. Михаил получил радостное письмо от о. Стефана:

«А ведь вера-то моя в милость Божию оправдалась, Миша! Тарас Полещук, муж той Марины, о которой помнишь, я тебе рассказывал, вернулся к жене строго православным человеком… Хочешь знать, как это произошло?

На прошлой неделе была у нас в селе крестьянская сходка. Мужики по обыкновению кричали, шумели, переругивались между собой, сами не зная и не давая себе отчета, из-за чего шумят, о чем спорят…

И вот, в самый горячий момент, когда крестьяне в своих перебранках дошли, как говорится, до белого каления, толпу раздвинул и на середину ее круга выступил какой-то посторонний человек.

– Тише, народ крещеный, – крикнул он зычным голосом, чтобы все слышали. – Помолчите, я что-то хочу сказать.

Толпа обрадовалась случаю прекратить ни к чему не ведущие споры и перебранки и мгновенно затихла.

– А помните ли вы, люди добрые, Тараса Полещука, приймака деда Остапа, что чумачил в Крыму? – спросил чужой человек.

– Это штундиста? гадюку? что святые иконы в своей хате порубал да в печи сжег? – вновь зашумела толпа. – Помним! Как не помнить этого антихриста. Мы же его убить хотели и убили бы, если бы он куда-то не скрылся. Так что?

– Этот самый Тарас, эта гадюка здесь… Вот она… это я… Пришел я сюда, к вам, народ крещеный, покаяться в своем грехе, за который мне нет прощения от Бога, пока я не объявлю всенародно свой грех и не покаюсь в нем… Простите мне, люди добрые!

Тарас рухнулся на землю и стал ползать по ней, ловя и целуя ноги каждого.

– А если не можете простить, то убейте меня, как собаку или бешеного зверя какого, – рыдал он…

Толпу прошибли слезы. Вся прежняя злоба народа на штундиста мигом исчезла. Народ видел теперь перед собой только глубоко несчастного человека.

– Бог простит! Бог простит! – раздались возгласы. – Прости и ты нас, что мы имели на тебя злобу и хотели убить… Будет кланяться, идем к батюшке, пусть он разрешит тебя от греха и примет в святую церковь.

– Идем, – радостно и облегченно поднимаясь, – сказал Тарас.

Ты, Миша, конечно, понимаешь, как обрадовался я, когда явилась ко мне во двор толпа с Тарасом и рассказала о покаянии Полещука.

Не откладывая дела в долгий ящик, отправились мы в церковь, где я вновь принял всенародное покаяние Тараса в страшном грехе надругательства над святыми иконами.

– Покоя с тех пор я не знал, – обливался слезами бывший штундист, рассказывая про свою жизнь с того времени, как он, благодаря меня, успел скрыться от ярости сельчан. – Как Каин, или Святополк Окаянный, скитался без пристанища по белу свету, да трясся от страха, как самый страшный злодей… а все немцы проклятые, колонисты херсонские! Это они смутили меня своим штундовским учением…

– Ну, что было, то прошло, – успокоил я его, спеша присоединить его к святой православной Церкви. – Старайся вперед не свихнуться и загладить доброй жизнью свой грех тяжкий. Молись поусерднее Господу Богу, чтобы Он снял тяжесть с твоей души, и не ропщи, что тебе еще предстоит немалое испытание. За безумство твое оно тебе послано… Догадываешься, о чем я говорю?

– Нет, не знаю, что вы хотите сказать, батюшка, – бледнея едва выговорил Тарас.

– Разве ты дома еще не был?

– Не был, батюшка. Я, как пришел в село и узнал, что в расправе (сельской управе) сходка, направился туда. Очень хотелось поскорее снять с души свой грех.

– Про Марину, значит, ничего не знаешь?

– Умерла! – пошатнулся Полещук.

– Умереть еще не умерла, а почти что уж неживая для тебя и для мира – умом помешалась…

Полещук ни слова не говоря зашагал к выходу из церкви. Народ последовал за ним. Пошел и я…

Тарас спешил. Мы насилу за ним поспевали.

Войдя в свою усадьбу, Тарас не обратил внимания, что хата почти разрушилась, садок вырублен и двор зарос травой: Он стремился к Марине.

– Добрый день, Марина! – закричал он еще с порога. – Где ты тут? Это я, твой Тарас к тебе вернулся.

– Тише! – выскочили из хаты «сестрицы». – Не шумите, Тарас! Ваша Марина кончается. Не мешайте ее душеньке выходить из тела.

Тарас, оттолкнув их, вошел в хату. Я последовал за ним.

Марина лежала на лавке под образами. Впалая иссохшая грудь ее прерывисто вздымалась, руки ловили пространство, широко раскрытые глаза закатились и смотрели куда-то ввысь…

Вдруг, умирающая перевела взор на окружающих, вздрогнула и с необычайной при последних минутах жизни силой приподнялась.

– Это он, мой Тарас! – глухим, но еще достаточно слышным голосом произнесла она. – Спасибо Тебе, Пресвятая Троица, Матерь Пресвятая Богородица, что услышала мою просьбу – вернула мне моего Тараса… Тарас, милый, любимый, ты вновь со мною?..

Марина протянула руки к мужу и попыталась обнять его ими, но не могла. Силы ее оставили, и она упала на лавку… В груди ее поднялся клекот, прошумел и смолк… Последний вздох – длинный, тягучий вырвался из уст, и руки Марины упали к коленам, тело вытянулось, остекленевшие глаза вновь стали всматриваться ввысь, и в них застыло неизъяснимое счастье…

Тарас остался один – мыкать свое горе и искупать страшный грех… Для нашей церкви как раз в это время понадобился сторож, и Тарас упросил меня определить к этой должности его.

Священник Владимир Успенский

Таблица № 1. Ежедневные бюллетени

Приложенная в конце двенадцатой беседы таблица № 1 представляет недельную выписку из тетради ежедневных бюллетеней, заведенную автором у себя на пасеке. Выписка обнимает период времени между 6 и 12 апреля 1914 г., каковая дата и показана в крайней клеточке левого верхнего угла таблицы. Бюллетень заполнен курсивом; в нем все ясно, поэтому комментарии излишни.

Таблица № 2. Бланк пчеловодного журнала

Приложенный здесь бланк пчеловодного журнала представляет выписку из журнала автора за 1914 г. и относится к пню № 5-й. Бланк по таблице № 2 точно так же, как и в бюллетень, заполнен курсивом. Хотя и здесь все ясно, но для вящей пользы дела дадим некоторое пояснение.

Из бланка видно прежде всего, что пень № 5 – старик, ибо еще в 1910 году искусственным роем взят от №№ 6 и 17-го, но матка в нем сравнительно молодая; она работает всего лишь полтора сезона (с июня 1913 г.). Первая строчка журнала под датой 12/3 (12 марта) гласит, что пень № 5 весной 1914 г. выставлен 12 марта, и что его зимнее гнездо состояло из 10 рамок. Из пометок той же 1-й строчки нам видно, что семья облетелась оч. хорошо (на 4).

Вторая строчка под датой 13/3 (13 марта) гласит, что осмотр утра второго дня дал удовлетворительные результаты: леток чист, но между валяющимися трупами есть и трутни; однако вопрос: какого они (трутни) происхождения – местного или постороннего, т. е., вышли ли (не из № 5-го, или из какого-либо другого пня), – остается открытым. Вероятнее всего, что трутни убиты, как нежелательные гости вчерашнего дня, ибо здесь валяются не куколки трутней, а совершенно зрелые экземпляры, пню № 5 совершенно чуждые и, конечно, ненужные.

Третья строчка под датой 1/4 (1 апреля) нам говорит, что в этот день произведена была первая чистка и первый смотр и, нужно сказать, весьма запоздалый. Со дня выставки прошло ведь 19 дней. Что за причина такой поздней чистки и осмотра? Смотрим в бюллетене того же 1914 г. и причину находим: с 15 по 26 марта температура не поднималась выше 8° в тени, и только лишь 29 числа термометр показал 11°, с какового дня и начался пересмотр и чистка пней. Пока очередь дошла до № 5-го, было уже 1 апреля. Чистку пней с отъемным дном я произвел уже давно, но у № 5-го дно не отъемное, и потому чистка его приурочена ко дню первого осмотра. Осмотр № 5-го дал вполне благоприятные результаты; пень оказался благополучен, а подмору – всего лишь 1/8 фунта, – количество весьма ничтожное для сильной семьи. Сила пня, выраженная в журнале пятеркой⁹³, хорошо покрывала 9 рамок, из которых 3 были сплошь зачервлены, а на 4-й найден был только засев (+). Десятая рамка оказалась лишней и потому удалена из гнезда. Запасы меда обнаружены в достаточном количестве и выражены также пятеркой.

Осмотр 12/4 (12 апр.) обнаружил быстрое увеличение зачервленных рамок (5+) и уменьшение запасов (3), почему и дана была № 5-му, в виде подкормки, десятая рамка с распечатанным сотом.

Заметка под датой 17/4 (17 апр.) гласит, что матка червит образцово, с необыкновенной интенсивностью (7+): за пять дней прибавилось 2 рамки червы, почему гнездо пришлось увеличить еще на одну рамку (11). Кроме того, осмотр обнаружил появление свежих запасов (много напрыска); значит, приход пчелиного добра (меда) превысил расход.

Осмотр 1-го мая (1/5) обнаружил заметное увеличение силы (5+), запасов (5+), гнездовых рамок (13) и черви (10). Запасов оказалось настолько много, что одну рамку пришлось отдавать слабому пню № 21, а на ее место вставить пустую.

Осмотр 15 мая (15/5) обнаружил огромную силу (5+), большое количество запасов (5+), чрезмерное размножение червы (11) и увеличение гнезда (14). Сила оказалась настолько значительной, что явилась возможность взять у № 5-го 2 рамки червы и отдать их слабым №№ 2 и 15. На место взятых 2-х рамок вставлена одна с искусств. вощиной, от каковой диверсии червы осталось 9 рамок, а гнездо сокращено до 13, обозначенных в скобках.

Строка под датой 21/5 гласит, что в этот день взято у № 5-го на медогонку 5 рамок⁹⁴, и что пень снова усиливается (14 р. гнезда и 10 червы).

Третьего июня (3/6) опять взято на медогонку 5 рамок. Пень усилился (14 р. – 11 ч.) до возможности взять искусственный рой, каковая операция и произведена 5 июня (5/6). Взято для искусств. роя № 33 три рамки червы, с сидящей на них мухой. С этого числа прекращаются тщательные наблюдения за увеличением силы пня, ибо он дал что мог, и большего от него взять нельзя (в смысле ройбы, конечно). После отройки в пне № 5 осталось девять [12 (9)] рамок червы, на место же выбывших 3 р. вставлено 2 рамки искусственной вощины, от чего общее количество гнездовых рамок уменьшилось на 1 рамку [14 (13)].

13 июня взято на медогонку 3 рамки, 19-го – 4 р. и 26-го – 3 р. Осмотр 27 июня обнаружил заложенный маточник, каковой и уничтожен, как запоздалый и совершенно ненужный. 8-го августа (8/7) взяты на медогонку последние 6 рамок, а всего за лето 1914 года отфуговано их 26 штук, что, считая минимум по 4 ф. на рамку, даст в результате 2½ пуда меду. Вот сколько может дать в лето хорошая, сильная семья с прекрасной, плодовитой маткой.

10 августа (10/7) составлено зимнее гнездо из 10 рамок. Медовые запасы, считая от левой руки к правой, распределены на рамках в таком порядке: 0, 3½, 3, 3, 2½, 2, 2½, 3, 3, 0⁹⁵. Всего – 22½ фунта. Запасы первой и последней рамки, как весьма ничтожные, обозначены нолем; мухи, однако, на них сидело более, чем достаточно, и потому я их оставил пока в гнезде, но, если бы при следующем осмотре оказалось, что меда на крайних рамках уже совсем нет, и что муха ушла на внутренние рамки, их можно совсем убрать, а крайние, полевые пометки в журнале перечеркнуть. В зимнем гнезде № 5-го тогда останется всего 8 рамок, каковую цифру и поставим около 10 в скобках [10 (8)]. 22½ фунта запасов для зимовки пчел в хорошем омшанике вполне достаточно. Фунтов 10 пчелки съедят зимой, а 12½ ф. останется на весну.

Если бы у пасечника оказались весы, то перед постановкой пней в омшаник их следует взвесить, и вес записать в следующую строку пчелов. журнала под соответствующей датой⁹⁶. Пень, по выставке весной на пчельник, опять взвешивается, а результат взвешивания заносится в журнал весны следующего года, причем определяется и заносится в журнал и разность осеннего, и весеннего взвешивания. Разность покажет убыль запасов.

