Руководство для сельских пастырей
1911. Т. 1. № 1–17

Недобрыми знамениями начинается новый год.

Ходят тревожные слухи о болезнях, угрожающих нашей страдалице-Родине, поднимает снова голову приутихшая было за последние четыре года революция и дает знать о себе так, как всегда заявляет о себе сначала: студенческими «выступлениями», принимающими уже явно бунтарский характер. В Толстовские дни, в университетских городах, толпа учащейся молодежи, преимущественно состоявшая из студентов и курсисток, демонстративно ходила по улицам и пение «Вечной памяти» Толстому перемежала криками: «Долой смертную казнь». Месяц спустя, в Новороссийском университете студенты встречают градом пуль из окон полиции, когда она явилась, чтобы исполнить свой служебный долг.

Трудно сказать, что ужаснее из этих двух призраков, остановившихся над несчастной Россией: воскресающая ли революция с ее кровавыми ужасами, или же страшный меч Божий, занесенный над прогневавшим Господа русским народом, в образе холеры и чумы. Если благоденствие народа необходимо рассматривать, как награду от Бога за добродетельную и праведную жизнь; если только при условии сохранения закона Господня верховный Владыка мира дает властям силу управлять страной и легко препобеждать возникающие в ней уклонения от закона и разного рода нестроения; если только при условии соблюдения заповедей Божиих Господь венчает успехом труды всех – от мала до велика, от знатного до худородного, – принимающихся за плуг, за рабочий станок, за сложную машину, за простую иглу; если самой земле – главной кормилице народа Господь дает плодородие и посылает дождь ранний и поздний, ветер и солнце во благовремение только тогда, когда земледелец обращен сердцем к Богу и молитвенными к Нему обращениями как бы согревает и оживляет свой труд; – то что же остается нам, согрешившим пред Господом и прогневавшим Его благость, что остается, как не обратиться к Нему и покаяться?!

Обратиться к Господу… Но разве доселе лицо наше было обращено не к Господу? Разве не Его святой закон мы исповедовали? Разве не велениями этого закона управляли свою жизнь? – Очевидно, нет, если гнев Божий не перестает изливаться на нас. В недавние дни происходило испытание нашей веры. Умер Толстой, отвергавший все то, что освящено Богом: церковь, государство, семью. И этому то погибшему человеку воздано было такое чествование, которое было бы прилично великому праведнику. Что это? Неужели это не доказательство глубокой греховности, в которой мы погрязли, перестав отличать добро от зла, свет от тьмы, истину от лжи? Положим, не вся Россия принимала участие в чествовании Толстого; но почему же не раздались сильные голоса против этого чествования, почему они не удержали, хотя бы колеблющихся, от позорного для христианина поклонения еретической могиле Толстого? В тех совершенно погибла православная Христова вера, кто открыто, без колебания и без смущения, говорит, что считает для себя честью называться учеником и последователем «великого» Яснополянского учителя. Не высока вера и в том, кто с разными оговорками и ограничениями, – большею частью несущественного характера, – не скрывает своего преклонения пред памятью «великого человека». Но почему же, опять повторим вопрос, не нашлось в Толстовские дни среди нас такого с сильным духом проповедника, который подобно грому прогремел бы над огромной толпой почитателей великого еретика и анархиста и оторвал бы от нее некоторую часть? Оскудела наша вера, перестала она быть в сердцах наших неприкосновенным «святая святых», а вместе с этим погибла и ревность защищать и это святое святых от нечестивого прикосновения к нему руки скверных.

С потерей истинной веры, утрачивается и истинное представление о Церкви. Эта потеря истинного представления опять-таки с полною ясностью обнаружилась в Толстовские дни. Исполняя завещание своего почитаемого учителя, последователи Толстого не приступили к служителям Церкви с требованием совершить над ним все положенные по церковным правилам погребальные обряды. Они не решили настаивать на погребении своего кумира по православному чиноположению. Они отказали себе в удовольствии швырнуть по адресу всех вообще служителей Церкви фразу, уже брошенную несколько лет тому назад графиней Толстой: «за деньги всегда можно найти попа», как будто в самом деле нашелся бы такой священник, который решился бы взять на свою душу тяжкий грех неповиновения церковной власти и предал бы тело Толстого земле по обрядам Православной Церкви? – Почитатели Толстого теперь ограничивались требованием, чтобы были разрешены панихиды по Толстому. Когда и в панихидах было отказано, то те, которые с Церковью решительно не имеют ничего общего, возмущенно, с пеной у рта, кричали, что церковные власти не имеют права отказывать в молитве, когда к ним обращаются за молитвой, что своим отказом церковные власти лишь восстановляют пасомых против пастырей, так как оскорбляют лучшие человеческие чувства, что, наконец, у каждого члена Церкви есть неотъемлемое право молиться за кого он хочет, и церковная власть, в данном случае, незаконно посягает на это право. Скрепя сердце, пришлось, однако, церковные панихиды заменить «гражданскими». Из университетов траурные толпы пошли по улицам и огласили их скорбным пением. Озлобленные против Церкви левые газеты, конечно, не преминули разрисовать яркими красками и жирной кистью величественность и грандиозность этих «народных» гражданских панихид.

Но отказ в церковной панихиде по Толстому взволновал не одних любителей устраивать из панихиды политическую демонстрацию, но и более благонамеренных лиц. Из среды последних нашлись не только такие, которые выражали простое недоумение по поводу этого запрещения, но и такие, которые позволяли себе осуждать церковную власть, находя распоряжение ее неправильным. Церковь должна была, – говорили, – молиться о Толстом, хотя бы молиться о том, чтобы Господь помиловал его. Говорившие так приняли ли во внимание, как оскорбил Бога и св. Церковь Толстой, дерзновенно отвергшийся и от Бога, и от св. Церкви? Догадались ли, что такой человек должен быть для нас тем же, чем был для иудея времен Христа Спасителя язычник и мытарь? Вспомнили ли, что безмерная благость Божия прощает человеку всякий грех, кроме хулы на Духа Святого, каковой грех человеку не отпустится и во век? – Весьма возможно, конечно, что некоторые из осуждающих церковную власть за запрещение панихид опустили из виду особое нравственное состояние Толстого, не походящее на состояние прочих грешников и делающее самую молитву за него бесцельною. Но возможно и то, что все вышесказанное было принято в соображение, и, тем не менее, некоторые находили странным запрещение молиться за Толстого. А это уже свидетельствует о слабости религиозной веры и о шаткости религиозных убеждений. Кто имеет твердую веру и обладает прочными религиозными убеждениями, тот дорожит ими и ревниво оберегает их от соприкосновения со всем, что оскорбляет веру и разрушает религиозные убеждения. Кое, в самом деле, общение света со тьмою? Кое общение Христа с велиаром? Кое, выразимся так, общение православного христианина с Толстым?!…

Если бы мы хотели жить в законе Господнем, мы с благоговением внимали бы голосу св. Церкви и были бы ему послушны. Она – единая и истинная учительница для христианина. Она вразумляет его на одно только доброе, потому что желает ему только добра. Она и не может иного желать, потому что она – духовная матерь наша и стоит в отношении к нам еще ближе, чем стоит нежно любящая мать к своему плотскому чаду. Церковь дарует нам вечную и приспособленную жизнь, предвкушение которой мы могли бы иметь еще и здесь, на земле, если бы усерднее осуществляли в своей деятельности и во взаимных друг с другом отношениях заветы Церкви. Церковь учит человека быть добрым гражданином, верным сыном родины, исполнять веления предержащей власти и нести служебный и жизненный долг по совести, никого не обижать, прощать нанесенные обиды и оскорбления, проявлять к ближним чувства доброжелательства, милосердия и сострадания. Широка заповедь Господня, и многоразличны проявления любви Христовой, устрояющей жизнь людей и делающей ее не тяготою, не мучением, а светлым праздником, когда любовь Христова проникает в таинники людских отношений и озаряет людей своим небесным светом! Как счастлив христианин, что имеет среди житейских бурь и невзгод надежную пристань себе – св. Церковь, ободряющую, утешающую, милующую его. Управляемая невидимым Главою своею – Христом, она – столп и твердыня, о которую разбиваются и отлетают прочь жестокие волны бурнокипящего житейского моря. Держись крепче, христианин, своего оплота, дорожи им! Для тебя не должны быть страшны ужасы жизни, от которых цепенеют не имеющие в сердце сладости Христова упования. Ты спокойно можешь сказать: «аще ополчится на мя полк, аще восстанет на мя брань, не убоится сердце мое: на Него аз уповаю». И ты, верующий христианин, совершенно прав в своей вере. «Падет от страны твоея тысяща», даже целая «тма» падет «одесную тебе», но к тебе опасность и смерть не приблизится. В минуту смертной опасности Сам Господь защитит тебя: Он прикроет тебя «плещма Своима», как орел прикрывает птенца, когда ему грозит опасность. На каждом жизненном шагу твоем ангелы Божии, по повелению Господню, будут сохранять тебя от всевозможнейшего зла…

Громким призывом к Богу и к св. Церкви, которую преблагий Господь создал на земле для нашего научения, вразумления и спасения, пусть начнут новогоднюю проповедь наши духовные отцы-пастыри русской Церкви. «Обратись к Богу, Россия, согрешившая пред Ним больше, тягчае всех народов земных», взывал дивный праведник, красота русского пастырства, отец Иоанн Кронштадтский в последние дни святой своей жизни. «Обратись в плаче и слезах, в вере и добродетели. Больше всех ты согрешила, ибо имела и имеешь у себя неоцененное жизненное сокровище – веру православную с Церковью спасающею, и попрала, оплевала ее в лице твоих гордых и лукавых сынов и дочерей!» Всеми средствами пастырского воздействия: грозным обличением и кроткой мольбой, сокровенной молитвой и общим коленопреклоненным молением, подвигом личной жизни и добрыми делами пасомых, – надо ныне воспользоваться, чтобы достигнуть обращения людей к Богу, в слезах и покаянии. Это – единственное условие и единственный залог земного счастья и будущего небесного блаженства.

Н. Пальмов

До самого последнего времени и в литературе, и в обществе считалось строго установившимся фактом, что наша русская деревня является единственной хранительницей той нравственной чистоты, которою некогда блистала русская земля. Крестьянская простота, доверие, гостеприимство, покорность, особенно набожность считались бесспорными явлениями.

Однако в наше время более близкое знакомство с идеализированной деревней не подтверждает только что высказанного взгляда о ней. Тлетворный дух времени, низринувший все святое и возвышенное, коснулся и ее девственной чистоты. И здесь теперь проглядывает религиозный индифферентизм. Все больше и больше зарастает тропа к храму Божию, так что за церковными службами священнослужителям подчас не к кому обращаться со словами «мира вышнего» и «благословения». Где та вера, простая, детская вера, которою жил русский народ? Вместо нее теперь или холодность, или неверие, или полное искажение православия. Всевозможные секты положительно наводнили нашу русскую деревню. Едва ли теперь найдется такой уголок в России, куда не проникли бы сектантские лжеучители. Их можно встретить всюду; они исходили матушку Россию вдоль и поперек.

За падением веры естественно последовало и падение нравственных устоев в русском народе. Непочтение к старшим, семейные неурядицы, половая распущенность, воровство и другие противонравственные поступки сделались обычными явлениями сельской жизни.

Нечего и говорить уже про общественную жизнь нашего крестьянства: она никогда не отличалась благоустройством. В самом деле, кому не известны бестолковые сельские и волостные сходы? Кто не знаком с продажностью волостных судов? А народное пьянство?

Это, конечно, теневые стороны деревенской жизни: есть в ней, без сомнения, и светлые явления. Но, к сожалению, в последнее время светлые стороны в жизни народной стушевываются пред мрачными сторонами ее.

Мучительной болью отзываются аномалии деревенской жизни в любящем сердце доброго пастыря, зовя его к самоотверженной деятельности, направленной на улучшение и оздоровление своей паствы.

Какие же просветительные средства имеются в его руках для уврачевания указанных недугов в его пастве?

I

Прежде всего таким средством является богослужение, совершение которого служит первою обязанностью пастыря. Никто не станет оспаривать той истины, что православное богослужение все, от самых простейших форм до высших, проникнуто глубоким и возвышенным содержанием. В нем выражается вся сущность веры нашей православной, и выражается не как-нибудь отвлеченно и сухо, а, можно сказать, пластично, понятно, ясно. В наглядных образах оно живописует пред взорами верующих необъятную глубину христианских догматов. Поэтому по всей справедливости оно может быть названо великим учителем христианских народов, который целые тысячелетия одинаково учит людей самых разнообразных положений и профессий. Чтобы православное богослужение восторгало верующие души и не теряло своего высокого значения, его нужно совершать истово и благоговейно, что зависит не только от священника, но и от чтецов и певцов.

Церковное чтение и пение имеют существенно важное значение в совершении богослужения, поэтому необходимо сказать о них несколько подробнее. Если в городских приходах то и другое поставлено более или менее удовлетворительно, то в сельских – так плохо, что возбуждает нарекания, а иногда и насмешки. Каждый пастырь, желающий стоять на высоте своего положения, должен обратить самое серьезное внимание на улучшение этой стороны богослужения. В данном случае ему могут помочь любители церковного чтения и пения из прихожан. Таких любителей он может воспитать при помощи церковно-приходской школы, которая находится под его ближайшим надзором и руководством. Школьники с большею охотою отзываются на призыв пастыря к участию в богослужении, поэтому их без труда можно приучить к исполнению клиросных обязанностей.

В заботах об улучшении церковного чтения и пения ближайшими помощниками священнику являются диаконы и псаломщики, которые поэтому должны быть сами искусными в том и другом. Между тем, по какому-то странному и непонятному недоразумению этого-то и нет у наших клириков. Духовное начальство много прилагает забот к приготовлению достойных пастырей и не предпринимает никаких почти мер к тому, чтобы и низшие клирики были достойны своего звания.

Правда, здесь, по-видимому, излишни заботы. Дело в том, что, по смыслу церковных канонов, каждый кандидат священства должен предварительно пройти все низшие степени клира. А там как таковыми кандидатами у нас считаются лица, получившие специальное, среднее богословское образование, то такие клирики не могут возбуждать никаких опасений, касательно способности их к исполнению своих обязанностей. Но ведь кто же не знает того печального факта, что ряды низших церковных клириков пополняются или недоучками духовных школ, или даже людьми, не получившими никакого образования. Первые идут в клир потому, что им деться некуда. Отсюда само собой понятно, что от них трудно ожидать хорошего отношения к делу¹. Такие люди не могут иначе смотреть на свое служение в клире как только на ремесло. Если чего они и добиваются, так разве приобретения техники в чтении, которая, впрочем, вследствие бездушного и бессмысленного повторения бесчисленного числа раз некоторых молитвословий, обращается у них в полную невозможность владеть речью.

Что касается лиц, не получивших никакого образования, то они еще менее желательны в церковном клире. Большинство из них также идут сюда из материальных расчетов, а если и вступают некоторые по внутреннему влечению, то таких, во-первых, не так много, во-вторых, одного влечения и даже призвания вовсе недостаточно для продуктивности дела. Каждое дело требует специальной подготовки к нему. Поэтому всякий, питающий непреодолимое влечение к церковному служению, должен предварительно тщательно приготовить себя к нему, должен иметь некоторые теоретические познания в этой области. Как ни просты обязанности наших низших клириков, они все же требуют специальной подготовки. Когда у нас явилась нужда в учительском персонале для церковно-приходских школ, то быстро выросли второклассные и церковно-учительские школы, везде и всюду устраивались благочиннические, уездные, епархиальные и областные курсы для пополнения учебно-педагогических знаний учителей и учительниц. На все это находились и средства и люди. Почему же никому не приходит на мысль заняться надлежащей подготовкой будущих клириков? Неужели они не имеют никакого просветительного влияния на наш православный народ? Самый факт их непосредственного участия в совершении богослужения говорит о большой роли их в просвещении народа. А если так, то необходимо позаботиться о надлежащей подготовке клириков. Для этого не нужно больших средств, потому что школы для клириков можно организовать при монастырях в губернских городах, где будущие клирики могли бы получить не только теоретические, но и практические познания об отправлении церковного богослужения, а сами монастыри явились бы плодотворными органами в созидании Церкви Божией.

Главнейшим учебным предметом в этих школах должно быть «церковное пение». Будущим клирикам необходимо не только самим уметь правильно петь церковные песнопения, но и иметь необходимые теоретические сведения по пению для научения других. Если при совершении будничного богослужения достаточно, чтобы один псаломщик умело пел церковные песнопения, то в праздничные дни, при громадном стечении народа к богослужению, необходимо иметь организованный хор певцов. В селах всегда находятся любители пения, но их необходимо организовать и обучить правильному и стройному пению. Эта обязанность, без сомнения, ближайшим образом должна лежать на псаломщиках. Но в настоящее время псаломщик-регент – большая редкость. И как ни странно, но какой-нибудь мужичок, любитель пения, управляет сельским хором, а псаломщик по праздникам стоит в алтаре, как совершенно ненужное лицо в хоре. Ведь было бы странно, если бы вместо священника с церковной кафедры стал проповедовать простой мирянин? Не менее, конечно, странно и то, что наши псаломщики, при отсутствии элементарных познаний по церковному пению, вынуждены уступить свое место тем лицам, которые должны были бы находиться в церковном хоре под их руководством. Великое значение для пользы приходской жизни церковного пения, нам думается, никто не станет отрицать. Хорошее пение является величайшей силою, пробуждающей возвышенные и святые порывы в человеке – христианине. Что касается настоящего времени, то нужно заметить, что теперь особенно необходимо позаботиться о наилучшей постановке церковного пения, чтобы предотвратить увлечение православных сектантским пением. Пение стихов и кантов сектантами производит на православную, простую массу чарующее впечатление. Часто они приходят от него в такой восторг и умиление, что под влиянием его делают окончательный шаг к отпадению от православия. В видах чисто миссионерских особенно необходимо улучшить наше церковное пение в сельских приходах.

В этих целях полезно также введение общего пения за богослужением, благодаря которому все молящиеся принимают активное участие в нем. Дело введения общего пения, конечно, трудное и требует от пастыря много энергии и сил для своей организации. Успехов в нем можно ожидать по истечении многих лет. Но эта медленность не должна убивать энергии пастыря; напротив, и самый небольшой успех здесь должен возбуждать его к новым и новым трудам в этой области.

Обучение прихожан церковному пению хорошо начинать опять со школы, а потом, после праздничных вечерних богослужений можно устраивать общие спевки, и, наконец, когда образуется, так сказать, ядро общего хора, тогда можно начинать общее пение и за литургией, постепенно переходя от простейших к более сложным песнопениям.

Общее пение вызывает неописуемый энтузиазм в молящихся. Достаточно по этому случаю припомнить наши общественные моления о дожде, когда богослужение, совершаемое обычно под открытым небом, сопровождается общим пением, чтобы убедиться в справедливости высказанной мысли.

Таким образом, каждый пастырь Церкви, как совершитель богослужения, должен обратить самое серьезное внимание на церковное пение и чтение. При хорошем чтении и пении богослужение будет привлекать все большие и большие массы народа и тем беспрепятственнее осуществлять свою просветительную миссию.

II

После совершения богослужения вторым просветительным средством у пастыря в его деятельности является церковная проповедь. Пастырство без учительства положительно невозможно. В настоящее время обязанность эта настолько осложнилась, что является труднейшей стороною пастырской деятельности. Если на первых порах появления христианства на Руси, в эпоху первоначальной христианизации русского общества, все внимание пастырей сосредоточивалось на искоренении языческих традиций в пасомых, то теперь все силы их, после положительного научения христианским истинам и жизни, должны быть направлены на борьбу с многочисленными нападками на Христову истину. Если когда, то теперь они особенно должны возвысить свой голос в защиту веры православной.

К великому прискорбию современные пастыри, как бы не сознавая опасности положения своей паствы, или безмолвствуют, или водят своих овец по скудным пажитям сухого и безжизненного витийства. Эта традиционная проповедь является какою-то жалкою пародиею на христианское благовестничество, почему и не трогает умов и сердец слушателей. А ведь каким могущественным средством могла бы она быть в руках каждого пастыря в деле просвещения народа светом Христовой истины. Об этом красноречиво говорят первые века христианства, особенно четвертый, золотой век, когда проповедь достигла полного своего расцвета. Достаточно припомнить имена таких корифеев ее, как св. Василия В., Григория Богослова и особенно Иоанна Златоустого, чтобы убедиться в справедливости сказанного. Их с увлечением слушала паства. Особенно о Златоустом проповеднике по всей справедливости можно заметить, что он своим пламенным красноречием положительно властвовал над умами и сердцами своих современников. И хотя он с беспощадною смелостью бичевал пороки их, однако это не помешало ему стянуть в великую антиохийскую церковь население всего почти города, которое все, от простолюдина до высокопоставленного лица, с увлечением слушало слово великого христианского проповедника и приходило в такой неописуемый восторг, что, забывши святость места, оглушало его аплодисментами по адресу любимого проповедника.

Как нужен и теперь неустрашимый голос Златоуста! Ведь время наших дней ничем не лучше давно минувшей эпохи великого Отца. Как тогда, так и теперь потрясают Церковь злейшие ереси и расколы; как тогда, так и теперь «золотой телец» властно парит над человечеством, заставляя его все делать во славу свою; как тогда, так и теперь мишура внешней жизни совершенно подавила серьезные запросы человеческого духа; словом, как тогда, так и теперь парит полная деморализация общественных нравов.

Итак, само время вопиет к совести пастырей, чтобы они, подобно великим Отцам, принесли на алтарь Церкви все свои таланты и силы. Да и не только к пастырям, но и к тем, которые в силу своего образования должны бы идти в ряды духовенства и рука-об-руку работать на ниве Христовой. Всем ведь хорошо известно, что жатвы много, а делателей мало! Однако к великому огорчению духовное юношество бежит от своего прямого назначения по всем распутьям жизни. Нива Христова все более и более пустеет. За неимением умелых рук, здесь подвизаются неопытные и неподготовленные работники, которые по своей неопытности часто вместе с плевелами исторгают и пшеницу.

Какой великий грех берет на свою душу духовное юношество, убегая от своего прямого назначения! Народ, который своими грошами воспитал их, ждет от них нравственной поддержки и утешения, желает видеть их вблизи себя, чтобы получить от них тот свет веры Христовой, который они получили. Но к великому прискорбию наши юноши в самую тяжелую минуту народной жизни отвернулись от народа. Пусть же помнят они, что народ, подобно овцам, лишенным пастыря, блуждает по опасным стремнина, и гибнет, поэтому, во множестве. На совести оставивших его лежит погибель каждой души. В этом случае сами собою напрашиваются на перо слова прор. Иезекииля, который от лица Божия говорил по адресу ветхозаветных пастырей: «вот Я – на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их, и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их» (Езек.34:10).

Таким образом на поприще церковного учительства в настоящее время особенно должны выступить люди подготовленные, опытные и убежденные. Впрочем, мы нисколько не оскудеваем наличного контингента современных пастырей; мы не думаем, чтобы они бесплодно работали на ниве Христовой. Жалко только, что в области учительства они работают бессистемно и в одиночку. Тактика врагов православия, действующих сплоченно, убеждает и современных пастырей начать общими силами борьбы с ними. Наше разрозненное духовенство должно сплотиться в дружную семью. Общность интересов, одинаковость задач и целей их просветительной работы должны сплотить его в один организм и заставить его in corpore выступить в противоборство с разрушительным влиянием на русский народ сектантства и различного рода утопистов.

С правильно организованным врагом нельзя действовать без определенного плана. В некоторых районах есть особые нужды, особые условия для просветительной деятельности духовенства. Применительно к этим нуждам и условиям должна проявляться в той или другой форме его деятельность. В виду этого вполне естественно, конечно, духовенству известного района объединиться, выработать общую программу для своей работы, изыскать общие средства к осуществлению ее. В таком случае дружными силами можно быстро достигнуть желанного успеха. Тогда не будет таких аномалий, как часто можно встретить теперь: в одном приходе священник работает со всею энергией в известном направлении, напр., ведет беседы и частные, и публичные с сектантами, а в другом – соседнем, также зараженном сектантством, пастырь в этом отношении совершенно бездействует, или по неподготовленности, или по неопытности. При условии объединения духовенства к такому священнику должны прийти на помощь знающие и опытные собратья, да и он сам незаметно для себя, глядя на своих товарищей по профессии, скоро втянется в работу и приобретет нужные знания и необходимый опыт.

Нечего и говорить уже о том, что современный пастырь должен быть облечен во все оружия, чтобы каждую минуту быть готовым дать ответ вопрошающим. Мы переживаем время самой интенсивной работы ума во всех направлениях. Религиозная догма так или иначе соприкасается с различными областями человеческого знания. Давно уже поставлен вопрос об отношении веры к знанию. Его решали еще великие учители Церкви Климент Александрийский и Ориген. Не смотря на удачное решение ими этой проблемы, она и до настоящего времени волнует пытливый ум человека. Религиозный консерватизм, с его вековечными истинами, кажется слишком соблазнительным для научного знания, гордого своим прогрессом. На этой почве современному пастырю весьма часто приходится слышать всевозможные возражения, и здесь действительно нужна «мудрость змеиная», чтобы без измены вере дать необходимый ответ вопрошающему.

Нельзя думать, что вопросы в этом именно направлении не могут быть поставлены сельскою паствою. Нынче с неуловимою быстротою распространяются даже в захолустные уголки плоды современной культуры, особенно, конечно, отрицательные. При нынешних путях сообщения почти уничтожилось то средостение между селом и городом, которое имело место в седую старину. В виду этого ничего нет удивительного, что и сельскому пастырю часто можно слышать такие возражения, каких он и не ожидал. Поэтому ему нужно зорко следить за движением мысли по текущей прессе, чтобы быть сведущим во всем, и вращаться в кругу современных идей. Это только одно может избавить его от неприятного положения оказаться совершенным профаном в вопросах, волнующих его паству.

Конечно, мы далеки от того, чтобы утверждать, что современный сельский пастырь мог отстать в умственном отношении от своей паствы. Но без сомнения, если невозможно отрицать превосходства общего интеллектуального уровня духовенства пред его сельскими пасомыми, то с другой стороны возможно допустить и то, что в некоторых отдельных случаях, по специальным вопросам, особенно пред заезжими лицами, пастырь может оказаться в затруднении. Ведь теперь наше село наводнилось всевозможными просветителями, которые могут занести сюда самую последнюю новинку, чтобы поразить своих неопытных слушателей. Это то вот заносное, без сомнения, стоящее совершенно особняком от общего развития народной мысли, иногда может быть и для руководителей народа новинкой, поставляющей их в неловкое положение.

Чтобы избавить себя от этого невыгодного положения, пастыри и должны освежать свои знания самообразованием. Опять при условии тесного сплочения нашего духовенства без затруднения найдутся и все образовательные средства к этому. В каждом благочинническом округе можно бы было завести библиотеку, поместивши ее при церкви центрального села округа. В ней с годами образовалось бы достаточное количество книг, необходимых для самообразования духовенства. Эти библиотеки явились бы весьма ценными хранилищами духовного богатства, из которых всякий пастырь мог бы черпать необходимый материал для церковного учительства.

Свящ. К. Архангельский

(Окончание следует).

В наши дни всеобщего упадка истинной, живой веры во Христа, всеобщего шатания мысли и воли, священный долг каждого пастыря стоять на страже паствы и зорко следить за тем, чтобы она не увлекалась никаким «лжеименным знанием», чтобы всякие «духи лести» не соблазняли и не отторгали от истинной Церкви овец стада Христова. Под влиянием духа времени наше общество отшатнулось от «упования» отцов и поколебало те вековые устои, которые принес на землю Спаситель наш Иисус Христос и которыми всегда держался и будет держаться весь мир Христов; это, конечно, не могло не отразиться на внутреннем состоянии общества и пройти бесследно. Ближайшим печальным следствием такого изменения христианским заветам явился духовный голод или «тревога богоискания», как метко выразился современный беллетрист Максим Горький. К сожалению, общество наше не хочет напитать свою алчущую душу истинным «хлебом» жизни; оно ищет насыщения не в религии христианской, а в том, что льстит слуху словом «науки», хотя бы эти науки и были «лжеименным знанием, граничащим с суеверием». В этом отношении современное европейское общество как нельзя более напоминает собою ту римскую интеллигенцию, которая, пред пришествием в мир Христа Спасителя, потеряла всякую веру в свою официальную религию и обратилась к разного рода бессмысленным и таинственным культам Египта, Индии, Вавилона, Ассирии, Персии и других стран Востока. И в настоящее время оттуда же широкою волною распространяется, так называемая, теософия – тайное учение, недалеко ушедшее от древней магии и волшебства. Достигши пределов России теософическое учение нашло здесь для себя благоприятную почву среди русского народа, у которого в глубине духа заложено стремление к тайному, мистическому. Теософы пропагандируют у нас свое учение, официально разрешенным «Теософическим обществом» и многочисленными журналами и книгами, издаваемыми как в столице, так и в других городах: таковы: «Теософская жизнь», «Теософское обозрение», «Вестник теософии», сборник статей по теософии, «Вопросы теософии» и мн. др. Мы полагаем, что пастыри Церкви вообще, и миссионеры в частности должны быть знакомы с теософским учением, по крайней мере с его сущностью. Только тогда можно надеяться, что они вовремя заметят проникновение его в православную паству и оградят верных сынов Церкви от уловления в сети богоборческого учения. И тем более необходимо знакомство с теософией, что с внешней стороны это учение по-видимому приближается к христианству. Оно прикрывается именем Христа, пользуется словами и понятиями христианской религии, и своею мистическою стороною, в связи с амулетами, своего рода заговорами, наговорами и мнимыми чудесами, может иметь притягательную силу для народа, склонного ко всяким подобным «новым» верам, как об этом свидетельствует распространение среди него мистических сект и особенно хлыстовщины.

Человек неопытный, незнакомый с сущностью и стремлениями теософии, не заметит той резкой грани, той непроходимой бездны, которая отделяет христианство от этого «лжеименного богомудрия». Между тем по всей линии решаемых вопросов теософия диаметрально противоположна христианству; это «лжеименное богомудрие» есть мировоззрение, в корне отрицающее христианство, можно сказать – антихристово учение. Оно разрушает христианство в самой его основе, возвращая общество к временам грубого древнего язычества и выставляя своим идеалом древний оккультизм Египта, Индии, Вавилона, Ассирии, Персии и т. д.

Тайное учение, известное под общим именем оккультизма, в своем историческом происхождении распадается на две ветви: египетскую, поставляемую в связь с преданием, идущим от хитроумных египетских жрецов, которые обнаруживали свои тайные знания в известном состязании с пророком Моисеем перед Фараоном, и индийскую, стоящую в связи с браманизмом и особенно с буддизмом. Эта последняя ветвь оккультизма и появилась в Европе под именем теософии. Главная инициатива образования «Теософического общества» принадлежит нашей соотечественнице Е. П. Блаватской, известной в России своими «Письмами на родину» под псевдонимом «Радды-Бай»². Потеряв всякую надежду когда-либо увидеть отечество, г. Блаватская вздумала попробовать свои силы на новом, как оказалось, весьма благодарном поприще. Познакомившись близко с разными таинственными восточными учениями, она задумала грандиозный план создания нового «теософического» учения, которое бы спасло человечество, заблудшее материализмом; подобно Магомету и почти с такими же средствами, берется она создавать религию. Она выдает себя за ученицу тибетских мудрецов – высших адептов буддизма, которые будто бы вдохновили ее на подвиг и верная которым она и распространяет свое учение. В 1873 году г. Блаватская отправилась в Америку и, приняв американское гражданство, стала писать книгу на английском языке «Isis Unveiled» (Изида без покрывала), где излагала свою доктрину; вместе с тем она принялась за подыскивание подходящих помощников. Скоро она заручилась содействием некоего полковника г. Олькота, бывшего до тех пор убежденным спиритом и сделавшегося после знакомства с г. Блаватской самым горячим из ее сподвижников; затем идеями ее прониклось еще несколько лиц и, таким образом, составилось зерно «теософического общества», официально открывшегося в Нью-Йорке 17 ноября 1875 года. В 1882 главная организация теософического общества была перенесена в Индию (Мадрас) в предместье Адиар, которое и является центром, откуда учение теософов распространяется по всему миру. Из прилагаемой к годовому отчету индийского общества за 1908 год карты теософического движения можно видеть, как сильно растет и крепнет дело теософического общества. Индия покрыта с севера до юга и с востока до запада целою сетью теософических ветвей, центров и кружков. В одной Индии до 1909 года действовала 275 теософических кружков, в которых работало 4631 член.

Теософия ставит свою задачею осуществить три цели: 1) составить начало Всемирнаго братства человечества без различия вер, рас и происхождения, 2) распространить изучение восточных языков и литератур, и 3) проникнуть в тайны мироздания, жизни и смерти, чтобы овладеть «секретами психического и так называемого сверхъестественного миров». Все члены общества должны стремиться к развитию материального благосостояния человечества и его духовного прогресса, при чем первое должно иметь служебное значение по отношению ко второму.

Теософия, по объяснению теософов, есть не религия, а божественное знание или наука. Самый термин «теософия» относится не к единому Богу, а к богам или ко всякому божественному существу и означает не мудрость Божию, а божественную мудрость, т. е. такую, которая принадлежит богам вообще. Поэтому, усваивая себе теософию, человек становится как бы одним из богов. Как абсолютная истина, теософия есть сущность всех религий; она относится к ним, как белый луч к отдельным лучам спектра. Более ясно и определенно отношение к религии теософии определяет журнал «Теософская жизнь». Современная видная представительница теософии А. Безант пишет: «Божественная мудрость, как небесное светило наше, светит всем без исключения и, не предпочитая одну религию другой, согревает одинаково и добрых и злых. Поэтому теософия столько же составляет сущность эзотерического христианства, сколько эзотерического индуизма, буддизма и магометанства. Слава теософии именно и заключается в том, что она не хлопочет обращать людей в свою какую-то «особую» веру. Ей чужд прозелитизм. Она утверждает, что существует одна лишь единая религия, из которой исходят все вероисповедания и что тот, кто более преисполнен любви, милосердия и терпимости, ближе всего к Сердцу Всевышнего»³.

Уже из такого взгляда на отношение теософии к религии вообще и христианской в частности ясно видно, что теософия не отдает предпочтения христианству пред другими религиями, не считает его религией универсальной и единственной, а, следовательно, не признает за ним богооткровенного характера. С точки зрения теософии христианство не более истинно, чем буддизм, индуизм, магометанство, и учение Спасителя будто бы не менее ложно, чем и суеверные традиции седой старины Востока.

Выходя из таких принципов, теософия приступает к рассмотрению богословских вопросов и, как и следовало ожидать, обрушивается жестокой критикой на христианство. Она прямо заявляет, что теперешние христианские народы не знают и не догадываются о существовании той «драгоценной жемчужины», которая скрыта в Евангелии и которую может указать только восточная теософия. – «Догматическое христианство, – говорит она устами своих последователей, – имело уже свой день. Его притязание на обладание исключительно санкциею божественного откровения и более, чем на простое эксотерическое проникновение в истину, очевидно, подлежит спору. Люди уже не довольствуются принятием, в качестве прочных положений, спекуляций, установленных соборами и конгрессами (т. е. соборами вселенскими и поместными), или обоснованием своих взглядов на проблему существования на очень недостаточно верном авторитете древних отцов Церкви»⁴. Вот как смотрит теософия на историческое христианство. Христианство уж отжило свой век, христианство не богооткровенно и его догматические основоположения, утвержденные вселенскими соборами и авторитетом свв. отцов и учителей Церкви должны быть отвергнуты, как недостаточно обоснованные. Но мало этого. «Новейшее христианство, говорит теософия, в историческом отношении есть возобновление мифов и мистерий язычества; если оно и может предъявлять претензии на догматическое значение, то необходимо знать, что оно далеко превосходит крайние нелепости варварских символов веры, как напр., о вечности наказаний»⁵.

Мы вскрыли повязку, упала пелена, доселе закрывавшая глаза тем, кои, по неведению, увлекались учением антихристианского направления. Что же? Ужели они решатся вслед за теософами признать христианство в его церковно-историческом понимании несостоятельным? Ужели вслед за ними будут повторять, что христианство должно быть объяснено иначе, не в духе соборов и свв. отцов Церкви? Ужели скажут, что христианство должно преломиться сквозь теософскую призму, чтобы иметь хоть какое-нибудь право на свои притязания истинной религии?

Теософы действительно и пропускают Божественный свет истины Христовой сквозь свою темную мрака заблуждений призму. И мы не узнаем нашей религии. Эта «драгоценная жемчужина» так изменилась в измышлении «тайного богомудрия», что долго и внимательно нужно искать и присматриваться, чтобы заметить и найти ее среди великой фальши и бессовестной подделки.

А. С.

(Продолжение следует).

«Братья-писатели, в вашей судьбе

Что-то лежит роковое!»

Некрасов

Умер Л.Н. Толстой. Нет двух мнений о значении угасшей жизни для всей России: талантливая, а по признанию некоторых, и гениальная натура умершего оставила после себя глубокий след в сознании современников. Его жизнь, его деятельность – художественно-литературная и религиозно-этическая, – будили наше общественное самосознание, создали ему и поклонников, и противников, которые, верно, долго еще будут спорить о почившем. Но не нам, служителям евангелия мира и всепрощения, примыкать к этим человечески-низменным, жалким спорам у свежей могилы великого, по данным ему от Бога талантам, сына родной нашей страны.

Лучше и полезнее будет для всех нас взглянуть на те жестокие жизненные условия, которые способствовали неотвратимо уклонению богоданного великого дара Божия, жившего в почившем, от верного пути развития, которые привели его к трагической и жалкой, безотрадно жалкой жизненной развязке. Кто здесь оказывается виновником в гибели самим Богом дарованной на благо нам великой человеческой жизни, – вот вопрос, на который должны мы ответить у гроба лишенного христианского погребения великого мертвеца, у могилы лучшего по дарам сына родины, могилы, лишенной креста.

Жизнь писателя-художника отражается в его творениях, и Л.Н. Толстой во всей полноте изобразил эту широкую, тонко-культурную, привольную жизнь дворянской среды в своих произведениях первого, художественного периода своей деятельности. Каждый из героев и, вообще, лиц, выведенных им в его романах и повестях, отображает те или другие стороны этой жизни, участником которой, благодаря богато одаренной натуре, был сам писатель. Он, несомненно, исчерпал лично до дна все культурно-естественные блага, все счастие, блаженство этой своеобразной жизни. И вот мы видим у него неподражаемое по художественной правде изображение свободного, на полном просторе, развития естественных человеческих инстинктов, страстей, облагороженных даром доставшейся культурой и требованиями условной общественной морали, а также требованиями гражданского долга. Но если вглядеться пристальнее в жизнь представителей этой счастливой среды, то мы сразу встретимся с одним существенным недостатком: в жизни этих благополучных героев совсем нет, или очень мало места для развития и обнаружения нравственных и религиозных запросов человеческого духа. Если когда и проявляются эти, подавленные полнотой земного благополучия, нравственные порывы у героев (напр. Нехлюдова), то они ничего не дают положительного, а лишь расстраивают душевный мир и вредят внешнему счастью увлекающегося идеальными порывами человека. Живи во всю широту естественных потребностей, пользуйся жизнью, не оглядываясь на надоедливые голоса религиозного и нравственного чувства, и будет твоя жизнь счастлива и прекрасна, особенно, если будешь при этом блюсти требования условной общественной морали и следовать требованиям сословной чести, так как они лишь способствуют устойчивости, добропорядочности естественных проявлений жизни, облагораживая и возвышая их. Общественное положение, служба на различных поприщах, высокие, ответственные посты военные, общественные, политические точно так же потому и прекрасны, и желательны и имеют смысл, что дают людям возможность широко, разнообразно и красиво развернуть свою жизнь с ее естественными инстинктами, почувствовать глубже наслаждение ее благами. Правда, не чужда была, как будто, и религия в ее совершеннейшей форме православия этой счастливой среде баловней судьбы, но едва ли будет преувеличением сказать, что не здесь было удобное место для ее (религии) внутреннего развития и усвоения. Религия креста, самоотречения не могла бы ужиться рядом с откровенным признанием личного счастья и наслаждения жизнью в ее красивых, чувственно-человеческих обнаружениях, если бы ее последователи были искренни и не продолжали держаться ее только внешне, опять же ради соблюдения показной солидарности с народом, из опасения нарушить гармонию и благолепие своего существования явным отречением от нее. Притом же рационализм и атеизм, перекочевавшие еще при прадедах в библиотеки и души представителей нашей культурной среды и потом поддержанные материализмом и фейербаховщиной, впитанными в себя нашими культуртрегерами при шатаниях по Европе, способствовали еще более исчезновению у нас искренней, сердечной религиозности, оставив лишь, в большинстве, внешне-показную принадлежность к Церкви и народной вере отцов, и то – ради соблюдения традиции и сохранения спокойного существования.

Будучи счастливым, кровным по плоти и духу сыном этой исключительно благополучной среды, находя здесь лично для себя неисчерпаемый источник удовлетворения широких, воспитанных целыми поколениями запросов своей эстетической натуры и восполняя, при этом, собственные переживания творческим изображением подобной же жизни в своих произведениях, – умерший писатель испытывал в эту пору, несомненно, полное удовлетворение жизнью, которое еще, к тому же, должно было усиливаться единодушным преклонением всех пред его могучим талантом. Это был действительно и в глазах других и в собственном мнении великий писатель земли Русской; великий не только по художественной глубине постижения красоты естественной человеческой жизни в формах и условиях русской действительности, но великий еще и тем, что сам он в своих творениях являлся искренним, горячим ее поклонником и участником, исповедником и проповедником ее смысла, ее основных устоев. Подобное гармоническое, сочувственное отношение к предмету своего вдохновения не часто выпадает на долю писателя, особенно русского, и такое исключительное положение Толстого давало ему исключительное преимущество и способствовало как расцвету таланта, так и его неотразимому, обаятельному влиянию. Все его произведения этого периода как бы говорят об одном: «смотрите все и поймите, как прекрасна сама по себе человеческая жизнь, сколько разнообразных наслаждений дает она и в личной, и в семейной, и в общественной, служебной сфере существования. Сколько радостно-трепетных переживаний, сладких, возвышенных чувств дает человеку эта жизнь, если он прислушается к голосу природы, присмотрится к ее красоте, если отдастся естественному влечению, развитию собственных страстей. Жизнь неисчерпаема по богатству наслаждений, радостей, удовольствий, она сама в себе заключает смысл и цель человеческого существования. Напрасно из-за этой естественной, земной жизни искать еще какой-то другой, высшей, духовной: порывы к ней – обман, иллюзия, и вы видите на моих героях, как они всякий раз испытывали только напрасные тревоги, расстраивали свое счастье, когда порывались к этой мечтательной, неосуществимой жизни!