Бланк № 5-го, как видите, не использован 1914 годом, поэтому с весны 1915 г. мы будем на нем же продолжать заметки. Через два года службы пчеловодный журнал придет в такую ветхость, что сделается достоянием архива, уступив насиженное местечко своему достойному преемнику.

Примечание. Выше рассмотренные бланки таблиц № 1 и 2, я заказываю для себя в типографии редакции, но, если бы кто из читателей пожелал иметь их у себя, пусть заблаговременно снесется со мной письменно. То же следует сказать и относительно ульев (В–2 Т. 4); если бы кто пожелал их приобрести, как модель в натуральную величину. При заказе в мастерской за такой улей я плачу 7 руб. (с крышкой из оцинкованного железа) без доставки и пересылки, конечно, но, когда я их делал лично, мне они обходились по 4 руб. Заказ на ульи прошу прислать до 1 января 1915 г. по адресу: Киев, Фундуклеевская, № 53-б, кв. 4, диакону Г. Лисянскому. Само собой, разумеется, что ульи будут заказаны в специальной мастерской пчеловодных принадлежностей.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Теперь, когда каждый день приносит нам все новые и новые известия о славных подвигах и геройском мужестве нашей Кавказской армии, когда наши мысли вслед за храбрыми русскими витязями носятся по горам, долинам и ущельям Закавказья, невольно вспоминается мне одна из многочисленных таких долин, пустынная, таинственная и забытая.

В 190* году, в одно из своих путешествий по Кавказу, после многих дней скитания по горам южной Грузии, утомленные полудневной ходьбой, мы спустились с небольшого перевала в расстилавшуюся внизу цветущую долину. Окаймленная с двух сторон рядами красивых гор, она длинной лентой извивалась среди скал и терялась где-то вдали за поворотом. Царившая здесь тишина нарушалась лишь журчанием горного ручейка, который, пенясь стремился по камням и обрывам куда-то к неведомой цели. Ни дыхания ветерка, ни голоса птицы или человека здесь не было слышно. А между тем, когда-то, в давно минувшие времена, жизнь била здесь ключом.

Мы спустились на дно долины и вступили в рощу из старых и величественных деревьев. Местами встречались полянки, покрытые роскошной травой и какими-то незнакомыми нам благоухающими цветками. Казалось, что нога случайного путешественника едва ли ступала когда по этим роскошным коврам девственной природы. Я ни за что бы не поверил, если бы мне кто-либо сказал, что на этом месте был цветущий город. Но здесь остались немые свидетели былого. Сквозь чащу деревьев мы неожиданно заметили какие-то развалины и направились к ним. Это были остатки христианского храма. Сложенные из горного камня стены глубоко ушли в землю. Своды еще сохранились, но местами уже начали проваливаться. Над входом в храм была небольшая башенка, заменявшая колокольню, тоже наполовину разрушенная. Все, что люди могли похитить, а время и непогода уничтожить, здесь отсутствовало. Один только небольшой почерневший колокол висел в полуразвалившейся башне. Мне захотелось услыхать его звон, и я уже протянул было к нему руку, но старик грузин, наш проводник, остановил меня. «Этот колокол, – сказал он, – принадлежит умершим, и живые не должны к нему прикасаться». Когда мы вышли из храма, проводник показал нам несколько каменных надгробных плит с едва заметными остатками каких-то надписей. Облокотившись на свою длинную палку, он задумчиво и серьезно смотрел несколько секунд на одну такую плиту. Нам не хотелось прерывать его сосредоточенного молчания и царившей здесь священной таинственной тишины. Как бы в ответ на наш безмолвный вопрос, старик, не отрывая глаз от плиты, начал свой бесхитростный рассказ, слышанный им от отцов и дедов. В нескольких словах он сообщил нам, что много-много лет тому назад, когда Грузия имела еще своих славных царей, в этой долине был расположен большой и богатый город. Но вот пришли из-за гор варвары-турки, город разрушили и сожгли, стариков и мужчин умертвили, а женщин и детей вместе с награбленным добром увели к себе в далекие и неведомые края. Новые жители боялись селиться на этом злосчастном месте, и город таким образом исчез с лица земли. Несколько столетий прошло с тех пор, самое название города позабылось, но и теперь еще, – продолжал рассказчик, – души убитых здесь христиан собираются иногда в полуразрушенную церковь для молитвы. Тогда бывают слышны среди ночной тишины медленные удары колокола, и в древнем храме обитателями гробов совершается Божественная служба.

Когда старик окончил свой рассказ, я еще раз взглянул на покрытые местами зеленым мхом развалины, и мне невольно представилась другая картина: где теперь растут высокие многолетние деревья, там были улицы, площади и дома. Люди здесь жили, трудились, страдали, надеялись, любили. Св. Крест ярко сиял над куполом красивого храма, являясь символом и показателем направления здешней жизни и культуры. Мне даже казалось, что сердцем я слышу торжественные церковные песнопения, раздававшиеся когда-то под сводами этого храма. Но еще мгновение, и благодатные звуки молитвы в моих мечтах сменились воплями и стонами убиваемых беззащитных жителей исчезнувшего города. Смертоносным ураганом обрушились озверевшие турки на этот уголок цветущей жизни. Улицы залиты христианской кровью; всюду валяются трупы убитых и тела умирающих. Совершив свой варварский набег, грабители предоставляют огню докончить начатое ими дело и под зловещий хохот пирующей здесь смерти мчатся дальше на новый кровавый пир!..

С грустью покинули мы эту печальную долину, где не терпящая аномалий природа постаралась зеленым покровом и цветами прикрыть следы жестокости человеческой. А сколько таких долин скрыто в горах седого Кавказа! Сколько этих развалин можно встретить там, где хоть раз побывали орды турок! Мне вспоминаются величественные соборы Гелатской лавры и Мцхета, носящие и до сих пор следы опустошений. Художественные фресковые изображения святых поруганы: почти у всех изображений турецкими кинжалами выколоты глаза. Нельзя без содрогания и глубокого возмущения смотреть на это издевательство над святынями православной страны. А сколько мучений и ужасов пережили те христиане, которые молились в этих храмах!.. Да, то было давно, очень давно, но с тех пор турки не изменились. Православные христианские святыни и до сих пор ими оскверняются. Кровь беззащитных стариков, женщин и детей продолжает обагрять землю под владычеством турок, и стоны этих невинных мучеников, не прекращавшиеся много столетий, достигли неба. Час возмездия наступает. По воле Божией, руководящей судьбами и жизнью народов, воинство православной Руси, через ледяные вершины, пропасти и бурные потоки водопадов, неудержимой лавиной, не знающей преград, движется вперед, водружая в стране рабства знамя братской любви, свободы и справедливости. И чудится, что сквозь отдаленный рокот пушек, гул выстрелов и могучего победного русского «ура!», в забытой пустынной долине раздаются медленные, но торжествующие, удары колокола, поднимающие мертвых из гробов; и из полуразрушенного храма несется к небу молитва благодарности, молитва за храбрых Сынов России, за славных Освободителей!

В. Садовничий

Во дни войны интересно и поучительно выслушать суждения о войне и военном звании наших авторитетов церковных – Иннокентия, архиеп. Херсонского и Филарета, митроп. Московского.

Если в каком, то в военном состоянии, – говорит арх. Иннокентий, может приходить иным на мысль, не слишком ли оно далеко от звания христианина? Не противно ли духу любви христианской едва не всю жизнь посвящать на упражнение себя в искусстве отнимать жизнь у подобных себе людей? Совместен ли крест Христов с мечом войны? Такая мысль может тревожить душу, ослаблять усердие к своему званию, заставлять завидовать другим родам жизни, доводить до уныния, и даже отчаяния духовного. Да будет же известно всем и каждому, что подобная мысль есть самая неосновательная.

Звание воина, если смотреть на него поверхностно, точно может показаться не сродным христианину. Этот шум оружия, этот грозный вид брани даже среди мира, этот ряд движений, целью коих искусство отнимать жизнь у людей, нам подобных, – все это таково, что друг человечества не может не желать, чтобы скорее пришло то блаженное время, когда, по предречению Пророка, все раскуют мечи на орала и копия свои на серпы, и не навыкнут к тому ратовати (Ис.2:4). Но доколе не водворятся на земле правда и истина, доколе останутся не только люди, но и целые царства, имеющие нужду в том, чтобы к долгу и справедливости принуждали их силой, дотоле, очевидно, необходимы вооруженные защитники Церкви и Отечества. Посему-то Сам Бог мира и любви не только позволил, но и повелевал некогда избранному Им народу израильскому исходить на брань против врагов; Сам даже исходил невидимо силой в его воинствах и благоволил именовать себя Богом браней. И что говорить о земле? – На самом небе, после того, как мятежный архангел возмутил покой его, на самом небе открылась нужда ополчиться и ратовать: сонмы Ангелов образовали из себя сонмы воинств, вследствие чего, Архистратиг их – Михаил изображается постоянно во всеоружии воина.

После сего думать, что звание воинское противно в чем-либо званию христианина, значит не знать того, что говорит о нем Слово Божие, что происходило некогда между Ангелами на самом небе. Об одном надобно думать, чтобы носить звание по-христиански, а не по-язычески. Иоанн Креститель давно указал к этому средство. Когда между множеством приходящих к нему для крещения явились и воины с вопросом: что им делать? Чем засвидетельствовать истину своего покаяния? Он не сказал им: оставьте свое звание, сложите с себя оружие; а что сказал? Никого же обидите, не оклеветайте, и довольны будете оброки вашими (Лк.3:14). Кто исполняет сию заповедь, не делает обиды и притеснения, к чему среди брани и сражений столько случаев, – кто с терпением переносит лишения и тягости, коим так много и так часто подвержено бывает состояние воина, тот может быть уверен, что труды и подвиги его, необходимые для отечества земного, не будут оставлены без внимания и в отечестве небесном.

С другой стороны, звание воина по самому существу своему весьма близко к самой высокой степени совершенства христианского. Ибо, в чем состоит это совершенство? Не в том ли, чтобы не любить ничего, паче Бога, чтобы не прилепляться сердцем ни к чему в миру и быть выше всего, чтобы для вечности и спасения уметь оставить в случае нужды все самое любезное, как то: отца и мать, жену и детей, все радости жизни и самую жизнь? Но пересмотрите все состояния мирские, и увидите, что ни одно из них не требует подобных жертв; звание воина, напротив, из них именно и состоит. Посему, звание это сходится в сем отношении с состоянием самого строгого подвижничества христианского, и постоянно напоминает собой о временах древних, когда христиане приносили в жертву своей вере все, самую жизнь. Не должно ли все это радовать и утешать воинов? Ибо, о чем же человеку радоваться более на земле, как не о том, что к нему близко небо, что в нем и его жизни исполняются требования Евангелия, что он идет тем драгоценным путем, который по уверению Спасителя ведет прямо к царствию? Пока находящиеся в других состояниях успеют вступить на этот путь, воины уже поставлены в нем десницей Божией; пока другие достигнут возможности отказаться добровольно от привязанности к миру и его благам, с них иго сих привязанностей снято рукой самого Промысла. После сего им остается только благоразумно пользоваться духовными преимуществами своего звания и проходить его так, чтобы не погубить мзды своей. Им надобно прилежно смотреть и блюсти, чтобы не погубить венца за труды свои. Апостол Христов не напрасно сказал: аще и подвизается кто, не венчается, аще незаконно подвизатися будет (2Тим.2:5).

Спросите: что значит подвизаться законно. – Значит, переносить труды и лишения без ропота, исправлять дела своего знания без лжи и неправды, воодушевляясь при сем не столько чаянием наград земных и отличий временных, сколько упованием венца небесного. – Подвизаться законно – значит уметь отражать не одних врагов отечества, видимых, но и врагов своего спасения, невидимых, кои суть наши злые пожелания и страсти; значит – среди всех, самых тяжких положений жизни, хранить в сердце веру в Царя небесного и верность Царю земному, послушание к начальникам и любовь ко всем, значит быть кротким, воздержным, богобоязненным и трудолюбивым. Без сего все труды и подвиги примут, может быть, некую малую награду на земле, но не помянутся на небе, не помянутся потому, что мы среди их сами взирали на одну землю и не памятовали о небе.