Вот, по нашему мнению, тот несложный натуралистический катехизис, исповедником которого был некогда Л.Н. Толстой, и который отразился в его художественном творчестве; он помог ему стяжать славу писателя земли Русской, так как вполне отражал общую идеологию его среды и не препятствовал писателю углубиться в художественное изображение ее жизни именно в тех рамках, в каких она действительно протекала. Но то же обстоятельство придало его творчеству и выдающуюся односторонность: если он стал признанным писателем «земли» Русской, то не был писателем Русского «неба» даже в той мере, в какой являлись его современники, второстепенные русские писатели. Да, для Л.Н. Толстого, как и вообще для тогдашней культурно-просвещенной среды Русское «небо» – религиозные идеалы, религиозная жизнь родного православного русского народа, – были, по существу, terra incognita. Общение в этой области с народом, художественное постижение религиозной настроенности не только народной души, но и некоторых исключительных личностей из собственной сословной среды были совершенно чужды великому писателю. Эту односторонность его душевной жизни, исключительно поглощенной широким развитием естественно-земных сторон человеческой природы, самодовольным упоением красотой ее обнаружений, подтверждают нам все изображенные писателем лица его повествований. Мы уже отметили выше, что все самоотверженные, бескорыстные порывы и намерения героев, подсказанные им беспокойной религиозной совестию, обычно не приводят к цели, нарушая лишь гармонию и счастье жизни; точно также и высоконравственные душевные свойства лиц из простого народа, напр. Каратаева, представляются писателю просто естественными, природными чертами народа, нимало не зависящими от религиозных влияний, наравне с такими естественными животными типами, как Ярошка.

Сводя воедино изображенные выше исторически сложившиеся культурные условия родной среды, где суждено было раскрыть свои силы такой богато одаренной натуре, как Л.Н. Толстой, мы в состоянии понять и объяснить всю односторонность, самодовольную, эгоистически естественную замкнутость только в земных интересах его миросозерцания в период расцвета могучих природных жизненных сил. Но это же исключение из жизни других, высших, духовных запросов, подавление их богатством и широтой временных, хотя бы и возвышенных эстетических интересов должно было неизбежно превратить потом жизнь писателя в страшную, поучительную для нас и мучительную для него самого трагедию. И созерцателями, а отчасти и участниками ее явились, действительно, все представители мыслящего верующего и неверующего русского общества, с запоздалым сожалением и ненужными слезами провожавшего разбитую безжалостно и жалко погасшую на виду у всех нас великую жизнь. Эта трагедия, т. е. мука, независящая от личных усилий человека и направления его воли доброй или злой, началась для Толстого сразу же с наступления того критического перелома, когда «прелесть мира сего» – чувственно-земная жизнь перестает его удовлетворять и в душе встают иные вечные запросы о смысле существования. Для средней натуры чаще всего такой кризис благополучно кончается каким-либо компромиссом: человек начинает крепче придерживаться позабытой в пылу жизни веры, но не порывает связи и с обманувшим миром, урывая у него хотя кусочки – крохи прежних утех.

Но мог ли удовлетвориться такой сделкой Толстой. Натура исключительно широкая и могучая? Нет и нет: для подобных натур один выход и решение – или все, или – ничего! Раз обманула его своими миражами эта суетная, роскошная, красивая естественная жизнь, утратила смысл – он должен был отвергнуть ее со всеми культурными формами, способствующими и поддерживающими ее процветание. И Толстой последовательно явился их отрицателем жестоким, беспощадным, озлобленным, каким может быть человек по отношению к другу, во всем оказавшемуся продажным и изменчивым. В этом – корень неслыханного анархизма умершего писателя. Но нужно же было чем-нибудь жить, нужно было найти новый смысл жизни взамен утраченного, который бы отвечал ясно и определенно на пробудившиеся духовные запросы, утолил бы смертельное томление истерзанной сомнениями души: могучий инстинкт самосохранения восставал против малодушного решения в роде самоубийства. Обманула одна форма жизни – должна быть другая, высшая, вечная, которая не изменит и даст истинный смысл и оправдание жизни, должен же быть такой принцип ее, который был бы совершенно независим от отвергнутых, обманчивых призраков земного счастья, благополучия и всех культурных утех?

За отысканием ответа на тревожный запрос Толстому не нужно было ходить далеко: на его глазах протекала жизнь простого народа, отчасти – его же крепостных, полная тихих духовных радостей, чуждая отчаяния, не взирая на внешнее убожество, обездоленность, и эту жизнь давала, несомненно, народу только его вера во Христа, в Его обетования. И вот первым шагом, первой попыткой выйти из отчаяния – была для Л. Н. попытка слиться с народом в его религиозных упованиях; но здесь неотвратимо встала пред ним роковая стена предубеждения и презрительного отношения к внешним наивно-детским и, как привык он думать, суеверным, чуть ли не языческим обнаружениям народной веры. Понять естественные проявления русской народной души было и раньше доступно писателю-художнику, но постичь его религиозный духовный мир и слиться с ним оказалось теперь невозможным для искателя высшей духовной жизни, и Толстой остался одиноким, неудовлетворенным по-прежнему. Не мог обрести выхода из мучительных недоумений о смысле истинной новой жизни, по которой томилась душа писателя, Л. Н. и в искреннем, откровенном общении с представителями Православной Церкви: и тут препятствием, охлаждающим самую эту искренность, парализующим сердечный порыв, были для него установившиеся в его среде и вообще в обществе внешнюю организацию церковной жизни, как только на необходимую, пока, сторону в общем строе народно-государственной жизни. Для человека, отвергнувшего уже в душе всю ценность и смысл форм культурной жизни, понятно, Церковь в таком представлении не могла иметь решающего, авторитетного значения. Так роковым образом Толстой оказался одиноким, предоставленным только собственным силам пред решением своего личного вопроса жизни, вопроса религиозно-нравственного; положение – единственное в своем роде, и диво ли, что оно привело его к таким странным выводам и решениям, которые долго еще будут волновать и смущать русскую мысль, русское общество.

Мы все знаем из собственных сочинений умершего писателя второго периода его жизни, как своеобразно разрешил он для себя мучительный душевный кризис. Не найдя его решения в готовых уже формах проявления высшей, истинной духовной жизни у простого народа и, вообще, в учении Православной русской Церкви по указанным выше причинам, Толстой дерзновенно и самонадеянно, отвергнув всякое посредство, решил найти откровение истинного смысла жизни человеческой в ее первооснове и первоисточник – Евангелии. И, после трудных исканий и усилий, Толстой, как казалось ему самому, открыл здесь, в учении Христовом, главным образом в Нагорной проповеди, единственно истинный закон человеческой жизни: он заключается в совершеннейшем, полном исполнении человеком заповеди любви. Эта истина, раз озарив сознание его, возвратила измученного отчаянием искателя к жизни: в законе любви увидел он новый разумный смысл существования, в нем исчезали все сомнения, им побеждался самый страх смерти. Истолкованию для других и проведению в личной жизни животворного закона с той поры отдался всецело умерший писатель. Но мы знаем, к каким результатам, совершенно неожиданным, парадоксальным приводило Толстого его фанатическое, можно сказать, старание убедить в открытой, якобы, им истине весь мир, и как бесплодны были его личные усилия осуществить ее. Нет больше сомнений, что вся его жизнь с минуты озарившего его как будто постижения закона человеческого существования превратилась в незримую миру, но глубоко чувствуемую самим писателем трагедию духа.

Взять, хотя бы, отношение к его новой моральной проповеди родственной ему интеллигентно-культурной среды, полное сомнений, удивления и недоверия, печальные результаты усвоения его учения некоторыми почитателями, разбившими из-за того собственное благополучие, наконец, явный протест родной семьи, почувствовавшей сразу в осуществлении мечтаний своего главы явное покушение на свое благосостояние. А потом – явно лицемерное и своекорыстное преклонение пред ним и прославление новой деятельности и взглядов возродившегося к новой жизни писателя со стороны литературно-интеллигентной и политической части нашего общества, зараженной революционно-анархическими идеями: разве оно не должно было смущать его до глубины души, разве он понимал, что его учением, имеющим совершенно другую основу, пользуются для подкрепления своих теорий и выдают его за своего сторонника. Тяжелым бременем на душу Толстого пало, несомненно, и то, совершенно законное и справедливое, осуждение со стороны Православной Церкви, которое постигло его, как ему лично казалось, единственно за борьбу против житейской и религиозной лжи. Ко всему этому присоединилось еще все возраставшее убеждение в собственном безсилии, скорее даже в физической невозможности осуществить хотя бы лично для себя истинный закон жизни; отвергнутые формы культурного быта, ошибочные взгляды на смысл и цель человеческого существования и обязательства семейной и общественной жизни железным кольцом продолжали давить его, как в тисках, до самой смерти. Последняя попытка насильно вырваться из этой атмосферы, укрыться в одиночестве, и та окончилась на виду всех нас полной неудачей: пришлось умереть великому писателю под охраной тех лиц, от которых он бежал, тщательно оберегаемым от свободного общения даже с собственной супругой, не говоря уже о представителях истинной веры Христовой, тайну которой, быть может, и постигла бы правдолюбивая душа умирающего.

Поистине, трудно и представить ужаснее того душевного краха, какой выпал на долю Толстого, но где же причина? Думается, она заключается в страшном, роковом самообольщении, которому поддался в пору разрешения духовного кризиса умерший писатель. По существу, на самом деле, он вовсе не возродился к новой жизни, когда он, как ему показалось, открыл ее смысл и закон. Святое евангелие осталось для него закрытой книгой и после его изучения, и он просто лишь рассудком, умом своим похитил с его страниц закон божественной жизни, оставаясь чуждым ее по своему органически впитанному рационалистическому неверию. Отсюда и заимствованная им истина благодатной недоступной ему жизни соделалась для него не животворной силой, а «огнем поядающим», и была искажена им как по существу, так и в невозможном применении к естественной жизни мира сего, сыном которого он неизменно оставался. Здесь то и объяснение безвыходного трагизма, неудач, терзаний до конца, и если раньше он был реально счастлив в своем ослеплении благами и наслаждениями естественной жизни, то теперь он стал вдвойне жалок в своем обольщении, как призрачный обладатель и истолкователь тайны жизни духовной, вечной, которая до конца оставалась чуждой ему самому по неверию. Это ли не «роковое» в судьбе умершего писателя, повторяющееся и на многих других; но последнее повторение «рокового» не должно ли изменить объяснение его причин, какое обычно подразумевается, особенно ввиду завершившейся жизни Л.Н. Толстого. Трагизм в жизни более чутких сынов родной земли создается не случайными внешними причинами, а односторонним складом нашей действительности, давно разобщенной в высших интеллигентных, культурных слоях с живым христианским самосознанием до невозможности обрести потерянную веру ценою даже искренних, честных усилий. Грустные думы навевает смерть Л. Н. Толстого, и не нам творить суд над его могилой. Это – дело Божие.

Свящ. Аф. Веселицкий

III

Церковное учительство, проходимое со всяким старанием, создает пастырю громадный авторитет. Такой пастырь со властью может править своею паствою и даже влиять на ее общественную жизнь. Переходя к изображению деятельности сельского пастыря в области социально-общественной жизни, мы прежде всего должны заметить, что она является едва ли не самою опасною стезею на пастырском пути. Условия современной общественной жизни так усложнились и приняли такой острый, а иногда и боевой характер, что неопытному общественному деятелю всегда грозит опасность впасть в ту или другую крайность.

Минувшее освободительное время с поразительною ясностию показало полную неподготовленность нашего духовенства к этого рода деятельности. Оно проспало пробуждение в народе общественных интересов. Вследствие этого оно не явилось в нужный момент пред народом и не направило его проснувшихся общественных сил по нормальному руслу для вящего укрепления в нашем отечестве здравой общественности. К нему в эту критическую минуту явились непризванные руководители и толкнули его в омут революционных бредней.

Что же может сделать просвещенное руководство доброго пастыря в общественной жизни в нашем народе?

Посильно отвечая на этот вопрос, мы прежде всего должны заметить, что руководство пастыря общественною жизнию народа вовсе нельзя понимать в том смысле, как его поняли некоторые, так называемые пастыри-прогрессисты, принимавшие активное участие в освободительном движении и критиковавшие пред своими пасомыми общественные порядки и представителей гражданской власти. Не дело пастыря, служителя мира, поддерживать какое бы то ни было общественное волнение. Его задача урегулировать общественную жизнь на евангельских началах. И прежде всего в данном случае он должен все меры приложить к тому, чтобы воспитать нормальную личность человека. Ведь каждое общество слагается из множества индивидуумов, объединенных теми или другими интересами. Чем нравственно безупречнее будут отдельные индивидуумы, тем ео ipso нормальнее будет и то общество, которое слагается из них. Христиански воспитанная личность, будь то начальник или подчиненный, всегда будет жить и действовать справедливо, и ничего не допустит противного правде и истине. Вот почему мы и настаиваем на том, чтобы пастыри Церкви, желая улучшения общественной жизни, больше прилагали сил к воспитанию на христианских началах человеческой личности.

Только путем постепенной христианизации общества возможно коренное и прочное преобразование общественной жизни. Вот почему Христос-Спаситель требует внутреннего перерождения от своих последователей, заповедует прежде всего внутри себя созидать царство Божие, потому что внешнее благоустройство является результатом внутреннего благообразия. В Евангелии нигде мы не найдем никаких проектов, касающихся земного благополучия; напротив, оно все от начала до конца проникнуто одной идеей царства Божия на земле, которое, начинаясь в духе человеческом, постепенно раздвигает свои границы, превращая человечество в богоносное братство и мир в богоносный космос.

Итак, зерно здоровой общественной жизни таится в личности человека; на ее то воспитание прежде всего и должны обратить внимание пастыри Церкви. Личность человеческая, по естественному порядку вещей, прежде всего раскрывается и развивается в кругу того небольшого общества, которое называется семьей и которое обусловливается кровными узами родства. Здесь действительно формируется личность, здесь создаются идеалы общественности на здравых началах естественного родства. Если бы люди привыкли смотреть и на государство, как на большую семью, тогда уничтожилась бы добрая половина тех анамалий, которыми переполнена современная общественная жизнь. В виду столь тесного взаимоотношения семьи и общества, в интересах последнего, семья должна находиться под самым бдительным надзором пастыря. Здесь для него открывается безграничное поле деятельности.

Прежде всего, конечно, старания пастыря должны быть направлены на улучшение положения женщины в семье, которое вообще является здесь приниженным. А ведь она служит главнейшим фактором общественного прогресса. Женщина-мать насаждает первые семена добра и правды в душу дитяти, будущего гражданина. Материнская школа оставляет в душе ребенка неизгладимые впечатления. И, конечно, чем развитее и свободнее женщина-мать, тем благотворнее будет ее воспитательное значение в семье. Но что сказать о заурядной русской женщине, обычно без грамотной и забитой? Какое может она дать воспитание своим детям? К сожалению, печальная действительность убеждает нас в том, что крестьянская женщина-мать до сего времени являлась и является не более, как самкою, вскормляющей своих детенышей. Сельские пастыри, жаждущие общественной деятельности, должны бы, по нашему мнению, прежде всего воспитать из русской женщины хорошую мать; довести ее до сознания, что она ответственна за доброе воспитание своих детей. А для этого они должны позаботиться о развитии школьной грамотности среди крестьянских девушек. Школьное образование их должно применяться к назначению женщины. Недостаточно сопровождать учение грамоте девочек научением их еще кое-каким рукоделиям, а необходимо посвятить их в тайны педагогики. Если только удастся нашим пастырям хоть что-либо сделать в этой области, то они тем самым сделают крупный вклад в сокровищницу общественного прогресса.

Далее. Наша деревня стонет от безобразного и безшабашного крестьянского пьянства. Много у нас говорят и пишут о материальной захудалости крестьянства. Но если бы те миллионы рублей, которые проходят через казенки, были удержаны в крестьянских карманах, то наверное бы материальное положение деревни улучшилось. В виду этого наши пастыри, близко стоящие к народу, должны все силы свои направить к тому, чтобы, если не совсем остановить, то хотя бы сколько-нибудь парализовать это зло. С ослаблением народного пьянства улучшится и общественная жизнь в нашей деревне.

Свящ. К. Архангельский

На первом плане в теософии, как и во всех других религиозных учениях, стоит учение о единстве Божием. Есть одна Верховная жизнь, из которой проистекают все жизни, один Дух, Начало и Конец всего. Таков краеугольный камень и христианства и теософии. Но этот единый Верховный Дух Божества представляет Три Лица, Троицу, по христианскому учению. Совсем не то мы видим у теософов. «Вместо того, чтобы говорить о Боге Отце, Боге Сыне и Боге Духе Святом, теософия говорит о трех Логосах. Первый Логос – корень бытия – проявляется, как Воля; второй – знание и любовь – проявляется, как Божественная мудрость; третий Логос, проявляющийся, как творческая деятельность, есть творческий Дух, присущий всякой материи, всем формам»⁸. Следовательно, как уже можно было заметить, учение о св. Троице, по объяснению теософии, не составляет исключительной особенности религии христианской. – «Философия индусов, – читаем, действительно, в журн. «Теософическое обозрение», – признает Сата, Шита и Ананда, тогда как голос народа призывает Брама, Вишну у Магадеву. Парсизм говорит об Агура-мазда, Ангро – Майньюсе и Армути. Буддизм говорит об Амитабе, безграничном свете, об Авалокитесвари и Манджуфи. Еврей – о Кетере, Бина и Шокина. Христианин – об Отце, Сыне и Св. Духе. Только мусульманин по известным историческим причинам не присоединяется к этому общему хору»⁹. Точно также и учение о воплощении Второго Лица, в его теософском понимании, не составляет исключительной принадлежности только христианства. – «Во всех религиях мира, – говорит теософия, – второе лицо Троицы воплощается и раскрывается людям, как Богочеловек, в образе человека. Это не исключительная особенность христианства, так как встречается во всех религиозных учениях. Везде это второе лицо, этот Логос вызывает благоговейное поклонение, хотя носит иные названия¹⁰, как, напр., Шри, Кришна, Будда, Магомет¹¹». Чем же по крайней мере объясняется такое сходство? По объяснению теософии, сходство религий объясняется тем, что все они произошли от одного корня, от одного источника – Высшего Разума. Утверждение, конечно, ошибочное: от одного источника не могли произойти религии, часто взаимно исключающие друг друга. Сходство это давно объяснено тем, что все религии есть грубое извращение христианства, или отголоски первобытных ветхозаветных верований. Идеи христианства и древнего иудейства так или иначе перешли и в религиозные воззрения всех других народов.

Как же смотрит теософия на нашего Божественного Учителя Иисуса Христа? Теософский Христос не может быть назван Евангельским Христом. Теософия отвергает Его Божественное происхождение и достоинство, отрицает дело Христа, Его смерть, воскресение и вознесение на небо, как понимает их Православная Церковь, и даже в известном отношении не признает Его реальной действительности – «Теософия, – читаем в «Вопросах теософии», – отличает исторического «Христа» от мистического «Христа». Слово «Христос» выражает скорее состояние, чем самого человека (?). Христос не принадлежит одной какой-либо религии, одной нации, одной семье человечества. Самые различные религии исповедуют Его, в Нем заключается весь их смысл. Он есть тот великий идеал, к которому стремится все человечество»¹². «Мистический Христос – это состояние души, а не Богочеловек»¹³. Очевидно, такой «мистический» Христос не может уложиться в рамки христианского понимания. Мистический Христос, по объяснению теософии, является какою-то абстракцией, неуловимым идеалом; Он – просто «состояние души», известное психическое переживание души без ее реального идеала.

Что касается исторического Христа, – Христа, как известной исторической Личности, то, по учению теософии, Он может быть назван великим духовным Учителем, Основателем христианства, но Он нисколько не выше основателей других религиозных учений. – «Теософия признает, что есть другие Учители, основавшие другие учения и занимающие по отношению к тем миллионам душ, которые поклоняются им, то же положение, какое Христос занимает по отношению к Христианской Церкви… Каждой человеческой душе ее Учитель – действительно единственный Учитель, и каждый имеет право дорожить больше всего своим. Но теософия учит не считать христианскую религию единственным откровением Божиим, а радоваться тому, что Господь проявил Себя разно и через многих Своих пророков, и различными путями. Следовательно, никакую религию теософия не может считать единственным откровением и единственным путем к Богу. Напротив, теософия утверждает, что Бог Един, но что все люди братья и всем равно открыть путь к Отцу. Везде, где сердце жаждет и ищет Бога, оно находит этот путь и приходит к Нему»¹⁴.