***

«Бог любит добродушный мир, – говорит святитель Московский Филарет, – и Бог же благословляет праведную войну». На земле всегда есть немирные люди, посему нельзя наслаждаться миром без помощи военной. Для охранения мира необходимо, чтобы победитель не дозволял заржаветь своему оружию. Господь Бог мира и любви, нарицающий Себя Господом воинств, научает руки верных Своих на ополчение и персты их на брань (Пс.14:31). Он благословил оружие кроткого Авраама, который воевал за освобождение из плена своего племянника Лота, Он повелел народу Своему завоевать землю обетованную. Он помогал и кроткому Давиду на иноплеменников. Верой в Него не только древние святые мужи, но и наши предки, наши Цари, наши христолюбивые воины-братья побеждали целые царства, защищали святую веру, полагали свои души за Церковь Божию, за братий, за отечество… Так высоко звание воинское! – Так всегда и смотрел на него православный русский человек. Военная служба, по его убеждению, есть величайший подвиг любви к ближнему, прямое исполнение заповеди Христовой: больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя (Ин.15:13). И первый подвижник на поле брани, первейший воин и воевода христолюбивого воинства есть Благочестивейший Государь наш православный, Самодержец Всероссийский. Значит, кто служит верой и правдой Царю и Отечеству, кто свято хранит клятву, данную пред Богом при вступлении в звание воинское, тот не людям служит, а Богу Самому, исполняет Его святую заповедь; он готов всегда положить душу за братий своих, за Церковь святую, за Царя-Отца и отечество, и эта служба послужит ему самому во спасение его души. Вот почему бывали случаи, что иной, находясь в великой скорби, и желая привлечь на себя милость Божию, давал обещание идти в военную службу, подобно тому, как дают обещание идти в монастырь, или совершать другой какой-либо подвиг, Богу угодный, и Бог видимо принимал от него этот обет, избавлял его от скорбей, и благословлял Своею милостью. (Орлов. Епарх. Вед.).

Россия – страна преимущественно земледельческая; ее материальное благосостояние целиком зиждется на сельском хозяйстве. Нарушение его планомерности отражается губительным образом на всей стране.

Вот почему взоры всех деятелей и «людей сельских» в настоящие, так сказать, священные минуты обращены с момента военных действий в сторону деревенского хозяйства.

В наших селах остались жены «запасных» солдат, старики – их отцы, и детки; помочь им разобраться в сельскохозяйственной и домашней «неразберихе» стала одной из очередных задач русского общества; разразившееся тяжкое бедствие не только разрушает благополучие тысяч семейств: оно потрясает, кажется, весь хозяйственный быт «деревни».

Забота о распределении пособий «солдаткам» возложена на земские учреждения, казна же возмещает им этот не местный, а общегосударственный расход. Таким образом, наши сельские обывательницы-солдатки до тех пор будут получать с детьми «спасобие» (как они выражаются), пока не кончится война с тевтонами.

И вот, теперь, благодаря близкой связи и единодушию общества с русской «деревней», открывается возможность для «людей сельских» – наших прихожан направить свою заботливость на святое дело помощи. Казенный паек вполне, как это кажется, удовлетворителен для деревенской обывательницы – жены запасного: три рубля на солдатку или ребенка 5 лет и 1 р. 50 коп. на ребенка моложе пяти лет.

В уездных же городах, где тоже проживают «казенные» крестьяне-хлебосейцы, где за все теперь приходится платить (не говоря уже о городских сборах – «повинностях» и налогах) дорого, мало, конечно, и шести рублей на месяц, ибо на двадцать копеек в день, с дровами и «светом» (и вода купленная) вряд ли просодержишься…

К сожалению, и у нас в «глухих» сельских приходах 5 рублей, эта общая норма, и не охватывает всех нуждающихся в пособии, и не удовлетворяет всех индивидуальных или районных «случаев» острой нужды солдатских домов (есть категории семейств солдатских, которые кажется не предусмотрены узаконениями).

Вот, семьи воинов, отбывающих в настоящее время очередную воинскую повинность. В обычное время они не пользуются никаким пособием, потому что к такому порядку привыкли. Но теперь, отбывающий повинность несет ту же «боевую» службу, как и запасный, проливает свою кровь, имеет основание беспокоиться и за «присных» своих.

И в самом деле, в мирное время, когда отбывающий повинность находится в казарме – в учебной команде, семья может легче «перебиться», потому что сельскохозяйственные дела и домашние «хлопоты» идут своим чередом: родные, друзья-кумовья все помогут, где на гумне, где в поле, а заготовление одежды и покупка теплого платья и обуви незатруднительно.

Многие солдатки – деревенские прихожанки не получают пособия: мужей их, работающих в сибирских шахтах и на Амурской жел. дороге, «угнали» на войну недавно, и регистрация первых не вошла в ту пору в список волостных бумаг. Нужно теперь женам запасных подавать о сем просьбы, с «удостоверениями» сельских властей, с приложением «солдатских писем», да, когда еще волост. писаря об этом представят свои рапорты. Время идет, идет и у них нужда, и скорби, а, может быть, они «голодуют», так как недород хлебов коснулся многих епархий.

Вторая категория солдатских семей – это все те, для которых война, как «бедствие», совпала с крупным расстройством хозяйства. И в данном случае, опять-таки, кроме индивидуальных «случаев» приходских «несчастий»: пожара, болезни и смерти членов семьи, падежа скота и т. п., есть целая категория солдатских семей, у которых снято «хлебушка» только-что обсемениться, а из яровины «взяли» только семена одни. Им труднее, «тяжелее», чем когда-либо, ибо, во-первых, кормильцев-мужей, отцов и братьев нет на месте, а, во-вторых, все стало дорого, подвоз хлеба слабый, а, в-третьих, приходская благотворительность (волостные попечительства, церковные попечительные советы) направлена почти исключительно на жертвы войны (на Красный Крест, на передовые позиции).

Еще мы находим обойденных из солдатских семей – это внебрачные дети. И то правда – это вопрос, как нам думается, скорее городской, чем деревенской жизни, потому что в приходах сельских прочные внебрачные связи редки. В городах есть такие семьи, им «не хватает» только метрического (из Дух. Консистории) свидетельства, чтобы иметь право на паек-пособие; «прижилых» детишек (незаконнорожденных) некогда было в момент мобилизации узаконить, а между тем, семья кормилась, жила тем, кто ушел на защиту родины. Общество должно, кажется, признать и за этой фактической семьей право на пособие.

В настоящее время идет процесс образования благотворительных организаций, имеющих целью помочь национальной обороне, идет выяснение нужд и составление планов действия. И пусть каждый уголок епархии работает сам по себе, пусть каждое волостное или приходское попечительства делают на помощь солдатским домам свое дело – единение совершится скоро в силу вещей. Уже вся Россия слилась в одном общем порыве, все деревни, села, города объединились в минуты грозной от тевтонов опасности, и все это произошло чисто стихийно, без всякого предварительного обсуждения, без «раздумья» и колебаний (к которым так склонен русский человек). И вот, при таком единодушии, а вместе с тем настоятельности и, в то же время, элементарности поставленной задачи помощи солдаткам и их присным, многое сделать легче, чем прежде. Пусть начнут удовлетворять неотложные потребности, потом дойдет очередь и до более отдаленных. Важно, кажется, заложить начало, важен практический опыт; нужно пользоваться теми организациями, какие уже есть, предоставив времени кристаллизировать новые, сцементировать на общей работе.

Покамест члены волостных и приходских попечительств и церковных попечительных советов уясняют сейчас же степень и форму нужды солдатских домов. Пока, впрочем, у них есть хлеб, есть те или другие заработки; но скоро наступят крещенские холода, заработки (для подростков солдатских) сократятся, нужды и заботы почувствуются острее, сказать хотя бы про корма или дрова, которые чуть ли не с каждой неделей дорожают.

Долг требует заканчивать эту предварительную работу, чтобы быть завтра готовыми приступить уже к действительной помощи. В военное время вопросы должны решаться моментально; самый лучший план никуда не годится, если на обсуждение его нужно полгода времени. Приходится сразу осуществлять то, что нужно сегодня: довлеет дневи злоба его… Таким образом, первая задача сделать то, что требуется для успеха войны, для поддержания духа народа, все это сделать вовремя; необходимо потребности угадывать вперед: «дорого яичко в Христов день».

И надо ли в священные эти минуты призывать к помощи, к жертве, говорить о долге, христианском милосердии, возбуждать добрые чувства трогательными живыми образами и неотразимыми доводами?

Кажется, нет… Все слова сказаны и все чары художественной фантазии, вся мощь изощреннейшего ума не могут дать больше того, что дает простое напоминание об общем горе сел и городов. И копейка нищего, и рубль труженика, и сотня богача сольются в одном потоке сочувствия к детям наших чудо-богатырей, иные из них давно уже легли костями на поле брани. Все деревни, села, бесчисленное море людских сердец, наполняющих Русь, объединятся в одном помысле, в одном святом деле.

И эти жертвы, и приношения будут, надо полагать, утешением для безответных и безропотных жертв борьбы, которые неудержимым и увеличивающимся потоком стекаются теперь с обагренных кровью полей борьбы, смерти и воскресения.

Свящ. Н. Н.

(По записи священника Иоанна Москалева)

Не всем понятно, какая, и от кого приносится жертва на св. литургии, почему так разно и толкуют слова евхаристийного канона: «милость мира, жертву хваления».

Единственная жертва, которая угодна Богу, указана еще св. пророком Давидом: «жертва Богу – дух сокрушен». И доселе эта жертва и в Новом Завете остается той же. Великий образец такой жертвы указал Господь Спаситель, когда предал Себя в полное послушание Богу Отцу. Поэтому правильнее сказать нужно так, что мы не приносим жертву, а приобщимся к жертве Христовой, т. е. Господь постольку вселяется в нас, поскольку дух наш приносится Ему. Слово «милость» равнозначаще слову помазанность или «благодать»; милость мира обозначает как бы благодатную умиротворенность души (тоже «дух сокрушен»). Слова «жертва хваления» – подразумевают как бы три степени молитвенной жертвы человека. Первая, низшая степень, это жертва раскаявшегося сердца, – жертва покаяния; вторая ступень – это молитва, как неотступная просьба у Господа Его милостей; и третья ступень: равноангельное славословие Господа: «жертва хваления».

Выражение: «Господь спас нас от греха, проклятия и смерти» нужно понимать и настойчиво толковать учащимся деткам только в том смысле, что Он дал нам лишь возможность спасаться, очищаться. Господь «спас от греха» значит, что Он дал нам возможность получать благодать Св. Духа, чтобы мы могли победить грех. Слово «проклятие» – значит отчуждение от Бога; а Господь через Свое вочеловечение воссоединил нас с Богом Отцом, снова «привел нас ко Отцу». Смерть Иисуса Христа спасает тем, что дает силы человеку предпочесть смерть с Ним, Возлюбленнейшим Спасителем (как иногда дети готовы бывают лучше умереть с любимой матерью, чем жить без нее), чем жить без Него во грехах. Но кроме того, Господь спас нас от смерти, уверив нас в вечной жизни после телесной смерти.

***

Смертным грехом нужно считать не семь-десять известных грехов, а вообще любимый человеком грех. Как пример этого, – рассказ в одном житии о том, как один человек, переплывая реку и имея в руке золотую монету, начал тонуть и, не послушав предупреждения бывших на берегу людей бросить монету, с ней и пошел на дно реки. Малая монета погубила целую жизнь; так и всякий малый грех может сделаться смертным.

***

Взгляд отцов Церкви на совершенное Спасителем искупление рода человеческого неодинаково. Это вполне понятно, если иметь в виду разнообразие духовной жизни святых отцов. Иначе и быть не может: человеческая природа слишком ограничена, чтобы истину Божию переживать всесторонне и владеть ею всецело. При таковом разнообразии в проявлениях духовной жизни, у каждого из св. отцов невольно составлялось его собственное представление о спасении. Для святых отцов спасение это была их жизнь в Боге. Этой жизни они достигали различными путями; и эти пути и описывали. Поэтому в учении об искуплении каждый из св. отцов смотрит с своей стороны, сообразно с особенностями своей духовной жизни.

Одни из св. отцов – аскеты, проводившие всю жизнь в борьбе с грехами и страстями, понимали искупление, как уничтожение власти диавола над человеком и жизнь его во Христе; по их учению, оно началось при сошествии Спасителя на землю, больше выразилось при страданиях и особенно смерти Его на кресте: все душевное настроение святых отцов аскетов заключалось в покаянном плаче пред крестом Христовым. Св. отцы толкователи священного писания наиболее оттеняли в христианском учении то, что Христос есть истина, а христианство – учение о всесовершеннейшей истине, опирающееся на воскресение Христово, как торжество ее.

Святые отцы-святители, пастыри Церкви, свое учение о спасении основывали главным образом на словах Спасителя: «Я – лоза, вы – ветви» и о Церкви учили, как о теле Христовом, причем всю жизнь Иисуса Христа они считали единым неразрывным подвигом, подъятым во спасение людей, а все страдания Христовы они считали за высшее проявление любви Божией к человеку. Выразители последнего учения, св. отцы Амвросий Медиоланский, отчасти, и Иоанн Златоуст говорили, что все люди должны привиться к Иисусу Христу и получить от Него как бы новые соки благодатной жизни.

Искупление рода человеческого завершено в день св. Пятидесятницы, когда Господь послал нам Духа Святого, нас возродившего к новой жизни.

***

Искупление – это пришествие на землю Господа, это историческое событие, раз бывшее и не повторяемое. Спасение же – это восприятие в себя Святого Духа, ниспосланного Господом.

Нельзя представлять искупление, как жертвоприношение, как это подробно выясняет св. Григорий Богослов, считая жертву Иисуса Христа как выкуп из плена диавола оскорбительной, а для Бога Отца кровь Его Сына не может быть приятна, так как Он не принял даже крови Исаака, заменив его овном.

Искупление, совершенное Господом, не может изменить жизни человека без участия последнего; подмена одного человека другим также невозможна, и потому слова: «Христос пострадал за грехи мира» нуждаются в толковании; точнее нужно сказать: пострадал, вследствие греха; и жертва Спасителя – жертва любви Божией человечеству. Это первый догмат христианства, и в нем тесно сплетены все остальные догматы. Об этом говорится и в книге «Премудрости Соломона»: «Если мы и согрешаем, мы Твои, признающие власть Твою; но мы не будем грешить, зная, что мы признаны Твоими» (Прем.15:2).

Мысль о проклятии Богом человека противоречит всем представлениям человека о Боге и всей психологии спасения. Только вера в безмерную любовь Божию располагает человека к доброй жизни; это можно видеть на исповеди, когда беспросветное уныние и отчаяние грешника по исповедании в грехах только и оставляют его тогда, когда он почувствует любовь и милосердие Божие к себе.

Понятию любви Божией не противоречит понятие о Божией правде: нельзя представлять себе, что Господь руководится по отношению к людям с одной стороны любовью, а с другой – правдой. Это человекообразное представление о Боге совершенно ошибочно. Бог неизменяем, и правда Божия есть по существу своему неизменяемость любви Божией (латинское слово aequitas прекрасно выражает эту мысль, обозначая равенство – неизменяемость, правда). Эта правда Божия вполне отвечает тому, созданному Богом нравственному закону, по которому блаженство человека заключается в его свободном устремлении к добру, и любви к этому добру, которая доводит человека до Бога, блаженствующего в Своей любви. Любовь Божия иногда проявляется и в страданиях людей. Так даже всемирный потоп есть дело промышления Божия о людях, спасение взрослых и особенно детей от конечного развращения. В том же смысле было и наказание жителей городов Содома и Гоморры, где наказание (от славянского слова, означающего – наставление) было не отмщением, а вразумлением. Слова: «Бог отмщения» нужно понимать так: у Бога суд всякого греха, а не у человека; слова: «ненависть Божия» обозначают отрицание Богом всякого греха, невозможность для Бога примириться со грехом.

***

По мысли св. Библии самое тяжкое наказание заключается для человека не в явлении гнева Божия, а в полном забвении Божием грешника. У пророка Иеремии читаем: «за то, что вы говорите: «бремя от Господа», тогда как Я послал сказать вам: не говорите: «бремя от Господа», – за то вот Я забуду вас вовсе и оставляю вас, и город сей, который Я дал вам и отцам вашим, отвергну от лица Моего» (Иер.23:38–39).

Таким образом, самая мысль Божия о человеке, хотя и в его «гневе», есть уже Его милость к человеку; об искуплении Иисусом Христом человечества, как проявлении любви Божией к нему, учит и св. апостол Павел, когда говорит в послании к Римлянам: «Посему тем более ныне, будучи оправданы кровью Его, спасаемся Им от гнева. Ибо, если, будучи врагами, мы примирились с Богом смертью Сына Его, то тем более, примирившись, спасаемся жизнью Его» (Рим.5:10–11). В этих словах три слова непонятны: 1) вражда, 2) примирение и 3) спасение. Спасение обозначает не избавление от внешних опасностей, а победу над злом. Пророк Исаия употребляет слово спасение равнозначащим правде, как говорит: «небеса исчезнут, как дым, и земля обветшает, как одежда, и жители ее также вымрут, а Мое спасение пребудет вечным, и правда Моя не престанет» (Ис.51:6), и в смысле приобщения к правде Божией и вечному блаженству: «Израиль же будет спасен спасением вечным в Господе» (Ис.45:17); «Он облек меня в ризы спасения, одеждою правды одел меня» (Ис.61:10); «И Он возложил на Себя правду, как броню, и шлем спасения – на главу Свою» (Ис.59:17). Из этих слов ясно, что спасение – это не только удаление от греха, а именно приобщение к царству благодати, блаженство.

Примирение человеку с Богом – приобщение человека к миру Божию; ранее человек был во грехе, во зле, как бы во вражде с Богом, а получив чрез Господа благодать любви и мира, – человек носит в душе свой мир, примирение. – Параллельно с этим и оправдание обозначает приобщение человека правде Божией. Оправдание есть очищение нравственное. И примирение, и оправдание суть дары благодати Божией. Любовь Божию нужно видеть во всех явлениях жизни людей, даже и в страданиях. Во всей же полноте эта тайна любви Божией раскроется только на небе. На вопрос апостолов, увидевших слепого от рождения: кто виноват – он, или родители его, что родился слепым? Господь дал такой ответ: «не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии» (Ин.9:3). Этот ответ Спасителя мы должны всегда помнить, как руководство при объяснении явлений мировой жизни, на которые нет ответа в Слове Божием, и которые трудно обнять человеческим разумом. (Уфим. Е. Вед.).

Жизнь о. Трофима Лебедева протекала тихо, мирно, подобно молчаливой речке, скромно текущей среди густых ив. Да и зачем, в самом деле, было волноваться, когда скоро восемьдесят годов стукнет, а там и смерть? Жил он только вдвоем с женой, такой же старенькой, как и сам он. Ни о чем они не мечтали, ничего не требовали. Они жили лишь прошедшим, вспоминая давно минувшие счастливые годы, когда были свежи, юны, здоровы, а не такие сморщенные, согнутые, как теперь. Если и грустили серьезно о чем – так только об отсутствии детей. Последних у них никогда не было. Впрочем, и эта грусть посещала их раньше, назад тому лет двадцать-тридцать. С течением времени все сгладилось, стушевалось. Перед фактом ничего более не оставалось, как безмолвно покориться. Этих двух старичков очень уважало все соседнее духовенство. Старая матушка любила принять, угостить. Для нее был всегда большой праздник – приезд какого-нибудь духовного лица.

О. Трофиму благочинный как-то раз заметил:

– Почему вы не почислитесь в заштат? Ведь вы достаточно поработали на своем веку для Христа. Вполне достойно и праведно и отдохнуть.

– От этого, о. благочинный, увольте, – отвечал тот, – силы еще есть, служить могу, требы правлю неукоснительно. Для чего же я валяться-то буду на боку? Нет, хочу я, чтобы и смерть застала меня на посту, как солдата. Пусть Господь там даст мне отдых, а здесь надо еще поработать.

После такой категорической фразы, благочинный более не заикался о. Трофиму о покое. Прихожане очень любили своего старого пастыря и старались его ничем не обижать, не оскорблять.

Но обида пришла о. Трофиму с другой стороны, с какой он и не ожидал.

Однажды он получил через благочинного бумагу, в которой говорилось, что за пятидесятилетнюю беспорочную службу в священном сане его представили к ордену Владимира четвертой степени, и что для получения этого ордена он должен выслать пятьдесят рублей.

О. Трофима как громом поразило. Даже затряслись руки и ноги.

– Старуха, а старуха, где ты? – страшно заволновался он.

Старушка, услышав зов, быстро прибежала.

– Что с тобой? Не болен ли ты? – вскричала она.

– Нет, не то. А вот беда на нас свалилась.

Матушка даже побледнела и перекрестилась.

– Господь с тобой, да говори толком: в чем дело-то… Может быть, большой беды и нет.

– Ох, есть, есть. И немалая. Пятьдесят рублей с нас требуют. Выслать их должны.

– Кто требует? Кому они нужны? Зачем?..

– А вот в чем дело. Я служу более пятидесяти лет иереем. Верно?

– Пятьдесят два даже.

– Так, так. А за пятидесятилетнюю службу дают орден Владимира четвертой степени. Поняла?

– Ну, ну? Что же дальше?

– А то и дальше, что мне орден вышел, да только за него требуют вперед пятьдесят рублей.

– Пятьдесят рублей? – всплеснула руками старушка, – да что это голубчик за наказанье! Дают награду, да за нее же еще и денежки подай! Да слыхано ли это? Верно ли ты понял? Может, что-нибудь не так?..

– Вот, читай сама. Грамотная ведь.

Он протянул ей консисторский указ.

Старушка засуетилась, побежала за очками, отыскала их и принялась за чтение. Но смысл указа был ясен и понятен. Не было ни малейшего сомнения в том, что им придется лишиться пятидесяти рублей.

– Да ведь это не награда, а напасть! – вскричала она, бросая бумагу. – Если желают наградить человека за службу, то и вышли орден-то даром. За денежки все можно купить. Ишь, право, чем обрадовать захотели...

Старушка пришла в сильное волнение. О. Трофим вполне разделял ее настроение. Он шагал по комнате, размахивал руками и возбужденно говорил:

– Какая тут награда, когда за нее надо платить целые полсотни! А пятьдесят рублей для нас деньги ой какие большие. На дороге они не валяются. Это для городского протоиерея пустяки, а для нас – почтенная сумма. Иди-ка, выслужи ее здесь, в глуши, когда за целый месяц иногда доходу получишь пятерку. Экая оказия, право. И как делу помочь, положительно не знаю.

Супруги были сбиты с толку, огорчены.

– Пятьдесят рублей! – твердил о. Трофим, – только легко сказать. Для нашего брата, сельского иерея – это целый капитал.

– Но как начальство узнало, что ты пятьдесят лет священствуешь? Не благочинный ли донес?

– Кроме его некому. Э, теперь вспоминаю. Действительно, с год тому назад он как-то говорил мне: «Владимира вам повесить надо». Я тогда в шутку принял. А он и на самом деле представил меня к награде.

– Но ведь должен же был он спросить тебя!

О. Трофим энергично махнул рукой.

– Что хочет начальство, то и делает. А, однако, дело дрянь. Надо что-нибудь придумать. С консисторией шутки плохи.

– С благочинным бы посоветовался.

– Посоветоваться? Мм… Конечно, не мешает. И правда: он меня подвел – пусть он и поправляет беду. Это ты верно посоветовала. Добре… а пятьдесят рублей сразу не отдам… жалко. Награды я не просил… Этакая напасть…

О. Трофим на другой же день отправился к благочинному, который жил верстах в двадцати.

Благочинный был добродушный иерей, лет около пятидесяти, негордый, общительный. Его все любили, хотя он был порой и строг.

– Приехал батюшка из Верхоглядского, – доложила ему прислуга, когда он сидел за целым ворохом разных бумаг.

– А, отец Трофим. Отлично. Где же он?

– Приворачивает еще лошадь.

Благочинный бросил перо и поспешил гостю на встречу.

– Здравствуйте, отец Трофим. В кои-то века собрались ко мне. Милости прошу.

Он облобызался с гостем и провел его в кабинет, приказав кухарке поставить самовар.

– Жены дома нет. Хозяйничаю один. Ну, позвольте вас искренно, глубоко поздравить с наградой. Награда редкая. Во всем моем благочинии вы один, да и в губернии немного найдется таких. От души поздравляю.

– Благодарю вас, отец благочинный, очень благодарю, – пробормотал о. Трофим.

Это приветствие его сильно смутило. Ведь и приехал-то он к благочинному с жалобой на награду, с просьбой посоветовать, как избежать беды, а тот еще искренно поздравляет. Беда совсем…

– Вот история! – подумал обескураженный о. Трофим, вытирая платком широкий лоб. Но, однако, так или иначе, а нужно было приступить к выяснению столь щекотливого вопроса.

– Конечно, отец благочинный, кому не приятно получить награду, а только вот о ней-то я и решил с вами посоветоваться.