Вот как смотрит теософия на христианство и как понимает его основные догматы! Все, что составляет «raison d’être» нашей религии – все это, по мнению теософии, есть во всех языческих религиях – и буддийской, и магометанской, и китайской и др. Не на Синае и не в Иерусалиме или в Галилее открыта великая и Божественная истина; иудаизм есть временный момент в ходе откровения; христианство же не богооткровенно, и если порой и намекает на истину, то «бессознательно и единственно потому, что во всяком заблуждении есть зерно истины». Но чтобы отыскать его и вышелушить из-под коры предрассудочных наростов и наслоений нужно сделаться теософом, нужно усвоить себе совершенную свободу от всяких связующих авторитетов той или другой религии. «Теософ есть тот, который дает всем теорию дел Божиих не на основании откровения, а на основании собственного вдохновения. Человек, однажды покинувший старый путь рутины и вступивший на прочный путь независимой мысли, – это теософ, оригинальный мыслитель, искатель вечной истины, могущий собственным вдохновением разрешить вечную проблему»¹⁵.

Итак, теософы «покинули старый путь рутины», покинули, – и в яростном ослеплении готовы стереть христианскую религию с лица земли: она уже имела свой день, она отжила уже время свое и должна уступить место «лжеименному богомудрию». Да и что для теософов христианство? «Решая теорию дел Божиих» на основании «собственного вдохновения», теософы превратили его в языческий культ пьянства и разврата, а на Христа смотрят, как на высшего выразителя языческого Дионисия! Вот что читаем мы в «вопросах теософии»: «За 800 лет до появления христианства его миссия возвещается у древних греков посредством игр Дионисия, где в религиозный культ впервые вносится вино. Дионисий – предвозвестник Христа. Этот факт был понят Иоанном (евангелистом), который больше всех апостолов знал оккультный смысл христианства, и он указывает в Евангелии на этот факт, повествуя в самом начале о чуде в Кане Галилейской претворения воды в вино»¹⁶. Дальше идти, кажется, некуда. По-видимому, теософия разрушила христианство, по-видимому, бросила эту драгоценную «жемчужину» в кучу навоза и мусора языческих религий. Но увы! Пусть не обольщают себя теософы понапрасно, пусть не думают, что теперь настал день для теософии, что скоро-скоро засияет на высотах слава ее. Нет, – свет Христовой истины светит во тьме и тьма его не объят. Много на своем веку пришлось пережить христианству, не один раз «лжеименное знание», недостойное даже и слова «наука», подкапывалось под его основы. И всякий раз неудачно: ибо христианство – незыблемая скала, на которой неизгладимыми буквами стоят слова его Божественного Учителя: «созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют ей» (Мф.16:18). И не трудно предвидеть, чем кончатся тщетные попытки теософов утолить жажду вне источника воды живой: фантастическое учение их рушится само собою; христианство же будет вечно сиять подобно лучезарному солнцу.

Из дальнейшего изложения теософского учения на основании статей, помещенных в теософских журналах, будет видно, что теософия «не хлопочет обращать людей в свою какую-то «особую» веру, потому что вообще не содержит никакой веры и слова Бог на ее языке пустой звук, не имеющий того содержания, которое соединяется с этим понятием в религиях.

При основании первого теософического общества были выдвинуты «принципы единства человека со вселенной и Божеством»; утверждено универсальное братство всех народов на почве любви, терпимости и взаимопомощи, а путь к совершенству был предположен в многократных воплощениях духа, в исполнении абсолютно-справедливого возмездия (карма)¹⁷. Это – основные тезисы, на которых зиждется все здание теософического учения, главные элементы, из которых слагается вся философия, весь мистицизм теософии. Но эти принципы не имеют ничего общего с принципами христианского учения. «Принцип единства человека со вселенной и Божеством» разрешается в Библии таким образом. Тело человека создано из праха, земли и, следовательно, состоит из тех же элементов, из которых творческим глаголом Божиим создана вся вселенная. Значит, по телу своему человек представляет единство, или, лучше сказать, тождество по материалу со вселенной. Единство же человека с Богом Библия основывает на том, что душа человека есть как бы «искра Божия». Творец «вдунул» в тело человека «дыхание жизни» и он сделался образом и подобием Божиим. Таким образом, человек является существом духовно-телесным. По телу он тождествен с вселенной, а по духу – отражение Божества, образ и подобие Его. Здесь существенно различаются Высочайший Дух, Творец и сотворенная материя, мир материальный и духовный, при чем человек, как существо духовно-телесное по своей природе, принадлежит к обоим мирам.

Не такое единство человека со вселенной и Божеством разумеет теософия. На первый план и исключительно она выдвигает материю, из которой, по ее учению, составлена и вселенная, и тело человека, и душа его, и дух – «чистейший дух», т. е. Само Божество. Повидимому, получает нечто странное и непонятное с христианской точки зрения. Но с точки зрения теософии все объясняется просто, так как, не отличая по существу природы духа и материи, она отождествляет то и другое. Основой всего существующего теософия признает одну материю, а дух, духовное есть ни что иное, как только утончение материи, вследствие чего и различие между материей и «чистым духом» не качественное, а количественное, зависящее от числа вибраций (колебаний) «астральных» атомов. «Английский ученый Крукс, – читаем в журн. «Теософская жизнь», – установил, что если материя дает от 30 до 32 тысяч вибраций или движений атомов в одну секунду, то результатом этого бывает звук от самого низкого до самого высокого. От одного миллиона до 34 биллионов вибраций в секунду дают электричество. От одного, двух квадриллионов до 36 квадриллионов – дают сначала теплоту, а потом свет»¹⁸. При дальнейшем увеличении вибраций атомов или, как говорят теософы, «от деления материи на атомы беспредельно и бесконечно» получается эфир, первичная материя. «Если мы будем нагревать какое-нибудь простое тело, напр., свинец, во все увеличивающейся температуре, то достигнем того, что из тела твердого он, наконец, превратится в тело жидкое, т. е. расплавится. Продолжая нагревание, мы достигнем того, что эта жидкость будет испаряться, превращаться в газ. При дальнейшем производстве опытов простой газ превратится в эфирный. Атомы твердого свинца и его эфирного газа могут ли быть одни и те же? Ясно, что между ними громадная разница, так как вибрация их в твердом теле и эфирном неодинакова»¹⁹; но эта разница касается только свойств атомов, а не материала, который неизменяется ни в том, ни в другом состоянии свинца. Так, по словам теософии, получается особая энергия или первичная материя, называемая на языке теософов астральным светом или астралем, который считается ими пятою стихиею. А так как «атомы каждой материи тем или другим способом можно делить до бесконечности, то, следовательно, и астральная материя подчиняется тем же законам. Если мы мысленно представим себе восходящую скалу увеличения вибраций астральных атомов, происходящего от их деления, то дойдем до предела, когда астральная материя одухотворится настолько и настолько потеряет свой материальный характер, что будет представлять собою уже мир духовных принципов и чистых идей», т. е. мир духовный, при чем путем дальнейшей мысленной абстракции можно дойти до «принципа чистого духа», который в конце концов при помощи того же пути отвлечения превратится для нас в Само Божество. Отсюда ясно, что теософия провозглашает пантентистический материализм и своим своеобразным монистическим учением отрицает совершенно христианского Бога: для нее нет живого, личного Бога, каким признает Его христианское сознание, а есть лишь всеобъемлющая безличная материя, которая, будучи одухотворена при помощи мысленного процесса бесконечных вибраций астраля, превращается в Божество.

Таким образом, три мира – физический, астральный и духовный в сущности состоят из одной и той же материи и являются только ступенями одной и той же субстанции. «Чистый дух» и «грубый физический мир» – есть один и тот же астраль. Как твердое тело, напр., металл, при повышении температуры, плавится, переходит постепенно в состояние жидкое, затем в газ и эфир и обратно – через охлаждение эфир превращается последовательно в газ, затем жидкость и, наконец, твердое тело, так и духовный мир образуется из утонченного, разреженного астраля и обратно – через сгущение и уплотнение его – мир физический. Что же получается? Какие дальнейшие выводы следуют из такого учения? А выводы те, что нет духа как особой субстанции, нет мира духовного, противоположности материальному миру, нет и Бога, как чистейшаго Духа. Таким образом, наша собственная мысль и наше собственное сознание есть ни более, ни менее, как материя в своем утонченном состоянии. И это провозглашает теософия, выставляющая себя борцом против современного материализма! Кутаясь в мантию «недовольных современною наукою», выставляя себя живым протестом против материализма, теософы незаметно впали в материализм и притом самый крайний, самый грубый. Ни Фогг, ни Бюхнер, ни Молешот – эти крайние представители материалистических воззрений – никогда не заходили так далеко. Они признавали мысль, сознание и вообще духовную жизнь не самой материей, как это выходит у теософов, а только лишь результатом известного состояния материи, ее функциями, отправлениями мозга и всей нервной системы. Само собою понятно, что, став на такую точку зрения, теософия не может признать и, действительно, не признает никакого понятия о личности; она отрицает личность и в Боге, и в человеке. Очевидно, учение о единстве мироздания дошло в теософии до своего предела, дальше которого не только идти, но и думать нечего: все в природе – и люди, и животные, и пресмыкающиеся, и растения и минералы и проч. имеют единство по происхождению и на этой почве получается не только универсальное братство людей, но, очевидно, и животных с ними, потому что все и все представляют одну и ту же «первичную материю – астраль», проявляющуюся в различных степенях плотности и динамичности; следовательно, как животные, минералы, растения, так и люди различаются друг от друга не по существу, а только по степени уплотнения астрала. И это есть не логический только наш вывод из предыдущего, а положительное учение самих теософов. «Великое физическое тело природы, – говорят они, – от минерала до человека существовало сначала в идее мира духовного; затем его идея проектировалась и оформилось в мире астральном и, наконец, осуществилась в мире физическом через сгущение атомов астральной материи. Совершив путь своего физического бытия, сущность каждой вещи и физического тела совершает свой обратный путь к своему первоисточнику, согласно закону эволюции и прогресса»²⁰. Утончение тела, разложение его на атомы и молекулы называется в теософии этеризацией, а восстановление тела из атомов материализацией. Не лишне отметить при этом, как теософия смотрит на происхождение религии. Когда первоначальное состояние людей отождествляется с жизнью животных, а человечество производится из «астраля», то теософы с такими материалистическими воззрениями так разрешают вопрос о происхождении религии: «религиозное чувство начало обнаруживаться только тогда, когда, по исчезновении громадных ящеричных животных и других пресмыкающихся ранних периодов, человек почувствовал себя господином земли. Тогда именно в массах сказалась потребность в руководительстве и человеколюбии Бога и под влиянием окружающих сил бесконечного могущества первоначально смутно, а потом все явственнее создавалась и разнообразилась идея Божества»²¹. Как видим, объяснение происхождения религии сделано в модном духе современного эволюционизма.

Таким образом, универсальное братство у теософов основывается на своеобразном учении о единстве мироздания, в котором, как мы видели, отождествляется Бог и природа, дух и материя. Совсем не таковым является учение о братстве всех людей при свете христианского миросозерцания. «Бог от одной крови произвел весь род человеческий, для обитания по всему лицу земли» (Деян.17:26) – вот то основание, на котором христианство утверждает братство людей и народов. И это основание еще более приобретает значения и цены от того, что Бог послал на землю Единородного Сына Своего для спасения всего рода человеческого, что этот Сын Божий пострадал, умер и сделался родоначальником искупленного им человечества. Отсюда единый Бог есть Отец всех искупленных, а Иисус Христос, Сын Божий, есть Искупитель всех падших. Отсюда все народы и люди, верующие во Христа, являются сынами единого Отца Небесного, а между собою – братьями во Христе.

А. С.

(Окончание следует).

Кредитное товарищество имеет своею целью дать жителям деревни – крестьянам возможность легко, без всяких лишних хлопот, и недорого достать денег взаймы на разные хозяйственные нужды.

Открыть кредитное товарищество нетрудно – лишь бы нашелся умный и энергичный человек, готовый послужить на общую народную пользу, тем более, что существует утвержденный правительством образцовый устав кредитных товариществ, который, как и всякие разъяснения по этому делу, можно получить в комитете по делам мелкого кредита при отделениях Государственного банка. Товарищество образуется из лиц, которые сами пожелают в нем участвовать. Чем больше таких лиц, тем лучше, но во всяком случае не меньше 12 человек. Они через уполномоченного подают в комитет по делам мелкого кредита при Государственном банке заявление о желании открыть кредитное товарищество в своей местности. В этом заявлении указывают: а) где открывается товарищество, б) для каких селений оно открывается, в) какая ссуда испрашивается из казны, г) какова самая высшая предельная сумма кредита для участников товарищества. К заявлению учредители прилагают сведения о своем имущественном положении, а именно: сколько они имеют земли надельной и собственной, какой стоимости земля, сколько у них скота, чем они занимаются, не имеют ли каких побочных заработков. Прилагаются сведения и о тех селениях, которые также будут пользоваться услугами товарищества. Сведения эти проверяются инспектором по делам мелкого кредита.

Когда последует разрешение на открытие товарищества, все члены-учредители собираются и выбирают из своей среды членов правления и кандидатов к ним. Правление получает из Государственного банка разрешенную товариществу ссуду и производит все операции: оно решает, кому можно выдать ссуду, кому нельзя, на какой срок выдать и т. п. Главным же хозяином дела остается все-таки само товарищество. Общее собрание товарищей дает, в случае нужды, общие указания правлению, устанавливает процент по ссудам и т. п. Для того, чтобы следить за правильною деятельностью правления, товарищами выбирается поверочный совет. Он проверяет отчеты и вообще счетоводство правления, а также и денежные суммы и о всех замеченных упущениях, буде таковые окажутся, доводить до сведения общего собрания товарищества.

Для того, чтобы деятельность товарищества развивалась правильно и успешно, очень важно привлечь к делу заведывания делами товарищества людей благонамеренных, честных и просвещенных. Поэтому очень важно участие в делах товарищества приходского духовенства, особенно священников, как людей авторитетных, способных внести в дело свет и разум. Духовное начальство разрешило духовенству беспрепятственно участвовать в кредитных товариществах. И в настоящее время уже можно насчитать десятки, а может быть и сотни товариществ, открытых по почину сельских батюшек. От одного, близко стоящего к делу лица, нам пришлось даже слышать, что там, где в деле участвует батюшка, успех товарищества обеспечен. (Совр. лет.).

В № 47 Воронежских Епархиальных Ведомостей 1910 г. напечатано знаменательное обращение Архиепископа Воронежского Анастасия к пастырям Воронежской епархии. Архиепископ Анастасий говорит, что «во многих местах епархии население плохо знает истины Христовой веры, а молодое поколение, эта надежда будущего, не знает даже молитв». Поэтому архипастырь предлагает вниманию духовенства помещаемый далее доклад одного из благочинных. Автор доклада указывает на необходимость внешкольного обучения детей молитвам и песнопениям церковным, которое должно совершаться в храме раза два в неделю в послеобеденное время, при чем молитвы сначала повторяются детьми со слов священника, а потом хором поются. Необходимость такого обучения автор доклада доказывает тем, что в настоящее время далеко не все дети попадают в школы, а кроме того, школьное обучение и не может оказывать такого влияния, как церковное. «В школах, – говорит автор, – приходится в полугодичный, а иногда в 3-х–4-х-месячный учебный год выполнить обширную программу, при чем часто приходится быть, или казаться не любвеобильным отцом, а казенным учителем Закона Божия со взысканиями, а подчас и наказаниями, потому что слабое выполнение программы и самому учителю грозит иногда строгим взысканием. Не то при деятельном молитвословии в храме. – Здесь всецело затрагивается религиозное чувство всех лиц, участвующих в учении и пении молитв. Здесь не учат только молитвы, но и молятся… Отсюда и понятно – сколь неоценимы и неизгладимы во всю жизнь последствия и добрые плоды от сих церковных уроков». Основываясь на собственном опыте в нескольких приходах, давшем благоприятные результаты, автор просит Архиепископа разрешить ему предложить духовенству своего благочиния ввести такое обучение детей молитвам в храме и предлагает примерную программу такого учения. В своей резолюции на означенном докладе Владыка, между прочим, написал: «одобряю и благословляю ввести в своем благочинии, но – не предписывая и не понуждая, а только побуждая, и – если кто воспротивится доброму начинанию, – предоставляя такому пастырю действовать по его доброму изволению; в отчете желаю видеть только правду и истину».

Действительно, современное положение Русской Православной Церкви настоятельно выдвигает вопрос о необходимости обучения православного русского народа не только молитвам, но и вообще основным истинам веры православной, каковое обучение целесообразнее всего начинать именно с детского возраста. Православной Церкви отовсюду угрожают враги: не только инославные христиане, но даже магометане и буддисты стараются распространять свои воззрения, доказывая, что православие не содержит в себе истины, а православные русские люди и из простого народа и из маловерующей интеллигенции часто не только не могут защитить своей веры, но и сами достаточно не знают ее. В самом деле, кто же, хорошо знающий православие, может предпочесть ему какое бы то ни было другое исповедание? – Такое положение дела происходит, главным образом, от того, что у нас религиозное образование почти исключительно возлагается на школу, если только, по счастливой случайности, не дается в семье. Между тем, в школе (куда не все дети и попадают) Закон Божий является лишь одним из учебных предметов и притом часто поставляется в такие условия, что его влияние сокращается до minimum’a; об этом ясно засвидетельствовал бывший не так давно съезд законоучителей. Правда, в церковных школах Закон Божий является, по крайней мере по идее, центральным предметом образования; но церковных школ сравнительно с общим числом православных детей не так много, да и те Гос. Дума решила передать М. Н. Просвещения, а точнее сказать – произволу местных земских и городских деятелей. Во всяком случае, нельзя ограничивать религиозное изучение одной только школой.

В этом отношении поучительный пример нам представляют западные исповедания. В католичестве, как известно, знание основных истин веры обязательно для каждого, принимающего конфирмацию, т. е. таинство миропомазания, которое у католиков совершается не над младенцами вместе с крещением, а в отроческом возрасте. Совершителем конфирмации является епископ, который подвергает конфирмуемых испытанию в знании истин веры и оказавших недостаточные познания не допускает до конфирмации. Поэтому приходские католические священники заранее собирают к себе детей известного возраста и преподают им наставления в истинах веры, и дети относятся к этим наставлениям очень усердно, так как конфирмация является чрезвычайно знаменательным событием в их жизни. Отсюда среди католиков трудно встретить людей, незнакомых с основными положениями своей веры, за исключением, разумеется, тех, которые совершенно порвали всякую связь с своею церковью. Лютеране отвергают таинство миропомазания, но и у них есть нечто подобное латинской конфирмации. У них так же пасторы научают детей основным истинам веры, так как дети подвергаются соответственному испытанию перед первым причастием, к которому они допускаются в возрасте 15–16 лет.

У нас, согласно с всегдашним учением Вселенской Церкви, дети допускаются не только к крещению и миропомазанию, но и к причащению. Но и в Православной Церкви есть таинство, к которому дети допускаются не раньше того возраста, когда они могут отнестись к этому таинству сознательно: это – таинство покаяния, к которому допускаются дети не моложе семи лет. У нас к исповеди детей священники относятся иногда недостаточно внимательно: исповедуют их быстро, по нескольку человек вместе и т. п.²² А между тем именно первая исповедь могла бы быть для православных детей таким знаменательным, глубоко запечатлевающимся в памяти событием, каким для католиков является конфирмация, а для лютеран – первое причащение. Подготовкой к таинству покаяния и могло бы служить обязательное изучение, под руководством приходского священника, основных истин православной веры. У нас, правда, есть правило, – к сожалению, часто не исполняемое, – подвергать испытанию в знании молитв жениха и невесту перед совершением таинства брака. Но в брак вступают не все, а религиозное знание одинаково необходимо для всех членов Церкви: притом же указанное испытание совершенно не связывается с предшествующим обязательным наставлением священника и вообще не может оказывать такого воздействия, как конфирмация у католиков и первое причащение у лютеран.

Само собою понятно, что предлагаемое обязательное научение детей истинам веры и соответствующее испытание, предшествующее первой исповеди, может быть установлено только высшей церковной властью; но польза от такого установления несомненна. Но и помимо того для всякого священника и при настоящих условиях возможно внешкольное религиозное научение детей, хотя бы в той форме, которую предлагает указанный выше доклад, одобренный Высокопреосвященным Анастасием. Во всяком случае, не следует забывать, что учительство – одна из главнейших обязанностей священника «горе мне, если не благовествую!» (1Кор.9:16), и что вполне осуществить эту обязанность возможно, только насаждая истинную веру в сердцах пасомых с их детских, наиболее восприимчивых лет.

Н. Гумилевский

(К сорокалетию со дня кончины: 21 декабря 1870 г.)