– Что такое?

О. Трофим замялся.

– А вы не будете на меня гневаться?

– Я? – изумился благочинный, – за что же я могу на вас гневаться?

– Видите ли, отец благочинный; я, конечно, очень благодарен вам за ваше о мне представление к награде. Без вас и награда мне не вышла бы. В корню дела – вы.

– Ну, хорошо, что же дальше?

– Просят за нее, т. е., за орден-то, пятьдесят рублей.

– Да, пятьдесят.

– Но эта сумма для меня очень велика. Сами знаете, большие ли в Верхоглядском доходы?

– Э, для ордена жалеть нельзя. Не всем его дают. Я сейчас бы за Владимира и сотню дал, да руки коротки: не заслужил еще.

– Знаю, что не всем дают, а только платить пятьдесят рублей для меня крайне обременительно. Не могу… Это разоренье для нас.

По губам благочинного промелькнула тонкая улыбка.

– Что же вы хотите делать?

– Ведь орден-то дают в награду за беспорочную службу?

– Да.

– Так и пусть дадут его бесплатно. Вот тогда я понимаю – награда. А какая же награда: дать крестик, да с него взять с бедного сельского священника полсотни. Помилуйте, отец благочинный; разве это награда! Войдите в мое положение. Этот орден, сознаюсь вам, как громом поразил меня со старухой. Она весь покой теперь потеряла. Посоветуйте, как быть. А платить пятьдесят целковых только за то, что я, по милости Господней, священствую пятьдесят два года – это не резон.

Благочинному стоило больших усилий, чтобы сдержать смех, слыша эти простодушные слова. Он даже отвернулся к окну и закусил губу.

– Да вы знаете, о. Трофим, что на вашем месте другой и несколько сот рублей не пожалел бы за этот орден!

– Охотно верю. Но, однако, пусть платят те, у кого в кармане густо, а для меня пятьдесят рублей сумма очень почтенная. Обременительно… Что же мне теперь делать? Посоветуйте… К вам нарочно и приехал сегодня за этим. Пронесите эту грозу мимо меня. Очень буду благодарен.

– Ай-ай, да кто же от награды отказывается! – пошутил благочинный.

– Да я и не думаю отказываться. Пусть вышлют крестик даром. В первый же воскресный день надену его. Вот, мол, братцы, что дали мне: полюбуйтесь-ка.

Благочинный призадумался.

– А все-таки, о. Трофим, отказываться вам от ордена я никоим образом не советую. Это может повлечь за собой большие для вас неприятности. Ведь тот орден дает даже не сама консистория, а Синод. Орден для духовенства такой редкий, почетный: не Анна. И вдруг вы отказываетесь! Да ведь вас ослушником сочтут. Скажут – пренебрегаете царской милостью.

О. Трофим в ужасе прискочил со стула.

– Боже меня сохрани от этого! – вскричал он, – да я вовсе не хочу быть ослушником. Какое вы слово молвили – ослушник! Пятьдесят два года служил верой и правдой и вдруг – в бунтовщики вышел!.. Нет, не то… а все дело в пятидесяти рублях. Написать бы им, что эти деньги для меня большие, платить их мне, бедному священнику, обременительно, а потому нельзя ли орден препроводить бесплатно. Ведь делают же льготы бедным.

Благочинный отрицательно покачал головой.

– Лучше не пишите в этом духе.

– Почему?

– Не поверят.

– Но как не поверить! Ведь не пятьдесят копеек надо платить!

– Уверяю вас – не поверят.

– Так что же делать? Прямо и выложить деньги? – всплеснул руками о. Трофим.

– Да, это лучше и проще всего.

О. Трофим сидел обескураженный, пришибленный. Хотелось выразить сильный протест, но, видно, волей-неволей приходилось подчиниться. Да и благочинный советует уступить. А то вдруг, в самом деле, сочтут ослушником, бунтовщиком.

– Вот так награда, нечего сказать! Спасибо и благочинному: удружил мне на старости лет, – с горечью думал о. Трофим, возвращаясь домой.

Матушка с нетерпением ожидала возвращения мужа.

– Ну что, как дело? – набросилась она с расспросами.

Тот мрачно махнул рукой:

– Платить надо.

– Да неужели?

О. Трофим тяжело вздохнул.

– Ничего, старуха, с начальством не поделаешь.

– Да что благочинный-то сказал?

– Говорит, что я должен выслать деньги, иначе могут счесть ослушником. Видишь, куда дело-то пошло! Как тут не выложить пятьдесят рублей. Возьмите – и отвяжитесь.

– Экое наказанье! – чуть не заплакала старушка.

– Наказанье и есть. Они там думают, что у нас много есть лишних денег. Эх, если награждать, так с толком награждай, а с чего еще с нас деньги брать. Они лучше мне вместо ордена выслали бы эти пятьдесят рублей. Куда было бы лучше…

– Ну и награда; долго будешь помнить ее, – охала старуха.

С горечью на сердце, супруги выслали требуемые деньги. Через некоторое время орден был получен.

– И что я с ним делать буду? – спрашивал о. Трофим, поворачивая во все стороны крестик.

Старушка с любопытством разглядывала столь дорогую вещицу.

– Носи.

– Да куда? Мы сидим дома, люди старые, до орденов ли нам? Молодые пусть щеголяют, а нам это не пристало.

Орден был уложен в коробочку и спрятан в глубине письменного стола. О. Трофим с неохотой показывал его своим знакомым и почти никогда не надевал. Только время от времени извлекал его из коробки, смотрел, качал головой и говорил:

– Пятьдесят рублей!.. И к чему мне он? Ну, и награда!.. Ловко… Пятьдесят рублей!.. А? Теперь любуйся им. Нечего сказать: наградили! Ох, грехи наши тяжкие…

И орден снова исчезал в недрах письменного стола.

И. Попов-Пермский

Прежде в наших захолустьях не знали и не нуждались знать, когда приходит почта, в какой день, да многие, вероятно, не знали и о существовании почты.

В настоящее же время волостное правление осаждается каждый раз в ожидании приезда почты крестьянами, и больше всего женского пола. Та спрашивает, нет ли письма от сына, другая – от мужа, третья – от братьев и т. д., причем происходят самые трогательные картины – иные приходят почти в отчаяние от того, что они одного письма не получили от родного из армии, предполагая, не убит ли; другие получают известие, что их родной уже ранен, опять слезы, иные получают письма от солдат, стоящих почти у врат смерти в ожидании решительного боя.

Запасные сплошь и рядом спрашивают, управились ли с работой, дано ли им какое-либо пособие и прочее в этом роде.

Было бы симпатичное решение духовенства взять на себя всю переписку между семьями прихода и состоящими в армии на поле брани, или на пути туда их солдатами. Известны сельские писари и их писания, – все письмо состоит из поклонов, но задушевного слова ободрения, утешения и во всем письме нет, равно как и нет точного освещения вопроса о материальном обеспечении детей, оставшихся без отца, чем особенно интересуются запасные и ополченцы.

Вот здесь бы священник короче знакомился бы и с нуждой каждой отдельной семьи солдата, взятого в ополчение; в этих солдатских письмах каждый священник прочел бы дух и настроение русского воинства. В этих письмах отцов своих духовных не один бы воин получил духовное подкрепление, воодушевление и упование на помощь братскую, а еще больше на помощь Всевышнего. (Тульск. Е. В.)

Д. Б.

День склонялся к вечеру. Ночной сумрак начинает постепенно окутывать землю. Еще одна страница кровавых событий отходит в вечность. Затихла ружейная пальба и гром пушек. «Рука бойцов колоть устала», и ангел сна незримо витает над склонившимися к мерзлой земле головами славных русских героев. Одному он нашептывает о предстоящих блестящих победах, другому рисует картины геройских подвигов на поле брани. Одному принес он на своих небесных крыльях из далекого родного дома слова любви от милых сердцу людей, другому напевает какую-то дивную песню, от которой счастливая улыбка блуждает на юных устах. Быть может, это песнь торжествующей любви, песнь о счастии на земле, о небесном мире, принесенном на землю Младенцем-Христом!.. Великая рождественская ночь! Сколько мыслей и сердечных стремлений под твоим темным покровом несется из далеких боевых окопов в святые родные храмы, к дорогим семейным очагам! Во Имя Святейшего Небесного Младенца будь также радостна и обаятельна для русских витязей, какой ты была почти две тысячи лет тому назад для Вифлеемских пастухов; коснись веянием небесного счастья сердец тех бесстрашных героев, которые могучей стеной стали на пути обезумевших и обрызганных невинной кровью нарушителей мира, – которые грудью отстаивают права беззащитных и слабых. Пусть под твоим покровом хор светлых ангелов вместе с Вифлеемским гимном воспоет над головами русских богатырей о нашей любви к ним, о нашем преклонении пред величием и святостью их подвига!

Ярко мерцают звезды в небесной дали и загадочно смотрят на землю. Их голубой блеск слабо играет на стальном штыке часового. Безмолвный и серьезный стоит он, обняв свое ружье, и грозно смотрит туда, где расположился вражеский лагерь. Кажется, что это стоит не человек, а призрак, оберегающий ночной покой русских героев. Многих битв он был участником, много врагов пало от его мощной руки. Закаленный в боях, он не замечает невзгод и лишений и задумчиво прислушивается к вою ветра в поле, который то печально и скорбно застонет, словно жалуясь на что-то сквозь слезы, то могучим порывом промчится по лесам и долинам. В этой дикой музыке слышится что-то знакомое, близкое, дорогое. Да, это песнь земли родной!.. О, Родина святая! Сколько раз орошались кровью и слезами твои обширные поля, покрытые теперь белоснежным покровом! Сколько раз приходилось тебе принимать в самое сердце жестокие удары врагов, от которых стонала необъятная русская земля! Но наступал час, какая-то роковая сила будила твое скрытое могущество и доблесть, и ты непобедимым ураганом сокрушала силу вражью… Много лет ты терпеливо смотрела на унижения твоих сынов и братьев-славян; много лет ты, сострадая, вслушивалась в их стоны под тевтонским игом. Обнаглевший немец принял твое миролюбие за слабость, за трусость, и его хищные полчища двинулись в твои пределы, оскверняя храмы Божии, сокрушая все на своем пути и обагряя землю кровью женщин, стариков и детей. Но вот, проснулась, дремавшая много лет сила. Перекрестился русский народ, смело взглянул он врагу в глаза. Вызов был принят, и возгорелся пожар небывалой мировой войны… Без страха смотрит русский воин в ночную мглу, где скрывается враг. Порывы бурного ветра вещают ему о славных победах. С первым выстрелом поднимутся его боевые товарищи, воспрянут сыны Православной Руси и со светлой верой в правоту своего дела пойдут усмирять гордыню тех, кто дерзко вызвал их на поединок, кто с мечом в руке и ненавистью в сердце двинулся на мирных жителей, кто презрел заповедь Божию о свышнем мире на земле, кто кощунственно надругался над небесной песнью херувимов и серафимов.

Давно уже пробила полночь. Давно уже среди ночной тишины прозвучали стройные переливы колоколов, призывавшие к рождественской заутрене. Одиноко, вдали от людских взоров, в небольшой комнатке пред ликом Богоматери стоит на коленях молящаяся за своего сына мать. Отблеск лампадки ложится на ее скорбное исстрадавшееся лицо. В минувшие годы она встречала эту святую ночь вместе со своим любимцем, но грянул гром войны, и он ушел «на поля битв». С тех пор она не знает покоя. Воображение рисует ей самые страшные картины. Томится, страдает материнское сердце, а часы летят, близится уж утро. Беспомощно склоняется седая голова на грудь, а ангел утешитель осеняет ее облаком счастливых грез. Она видит пред собой своего сына. Сияющий стоит он пред нею в военном наряде. Отвагой, силой и лаской веет от его фигуры, и слышится его знакомый спокойный голос: не грусти, родная! Зачем переполнять слезами чашу народной скорби? Ты не одинока в своем горе. Взгляни на нашу общую мать – святую Родину. С болью в сердце, но без колебаний и страха она благословила в дальний путь своих славных боевых орлов. Наш бранный подвиг велик и вечен. Пройдут десятки и сотни лет, и могучая Русь, а вместе с нею и вся земля, освобожденная нами от дерзких нарушителей мира, от постоянного трепета пред немецким железным кулаком, будут с благодарностью прославлять нашу память. Наши жертвы, наша кровь утвердят среди народов земли, принесенный с неба в эту святую ночь мир, взаимное доверие и братство. Прости, родная! Мне пора в бой, а ты не скорби, но молись, да хранит Господь святую Русь!