Вопрос о школе вообще, о церковной в частности – вопрос не только острый, больной, а наболевший, давно поставленный и обсуждаемый и, все-таки, не решенный. Есть защитники церковности школы, есть резкие ее противники; и те, и другие одинаково настойчиво и уверенно защищают свое положение, доходя во взаимных отношениях до несправедливых обвинений и односторонних, крайних суждений. Достаточно указать на речи о начальной школе в Государственной Думе… В такие моменты голос авторитетного судьи, высказавшего свое суждение ранее разгоревшегося спора, является одним из лучших средств к уяснению и решению последнего.

Вот почему хочется вспомнить теперь заветы «отца русской народной школы» – К.Д. Ушинского, заветы, высказанные им в то время, когда церковно-приходской школы еще не было, когда только зарождалась земская школа.

«Реалист-гуманист» – определяет настроение Ушинского один из позднейших его биографов. И до последнего времени большего сказать было бы нельзя. В 1908 и 1909 гг. появились второй том его «Педагогических сочинений» и «Материалы для III тома педагогической антропологии». И теперь этой характеристики мало. Здесь Ушинский раскрывает и свое собственное мировоззрение, и свой взгляд на религиозное обучение вообще, в начальной школе – по преимуществу.

И, прежде всего, Ушинский – человек религиозный, сознательно религиозный, несмотря на то, что он – человек 40-х годов по воспитанию, 60-тых – по литературной деятельности. Для того времени религия казалась пережитком, и большинство серьезно верило, что наука в близком будущем убьет религию, наука позитивная: естествознание, социология, медицина, математика. Философия, говорящая о Боге, душе, ценилась не выше религии. Православие с его обрядами, с его верой в сверхъестественное в обычной жизни было для образованного человека признаком дурного тона. Все это просто вычеркивалось из обихода интеллигента, как мы вычеркиваем русалок, домовых…

Было и другое настроение, но оно пряталось, потому что на него не было моды. И только сильный и волей, и умом человек мог в такую эпоху открыто заговорить о Боге, о религиозном воспитании. Ушинский заговорил. Правда, его биографы замалчивают эту сторону, порой утверждают прямо, что он понимал религию в узком смысле, сводя ее к нравственности²³. Чтобы сказать иное, надо было обратиться к журнальным статьям, разбросанным по разным годам. Теперь они собраны и изданы дополнительные отделы к его антропологии (доселе хранившиеся в рукописях). И образ Ушинского рисуется пред нами в ином свете.

В годы увлечения естественно-научными, опытными методами, в годы торжества знания и презрения к вере Ушинский пишет: «человеку одними знаниями не прожить, и потому вера нужна ему, как дополнение знаний». Безпощадно разрушает он гордость знания и показывает, что оно само покоится на вере, что закон – самое ценное в глазах человека науки – закон природы в сущности есть только конечный вывод из ограниченности нашего разума. Вечная материя и вечная сила, которая наука поставила на место Абсолютного начала, также продукты веры. Значит, бояться веры нельзя. Мало того. Вера врождена в человека, без веры не прожить. «Это очень важно для педагога: он должен дать пищу сердцу, уму и вере, чтобы не окорнать человека».

Вера движет науку, вера обосновывает каждое действие. Само по себе и это признание чрезвычайно дорого. Но это – вера обыденной, эмпирической жизни. Ушинский верит и в метафизическое. Для него Бог, душа – живые реальности. Вера в Бога – могучая сила. Он приводит слова Руссо: «предположите, что все ваши философы, древние и новые, истощили все их странные системы силы, случая, фатализма, необходимости, атомов, одушевленного мира, оживленной материи, материализма всякого рода, и что после их всех в первый раз было бы произнесено имя Творца мира: с каким бы всеобщим удивлением была бы принята эта новая система, возвышенная, утешительная, столь способная возвысить душу, дать основание добродетели, и в то же время такая поражающая, светлая, простая и представляющая уму менее непонятного, чем находили нелепостей в других системах». – Если мы не видим этой силы идеи Божества, то только потому, что мы слишком привыкли к ней. Обычное, изстари принятое в жизни не замечается. Только немой, слепой заставляют нас отчасти оценить дар речи, зрение. Так и вера в Бога «потому для многих не имеет силы, что она стара», что к ней привыкли.

Бог нужен для мира. И, приняв Бога, Ушинский и мир, и жизнь принимает верою. Он признает ту веру хорошей, которая «удовлетворяет человеческой натуре, открывая ей бесконечную и не эгоистическую деятельность; дает терпимость; дает место науке, свободу мысли; не признает ничьей власти над моей совестью; стоит за свое; но свое не навязывает; не допускает произвола; хранит исторические предания; признает свободу воли, а не фатализм, как турки и протестанты». Свободу воли! Ушинский сам подчеркнул эти слова. Бэн отрицает свободу и пытается, все же, «утвердить понятие нравственности и нравственной ответственности – но, конечно, это ему не удается, как не удавалось еще и прежде сотням других мыслителей».

Есть вера хорошая, и есть вера дурная. Хорошая вера не противоречит ни разуму, ни жизни: она – дополнение к первому, руководительница второй. И такой верой оказывается православие. «В настоящее время составился такой взгляд на жизнь, цивилизацию и нравственность,… что с ним может примириться только христианская идея. Европейская школа должна быть такова, что магометанин, вступивший в нее, должен оставить свой фанатизм, фатализм, многоженство, взгляд на женщину, распространение религии оружием, презрение к христианам. Еврей должен отказаться от своего взгляда на гоев, от права их обманывать, от своей замкнутости и т. д. Мало этого, католик, вступив в хорошую европейскую школу, должен отказаться от главенства и непогрешимости папы, от «цель оправдывает средства»; кальвинист и отчасти вообще лютеранин от фатализма, от веры в неизбежность предопределения, от стремления построить религию на рассудочных выводах и от стеснения тем самого рассудка». «Настоящая прогрессивная школа менее всего противоречит частным принципам православной религии, имеющей историческое основание и обращающейся, прежде всего, к чувству человека». Православная Церковь – величайшее воспитательное и культурное средство. «Духовное развитие человека в отдельности и народа вообще совершаются не одною школой, но несколькими великими воспитателями: природой, жизнью, наукой и религией», и «всего более образующей силы для простого народа имеет Церковь». Она «со своими внешними формами, полными глубокого смысла, так сказать, улавливает полудикого человека с внешней его стороны, с тем, чтобы поднять его потом на высшую ступень самосознания».

Ушинский высоко ценил науку и ее высокое воспитательное значение. Знание – великая духовная сила. Но таким оно становится только в своей полноте, какой оно достигает в высшей школе. Знания, сообщаемые начальной школой, этой силы не имеют. «Даже та вторая ступень учебного образования, какая получается в средних учебных заведениях, не может оказать ни доброго, ни дурного влияния на нравственность учащегося, если только ученье не было связано с воспитанием». Следовательно, «от изучения азбуки и подавно нельзя ожидать нравственного влияния, равно как и безнравственного». Воспитание – особая, самостоятельная сторона школьного дела. И так как Ушинский в основу жизни ставил религию, точнее христианство в понимании Православной Церкви, то он много раз высказывает «свое глубокое убеждение в той истине, что народное образование тогда только может быть благотворно, тогда только может служить основанием истинного общественного прогресса, когда оно основывается и развивается на христианских началах и проникнуто духом христианской нравственности».

Как непохожи эти слова на современные речи о «свободной», безрелигиозной школе, о предоставлении народу «свободы» в искании путей и правил деятельности, в нравственном и религиозном самоопределении. Разница эта определяется различным отношением к самому существу религии и решаемым ею вопросам. Это – разница в мировоззрении, впрочем, скрываемая нередко за благими пожеланиями пользы Церкви. Религиозный человек и детей (своих или чужих – все равно) будет воспитывать в своей вере. Ушинский также воспитание народа обосновывает на своей вере.

Глубокий психолог, Ушинский прекрасно понимал ошибочность того воззрения, что ребенок, не понимая религии, не может вынести из религиозного воспитания ничего доброго. Наоборот, только в детские годы и может быть заложен прочный фундамент веры. Говоря о значении Церкви и ее внешних форм, он продолжает: «только разумное первоначальное воспитание дает человеку достаточно силы и умственной пытливости, чтобы не остановиться на одних формах, не принять формы за сущность и не удовольствоваться скорлупой, не добравшись до зерна». «Религиозное образование должно с ранних лет ложиться в душу человека, как верный залог того, что он не собьется с пути, как верный якорь спасения в дни житейских бурь и душевных тревог».

Представляя возможность безрелигиозного образования, наш педагог рисует картину дальнейшего образования простолюдина: «если молодой, требующий пищи рассудок, потребует удовлетворения от нашей светской литературы, то что найдет он? Моральные наставления, выраженные в самой пошлой форме; рассуждения о том, «что такое соха», рассказ о том, как Ванюха подрался в кабаке с Еремой, с мудрым замечанием в конце, что не нужно ходить в кабак»… Бесконечно выше и по содержанию, и по «благовествующему, строгому и величественному» языку стоят духовные книги, особенно Библия.

Но эта высота и глубина истин веры, с другой стороны, требует особого внимания и особой осторожности, их приходится передавать слабому, едва пробуждающемуся уму. Необходимо элементы религии влагать в душу ребенка в той постепенности, в какой дитя может органически усвоить, прочувствовать и воспринять их. Иначе религиозное воспитание может привести к обратным результатам.

Чрезвычайно ярко и резко подчеркивается эта идея Ушинским в критическом разборе воззрений Бенеке на религиозное обучение. Последний, объясняя религиозную веру из случайных «следов» (=переживаний), и воспитание религии ставит в связь с появлением этих следов. Религиозно-философская мысль не пробуждается у многих даже в университетские годы. «Но, говорит Бенеке, прививают оспу для предотвращения будущей опасности». На замечание Руссо, что многие религиозные истины еще недоступны уму дитяти, он отвечает, что они непонятны также и для взрослого, и след., «все равно, когда их не передавать»; «высоких же истин не передавай».

«Это все может говорить, – возражает Ушинский, – человек, не имеющий никакой религии», и подобное воспитание может быть истолковано только как «компромисс со стороны Бенеке в пользу прусского министерства». «Религию надо привить, как оспу! Но оспу прививают, чтобы предупредить оспу. Не для того ли прививать и религию? – иронически заключает наш педагог. Но тогда зачем же обманывать ребенка²⁴, зачем ему навязывать то, «чего он не требует и что со временем должен будет разрушить, если правильно разовьется»? Нет, религиозное воспитание должно так затрагивать душу дитяти, чтобы следы его сохранились на всю жизнь: «открывая зрение и слух, душу и сердце народа»: религиозная вера должна лечь в основу всей его жизни.

Что же открывает «зрение и слух, душу и сердце» ребенка? И по личному опыту, и по педагогическим наблюдениям Ушинский пришел к тому выводу, что «Евангелие действует на десятилетнее дитя… служение также, праздники и обряды также, они укрепляют религиозное стремление». В своем отчете о командировке для осмотра заграничных женских учебных заведений, Ушинский отмечает следующие приемы обучения Закону Божию.

Для первого года избирается 10–12 самых доступных для детей рассказов из Ветхого и Нового Заветов. Главной задачей при сообщении этих рассказов учитель ставит привлечение детских симпатий к излагаемому событию. Сначала рассказывается только «главная канва происшествия с двумя-тремя занимательными для детей подробностями». Запоминается на первых порах только самое главное; детали восстанавливаются всем классом сообща в три-четыре урока, при чем каждый раз к первоначальному рассказу присоединяются новые подробности. «Замечательно, что при таком способе преподавания дети охотно и без всякого труда заучивают целые тирады из Библии, тогда как у нас зубрение текстов, весьма часто сопровождаясь дурными отметками, выговорами, а иногда и более строгими наказаниями, составляет истинное мучение для учащихся». Во многих германских школах Ушинского «поражали двенадцатилетние дети знанием Библии». Вообще Библия в немецкой школе настольная книга, и учитель очень часто обращается к ней при преподавании всех других предметов.

Уроки Закона Божия, по мнению Ушинского, как и все начальное обучение, должны быть наглядными. Карта Палестины, картины библейских событий, изображения местностей, произведений природы, костюмов и т. под. – все это будет способствовать легчайшему усвоению предмета. Но дело не только в усвоении. Важно, чтобы уроки религии усвоялись не только умом, но и сердцем, чтобы ничто не нарушало и не возмущало благоговейного и любовного отношения ребенка к изучаемому событию. «Хорошие учителя, – подчеркивает Ушинский, – более всего боятся, чтобы не сделать для детей Закон Божий предметом трудным и потому нелюбимым, не позволяют себе при преподавании его даже ни одного выговора, так что урок Закона Божия есть любимый урок учеников». Ласка и доброе, ничем не нарушаемое отношение к учащимся – главное средство при обучении детей религии.

Только после того, как дети усвоят в конкретной, яркой форме рассказов основные истины религии, можно переходить к отвлеченному их изложению в форме катехизиса. На советы Бенеке «все положительное в различных религиозных формах держать далеко от ребенка» и «говорить с уважением о всех религиозных формах», т. е. исповеданиях, Ушинский коротко, но выразительно отвечает: «это все может говорить человек, не имеющий вовсе никакой религии».

Но такой человек не имеет права не только обучать религии, но и вообще воспитывать детей. В вышеуказанном отчете Ушинский подчеркивает ту особенность западноевропейской школы, что преподавание Закона Божия находится там в руках светских учителей, и видит в этом большое преимущество на стороне Запада. Дело в том, что воспитывает ребенка не только законоучитель, а вся школа, все предметы обучения. Оторвать религиозное обучение от других предметов – значит устранить положительное воспитательное значение последних: «у нас учителя этих предметов, имеющие обыкновенно (и вполне законно, если вспомнить, что с ними учащиеся проводят почти все время) гораздо более влияния на учеников, считают себя вправе вовсе не заботиться о том, что по их мнению есть дело священника». В Германии мы видим иное: так как «преподавание Закона Божия, а, следовательно, религиозное и нравственное направление детей, лежит на обязанности учителя, то он по необходимости уже должен во всем своем преподавании проводить религиозную и нравственную мысль». И в вышеуказанном взгляде наших учителей на свою роль в религиозном воспитании Ушинский видит главную причину слабого религиозно-нравственного влияния наших школ на учеников.

Вот почему в споре между духовенством и педагогами за школы в Германии Ушинский стоит на стороне последних. Отчасти это зависело также от «непедагогичности» образования духовенства, от его неподготовленности к делу обучения²⁵, отчасти – от духа времени, от общего настроения эпохи, относившейся крайне подозрительно к духовенству. Страницей, на которой наш педагог рисует школу, руководимую духовенством, могут прекрасно воспользоваться противники церковной школы: он упрекает священников в невежестве и пристрастии к суевериям и угрожает полным падением религии и торжеством материализма стране, в которой все школы находятся в заведывании духовенства. Но все эти упреки и угрозы написаны ad hoc, по поводу германской школы, по адресу западного духовенства. Стоит поставить рядом с этой страницей статью «По вопросу о преобразовании духовных училищ», чтобы понять, что горькие упреки и страшные угрозы вызваны были у Ушинского фактами, замеченными им во время заграничной поездки, а не общими соображениями. Ушинский сочувственно относится к проекту преобразования духовных семинарий, высказанному в «Православном Обзорении» Белавиным²⁶, так как видит в нашем духовенстве великую культурную силу, и с таким же сочувствием отмечает участие духовенства в устройстве воскресных и сельских школ. «С этой точки зрения, – говорит он, – мы смотрим на предполагаемые преобразования наших духовных училищ, как на один из важнейших современных вопросов, от разрешения которого на практике будет весьма много зависеть судьба народного образования в России»²⁷.

В заключение мы не можем не привести чрезвычайно ценных мыслей Ушинского о Церкви: «Церковь должна быть прибежищем для чувств и верований человека, а не становиться на широкой дороге его мирских дел… В таком положении в обществе она не будет возбуждать ненависти, а только любовь: и неверующие не будут кидаться в нее. Пусть это будет место отдыха для сердца, убежище для наших стремлений, которых не удовлетворит мир; а таких желаний найдется много. Пусть не допускает в себя рынка и не позволяет прятаться под сенью Дома Божия покупающим и продающим; пусть сама не идет на рынок, где покупают и продают… И не думайте, чтобы в таком положении Церковь имела менее влияния на людей, чем теперь: много есть струн в сердце человека, которые привлекут его к ней… Так она просуществует не только долго, а по нашей вере до скончания века».

Церковь должна лежать в основе народной жизни. Но это не значит, что ее идеалы здесь, на земле. Есть особые струны в человеческом сердце, которые питаются ею. Видит же в ней орудие и часть мирской жизни, «светского рынка», отожествлять ее с утопическим социализмом, переносить Царство Божие с небес на земле и заставлять ее служить земным целям, о чем думают многие в наше время глубочайшего, хотя порой и бессознательного материализма – это значило бы «приравнивать Церковь детям погибели».

В. Спасский

В связи с учением теософии о единстве всей вселенной и Божества находится учение о перевоплощениях, которые составляют единственный путь к совершенству. Этот пункт учения составляет самое ядро теософии, самую душу спиритизма, оккультизма, телепатизма, ментализма и подобных им измов. «Человеческое я, – говорит теософия, – окончив земное странствование и сбросив телесную оболочку той личности, которую оно одушевляло, переходит в субъективное состояние покоя, прежде чем снова принять на себя «бремя плоти». В этом состоянии оно остается в течение более или менее длинного периода времени, смотря по той степени развития, которой оно достигло. Когда период этот придет к концу, оно снова возвращается к земной жизни в такой именно среде, которая наиболее приспособлена для того, чтобы возрастить смена, посеянные данной индивидуальностью в прошлом. Как водород и кислород неизбежно стремятся соединиться при известных условиях температуры и давления, так и человеческое я в силу непреодолимого средства влечется к той именно обстановке, которая наиболее способствует его дальнейшей эволюции… Желание чувственной жизни, желание найти себе объективное выражение, то самое выражение, которое является созидающим началом вселенной, заставляет наше я снова искать себе проявления»²⁹. Сущность теософского учения о перевоплощениях состоит в следующем. По распадении физического тела остается его астральная форма, называемая у теософов астросомом. Эти астросомы одушевлены сознанием и продолжают свое существование в астральном мире, который полон астросомов как бывших физических организмов, так и будущих, еще не воплотившихся. Таким образом, астросомы людей носятся в астральном мире или высших сферах, переходят с планеты на планету и мучатся сознанием своих грехов, совершенных во время земной жизни. И вот, чтобы очиститься от грехов своей прежней жизни, астросомы людей воплощаются в новых людей по непременному закону кармы – абсолютно справедливого возмездия. Такие перевоплощения совершаются многократно – до тех пор, пока падший дух не очистится совсем от своих грехов, не освободится от материи, не достигнет абсолютного совершенства и не превратится в чистого духа³⁰. Как может совершиться очищение от грехов, если человек при перевоплощении не сознает их за собою, так как не помнит своего раннейшего существования, – теософия не объясняет; во всяком случае в подобном учении не может быть и речи ни о милосердии, ни о любви и всепрощении, в таком учении нет места и наградам, и наказаниям после смерти, ни тем более Страшному суду, назначающему те и другие. Всякий – свой собственный судья, претерпевающий логические последствия своего собственного поведения: сумма способностей и качеств, приобретенных человеком при жизни, и способ, которым он пользовался ими, составляет в некотором роде нравственный капитал, определяющий участь человека. Этот капитал – судьба человека, его карма, которую можно охарактеризовать словами: всякий пожнет, что посеял. Этому закону кармы подчинена вся жизнь как каждого человека, так и всех миров. Всякий долг, сделанный нами, должен быть уплачен сполна в этой или в какой-нибудь другой жизни; колесо жизни, вращаясь, приносит плоды всех семян, посеянных нами. Таким образом, карма получает значение абсолютно справедливого возмездия каждому, но не в смысле нравственного возмездия, а скорее – механически-необходимого: карма – неумолимый рок, которого никому нельзя избежать. Любопытно отметить при этом, что чрезмерное сокрушение о грехах теософия считает не только «опасным, но и вредным» по двум причинам. «Прежде всего, это трата сил, если мы станем по целым часам или дням мучиться над прошедшими слабостями или ошибками, которых нельзя сделать не бывшими, т. е. нельзя вернуть. Во-вторых, мы не должны упускать из виду, что каждая мысль и каждый поступок сопровождаются определенным применением силы, которая, конечно, не должна быть расходуема попусту»³¹, так как это ослабляет энергию, необходимую для утончения астраля и восхождения на высшую ступень.

Итак, перевоплощение, обусловленное законом кармы – таково учение, предлагаемое теософией христианскому миру, уповающему на искупление страданиями Святого Богочеловека и на немедленное перенесение в рай душ умерших, искупленных и оправданных чистою и пречистою Кровью Невинного Страдальца. Но напрасно. Христианин никогда не примет того пути к совершенству, какой указывает ему «лжеименное богомудрие». Трудно, да и немыслимо христианину принять такое учение, которое отрицает его религию в самой основе. В самом деле, раз каждый человек очищается от грехов своих путем бесконечных перевоплощений и раз карма действует неизбежно и неумолимо, то нужны ли еще Христос и то великое дело, которое он совершил – дело искупления! Оно, с точки зрения теософии, бесполезно, а потому излишне и не может иметь никакого значения для оправдания и спасения человечества. Отсюда и Евангелие, и подготовление к нему совершенно пустые книги, никому и не для чего ненужные.

Таково в общих чертах теософское учение. Понимая его в настоящем свете, нельзя не заметить, что оно есть отрицание Бога, отрицание Христа и христианства, Евангелия и всякой даже религии. После этого приходится только удивляться тому, как находятся среди православных лица, сочувствующие теософии: неужели они решаются бросить Христа и следовать, по выражению апостола, учениям бесовским (1Тим.4:1); неужели не могут они разобраться в том, что в этом антихристианском учении нет ничего общего ни с христианством, ни с верой в Бога вообще? Несовместимое нельзя соединить, непримиримое нельзя объединить. Будете, яко бози, ведущие добра и лукавия (Быт.3), соблазнял некогда диавол наших прародителей. Теософия также обольщает православный народ: она сулит ему всеведение, достигнуть которого, впрочем, сама не мечтает. Теософия – учение тайное; и эта таинственность при современном шатании мысли и воли может влечь к себе сердца маловерных. Оккультизм самым названием своим указывает на существенный характер скрывать от других свои тайны и посвящать в них только избранных лиц. Вследствие этого, теософия выступает пред нами только своей наружной стороной, а самая «суть» учения, насколько возможно, скрывается в глубине умов «посвященных». Для них выработан самый строгий закон, гласящий: «ничего не скрывать от достойного, но также ничего не открывать тому, кто к этому не призван. Чем совершеннее посвященный, тем строже соблюдает он этот закон. Можно жить с посвященным в интимной дружбе, но закон этот будет отделять вас от него до тех пор, пока вы сами не сделаетесь посвященным. Вы можете наслаждаться полною любовью посвященного и располагать его сердцем, но свою тайну он вам доверит не раньше, чем вы достаточно для нее созреете. Вы можете ему льстить, можете его пытать, – ничто не в состоянии побудить его открыть вам то, что не должно быть сообщено, пока вы не подниметесь настолько, чтобы понять его надлежащим образом»³². Что же это за тайны, которые ограждены в теософии таким строжайшим законам? Не скрывается ли за ними демонология или простой обман, шарлатанство? Всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы (Ин.3:20). Теософия тоже ненавидит свет, окружает себя непроницаемой тайной. В этом отношении она напоминает собою наши мистические секты, – и особенно хлыстовщину. Ведь и хлысты выдают себя за православных, посещают церковное богослужение, даже бывают на исповеди, но все это делается у них лицемерно, при чем у них строго заповедуется «не открывать» тайн своей секты «ни отцу, ни матери, ни попу на духу» под страхом смерти, но, как известно, хлыстовщина, несмотря на соблюдение ее приверженцами церковных обрядов, есть полное извращение христианства. Теософия же есть полное отрицание христианства. И это тем более допустимо, что к видам ее практического применения следует отнести ментализм, магнетизм, гипнотизм, телепатию, ясновидение и многие другие психические проявления личных способностей человека, в особенности же – спиритизм, в основе которого лежит верование в возможность необычайных проявлений духов в физическом мире.

В теософском журнале «Ребус» (1910 г. № 2) претенциозно говорится, будто бы «Евангелие во всем подтверждает учение спиритизма» и «долг спирита-христианина поднять гаснущую веру в мятущемся человечестве». В чем же состоит вера спиритов? В чем угодно, только не в согласии с христианством. В спиритизме, лучше сказать, не требуется совсем веры. Все на наш взгляд чудесные, супранатуралистические явления с точки зрения теософов-спиритов совершаются естественным путем. На этом основании теософия отвергает христианский взгляд на чудеса, как на сверхъестественные явления, доказывающие Божественное достоинство Иисуса Христа. Чудеса, по учению теософии, не составляют исключительной привилегии Христа: их может творить каждый теософ по законам оккультизма. «С помощью сильно развитой воли, являющейся сильнейшей энергией в астральном мире, и зная законы астрала, человек может направлять по своему усмотрению астральные токи для той или другой цели, т. е. производить так называемые чудеса: невидимое – астросомы делают видимым и видимое какое-нибудь тело – невидимым»³³. Вот теософское объяснение чудес.

В таком духе уже начинают объясняться чудеса в современной художественной литературе, проникая, таким образом, в большую публику. В повести М. Горького «Исповедь» так описывается чудо в Семиозерной пустыне, когда там была торжественная встреча с крестным ходом иконы Божией Матери. – «Стал я, – говорит герой повести Матвей, – на пригорке над озером и смотрел: все вокруг было залито народом и течет темными волнами тело народное к воротам обители, бьет и плещет о стены ее. У ворот обители чуда ждут: в небольшой тележке молодая девица лежит неподвижно; лицо ее застыло, как белый воск, серые глаза полуоткрыты, и вся жизнь ее в тихом трепете длинных ресниц. С крестным ходом «тяжело и медленно поднимается в гору народ, словно темный вал морской, красной пеной горит над ним золото хоругвей, брызгая снопами ярких искр, и плавно качается, реет, подобно огненной птице, осиянная лучами солнца икона Богоматери. Раздается тысяче-голосное пение: «Заступнице усердная, Мати Господа Вышнего!» Увлеченная энтузиазмом масса народа остановилась около тележки с больной, и раздались крики: «Молебен, молебен!» Было великое возбуждение: толкали тележку, и голова девицы немощно, бессильно качалась, большие глаза ее смотрели со страхом. Десятки очей обливали больную лучами, на расслабленном теле ее скрестились сотни сил, вызванных к жизни повелительным желанием видеть больную восставшей с одра, и я тоже смотрел в глубину ее взгляда и невыразимо хотелось мне вместе со всеми, чтобы встала она… Как дождь землю влагой живой, насыщал народ иссохшее тело девицы этой силою своей, шептал он и кричал ей: «Ты встань, милая, вставай!» Сотни звезд вспыхнули в душе ее, и розовые тени загорелись на мертвом лице; еще больше раскрылись удивленные и радостные глаза, и медленно шевеля плечами, она покорно подняла дрожащие руки и послушно протянула их вперед. Мы схватили девицу, приподняли ее, поставили на землю и держали легонько… Тихо идет среди нас исцеленная, доверчиво жмется ожившим телом своим к телу народа, улыбается, белая вся, как цветок и говорит: «пустите, я одна!»

Так коллективная воля народа, сосредоточив массу энергии, устремила магнитический ток на тяжелобольную, разбитую параличем девушку, и она исцелилась. Вот модернистское, в духе теософии, объяснение чуда. И такие то мысли популяризуются в художественной литературе, подрывая веру, и разрушая авторитет Евангелистов, ниспровергая все чудеса евангельские.

В согласии с такими воззрениями теософии будут и все грубые суеверия простого, невежественного народа, которые у маломальски образованного человека вызовут лишь улыбку, каковы, напр., превращение людей в волков, свиней и т. п.; благодаря объяснениям теософии все эти оборотни, ведьмы, летающие через трубу на кочергах, колдуны и пр. – все это превращается, по-видимому, в фактическую действительность…

«Не верь, что теософия противоречит или, тем более, что она уничтожает христианство, – писала когда-то своей сестре основательница «теософического общества» г. Блаватская, – мы слишком уважаем свободу совести и духовные стремления человека, чтобы касаться их пропагандой религиозных принципов»³⁴. И вот сомнение ее сестры оправдалось. Последователи г. Блаватской радикально разошлись с христианством, отвергнув все его основные догматы, или по крайней мере исказив их до нельзя. О, как бояться и остерегаться нужно этого лжеучения! Облеченная в мнимочудесную форму, теософия может легко отшатнуть от Церкви младенцев в вере. Она более опасна и погубна, чем даже современное безбожие и материализм. Те хоть прямо и открыто заявляют о своем неверии, не вводя никого в заблуждение, а теософия, прикрываясь именем Христа и принципами христианского учения, проводить свое неверие незаметно, скрытно, неощутительно.

Долг всех пастырей Церкви – стоять на страже паствы от нового «духа лестча», выступающего под знаменем науки с ореолом чудес!

А. С.

В редакции журнала «Руководство для сельских пастырей», при Киевской Духовной Семинарии, имеется в продаже

«Полковый Типикон»

выпуск первый – Профессора Киевской духовной академии М. Н. Скабаллановича по цене 2 р. 50 к. с пересылкой.

Для подписчиков 1911 г. вместо 2 р. 50 к. по 2 руб.

С требованиями обращаться в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей» в г. Киев.

«В это время шатания, когда беспокойно вздымаются штормы, сохрани, Господи, сохрани мне, Боже, веру, которая никогда еще меня не обманывала».

Эммануэль Гейбель

Люблю родное село. Люблю в нем Божий храм, где впервые научился я славить благость Небесного Отца в священных песнях и в детской моей молитве. Люблю его, этот храм, что вместил в каменных стенах своих столько горя и радостей родных и дальних, и этот звон – глас Божий, что мягко-благостно звал всех в земное небо.

И вот теперь, из моего далека мне видится как бы въявь мое родное село и в нем светлый храм, залитый множеством огней. Море голов колышется предо мною, и сладкий молитвенный шепот волной переливается от одной стены к другой. В моей памяти встают дорогие картины. В родном храме заупокойное моление: идет панихида. В траурной ризе стоит посреди церкви священник. В таинственной мгле кадильного дыма отчетливо раздается его скорбный высокий голос об усопшем брате-воине. Начало дивного моления. Великая заупокойная ектения. Проникновенно одно за другим вырываются от сердца исходящие торжественно-скорбные моления: «о неосужденну предстати ему у страшнаго престола Господа славы», «о плачущих и болезнующих, чающих Христова утешения»… И каждый звук его дрожащего голоса тотчас отдается в душах стеной стоящей здесь серой массы с загорелыми лицами и мозолистыми руками. Я вижу, как поднимаются время от времени вверх эти трудовые руки и осеняют крестом скорбные лица. Слышны вздохи, и молитвенный зов, повторяющий за священником – «покой, Господи» – несется к куполу, а отселе и в небесные выси. А там, поодаль, склонившись набожно пред Спасом, стоит на коленях старушка-мать. Сколько скорбей вместило уже ее сердце! Сколько теплоты молитвенной разлито на скорбном морщинистом лице ее! Я вижу, как от переполнивших ее всю насквозь чувств дрожит свечка в руках ее и от прерывистого дыхания колышется золотое ее пламячко. Тихие слезы орошают пред нею пол; ее молитва горит пламенем множества свеч. Стоит она коленопреклоненной, а мне все кажется – вот она сейчас поднимется вверх и унесется вся в высь поднебесную вслед своей молитве. Любовно-приветно глядит на нее светлый лик Спаса, а лики святых повернулись все в ее сторону. Чем ближе к концу панихиды, просветляется лицо ее; куда-то прячутся вглубь скорбные морщины. И чудится мне, – вот небо открылось, и видна Сама Она, Божественная Благость. В сонме святых, любовно смотрящих на землю. Она, эта Благость принимает молитву матери и Сына и с вышних высей своих шлет в их души сладостные утешения: «упокою, упокою приму в селения свои». И я слышу дальше, как торжественно твердо льются из родных уст молитвенные звуки приближающейся к концу панихиды. Я вижу еще, как, величаво спокойно, поднимается с полу Божия старушка, слышу, как облегченно вздохнула вся молящаяся церковь. Бог благости и мира сошел в сердца… И хочется тут мне громко всего грудью опять воспеть: «образ есть неизреченная Твоя слава, аще и язвы ношу прегрешений»… Люблю панихиду! Люблю ее конечный печальный перезвон! В ней и в нем всего явственнее слышатся мне горькие песни и вышние звуки, говорящие о последнем часе и зовущие туда, в великий Отчий дом. Когда затеснятся в груди моей все эти дорогие воспоминания, целый поток жизни врывается в смятенную душу. И длинной вереницей пройдут тогда в уме моем все эти пораженные жизненным горем отцы и матери, сестры и братья – пройдут стоящими на коленях за панихидой, горящими огнем в своих молитвах. Несчетно число их. Я вижу их просветленные лица. И в те священные минуты я говорю себе: счастливы, о счастливы, вы все, богатые молитвенным огнем, сильные верой в Бога! И счастье ваше – в вашем горячем уповании! Уже сколько раз благость Божия светит малодушным крепостью вашей веры! Сколько раз бодрыми вступали вы опять на стезю жизни.

Великое не тщетно совершилось!

Не даром средь людей явился Бог!

К земле не даром небо преклонилось,

И распахнулся вечности чертог!

Вл. Соловьев

Но тут же предо мною встает и другая вереница. Черным крепом заслонена она. Все это – холодные неверы, отпавшие от Бога, утратившие веру, в немом отчаянии застывающие по потере близких. И тайный голос начинает шептать во мне: «Благость наша! Обрати и сих на путь Твой и призови их к Себе! Дай и им познать в несчастьях и Тебя и сладость утешений веры в горько-скорбные дни!…»

Свящ. И. Хохановский

Православная Церковь предлагает верующим Слово Божие на каждом Богослужении, в виде извлечений из священных книг Ветхого и Нового завета. Некоторые из этих извлечений, как: кафизмы, евангельские чтения и чтения апостольские, Церковь разнообразит ежедневно, так что, если бы каждый православный христианин имел возможность и усердие ежедневно посещать храм Божий, то он весьма обогатился бы познаниями из Библии – священной книги нашего живота и спасения.

Но отчасти вследствие обременения житейскими заботами и делами, а частью от ничем не оправдываемой лености и предосудительного нерадения о душе, мы уделяем храму Божию, в лучшем случае, только несколько часов в неделю, посещая храм в день воскресный, да, пожалуй, еще в день великого праздника, если таковой случится среди недели. Можно ли думать, что воспринятого в храме, за эти несколько часов пребывания в нем, совершенно достаточно для обогащения души нашей учением Слова Божия, для напитания ее глаголами живота вечного? – Конечно, нет. Крупицами божественного учения, при таких условиях воспринятого в храме, только поддерживается наша духовная жизнь, только лишь не замирает!

А между тем, если телесный организм человека нуждается в тщательном уходе за собою, чтобы быть свободным от болезней и исполнять надлежащим образом свое назначение; если в наш хилый и нервный век приходится соблюдать величайшую осторожность и разборчивость в изыскании соответствующей пищи для организма, равно как и проявлять рассудительность в предоставлении организму, помимо пищи, наилучших общих условий и средств к его жизни, каковыми являются: свет, теплота, воздух; то что же сказать о том, чрезвычайно тонком и сложном, невидимом простому глазу духовном и таинственном организме, который называется душой человека? Не должно ли еще более, чем на тело, обращать на него внимание? Не должно ли ухаживать за ним еще заботливее, чем за телом, – питать еще разборчивее и разумнее, чем тело?

Слава Богу, относительно выбора словесной пищи для души христианину не приходится задумываться. Он знает, что истинная пища для души есть Слово Божие. Только в том беда, что зная это, христианин не прилагает своего знания к жизни, не старается утолить испытываемый душой его глад слышания Слова Божия, нередко даже не замечает этого глада! Душа скорбит, томится, не находит себе покоя, а человек и не догадывается, что душа этим томлением заявляет о своем желании вкусить небесной пищи, напитаться ею… Недавно один из иерархов наших изливал скорбь свою по тому поводу, что среди нас находится множество таких, которые никогда не читают даже Евангелия. «Они сами себя губят голодом духовным», говорил он. «Как они могут говорить о Боге и вечной жизни, если не читают Евангелия! Как они могут утвердиться в вере, понять свое несовершенство, почувствовать свои грехи, изменить не только внешнюю свою жизнь, но и желания и чувствования свои, если не читают Евангелия! Чем оправдать их? Недостатком времени? Но, ведь, чтение Евангелия – дело столь важное, что без него не может человек духовно совершенствоваться. Св. Евангелие подкрепило бы оскудевающие силы тех тружеников, у которых слишком много дела. Св. Евангелие дало бы возможность безропотно и даже с радостью нести жизненный крест тем, кто изнемогает от скорбей, от несчастий, от неудач, от гнетущей бедности. Боже мой, мы должны исполнять данный Тобою закон, а у нас нет времени даже читать Евангелие. Любители всяких развлечений не жалеют ни сил, ни средств, ни времени, чтобы не пропустить ни одного часа удовольствий, готовы, ради удовольствий, ночи проводить без сна, а именующие себя христианами, не находят времени для чтения книги, в которой заключены глаголы жизни вечной»³⁵.

Как было бы хорошо, если бы в народе установился добрый обычай читать Слово Божие по домам, хотя бы в праздничные дни, вместо того, чтобы проводить их в том разгуле и в тех непотребствах, в которых проводит праздничные дни народ теперь! Какою великою пользою сопровождался бы истинно святой обычай читать Слово Божие в семейном кругу, в домашней церкви! Ослабел бы, а со временем, быть может, и совсем прекратился бы дикий разгул, разрушающий у крестьянина последние остатки внешнего довольства. Вместо животных и низменных инстинктов, стали бы пробуждаться в душе высшие, духовные стремления; появилось бы влечение к труду, и самый труд перестал бы быть тягостным; зародилась бы духовная жизнь, дающая смысл земным трудам и вносящая луч света в существование человека!

Но прежде, чем народ сам, добровольно приникнет к Слову Божию и научится читать его, не следует ли предварительно приютить его к святому делу чтения Св. Писания и не следует ли преподать наставления, как должно приступать к доброму чтению Слова Божия? – Нам представляется такое предварительное руководство настоятельно необходимым, и не только потому, что даже желающие научиться в законе Божием сплошь да рядом оказываются в неведении, как удовлетворить своему желанию, но главным образом еще потому, что весьма важно, чтобы чтение Слова Божия сопровождалось разумением его по духу и учению св. Православной Церкви. Известно, что раскольники и сектанты давно уже ввели у себя обычай читать св. Писание помимо молитвенных собраний еще и по домам, – но как они толкуют св. Писание. Вот в виду этой то, преимущественно, опасности распространения в народе неправильного понимания различных мест Св. Писания, в особенности тех, которые подвергаются кривотолкам со стороны раскольников и сектантов, и необходимо, чтобы ближайшее руководство святым делом чтения Слова Божия приняли на себя пастыри. Пусть служителями алтаря, в храме, будет положено начало внебогослужебному чтению Св. Писания; пусть в храме же пастырь предложит православное истолкование на тот, или другой прочитанный отдел Св. Писания, и пусть вернувшиеся из храма богомольцы повторяют у себя на дому и воскрешают в памяти то, что было прочитано им в храме, и что они услышали в истолкование прочитанного. От такого рода повторений ущерба не произойдет. Напротив, учение Слова Божия прочнее внедрится в сердца. Не даром в старину умные люди говорили: repetitio est mater studiorum.

Если правилен тот взгляд, что в деле расположения народа к чтению Слова Божия необходимо предварительное, – да, пожалуй, и дальнейшее, – руководство со стороны пастыря, чтобы это чтение принесло истинно добрые плоды, и если начало чтения Слова Божия должно быть положено в храме, где пастырю удобнее и приличнее предлагать слушателям глаголы Господни, то заслуживает полного внимания проект, предлагающий внебогослужебное чтение Св. Писания связать с вечернями в праздничные дни. В силу указания Св. Синода, теперь эти вечерни отправляются более или менее торжественно и привлекают к храму Божию богомольцев. Ничто не препятствует, по окончании вечерни, предложить вниманию народа наперед избранный отдел из Св. Писания и дать на него хотя бы краткое и самое необходимое толкование.

Мысль о чтении Св. Писания по окончании праздничной вечерни высказывается на страницах «Орловских Епарх. Ведомостей» некий Блюститель. Положим, он плохо аргументирует свою мысль. Он находит основание к такому чтению Св. Писания в указаниях Типикона. Принадлежа к любителям литургических изысканий, позволим себе остановиться на аргументах Блюстителя, заимствуемых им из Типикона, и рассмотреть их.

Прежде всего, Блюститель обращает внимание на вторую главу Типикона, содержащую устав «О чине великия вечерни, сиесть бдения всенощного и утрени воскресныя», и приводит оттуда строки о чтении Деяний, соборных посланий, посланий св. апостола Павла и Апокалипсиса, действительно положенном по окончании благословения хлебов и по отпуске вечерни накануне праздников при вкушении братией освященных хлеба и вина. Толкуя без связи с предыдущим и последующим эти строки, Блюститель проникается скорбию, что чтение Св. Писания на вечернях теперь оставлено, и скорбь свою облекает в фразу, взятую из Типикона: «Чин сей ныне весьма в церквах упрозднися». – Познакомимся ближе с тем, что говорит Типикон, и постараемся понять смысл его слов. В Типиконе написано: «И по скончании молитвы» (на благословении хлебов: Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благословивый пять хлебов…), и по аминь поем: Буди имя Господне благословенно от ныне и до века, трижды, на глас 4. Тоже Пс.33: Благословляю Господа на всякое время, и глаголем: «его да не лишится всякаго блага». Иерей же шед станет пред царскими вратами, зря к западным. И по скончании псалма, глаголет: Благословение Господне на вас; и чтец: аминь. И глаголет начало чтения. И священник: Молитвами святых отцов наших; и излачаются священник и диакон священных одежд, и исходят. И тако сядут вси кождо на своих местех. Келарь же взям от хлеб благословенных, и раздробив на блюде, раздает братии, и почерпает по единой чаше вина всем равно, от настоятеля, и до последних, иже во обители суть. (Ныне же сей чин весьма в церквах упразднися). И полагается чтение в деяниях святых апостол.