В величественном монастырском храме в глубокую полночь окончилась торжественная всенощная. Уже замолкли под старинными сводами последние аккорды священных гимнов, прославлявших Младенца-Христа. Братия разошлась по келлиям, чтобы кратким отдыхом восстановить свои силы для новых молитвенных подвигов. В маленькой келье неподвижно сидит на твердом деревянном ложе глубокий старец-схимник. Не спится ему. Душа полна тех священных переживаний, какие он испытал во св. храме. В мыслях блуждают отрывки умилительных песнопений, в коих вещалось о любви Божией к людям, о Вифлеемских яслях, о чудесной звезде, о сонме ангелов, возвестивших пастухам примирение неба с землею и наступление царства мира на земле. Но в то же время, каким-то странным диссонансом врывались в душу слышанные им вести о продолжающейся великой борьбе народов. Скорбит любвеобильное сердце подвижника о безумстве людей и о тех зверствах, какие совершаются мнимокультурным народом над беззащитными и слабыми. Глубокий вздох жалости вырвался из старческой груди. Схимник поднялся, зажег небольшой огарок свечи на столе и раскрыл листы, пожелтевшей от времени тетради. Уже много лет ведет он беспристрастную запись проходящих пред ним событий, «да ведают потомки православных родной земли минувшую судьбу». Подумав несколько секунд, он продолжает давно начатую летопись: «В лето от сотворения мира 7422-е, от рождения же Бога и Спаса нашего Иисуса Христа 1914-е, великая сила вражия устремися от запада и юга на св. Русь…» Устала рука схимника описывать немецкие зверства. Пробежал он глазами написанное, и сдвинулись седые брови, выпрямился согбенный стан, праведным гневом вспыхнули очи. Эх, если б вернуть былые годы, когда он, шутя, как тростинку, сгибал железные полосы. Показал бы он тогда зарвавшимся мучителям, во что обходится издевательство над святыней, насилия над слабыми и мирными жителями! Разве не знает история незабвенные имена Пересвета, Осляби и многих других иноков-богатырей, которые в годины вражьих набегов сметали целые полчища врагов с лица русской земли! Но глубокая старость не позволяет ему выступить на поле брани. Он послал лишь туда, в ряды русских героев, своего ученика-послушника, благословив его на ратные подвиги… Слабо мерцает лампада в келье подвижника. Проходят блаженные мгновения святой Вифлеемской ночи, а пред скорбным Ликом Спасителя старческие уста святого отшельника неутомимо и восторженно шепчут слова молитвы о мире всего мира, о благоденствии и величии православной Руси.

В сырых и холодных окопах на театре военных действий, в дворцах и лачугах городов и сел, в многолюдных храмах и в скромной монашеской келье, все объединены одним чувством, у всех на устах одна молитва – о спасении дорогой Родины, о торжестве над дерзким и кровожадным врагом. В этом единстве народной души лежит прочный залог победы. Воспоминаются мне годы далекого детства. Самыми счастливыми минутами этой жизни были минуты, проведенные пред сияющей огнями Рождественской елкой. Помню слова матери, рассказывавшей нам благочестивую легенду о скромной елке, которой любовался когда-то Младенец-Христос. Приближается святая ночь, и в душе воскресает эта чистая радость детских лет, когда я в восторге любуюсь той елкой, какую в нынешнем году православная Русь ставит к яслям Божественного Младенца. Эта елка – наша Родина, вечно зеленая своею верностью и преданностью заветам Христа. Мало на ней блестящих и мишурных украшений, но зато горячо горят и ярко сияют на ней свечи, эти отдельные сердца сынов Руси, пылающие священным огнем решимости – пожертвовать всем для восстановления поруганных святынь, для спасения от озверевших варваров запада тех несчастных стариков, женщин и детей, которые, обливаясь кровью под ударами немецких сабель и штыков, умирают от ран, холода и голода в своих разграбленных и опустошенных жилищах. Будем верить, что Младенец-Христос, Царь правды и Защитник всех скорбящих и обремененных, не отвратит Лица Своего от этой народной елки и вернет страждущей земле, отвергнутый безумцами небесный мир!

В. Садовничий

«Благочестивейший Государь! Не первый раз сия соборная церковь принимает Твои благоговейные молитвы, не первый раз жители именитого г. Харькова восторженно приветствуют Тебя. Ты все тот же наш Государь, кроткий и смиренный христианин. Но народ, который Ты навещаешь в эти дни по разным городам, в лице его раненых воинов, уже не тот народ, что прежде. Это народ, просветленный высоким подъемом духа, народ, освободившийся от пагубного влияния водки и нигилистов, и опознавший свое высокое предназначение в мире. С того дня, как Ты призвал его сынов под воинские знамена защищать родину и наших заграничных единоплеменников, и единоверцев, всех нас охватил восторженный, увлекающий порыв, и вся Русь так и застыла в этом порыве. Да! Он не ослабевает с течением многих седмиц и месяцев, но все глубже и неодолимее врастает в народную душу. Это и понятно: ведь взоры русских людей приковывает к себе та широкая река крови, которую добровольно проливают наши воины за Веру, Царя и Отечество около границ Твоего государства. И вот, навстречу этой кровавой реке из недр русской жизни потекла другая река – золотая, обширная, все расширяющаяся, восполняемая даяниями не только от избытка, но еще более и от скудости, трудовыми копейками.

Нередко бедная старуха, принужденная иногда протягивать руку за подаянием, исполнив заказ шитья одеяния больным, отказывается протянуть руку для получения заработной платы и говорит: пусть то будет моя лепта, а Господь пошлет мне насущный хлеб как-нибудь иначе. – К этой обильной реке благотворительности нашим раненым героям, присоединяются источники молитвенных слез, проливаемых молящейся Русью о даровании победы Твоим, Государь, войскам, а также потоки трудового пота, проливаемого неусыпающими тружениками и труженицами в наших лазаретах: разумею врачей, сестер милосердия и их сотрудников, и сотрудниц. В противовес общемировому греховному порядку, у нас на Руси не страдальцы ищут себе помощи и помощников, но здоровые и обеспеченные люди разыскивают страдальцев, больных и раненых воинов, чтобы заполнить свои многочисленные больничные помещения.

Такая умилительная картина духовного возрождения России уже одна сама по себе является вполне достаточным искуплением тех смертей и страданий, на которые обрекли себя Твои воины – достаточным – даже в том случае, если бы сверх этого война не принесла бы никакой пользы государству. Но она несет кроме того и иные неоценимые плоды. Не говорим уже о возрастающем политическом могуществе России, а устремляем наш взор на еще более широкие, захватывающие дух светлые горизонты, открывшиеся русскому народу в сию славную годину его жизни.

Там, из-за западной границы, уже давно простираются к Тебе, Государь, умоляющие руки наших братьев – русских галичан, много столетий томящихся в жестокой неволе. Борясь меж страхом и надеждой, рвутся они к подножию Твоего Престола – к тому, чтобы слиться со своей родной отеческой семьей – наследием Равноапостольного Владимира. Но это еще далеко не все. Сквозь дым разрывающихся снарядов, сквозь пламя горящих городов и деревень нам виднеется там, далеко-далеко, святой крест на храме царьградской Софии, сквозь грохот пушек и треск пулеметов нам слышится русский трезвон в святом граде Иерусалиме, над гробом Господним, и чувствуется сердцем, начинающееся исполнение пророчества преп. Иова Почаевского в его послании к первому Царю Твоей Династии Романовых, Михаилу Феодоровичу, о том, что Бог судит Его Царственному Роду освободить от рабства православные племена всего мира и стать во главе их свободного купножития в качестве старейшины среди православных Государей. В постепенном осуществлении подобных радостных чаяний, да утешится, Государь, Твое любящее и сострадательное сердце, столь горячо воспринимающее бедствия войны и побуждающее Тебя всякий раз воздерживаться от начинания военных действий до последней крайности. О таковом утешении Твоего Царственного сердца, о таком осуществлении вековых чаяний Твоих Предков и всех русских людей будем мы сейчас возносить свои смиренные молитвы, приступая в Твоем присутствии к совершению бескровной жертвы». (Вера и разум).

Снова Государь Император посетил славную свою армию, совершившую героические подвиги, одержавшую блестящие победы (под Варшавой, в Карпатах и в особенности за Лодзью) над врагом, которого так недавно считали непобедимым. Восторженно приветствуемый по пути Своего следования всем населением, всеми сословиями России, Венценосный Вождь славной русской армии, воочию убеждается, как в горячих чувствах Своего народа, так и в непоколебимо доблестном духе «всероссийского христолюбивого воинства».

Особую высокую милость, при пути Своего следования, оказывает Царь-Батюшка представителям местных крестьян, благодаря в лице их все крестьянство, поручая передать ему сердечное Царское «спасибо» за любовь и преданность. Любовь эта и преданность Царю, объявшая ныне с особой силой весь народ русский, выражается как в доблестных подвигах нашей армии, составляющей цвет народа, русского общества, так и в высоком патриотизме мирного населения, упованием и делами стремящегося ко благу нашей великой Родины в «тяжелые» времена, его переживаемые.

Европейская настоящая война не была неожиданностью для сельских наших приходов, «серая» деревня чуть ли не каждый год ее ждала, и как только приходила весна, так у нас, в селах, начинали ходить «слухи» о войне с «немцем». И поэтому неудивительно, что, когда Германия объявила войну России, деревня восприняла духом и послала детей «своих» с радостью, и все уехавшие деревенцы-солдатики были и бодры, и жизнерадостны. Армия, таким образом, не может существовать незаметно, строго, работая изо дня в день, как всякая другая корпорация; наши войска не могут не сосредоточить на себе постоянного внимания русского общества, армия не может быть забыта; между населением и войсками нашими всегда устанавливались сердечные отношения. Общество теперь в праве сознавать, что своими заботами, своими пожертвованиями кует, так сказать, наши победы.

И действительно, половина одержанных побед по справедливости принадлежит всем слоям русского общества. Его заботы, его трогательное, матерински ласковое отношение к войскам подвигает их на победы. Между обществом и армией всегда устанавливались (и устанавливаются) самые миролюбивые отношения. Подогреваемые теплым чувством симпатии всего общества, наши войска способны на чудеса храбрости. Раненые, побывавшие, наприм., на родине, уносят с собой чувство глубокой благодарности за заботы о них. Они рассказывают это в армии, и создается сердечная связь между «действующей армией» и населением. И как интеллигенция, так и простой народ не скупятся не только на выражение своих симпатий, но и на те, или другие материальные пожертвования. И как хочется сказать всем, приносящим свою лепту, что они делают гораздо больше, чем думают. Армия ценит и дорожит всяким движением души русских людей, направленных к ней. Это питает ее духовно, и многие в тяжелой боевой обстановке, когда, кажется, человек израсходовал уже всю свою нравственную энергию, находит источник новых сил на новые подвиги. В военную годину, когда наши доблестные воины каждый день стоят лицом к лицу со смертью, они особенно тонко чувствуют, что о них думают, их не забыли, им что-то послали, и это их подбодряет.

Несокрушимая мощь России зиждется, так образом, как на народном духе, так и на той великолепной подготовке нашей армии, которая довела ее до нынешнего блестящего состояния. И чтобы создать многомиллионную армию, чтобы вооружить ее и выработать из нее прекрасный боевой материал, нужно было много затратить и сил, и средств. В тиши, без шума делалось это «великое» дело за последнее десятилетие, и даже мы, мирные граждане, сами не уяснили себе, какая гигантская работа по созданию наших вооруженных сил ведется. И теперь хотелось скорее смыть «неприятности» прошлой Японской войны, хотелось снова доказать России и всему миру, что прежняя боевая слава была не фикция, что она основана на чем-то, что поднимает ее над другими вооруженными силами. Особый культ военного героизма, которым пропитана наша армия, возвел ее до первого в мире положения, она теперь доказала, что бывшая Японская война – это опечатка, это ошибка русской военной школы, забывшей заветы своих великих военных людей.

И мы всегда слышали о необыкновенной подготовке к войне наших теперешних врагов, слышали об их богатстве, словом, казалось, что война даже с одной Германией будет для России крайне тяжела. Но страшен сон, да милостив Бог! Великую войну Россия ведет без особых, по крайней мере заметных на глаз, усилий: жизнь приходов, – и паства и пастыри, бесчисленное море людских сердец – идет почти нормальным путем. И в то время, как величайший и богатейший город мира Париж почти вымер в своей деятельности на время войны, в Петрограде жизнь кипит по-прежнему. И мало того: во время войны и по случаю ее Россия скинула с себя и другое свое «старое» бремя, – Русь отрезвела… И только тогда, когда Царь Царствующих увенчает нынешнюю войну – и дай Бог скорее – славной для нас победой, а затем и славным миром, мы вполне оценим и почувствуем все блага народной трезвости. Гигантскими шагами двинется Русь по пути мирного преуспевания, – труд народный, «оживленный», трезвый, создаст чудеса…

Так, из того, чему нас учит, что нам раскрывает настоящая европейская война, следует то, к чему она нас обязывает.