Ведомо же буди, яко от недели святыя пасхи, даже до недели всех святых, по благословении хлебов, чтутся деяния святых апостол. В прочия же недели всего лета чтутся седмь соборная послания апостольская, и четырнадцать посланий святаго апостола, и откровение святого апостола Иоанна Богослова.

Егда же роздаст келарь братии хлебы, и по единой чаши вина, труда ради бденнаго, якоже из начала прияхом от святых отцов, и шед творит обычный поклон, со служившими с ним по два в ряд, пред святыми дверьми, и на оба лика по единому, и исходят. В вечер же, по приятии хлеба и вина по черпании, от того часа, да никтоже уже дерзнет вкусити потом что, причащения ради святых пречистых Христовых таин.

Сицево же раздробление хлебов творим и почерпание – от перваго дня месяца сентября до 25 дне марта. А яже в бдениях летних, благословенныя хлебы раздаваем я на трапезе, и прежде вкушения снедаем их…

По чтении же великом деяний святых апостол, исходит параекклисиарх, и клеплет в великий, и в прочыя кампаны. Воставшу же предстоятелю, и всем братиям, начинает: аминь. Слава в вышних Богу и прочее, относящееся к шестопсалмию, которым возобновляется прерванная вкушением благословенных хлебов и вина всенощная служба».

Мы нарочно сделали подробную выписку из Типикона, чтобы у читателя само собою сложилось естественное объяснение присутствию так называемого великого чтения Св. Писания на службе в канун праздника. Читатель видит, что Типикон описывает праздничную монастырскую службу, которая, при надлежащем уставном совершении ее, затягивается на всю ночь (напр. на Афоне) и требует некоторого подкрепления физических сил пищею, чтобы оказаться в состоянии выстоять всю всенощную службу («труд бденный») с меньшею степенью изнурения физических сил. Монастырской братии, в подкрепление сил («труда ради бденнаго»), и предлагается хлеб и вино, освященные особым молитвословием и благословением иерея. Понятна становится уместность чтения Слова Божия при вкушении хлеба и вина иночествующими в храме, раз известно, что ни одно общее вкушение трапезы по монастырям не проходит без назидания духа монашествующих душеспасительным чтением из священных книг.

Излагая устав о порядке вкушения благословенных хлеба и вина, Типикон замечает, однако, что ныне сей чин весьма в церквах упразднися. Блюститель в Орловских Епарх. Ведомостях относит это замечание исключительно к отмене чтения Слова Божия, не пытаясь вникнуть в контекст. Между тем, контекст ясно показывает, что замечание это относится ко всему изображаемому в Типиконе порядку и ко всей, так сказать, обстановке вкушения иноками благословенного хлеба и вина. Действительно, даже по большим и благоустроенным нашим монастырям вывелся обычай раздавать всей братии освященные хлеб и вино в таком количестве, какое достаточно для известной степени насыщения, что случилось, вероятно, вследствие сокращения той продолжительности всенощных бдений, какою они отличались прежде, и какая вызывала настоятельную нужду в подкреплении сил. С прекращением одного обычая, вывелся и другой: перестали раздавать «укрухи» хлеба и предлагать «чаши» вина, отменено было и положенное при этом по уставу «чтение»³⁶.

На Афоне, где соблюдаются старинные монастырские богослужебные порядки, и где всенощные бдения отличаются большою продолжительностью, действительно по церкви разносят для братии и освященный хлеб, и освященное вино. Вкушая то и другое, монахи садятся в свои стасидии, и в то время, как они таким образом подкрепляют свои силы, назначенный чтец читает одно из святоотеческих поучений. Создается обстановка как бы вечерней монастырской трапезы…

Блюститель далее говорит: «Око церковное или устав, значит, указует и освещает сие великое чтение. Народ православный, как благочестивое собрание верных, св. Церковь, доселе и является хранительницею стойкою отеческих преданий»³⁷. Не взирая ни на что, на св. Руси сие богомудрое постановление Типикона (2 гл.) удержалось. Чтецы, любители духовного просвещения в пасхальную, Христовекую ночь после «повечерницы» считают за счастье возглашать слушателям «страсти Христовы и услаждаются чтением Деяний Апостольских». – Что в ночь на светлое Христово Воскресение действительно происходит, в известное время, чтение Деяний св. Апостол, – это общеизвестный факт. Но только Блюститель передает и объясняет его опять таки не так, как следует, придерживаясь Типикона и здравого смысла.

Во-первых, Блюститель совершенно произвольно видит в чтении Деяний в пасхальную ночь исполнение устава второй главы Типикона. Мы уже привели целиком устав второй главы. Разве в нем есть хоть одно слово о пасхальном чтении? – Нет. Если там говорится о чтениях, то только о тех, которыми сопровождается вкушение хлеба и вина на всенощном бдении в определенный период времени, с 1 сентября по 25 марта. В летний период времени раздробление хлебов и почерпания вина с вкушением их, на всенощных, по Типикону, не бывает, а с тем вместе, следовательно, не бывает и сопровождающего эти действия чтения.

Устав о пасхальном чтении надо искать в своем месте, именно, в конце службы великой субботы. И дается, читаем там, антидор от иерея, и отпуст. Потом бывает обычное благословение хлебов и вина (для трапезы). Приходит иерей, покадив их, глаголет обычную молитву благословения: Господи Иисусе Христе Боже наш, благословивый пять хлебов. И рекше: аминь… По отпусте же (чина благословения хлеба и вина) исходим из церкви в трапезу, и сядем кийждо на месте своем, с безмолвием и со благоговеинством. И абие входит келарь, и дает братии по единому укруху хлеба: якоже бы просфоры на то уготованны, в пол литры хлебы, умерены равны, и по 6 смоквей, или фиников, и по единой мерей чаши вина. А идеже вина несть испивают братия квас от меда, или от жита. Смокви же обретаются на множайших странах. Нам же вкушающим, предложится чтение великое, в Деяниях святых апостол от начала. Глаголет же чтец начало, Иерей же стих: Молитвами святых апостол, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. И по аминь начинает чтец чести…

По вкушении же всея братии, бывает чтение в тех же Деяниях святых апостол, якоже предречеся. Сие апасство да внимает церквеначальник, да вси Деяния прочтут до конца. Братиям же всем с прилежанием послушающим, и да не будет лет ни единому же на сон предати себе, боящеся скверны искусителя врага: в таковых бо временах и местах тщится враг осквернити нерадивые и многосонливые монахи. Изменяются же чтецы, и чтут даже до часа 4 нощи. Посем же вжигает параэкклисиарх вся кандила по местом. И взем от настоятеля благословение, и тако изшед ударяет в било. И чтец совершает (т. е. оканчивает) чтение». Начинается т. н. пасхальная полунощница (агрипния).

Вопреки словам Блюстителя, при объяснении приведенного места,³⁸ должно сказать, что благословение хлеба и вина в великую субботу происходит не после «повечерницы», как говорит Блюститель, но после литургии, положенной в великую субботу в соединении с вечерней. Вероятно, Блюстителю неизвестно, какая служба называлась в старину повечерицею. Это была небольшая служба, совершавшаяся в монастырях после вечерней трапезы, или ужина, от которого она и получила свое название у греков – ἀπόδειπνον (от: ἀπὸ – после, по и δεῖπνον – поздний обед, вечеря, ужин). На литургическом языке различается ἀπόδειπνον и ἀποδείπνιον; под ἀπόδειπνον разумеется более продолжительная служба после монастырской вечери, а под ἀποδείπνιον – краткая служба. Ἀποδείπνιον образовалось от ἀπόδειπνον, как его уменьшительное. Следовательно, славянское: «павечерница», изменившееся, очевидно, из «повечерница», будет буквальным переводом греческого ἀποδείπνιον.

Ἀπόδειπνον, как и ἀποδείπνιον, совершалась в древности только в монастырях и не имела места в храмах соборных и приходских церквах.

Далее. Устав, выше нами приведенный, очень ясно указывает причину, почему было введено чтение Деяний после поздней литургии в Великую субботу, начинающееся с момента вкушения братией благословенных хлеба и вина и продолжающееся затем – до самого начала пасхальной полунощницы (агрипнии). Если чтение при вкушении пищи было обычным явлением в монастырской практике, то последующее чтение, до полунощницы, имело в виду предотвратить сон у монахов, не выходивших из храма, в ожидании начала пасхальной службы, с вечера Великой субботы, и сохранить у них духовную бодрость: «в таковых бо временах и местах тщится враг осквернити нерадивыя и многосонливыя монахи», говорит Типикон.

Вот почему в тех обителях, в которых пасхальная служба начиналась в третьем часу утра, а не в полночь, и где разрешался монахам сон до утрени, чтения Деяний в церкви не полагалось. После литургии в Великую субботу братия шла в трапезу, а после трапезы расходилась по кельям, совершая там правило по усмотрению. Это – правила обителей, руководившихся студийским уставом³⁹.

Церковь русская, начиная в настоящее время пасхальную службу в полночь, следует иерусалимской практике, а предваряя службу чтениями из Деяний, на которые созывает верующих благовестом в 7–8 часов вечера, желает, чтобы они бодрствовали в священную пасхальную ночь. Но ведь это совсем, конечно, не то, о чем идет речь во второй главе Типикона.

Там идет речь о религиозной обстановке при вкушении благословенных хлеба и вина монахами в монастырях на всенощном бдении, а здесь чтение Слова Божия является в виде средства поддержать молящихся в духовном бодрствовании и помочь им провести без сна промежуточные часы до начала пасхальной службы. Есть разница!

Неудачно аргументируя ссылкою на вторую главу Типикона об учреждении чтения Св. Писания по уставам в конец праздничных вечерен, Блюститель попадается совершенно впросак, когда со словами из второй главы Типикона: «Чин сей ныне весьма в церквах упразднися», связывает фразу: «хотя во святей восточной церкви не инако творится, но тако, якоже пишется». Справка в Типиконе показывает, что последняя фраза взята из устава о св Четыредесятницы, именно из главы: «О поклонех и молитве церковное законоположение». Там говорится о великой ектении и о том, как должны присутствующие в храме вести себя, когда слышать возглашения ектении. Они все должны, между прочим, отвечать на эти возглашения словами: «Господи помилуй». «Сего ради в служебниках пишется, людие глаголют сие, или оно, на нихже местех написася. Во святей же восточной церкви, не инако творится, но тако якоже пишется. Идеже написася, людие глаголют: то вси вкупе, елицы обретаются в церкви, глаголют: или Господи помилуй, или подай Господи, или и со духом твоим, или Отче наш: Аще у нас и не творится сего, обаче подобает творити». Контекст фразы: «Во святей же восточной церкви»… и пр. ясно показывают, что она имеет не силу общего замечания, но только в применении к тому, о чем говорится в данном месте; а в данном месте говорится об активном участии присутствующих в храме в некоторые моменты богослужения и, между прочим, во время великой ектении, но ни слова нет о чтениях Св. Писания. Блюститель, по какому-то недоразумению, нашел возможность связать во едино фразы с совершенно различным содержанием!

Какой же, однако, вывод после разбора неудачных аргументов Блюстителя? Не ведет ли наш разбор к отрицанию самой мысли об учреждении по приходским храмам чтении Св. Писания, с толкованиями, в праздничные дни, по окончании торжественных вечерен? Отнюдь нет. Сама по себе мысль учредить такие чтения заслуживает полного внимания со стороны духовенства. Ошибка Блюстителя состояла в том, что он задумал найти основания для проетируемого чтения – в Типиконе. Но Типикон в данном случае не может быть полезен: он не знает чтений в конце тех вечерен, которые полагаются в самые дни праздников, а чтения в канун праздников, по всенощном бдении, Типикон приурочивает к вкушению монахами благословенных хлеба и вина, каковой обычай, по изменившимся условиям монастырской жизни в монастырских храмах, давно уже и весьма упразднися.

Но то, что Типикон не дает указаний к установлению чтений Слова Божия после теперешних торжественных вечерен в дни праздничные, не должно, разумеется, никого смущать. Не все, что находит место в современной церковно-богослужебной практике, покоится на указаниях и повелениях одного только Типикона. Есть вошедшее в практику и по требованию жизни, и по распоряжениям церковной Власти.

Польза от проектируемых чтений Слова Божия с толкованиями настолько очевидна, что пастырю требуется лишь испросить на них благословение от архиерея и, с Божиею помощью, приступить к ним.

Н. Пальмов

Историческая справка

Согласно Высочайше утвержденным 13 июня 1884 года правилам, церковные школы «имеют целью утверждать в народе православное учение веры и нравственности христианской и сообщать первоначальные сведения» (§ 1).

Этим ясно предуказывалось, что задача церковных школ не только просветительная, но и миссионерская в смысле охранения и укрепления в русском народе православной церковности.

Высшая церковная власть, призванная заведовать православными церковными школами, в своих указаниях и определениях никогда не отступала от такого взгляда на свои школы и постоянно вменяла духовенству в обязанность для борьбы с расколосектантством и иноверием учреждение церковных школ. Но так как церковные школы до 1895 года были исключительно начальными, – где, по требованиям здравой педагогики, главное внимание должно быть обращаемо на сообщение положительных сведений и привитие учащимся добрых навыков, – и притом с кратковременным 2-годичным курсом, то и порученное им миссионерское дело в это время не могло идти дальше сообщения учащимся положительных истин православной веры и воспитания в них привязанности к православным обычаям и обрядам. К тому же и инославие и иноверие в это время было лишено права открытой проповеди и пропаганды своих учений.

В этом именно смысле и в этом виде Свящ. Синод и указал церковным школам вести миссионерское дело. Особенно ясно эти указания Свящ. Синода были выражены в утвержденных 25 мая 1888 года «Правила об устройстве миссии и о способе действий миссионеров и пастырей Церкви по отношению к раскольникам и сектантам», а также известном циркулярном указе – «О мерах пресечения вреда, проистекающего от распространения раскольнических и сектантских заблуждений», изданном по поводу представленного Московским митрополитом отчета о занятиях бывшего в Москве в 1891 году второго съезда противораскольнических миссионеров. В «Правилах об устройстве миссий» Свят. Синод, вменяя в обязанность приходскому духовенству для борьбы с расколосектантством «учреждение, особенно в местах, зараженных расколом и где развивается сектантство, церковно-приходских школ и школ грамотности», указывает, что эти «школы, распространяя в народе грамотность и обучающихся в них детей делая более способными к усвоению духа Православной Церкви и к сознательному участию в церковном богослужении, чтении и пении, могут через детей благотворно действовать и на их родителей, утверждая колеблющихся в вере и располагая чуждых Церкви к сближению с нею и к уважению ее правил и обычаев». (См. п. 8 лит. 2). А в циркулярном указе Свят. Синод определяет «пригласить преосвященных, чтобы, сколько от них зависит, оказывали содействие к умножению церковно приходских школ, и так как сии школы служат охраною православия и способствуют разъяснению предметов истинной веры, дозволяли допускать и сектантских детей к обучению в оных», и при этом преподает такие руководственные указания: «а) чтобы учители излагали только положительное учение веры, без разбора и тем паче без порицания лжеучений» и «б) чтобы пресекаемо было глумление со стороны сектантских детей над предметами и обычаями православными и все дети сии предостерегаемы были от непристойных слов и поступков, под опасением исключения неисправных из школы, что предварительно должно быть известно лицам, их в нее поместившим».

Знаменательно, что и бывшие в это время (разумеем с 1884 г. до 1895 года – до учреждения второклассных школ) миссионерские съезды так же определяли миссионерские задачи церковных школ. Так, в деяниях Казанского съезда архипастырей сказано: «Религиозное просвещение в духе Православной Церкви есть первое средство к утверждению православной истины и к укреплению любви к Церкви. Отсюда сами собой выдвигаются значение и задачи церковно-приходской школы; и для того, чтобы она могла благотворно проливать свет истинного просвещения и на раскольников, необходимо, чтобы церковный язык, столь ими уважаемый, был тщательно изучаем в школе». На втором же миссионерском съезде, бывшем в 1891 году, были выработаны только общие советы для ведения дела в школе среди раскольников и сектантов, вошедшие потом в циркулярный указ Свят. Синода в виде руководственных указаний.

В 1895 году были учреждены второклассные церковно-приходские школы для приготовления учителей в школы грамоты. С учреждением этого высшего типа церковной школы явилась возможность расширить школьно-миссионерское дело, и Свят. Синод, определением своим от 18 июня – 4 июля 1897 года за № 2060, предоставляет епархиальным училищным советам право вводить в курс второклассных школ, открываемых в местностях, зараженных расколом, преподавание общих сведений о расколе и местных сектах оного, с опровержением раскольнических мнений, где преподавание сего предмета будет признано необходимым. С этого времени вопрос об участии церковных школ в деле внутренней православной миссии становится предметом нарочитого обсуждения в епархиальных училищных советах; и во многих епархиях в курс второклассных школ вводится в качестве самостоятельного предмета история и обличение расколосектантства. Вместе с тем этот вопрос делается предметом серьезного обсуждения и для официальных представителей православной миссии. Бывший в 1897 году в Казани третий миссионерский съезд с целью всестороннего раскрытия и разрешения его организовал особую школьную комиссию, в состав которой вошли не только миссионеры, но и наблюдатели церковных школ. Одной из существенных работ этой комиссии было обсуждение доклада Полтавского епархиального наблюдателя церковных школ и миссионера свящ. И. Ольшевского «о миссионерском характере церковно-приходской школы среди сектантского населения» и его же «примерного распределения апологетического материала в курсе Закона Божия для одноклассных церковно-приходских школ среди сектантского населения».

Ввиду особой важности доклада и «примерного распределения» свящ. Ольшевского позволим себе остановиться на них.

В своем докладе свящ. Ольшевский, исходя из того, что церковно-приходской школе среди сектантского населения предлежит особая миссионерская задача и что доселе не было оглашено «опытов касательно воспитательных и дидактических приемов в постановке Закона Божия, применительно к религиозно-нравственным потребностям школы, окруженной сектантским населением, а также прямо применительно к сектантским детям, обучающимся в церковной школе», на основании собственных наблюдений и опыта приходит к таким выводам.

1. Школа среди сектантского населения должна непременно отличаться церковно-религиозным характером, для чего в ней безусловно обязательны – благолепные св. иконы с зажженной лампадой пред ними, чтение молитв утренних пред занятиями и вечерних после занятий, сопровождаемое надлежащим пением, преподавание Закона Божия непременно приходским пастырем даже и при наличности правоспособного на то учителя и обращение особенного внимания в ряду учебных предметов на Закон Божий.

2. Преподавание Закона Божия в такой школе должно быть миссионерским, с каковой целью можно действовать двояко: а) косвенно, когда «законоучитель старается возможно основательнее и притом в истинном разуме Церкви запечатлеть в сознании учащихся детей пререкаемые сектантами истины вероучения», – апологетическая постановка, и б) прямо, «когда законоучитель старается прямо показать не правоту и заблуждения сектантов, дабы «наставить противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины» (2Тим.2:25), – полемическая постановка.

3. «Полемическая постановка преподавания Закона Божия может быть допущена только там, где сектантство существует открыто и где дети учащиеся уже не чужды отрицательного настроения и суждений сектантских», но и то допускаться она должна «с мудрой осторожностью» и только по нужде; апологетическая же «вполне уместна и необходима не только в селах с сектантским населением, но и в селах, близких к сектантским пунктам, где хотя и нет отступничества от Церкви, но где нравственная атмосфера пропитана отрицательными суждениями».

4. Для апологетической постановки Закона Божия «нет никакой нужды изменять существующую программу, не нужно вносить и особого отдела в нее»; не нужно и даже вредно при рассмотрении пререкаемых сектантами истин формулировать заблуждения и излагать основания сектантов: апологетический элемент должен быть связан с курсом «вполне органически», вытекать «из дела преподавания Закона Божия как бы сам собой», для чего требуется – а) особенное внимание обратить и соответственно цели осветить и раскрыть те исторические вероучительные истины, которые прямо опровергают и обличают сектантов и б) изучать священные истории и истины, пререкаемые сектантами, непременно по Библии.

5. Миссионерский, апологетический материал в общем курсе «наиболее уместным представляется связывать с теоретической частью Закона Божия, т. е. со Священной историей и Катехизисом», потому что «при изучении молитв дети к этому еще почти не способны, а при изучении Богослужения желательно и необходимо, чтобы они воспринимали преподаваемое им не столько умом, сколько сердцем», чтобы у них создалось молитвенно-благоговейное настроение, каковое излишняя рассудочность может ослабить. Миссионерское изучение Закона Божия удобнее всего вести в старшей группе учеников, когда идет повторение Священной истории, причем при повторении ветхозаветной Священной истории должны быть даны предварительные миссионерские замечания, а при прохождении новозаветной истории – главные исторические основания перекаемых истин.