Это нравственный урок, даваемый войной. Война подняла и подымает нас, и тем самым она обязывает нас, сынов отчизны, действительно подняться. И вся огромная Россия сверху донизу объединилась в подлинном чувстве нравственного единства.

И объединилась новая Россия, только что пред тем пережившая – как упомянули выше – эпоху великих «потрясений...» Но величие и значительность того, что мы переживаем, заключается именно в том, что теперь нет двух Россий – старой и новой, а есть единая великая Россия, новая и в то же время «древняя» святая Русь. Война дала нам то, чего не могли бы дать десятилетия патриотических проповедей, – мы не отрицаемся святости нашей святой Руси. И эти слова никто теперь не может называть «официальными» или «казенными». Их правда оплачивается народной кровью и удостоверяется народным духом в неслыханной борьбе пред лицом всего мира.

И не бахвальство, и не гордыню внушает такой патриотизм, а чувство величайшей ответственности за свое делание и глубокого смирения пред Высшей Волей, – он несет не одну внешнюю мощь, но и религиозное возрождение...

Свящ. Н. Н.

Если, когда, то именно в настоящее время, время войны русских с проклятыми тевтонами, нашим сектантам штундистам следовало бы присмиреть и попрятаться по своим норам.

Ведь ни для кого не секрет, что наша штунда и духовно, и материально окормлялась от той самой Германии, которая ныне воюет с нами; и кто знает, из-за каких побуждений субсидировали тевтоны нашу несчастную штунду? Во всяком случае, ныне даже для самих штундистов наиболее выгодна политика «молчания» о себе, так как ко всякому выступлению этих тевтонских «чад духовных» в настоящее время всякий отнесется и с подозрением, и с недоверием.

Однако мы видим совершенно обратное. Мы видим, что штунда не только не прячет головы своей, но подымает ее, требуя себе каких-то прав и привилегий.

Так, не особенно давно в газетах сообщалось, что какой-то евангельский союз, выражаясь официально, а неофициально – просто сборище сектантских главарей, осмелился подать заявление в совет министров и в этом заявлении ходатайствовал о том, чтобы штундистским проповедникам разрешено было свободно разъезжать по России, якобы для назидания своих братьев, а говоря откровенно, добавим от себя, и для пропаганды учения штундистов среди православных.

При этом штундисты откровенно и решительно заявляют, что в случае воспрещения им последнего, они все равно не могут подчиниться ему и готовы принять страдания.

Ну, не нахальство ли! В самом деле, чего добиваются сектанты? Они хотят, чтобы само начальство разрешило разным подозрительным немчикам и их наймитам не только свободно, но и с начальственным дозволением разъезжать по глухим селам и деревням необъятной России, для наставления якобы своих братьев в Слове Божием. А кто такие эти братья? Мы уверены, что таковыми в данном случае у сектантов подразумеваются не только сектанты, но и православные; – да и самое учение, которое собираются возвещать своим братьям сектантские проповедники, кто знает, не прошло ли через цензуру тевтонского кайзера?

Но, может быть, все сказанное относится только к штундистам высшего сорта, главарям, а на низах нет ничего подобного, и деревенская штунда действительно присмирела и сидит, поджавши, как говорится, хвост?

Не тут-то было.

Один священник нашего приграничного прихода писал мне, что он сам был свидетелем, как во время стоянки в его приходе войск, шедших с южной губернии, один запасный солдат штундист спорил с своими товарищами о том, что воевать – грех, и убивать нельзя. Потому-то еще в начале войны нами было помещено в Епархиальных Ведомостях поучение под заглавием: «Война по учению Слова Божия».

Теперь я получил докладную записку от целого собрания приходских пастырей, которые горько жалуются на тот задор, какой по отношению к православным проявляют деревенские штундисты. Пастыри пишут:

«Яд разливается в народе тонко, умело и систематически. Везет православный человек больную жену к приобщению, его на дороге уже встречают штундисты и с насмешками советуют лучше повезти больную в соседнее местечко и купить ей бутылку вина или пива. Посещает священник дома своих прихожан со св. водой и крестом, и тут есть штундист и убеждает православных не целовать креста.

Идут православные в церковь, и тут жена штундиста, нарочно обделывая в этот день на улице свою пеньку, убеждает православных: «чего идти в церковь – для попа на заработки...» На всяком месте убеждают они православных: зачем храмы? – Бог-де не в рукотворенных храмах живет; Господь 5-ю хлебами насытил 5000 человек, а у вас 5000 народа не могут насытить одного попа. Слабые организмы отравляются таким ядом, и все новые и новые члены отпадают от св. православныя Церкви.

Твердо сознаем мы, что взыщется с пастыря за погибшую овцу, и потому и на страже стоим денно и нощно, и воинствуем с этим «не грядущим», а пришедшим уже «волком хищным» и все, все возможное в нашем положении делаем, чтобы удержать и сохранить овец своих на пажити Христовой. Но все же воочию исполняется пророчество св. Апостола, что настанет время, когда здравого учения не послушают, но по своим похотям изберут себе учителей и к басням уклонятся (2Тим.4:3–4). Бороться со штундизмом активно путем разубеждения и уличения их во лжи и заблуждении, и разоблачения их баснотворства нет положительно никакой возможности, как нет возможности наглядно убедить человека, нарочно и упорно закрывающего глаза и злобно отворачивающегося от рассматриваемого предмета. Они, не заблудшие искренно при искании истины, они сознательно и упорно уклоняющиеся от пути к истине, и никакое качество и количество миссионеров здесь не поможет. Бороться со штундизмом другим путем, путем охранения своих православных чад от этой заразы, путем разъяснения при свете Св. Писания лжи и несостоятельности штундизма и доказательства Божественности и единства Святой Соборной и Апостольской Церкви, для нас, попов, в глазах народа, «с завидующими глазами и загребущими руками», тоже очень и очень трудно, и весьма малопроизводительно. Сколько ни говори нашим крестьянам, сколько ни убеждай, они по внешнему виду, как бы и согласны с нами, но раз штундист подскажет о плате и поборах, всецело станут в душе на его сторону, с ним согласятся, его правду признают. С горечью, с болью сердечной сознаем, что на пути народного доверия к нам стоит и разделяет нас унизительный и ненормальный способ существования в материальном отношении православного духовенства. Платят люди нам, и потому им вполне естественна и свойственна мысль, что истина нами умаляется, затемняется, скрывается от них ради нашего собственного прибытка; вполне естественно будет, если у них тождественны станут понятия вмещающего и вместимого. И это тем более, что как народ-младенец – он сознает только одно: не позволено – значит плохо, а позволено – значит хорошо; а штундизм позволен, и в глазах начальства стоит почти наравне с православием.

Не время теперь возбуждать вопрос об улучшении материального быта православного духовенства, как одном из главных факторов возвеличения и укрепления православия; мы это ясно и твердо сознаем, но берем на себя смелость возбудить иную просьбу, которая принесла бы великую пользу нашему народу. Если штундизм носит на себе печать немецкого происхождения, и если все немецкое, вплоть до немецкой колонизации России, в настоящее время по глубокому народному сознанию оказалось и признано в высшей степени вредным для русского народа, то да будет признан вредным для него и этот чуждый ему, но заразительный нарост, и вредным потому, что он совершенно, в корне подрывает и уничтожает в народе то великое начало, которым создано, крепло и возвеличилось русское государство. Человек, способный так легко, но и так дерзостно отречься от своей православной веры, кровью отцов и дедов убереженной от разноплеменного засилья; способный с такой наглостью и с таким кощунством «издеваться над своим вчерашним «Святая Святых» и допустивший себя так бесстыдно и так бессовестно обращаться с самим Словом Божиим и всеми неоспоримыми памятниками, добытыми наукой; такой человек не может быть истинным и верным сыном своей Родины. Под влиянием штундизма он становится каким-то жалким космополитом, и как вчера изменил своей вере, так сегодня может изменить и продать свою родину: ничего святого, ничего дорогого в его душе не осталось».

С такими мыслями нельзя не согласиться и нельзя над ними не призадуматься. (Вол. Е. В.).

А. М.

XI. О новой организации миссионерских курсов Уфимской епархии

Мало-помалу знакомясь с епархиальной жизнью и епархиальной миссией, я сообщаю Миссионерскому Комитету о своих наблюдениях, для совместного обсуждения епархиальных нужд. За последнее время я нашел нужным сделать сообщение след. содержания.

«На очереди у нас стоит организация «миссионерских курсов» в четырех центрах епархии, – среди язычников и около магометан. Программа, представленная оо. миссионерами для этих курсов чрезвычайно несложная: и по св. истории, и по другим предметам – курс низшей начальной школы. – Но эти курсы специально предназначены для «ревнителей православия», которых нужно вызывать за 30–40 и более верст, с уплатой им поверстной платы на проезд и отдельно на содержание. Общий расход каждых отдельных курсов может доходить до крупной суммы – в 900 р.!

Всматриваясь более внимательно в такое положение миссии, я пришел к заключению, что такое положение «курсов» – едва ли нормально. – Если «ревнителей» нужно вызывать за деньги, хотя бы и за дорогу, то какие же они ревнители? – Если эти ревнители на курсах «изучают» только самые краткие сведения из школьной программы, то что же изучают, и что знают не ревнители? – Ничего? И если только «ревнителям» миссионеры устраивают свои «курсы», и таким образом дают нечто, то кто же обучает простых смертных? Никто? – Или остальные прихожане предоставлены самим себе, т. е. собственному религиозному невежеству или свободной пропаганде любого сектанта?

Все эти вопросы настойчиво требуют ответа. А если начнем подыскивать этот ответ, то придем к самому безотрадному ответу, что наша миссия представляет из себя того воина, о котором говорят: «один в поле не воин». Иначе говоря, дело миссии поставлено несколько ошибочно, ибо, ведь мы живем не в какой-нибудь сплошь языческой стране и не в нравственной Сахаре, а в епархии, где должны работать до 500 пастырей? И если у этих 500 учителей слова Божия учеников – «ревнителей» оказывается только 30–40 человек, да и для этих «ревнителей» нужно устраивать курсы с преподаванием сведений о творении мира, о грехопадении, о Каине и Авеле и пр., то очевидно, – дело церковного учительства вообще в епархии стоит не только ненормально, но вовсе отсутствует».

По этому поводу я и предложил высказаться Епархиальному Миссион. Комитету.

Не буду приводить высказанных на собрании Комитета отдельных мнений; ограничусь только постановлениями его, насколько их припоминаю.

Комитет остановился на той основной мысли, что если в епархии нашей имеются 500 священников, то в ней и миссионеров должно быть никак не менее этого числа; что в то время, как всякий извозчик татарин или всякий мастеровой-сектант часто бывают ревностными в своем кругу миссионерами – в такое время священник приходской должен неумолчно проповедовать своей пастве, поучая и назидая ее, охраняя от всякой иноверной пропаганды.

При таком основном взгляде на миссию и проповедь, Епарх. Комитет выразил желание, чтобы в каждом приходе Епархии велись неотменно и аккуратно катехизические поучения по программе, выработанной самим проповедником – приходским священником. Помощники священника в этом святом деле должны быть по должности диаконы и псаломщики; можно привлекать к ведению этих церковных чтений катехизического характера и учителей церковно-приходских школ, и простых мирян. В деревенских церковно-приходских школах учителя обязательно должны устраивать чтения для народа под руководством священника. – Вот норма нашей епархиальной жизни в ближайшем будущем времени. Это та норма, которую выработал Епархиальный Миссионерский Комитет, которую я всецело одобряю, и которую буду настойчиво проводить в жизнь. Руководителями духовенства в организации катехизических чтений по воскресным дням должны быть благочинные, как люди более опытные и с большими теоретическими – богословскими познаниями (поэтому многие благочиннические округи должны быть разделены пополам – на два округа). Миссионеры же епархиальные должны в ближайшее время:

1) непременно наладить эту приходскую проповедь и уже потом,

2) заняться прямой миссией, т. е. проповедью о Христе и о св. Церкви среди сектантов, магометан и язычников.

При таком положении вещей, – епархиальные курсы миссионерские окажутся и несомненно полезными, и необходимыми. Но это будут курсы не для 10–20 «ревнителей веры», а для духовенства тех приходов, где не сумеют поставить как следует приходскую проповедь. И присутствие на этих «курсах» не должно быть только приятным оплаченным развлечением для желающих, а непременной обязанностью всех, кто будет на них вызываем, т. е. причты, которые окажутся неспособными вести катехизические беседы и будут вызываться на курсы для обучения этому великому делу проповеди.

Из всего выше писанного с несомненностью вытекает для всего сельского духовенства епархии необходимость озаботиться приобретением книжек или журналов для руководства в организации этих воскресных катехизических поучений. – Хорошо сделали бы оо. благочинные, если бы это обстоятельство неотложно обсудили на благочиннических съездах («Уфим. Е. В.»).

Епископ Андрей

– Я думал, – рассказывает исполняющий пастырские обязанности в санитарном поезде Великой Княгини Марии Павловны, священник Околович (Член Госуд. Думы), – что у меня будет мало работы, но с первого же момента, когда я попал к раненым, у меня сплошь занято все время не только весь день, но часто и ночи напролет. Раненые, не только солдаты, но и офицеры, настойчиво просят благословить их, жадно прислушиваются к религиозной беседе, нарасхват берут у меня книги и брошюрки религиозного содержания. Я захватил с собой маленькую библиотечку и едва в состоянии удовлетворять спрос на религиозно-нравственные книги. Жития святых, сказания из церковной истории, особенно первых веков христианства, а также, связанные с историческими обстоятельствами государственной жизни России, перечитываются всеми. От офицеров я слышал много раз выражения благодарности за эти книжки, которые я предлагал им не без некоторой робости: «Мы со многим познакомились впервые и страшно вам благодарны за то, что узнали».

Когда утром я вхожу в лазарет во время остановок поезда на пунктах или в вагон на пути, здороваюсь с больными, каждый требует, чтобы я непременно подошел к его койке, благословил его и дал приложиться ко кресту. Затем необходимо присесть около каждого и уделить ему хоть несколько минут внимания. Говорить приходится обо всем – и о делах веры, и о делах семейных, причем тут же мне диктуются письма на родину, распоряжения по семейным делам, духовные завещания, передаются деньги, которые я принимаю под особую расписку. Едва остановишься у кого-либо из раненых и, если беседа не носит характера тайны, немедленно с соседних коек подходят другие – один дохромает на костылях, другой доползет на четвереньках, но все хотят быть вместе и вести задушевную беседу.

Прощаясь с ранеными, я раздаю им Евангелие, молитвенники, образцы и кресты. Принимается все с глубочайшей благодарностью и очень часто со слезами.

Служить обедню в лазарете и вагонах не представляется возможным, поэтому я обычно совершаю литургию в церкви не лазарета, а раненым приношу просфоры. Надо видеть, как они принимают просфоры дрожащими руками, и никто из них не притрагивается к этой просфоре – все говорят, что они сохранят эти просфоры на всю жизнь, как дорогую молитвенную память.

Религиозный подъем среди тех раненых, а я уже совершил восемь рейсов Варшава – Петроград, очень велик и сказывается в самых разнообразных случаях. Вот некоторые из них.

Родные звуки

В варшавском лазарете я решил отслужить молебен в самом помещении лазарета. Прекрасный хор одной из варшавских православных церквей и протоиерей из этой церкви откликнулись на мой призыв и пришли в лазарет. Молебен мы служили соборне, с пением полного хора. В заключение хор исполнил известный концерт Бортнянского «Внуши, Боже, молитву мою». Барак наполнился рыданиями. Плакали солдаты, с залитыми слезами лицами, крестились офицеры, кто, лежа, кто, сидя, кто как мог, но чувствовалось, что это были слезы и рыдания не горя и не отчаяния, а какой-то внутренней радости. Плакал весь врачебный персонал и мы, привычные к горю людскому на путях нашего пастырского служения, не могли оставаться спокойными.

– Батюшка, дорогой, если б вы знали, что значит после двух месяцев похода под непрерывный грохот орудий, визг снарядов и свист пуль услышать родные молитвенные звуки, вы бы поняли, почему мы плачем счастливыми слезами…

Спасти пришел

С позиции привезли тяжело раненого в бок солдата. Мне сказали, что надо поспешить, так как он уже без сознания и с минуты на минуту может умереть. В облачении, с крестом в руках и со Св. Дарами я подошел к умирающему, но об исповеди и причастии нельзя было думать. Я стал читать отходную. Вдруг, раненый открыл глаза, мутный взор прояснился, с усилием, словно припоминая что-то, он стал всматриваться в меня и вскрикнул: «Землячок, дорогой мой… Нет… не то… Батюшка… родной… Ты спасать меня пришел».

Раненый начал делать какие-то усилия, стал приподниматься, неожиданно для всех сил, широко перекрестился и потянулся ко кресту, повторяя все те же слова: «Ты спасти пришел...»

Стоявшая рядом со мной сестра милосердия неудержимо разрыдалась, ее вынесли в другое помещение; к больному подошла другая сестра.

Короткая исповедь, затем причащение Св. Таин. Раненый с тяжелым усилием, но твердой рукой крестится, говорит: «Слава Богу, теперь хорошо», откидывается на подушку и впадает в забытье.

– Конец, – мелькнуло у меня в голове. Я осенил его крестом и отошел к другим больным. Через некоторое время справляюсь, раненый жив, но глубоко спит. Всю ночь и сестры, и я подходили к этому раненому, но он оставался в том же положении не то глубокого сна, не то болезненного забытья. Утром я первым делом пошел к нему. Он встретил меня ласковым взором и приветствием: «Здравствуйте».

– Разве ты меня узнал?

– Как же? Вы – батюшка. Вы меня вчера приобщали и мне теперь хорошо.

Раненый настолько чувствовал себя бодро, что, сидя, пил чай и несколько минут разговаривал с нами. Разговор мы прекратили сами, чтобы не утомлять его. Жалею, что мне неизвестна дальнейшая судьба этого раненого, который оставлен как тяжелый в одном из лазаретов.

Атеист

Я подошел к раненому офицеру.

– Батюшка, я атеист и в Бога не верую, но побеседовать с вами хочу…

Через три дня этот офицер, три года уже не бывавший в церкви и у Св. Причастия, исповедовался так, как дай Бог всякому истинному христианину приобщаться Св. Таин, и теперь продолжает переписываться со мной. Его письма дышат глубокой верой. Наибольшей его скорбью было то, что он ушел на войну, отказавшись принять благословение у матери, и он ей не написал даже о том, что тяжело ранен.

– Если Бог спасет меня, и я выздоровею, то тогда, батюшка, замолю грех и перед Богом, и перед материнским сердцем.

Поляки

Я обратился к князю Радзивиллу, который работает в лазарете в качестве санитара, с просьбой устроить тяжело раненого русского офицера в отдельном помещении, так как ему нужен был безусловный покой.

– Через час, батюшка, я вам дам ответ.

Действительно, через час у лазарета стояли уже два автомобиля. В первом поместился князь Радзивилл, во втором – раненый офицер, сестра милосердия и я. Этот поезд двинулся по улицам Варшавы, причем, раскланивавшиеся с известным, конечно, всей Варшаве, князем Радзивиллом, с любопытством осматривали следовавший за ним автомобиль с раненым на носилках в сопровождении православного священника. Мы подъехали к великолепному дому графини Броницкой. Графиня Броницкая встретила нас впереди своего дома и приветствовала меня глубоким поклоном. Вслед за ней ко мне подошла молодая девушка, которая заявила, что она англичанка (говорит великолепно на русском языке), из богатой семьи, но не может оставаться без дела в такие минуты, как теперь, и, взявши на себя уход за раненым русским офицером, она просит меня ее благословить. Я благословил ее, и она приняла это благословение так же, как принимают его все православные. Через несколько минут наш раненый уже лежал в отдельной, прекрасно обставленной комнате. Войдя туда, я невольно окинул глазом углы комнаты и не нашел там образа. Графиня Броницкая поймала мой взгляд и сказала мне:

– Батюшка, можно ли здесь повесить образ?

– Не только можно, но даже должно, графиня.

– А какой образ?

– Ченстоховской Божией Матери.

Графиня быстро повернулась, ушла в свою спальню и через минуту возвратилась, держа в руках небольшой образ Ченстоховской Божией Матери в драгоценном окладе.

– Это наш фамильный образ. Он переходит из рода в род у графов Броницких. Мы его и поставим в комнате раненого.

Все было сделано, и я, осмотревши по предложению графини Броницкой целый лазарет, устроенный в ее доме, уехал с глубокой уверенностью, что нашему страдальцу будет дан наилучший уход. (Нов. Вр.).

Наши отцы, братья, мужья и сыновья геройски сражаются за славу и благо дорогой Родины, за могущество Ее Царя.

Велик и могуч дух русского воинства. Но, если каждый воин, в случае ниспосланного на него по воле Всевышнего несчастья-поранения, будет знать, что необходимая врачебная помощь ему обеспечена, что эта помощь не только облегчит его временное страдание, но вполне восстановит его силы и даст возможность вернуться под знамена для новых боев с врагами Родины, то он еще с большим воодушевлением пойдет в бой.

Предстоят еще большие бои, много еще прольется крови героев наших, а нужды Красного Креста необъятны.

Ко всем, болеющим душой за русское воинство, ко всем, стремящимся облегчить страдания раненых воинов, обращаюсь с просьбой – жертвуйте, сколько можете, в день сбора в Петрограде 14–15 ноября, Российскому Обществу Красного Креста.

Великая Княгиня Ксения Александровна

5 Ноября 1914 г.

Петроград

Что сделал Красный Крест на помощь раненым и больным воинам и для охраны здоровья армии?

На театре военных действий работают: 70 госпиталей, 64 этапных лазарета, 40 передвижных лазаретов, 22 передовых отряда, развернутых в общем более, нежели на 38000 кроватей.

Одновременно, как для помощи раненым, так и для охраны здоровья всей армии, действуют: 6 автомобильных отрядов, санитарно-хирургический отряд, летучий полевой отряд, 4 санитарно-эпидемических отряда, санитарно-дезинфекционный отряд, 67 станционных перевязочно-питательных пунктов (каждый пункт может прокормить в сутки 2000 человек), 11 подвижных питательных отрядов и 2 санитарных поезда.

В лечебно-санитарных учреждениях Красного Креста трудятся 696 врачей, 2168 сестер милосердия и 8000 санитаров.

4521 сестер милосердия снаряжено и командировано Общинами в лечебно-санитарные учреждения военного ведомства.

Для снабжения лечебно-санитарных учреждений предметами медицинского и пищевого довольствия, а также хозяйственного оборудования устроено: 3 полевых склада с запасом на 5000 кроватей каждый и 5 отделений (3 подвижных) с общим запасом на 40000 кроватей.

Размеры заготовок определяются такими цифрами: марля – 29000000 аршин; гигроскопическая вата – 40000 пудов; консервы – 750000 жестянок; различные материалы для раскроя – 2650000 аршин.

Помимо 65 частных кружков, работающих бесплатно, за плату работают на Красный Крест: 11 городских попечительств о бедных, Дом Трудолюбия, мастерские Императорского Человеколюбивого Общества, мастерские Главного Тюремного Управления и др.

Предметы оборудования отпускаются Красным Крестом не только своим учреждениям, но из его запасов питаются учреждения военного ведомства, и другие.

На снаряжение своих учреждений, их содержание на театре военных действий, и заготовки Красный Крест от начала военных действий израсходовал 12704637 р. 63 к.

На покрытие этих расходов Красный Крест получил пожертвований: 2654905 р. 07 к., телеграфного сбора – 68140 р. 78 к. и ссуды из Государственного Банка под свои процентные бумаги и капиталы – 10185764 р. 26 к.

В 56 году своего издания журнал наш будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности. В 1915 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих:

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства и другим богословским наукам; в) обзор церковно-общественной жизни; г) обзор епархиальной жизни по Епархиальным ведомостям; д) обзор периодической печати (главным образом, духовной); е) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1915 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть). ж) Ответы на вопросы подписчиков.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни.

12 выпусков «Богословского библиографического листка» – указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное приложение: «Церковно-певческий сборник».

Кроме того, подписчикам делается уступка при выписке от редакции «Толкового типикона» вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., а 2-й за 1 р. 50 к. вместо 1 р. 75 к., с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб.

Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год; на 1/2, ¼ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала: «Руководство для сельских пастырей».