Кроме того, в своем докладе свящ. Ольшевский определяет, каковы должны быть отношения законоучителей к сектанским детям, посещающим школу, и чего можно и нужно требовать от них. Отношения законоучителя к сектанским детям, по его мнению, должны быть проникнуты любовью приточного отца к заблудшему сыну, и он не должен в обращении выделять их, а в обличении заблуждений – указывать на отцов их. От сектанских детей в школе можно и нужно требовать всего, что требуется правилами и программами, но «требовать от них исполнения самым делом того, что прямо отрицают их родители, т. е. совершать крестное знамение, целовать крест и св. иконы, всегда посещать богослужение – не представляется удобным», иначе «из-за этого родители могут не пустить их в школу, и Церковь потеряет удобный путь воздействия на них».

Что же касается «примерного распределения апологетического материала», то оно представляет собой указание статей из Священной истории, из истории Церкви, Катихизиса и учения о Богослужении с выяснением тех пунктов и сторон в них, которые имеют апологетическое или миссионерское значение; так, в ст. «Устроении скинии» отмечается повеление Божие сделать на крышке кивота и на занавеси скинии изображения херувимов и пр. Таких статей 8. Ольшевский приводит из Священной истории Ветхаго Завета – 8 [история Иосифа (крестообразное благословение Иаковом детей Иосифа), устроение скинии (изображение херувимов), вступление евреев в Ханаанскую землю (возмущение Корея, Дафана и Авирона, а также медный змий), помазание Давида (отвержение Саула за непокорность и хранение священниками при храме меча, которым Давид поразил Голиафа (1Цар.21:9), построение и освящение храма (изображение херувимов в нем (3Цар.6:23–35, 8:6–11), Пророки – Илия и Елисей (Ваал – изображение ложного бога; кости прор. Елисея воскресили умершего), Пророки – Исаия и Даниил (видения Господа Саваофа), построение второго храма изображения херувимов)], из Священной истории Нового Завета – 15 [По программе §§ 1, 3, 4, 5, 6, 7, 9, 10, 14, 20, 21, 23, 24, 25, 26], из истории Церкви – 3 (Сошествие Св. Духа на апостолов, Успение Божией Матери, обретение Св. Креста Господня), из Катехизиса – (введение, 7, 8, 9, 1, члены Символа веры, 1, 2, 3, и 4 заповеди Десятословия), из учения о Богослужении – 8 (о церковном Богослужении, о храме, священных изображениях, лицах – совешающих Богослужение, важнейших праздниках, постах, о литургии).

Школьная комиссия третьего миссионерского съезда, обсудив доклад и «примерное распределение» свящ. Ольшевского, а также и другие предложения по этому вопросу, сделала такое постановление.

«Принимая во внимание определение Свят. Синода об умножении церковных школ и о надлежащей их постановке в местностях с раскольническим и сектантским населением, школьная комиссия пришла к заключению, что в школах, которые посвящаются детям раскольников, при обучении соблюдать следующие особенности: 1) При изучении Закона Божия, истины о создании Господом Церкви, о бытии в ней епископов и седьми таин непрерывно до второго пришествия, о невозможности спасения без причащения Тела и Крови Христовых и без других таинств, о различии догматов и обрядов и о власти Церкви исправлять последние – внушаются детям с должною полнотой и с указанием на свидетельства Свящ. Писания и старопечатных книг, причем некоторые из этих свидетельств даже запоминаются детьми наизусть; но при изложении сих истин не упоминается об отступлении старообрядцев и тем более не допускается порицаний старообрядчества. 2) На церковно-славянское чтение отводится более учебного времени, чем в прочих школах. 3) Дети старообрядцев Псалтирь и Часовник читают по изданиям единоверческим; Новый же Завет читают по изданиям Свят. Синода. 4) Азбуку употребляют единоверческого издания, по ней же изучают и первоначальные молитвы. 5) Изображают крестное знамение двумя перстами и полагают так называемый «начал» по обычаям старообрядцев.

Что же касается местностей с сектантским населением, то для надлежащей постановки обучения в церковных школах сих местной комиссия находила полезным принять в руководство: «Примерное распределение апологетического материала в курсе Закона Божия для одноклассных церковно-приходских школ» свящ. И. Ольшевского, причем комиссия выразила желание, чтобы эта программа была напечатана, и чтобы свящ. Ольшевский составил учебное руководство по содержанию представленной им программы.

Находя возможным апологетическую постановку программ по Закону Божию в одноклассных церковно-приходских школах местностей с сектантским населением, комиссия выразила желание «соответственную постановку преподавания Закона Божия ввести в курс второклассных школ, причем в первые два года апологетический материал совместить с нормальной программою по Закону Божию, а в третий год выделить в особый повторительный курс с подробным разбором главных сектантских заблуждений».

Постановление это было одобрено общим собранием третьего миссионерского съезда, но оно тем не менее не получило значения руководственного правила. Правда, в некоторых епархиях, по распоряжениям преосвященных, оно рекомендовано было к сведению духовенства, ведающего церковно-школьное дело, но это было в отдельных и притом немногочисленных случаях. Вообще нужно сказать, церковно-школьное центральное начальство с самого начала во многом, и в частности в миссионерском деле, поступало с большой осторожностью, чуждаясь поспешных обобщений и регламентаций там, где все зависит от почина и самодеятельности непосредственных школьных деятелей и где недостаточно проявилось и жизненного опыта, и жизненной потребности. Но оно нисколько не подрывало и ничем не связывало местного почина и самодеятельности, предоставляя им широкое распространенное значение. С этой целью оно сообщало церковной школе такую организацию, которая действительно является «чрезвычайно гибкой» (как и аттестуется она в «Историч. очерке развития церковных школ» изд. Учил. Синод. Совета стр. 159), и потом ввело особое правило, по которому «по мере надобности и средств дозволяется открывать, с разрешения епархиального архиерея, при церковно-приходских школах дополнительные классы по предметам, преподаваемым в одноклассных и двухклассных школах» (§ 7 Высоч. утв. правил). С этой точки зрения становится понятным, почему постановление третьего миссионерского съезда не вошло в разряд всеобщих руководственных правил.

Свящ. А. Д–ий

(Продолжение следует).

В виду участившихся краж из церквей Самарским Епархиальным Начальством, в целях надлежащей охраны церквей, выработана следующая инструкция для церковных сторожей.

§ 1. По смыслу ст. 178 и 113 Общ. Полож. сельским обществам предоставляется назначать по выбору или найму особых церковных сторожей.

§ 2. Согласно Цирк. Мин. Внутр. Дел, от 29-го ноября 1890 года за № 43, Г. г. Губернаторам и по силе п. 5 ст. 179 того же Положения, к числу обязательных повинностей сельских обществ отнесено содержание в деревнях караулов, которые, будучи установлены для ограждения общественного и частного имущества, несомненно обязаны оберегать сельские храмы, как наиболее ценные в селах сооружения.

§ 3. Ко времени рассмотрения сметы – не позднее декабря месяца – настоятель церкви с причтом и церковным старостою входят с заявлением в сельское управление об обеспечении на предстоящий год храма приличным и надежным караулом.

§ 4. Там, где сельские общества ограничиваются ассигнованием потребной суммы на наем сторожей, суммы эти получаются причтом с церковным старостою, записываются на приход по церковным книгам «на наем сторожей» и расходуются помесячно надлежащим порядком.

§ 5. Где сторожа служат по выборам, там на избрание тех или других лиц требуется согласие настоятеля и церковного старосты.

§ 6. Сторожей должно быть двое (Сам. Епарх. Вед.1891 г. № 24).

Примечание: в городах, посадах и больших селах, где совершается Богослужение ежедневно, а также и там, где в этом ощущается крайняя нужда, в помощь сторожам должны быть наряжаемы особые ночные караульщики.

§ 7. На должность церковных сторожей должны быть допускаемы лица благонадежные, трезвые, крепкие силами, не старше 50 лет, предпочтительно из лиц, состоявших на военной службе (там же).

§ 8. Не могут быть допускаемы на должность церковных сторожей лица, состоящие на подозрении, бывшие под судом, несовершеннолетние, имеющие телесные недостатки (слепоту, глухоту и пр.), больные заразительными болезнями, сектанты, несостоятельные должники и пр.

§ 9. Церковные сторожа должны находиться в ведении настоятеля и церковного старосты и исполнять законные требования их. Ими же они и увольняются от места за неисполнение законных распоряжений и другие проступки.

§ 10. Церковные сторожа обязаны оберегать церковное имущество и церковь, для сего должны: а) ежедневно, перед вечером, осматривать церковь внутри, не исключая дней, когда не совершается Богослужение; б) в дни, когда совершается Богослужение, после каждой службы осматривать тщательно все места, в особенности чуланы, ризницы, хоры и колокольни, а равно внутренние запоры; в) ночь разделить на две стражи, причем один обходить храм до 12 часов ночи, а другой после 12-ти, чередуясь в распределении времени по взаимному соглашению со ведома священника; г) при смене оба должны обойти храм и осмотреть замки и оконные решетки; д) осенью – выбирать часы с 8 часов вечера до 4-х часов утра (в селах), а в остальное время с 10 часов до рассвета; е) о случившемся несчастии немедленно доносить настоятелю.

§ 11. Церковные сторожа обязаны наблюдать за чистотою и порядком в храмах, для чего должны: а) подметать полы, стирать пыль с икон, столов и других предметов; пред большими праздниками обтирать пыль с иконостасов, чистить подсвечники, лампады и мыть полы в алтаре, когда потребуется; б) в теплых храмах – топить печи, зимою – очищать проходы к храму от снега, а летом – содержать в чистоте и порядке места внутри и около ограды; в) приготовлять угли, кадило, теплоту – вообще все, что необходимо для богослужения, по указанию священника; г) следить за правильностью звона, за исправностью на колокольне (нет ли провеса в языке колокола, исправны ли перевязи и пр.) а так же и за тем, чтобы не было допускаемо на колокольнях безобразного звона на Пасху и другие дни, когда положен целодневный звон.

§ 12. По окончании Богослужения оба сторожа обязаны просмотреть тщательно весь храм, не осталось ли где незатушенной свечи, или угля незаглушенного и пр. и тогда уже запирать храм.

§ 13. Звон во время метелей и буранов производится под наблюдением сторожей.

§ 14. Разрешается церковному сторожу быть сторожем и церковной школы, если последняя находится в одном здании с церковной сторожкой, по усмотрению, однако, священника и по соглашению с заведующим школой.

§ 15. В течение дня один из сторожей может отлучаться из караулки не на долгое время по уважительным причинам с благословения священника; в ночное же время оба должны безотлучно находиться на своих местах.

§ 16. Сторожа, прослужившие бессменно и с пользою в течение первых пяти лет – представляются к благословению Епископа, а прослужившие 10 лет могут быть представляемы к серебряной медали, с надписью «за усердие». В промежуточное время, не менее как через три года, они могут быть поощряемы и денежными наградами из местных источников, с благословения Епископа.

§ 17. За неисправность по службе, грубость и ослушание, церковный староста, по соглашению с настоятелем, увольняет церковных сторожей от должности.

§ 18. Приговоры об избрании сторожей или о назначении суммы на наем представляются при рапортах причта в Консисторию.

§ 19. Во всех недоуменных случаях настоятели входят за указаниями к Епархиальному Начальству (Сам. Еп. Вед.)

В недавно вышедшей декабрьской книжке «Православного Собеседника» помещена статья и. д. доцента Казанской Академии, иеромонаха Афанасия, под заглавием «Основной принцип православнаго пастырства по учению преп. Иоанна Лествичника, изложенному в его «Слове к пастырю, научающем, каков должен быть наставник словесных овец»». Статья представляет большой интерес для современного пастыря. Автор делает в ней попытку применить аскетический принцип к православному пониманию пастырсклго служения.

Русская современность – передаем содержание статьи в сокращении – выдвинула два основных типа пастырей: пастырей-общественников и пастырей-молитвенников. К числу первых принадлежат всем известные (бывший) о. Григорий Петров и старообрядческий еп. Михаил, столп новой религии под именем «Свободного христианства»; во главе вторых стоит о. Иоанн Кронштадтский, пастырь-молитвенник по преимуществу. Какой идее посвятил себя о. Кронштадтский и иже с ним, т. к. он не один, и многие идут по его стопам, и какой идее хотели служить Григорий Петров и еп. Михаил и отцы в их стиле? Вопрос этот, – в этом нельзя не согласиться с автором, – громадной важности по отношению к судьбам нашей Церкви. От такого или иного решения вопроса зависит характер самой подготовки пастырей, даже больше: от того, будут ли у нас пастыри-молитвенники или пастыри-общественники, зависит все наше религиозное будущее, само светское просвещение, судьба русского народа в его целом. В России духовенство пользуется исключительным влиянием на народ. С самого момента приобщения русского народа к христианству судьба его находится всецело в руках его батюшек, его духовных отцов и богомольцев. Самый провал общественного движения интеллигентских верхов, по мнению автора, объясняется именно этим влиянием «консервативного» духовенства. На России лучше всего оправдывается пословица: «каков поп, таков и приход». Каковы русские пастыри, таков и русский народ. Куда они поведут его, туда он и пойдет. Так было и есть; так будет и впредь, если пастыри не перестанут давать народу камень вместо хлеба. Поэтому-то и важно знать, чего требует русский народ от пастырей, какими он их желает иметь, другими словами, каков народный пастырский идеал.

Автор находит, что это – идеал «пастыря-подвижника, непорочного предстоятеля за народ пред Богом, спасающего мир своею молитвою». Это – не голословное утверждение. Достаточно общеизвестный факт, что в народе, даже в широких слоях интеллигентной публики, пастыри-общественники пользуются поразительно-обидною непопулярностью. Сам еп. Михаил говорит, что для пропаганды его учения, его идей «людей нет, вождей нет», и сам он – тип общественного пастыря – слаб. О полной неизвестности Григория Петрова в народе и о забвении его в широких кругах интеллигенции после снятия сана нечего и говорить. С другой стороны, всякий знает и чтит о. Иоанна Кронштадтского. Его имя у всех на устах. К его праху до сих пор непрерывно идет народ. До какого преклонения пред истиной представляемого о. Иоанном пастырского идеала дошел народ, свидетельствует успех разрастающегося иоаннитского движения, обоготворившего батюшку о. Иоанна и поставившего его на пьедестал Бога. Эта религиозная крайность, эта аномалия говорит не о чем ином, как о тоске народной по «настоящему» батюшке – непорочном богомольце пред престолом Божиим. Народ бродит, как «овцы, не имущие пастыря», и при появлении таких звездочек, как о. Иоанн или пресловутые «братцы», бежит к ним от своих приходских батюшек, доходит до безумного обожания их или же, «отрясая прах от ног своих», совсем уходит в разные секты из Церкви. Таким уважением пользуется не только о. Иоанн Кронштадтский; это уважение – удел всех пастырей-молитвенников. Секрет овладения народом заключается в одном: в стяжании дара непорочно-молитвенного предстояния за паству пред Богом, подобно Моисею и великому Ходатаю Иисусу Христу. Не новость такое наблюдение, что народ толпами идет туда, где «батюшка хорошо молится».

Таков народный пастырский идеал. Но правильно ли понял русский народ этот идеал? Лучшим ответом и может служить учение преп. Иоанна Лествичника о пастырстве.

Преп. Иоанн (ум. в конце VI или начале VII в.) в своем «Слове», в котором изложено его учение о пастырстве, ставит задачей нарисовать идеальный образ пастыря, охарактеризовать его внутренний мир, его настроение. Он считает себя в праве⁴⁰ предъявить по отношению к пастырю максимальные требования. Первое общее положение, касающееся всей деятельности пастыря в ее целом, формулируется у Лествичника следующим образом: пастырь обязан со всяким опасением блюсти себя во всем, что делает и говорит, зная, что все смотрят на него, как на главный образец, и все от него принимают за правило и закон» (гл.5:4). Подражая великому Пастырю, истинный пастырь, прежде всего, старается идти сам и вести других «путем православия», заботясь оставить «не только сынам, но и внукам своим непорочную веру и святые догматы» (14, 9 в «Лествице»). Он должен с ревностью поучать закону Божию и не извиняться неведением. Но чтобы не впасть в заблуждение относительно божественных предметов, не впасть в «бесовское богословие», пастырь должен стремиться к достижению абсолютного безстрастия, должен очистить себя путем подвижнической борьбы со страстями. «Небезопасно касаться Богословия тому, кто имеет какую-нибудь страсть, как небезопасно плавать в одежде» («Леств.», слово 27, 11).

Требования абсолютной чистоты от пастыря психологически понятно. «Несвойственно льву пасти овец; небезбедно и тому, кто еще сам страстен, начальствовать над другими страстными», т. к. в один несчастный день словесные овцы, в ответ на пастырские увещания, могут сказать во обличение ему и оправдание себе: «врач, исцелись сам» (Лк.4:23). Грешный пастырь «это – лисица среди кур». «Лисица губит кур, а сей смущает и погубляет разумные души» (11, 2), говорит он. Оказывается, такой пастырь не только бесполезен, безразличен; больше того: он вреден: он волк в овечьей шкуре.

Особенно ясной становится эта необходимость для пастыря безстрастия из следующего обстоятельства. «Пастырское искусство» есть «врачебное искусство». В основе этого постоянно употребляемого преп. Лествичником образа лежит такая мысль. Человек глубоко поврежден грехом, искалечен духовно и физически. Искупление от греха, совершенное Христом, в отношении к каждому верующему выражается в уврачевании его духовно-телесных язв, в исцелении всего, зараженного грехом, психофизического организма человека, в новом рождении, воскрешении. Отсюда, задачей пастыря, преемника дела Христова, является лечение духовно-больного человечества, способствование его выздоровлению.⁴¹ Пастырь есть врач, только тем отличающийся от обыкновенного доктора, что он, во-первых, «врач душ и телес», тогда как последний главным образом имеет заботу о теле; во-вторых, духовный врач сам-то уж во всяком случае не должен духовно болеть. Это опять-таки понятно. Зараженный какою-нибудь болезнью, прикоснувшись к другим, только и может их заразить (если они не заражены), или же усилить их болезнь (если они заражены). Самое главное: как может быть искусным духовным врачом тот, кто не лечился, кто на своем опыте не узнал действия тех или иных духовных лекарств, кто сам не боролся с грехом и не применял в этой борьбе многообразных средств врачевания, указываемых аскетикой? Только, прошедши полный курс лечения сам, пастырь может а) понять и оценить духовное устроение приходящих к нему лечиться и б) дать им наиболее подходящее лекарство. В противном случае, если пастырь сам еще в грехе, он или не захочет лечить других или будет лечить по упрощенному методу, как теперь духовенство поступает подчас с своими духовными детьми на исповеди: несколько равнодушных и торопливых вопросов – и отпущение грехов уже преподается.

Истинный пастырь сначала себя сам старается упасти и уврачевать, а затем уже через личный подвиг, влиянием своей личности, спасает свою паству. Конечно ему не возбраняется заводить разные приходские организации; как человек своего времени и народа, он может интересоваться различными государственно-общественными учреждениями и принимать в них участие, но он не должен забывать что главное-то все-таки в том, чтобы спасать свою личностью, своим примером, через подвиг. Царство Божие водворяется и на земле, но оно достигается путем духовного перерождения и перевоспитания отдельных личностей, а не посредством механически-насильственного водворения святости через разного рода общественно-политические институты. При этом перерождение людей должно начаться именно с пастырей. Пастырь должен совершенно совлечься страстей и похотей, очиститься до того, чтобы быть «божественным», взойти на самый верх «лествицы» добродетелей. Тогда он и других поведет по этой «лествице», поведет по пути спасения, поведет именно в виду того, что он, возлюбивши Бога, не может терпеть, чтобы его братья оставались не познавшими сладости любви Божией, чтобы они погибали в греховной бездне.

Лествичник в своем «Слове» не только обрисовал личность пастыря и его настроение, но указал и методы врачевания безстрастным отцом грешных сынов, подверженных страстям. В распоряжении пастыря много средств спасения ближних. Главными из них и наиболее общими являются: учение, управление, попечение в тесном смысле этого слова и священно служение. Практическими средствами в «душепопечении пастыря» о ближних являются: «неустанная свирель мягкого и ласкающего, а иногда грозного слова, которым пастырь мещет в ленивых овец, как камнем», незлобие, тщание, смирение пастыря, особенно непрестанная его молитва за ленивых, пример собственных подвигов, обличения наедине и при многих, словесные предупреждения против греха, назидательное учение, если не изустное, то по крайней мере письменное (Лествичник вооружается против непростительного молчания пастырей, называя его «проклятым»), опечаливание недугующих епитимиями, а иногда и отеческая снисходительность к грешнику, выражающаяся в том, что пастырь, если овцы немощны, берет их на плечи и несет. Пастырь, достигший совершенной чистоты, может употреблять и строгие меры для наказания и искоренения зла.

Что касается частного душепопечения, то тут пастырь должен соображать, над кем, какие и когда должно употреблять меры. Он должен сначала поставить правильный диагноз, а потом соответственно болезни дать и лекарство. Вот пример. Одному пастырь говорит (гордому и самомнительному): путь спасения «узок и тесен», а другому (слабому и склонному к отчаянию): «иго сие благо и бремя легко». Пр. Лествичник дает целую аптеку духовных средств, назначаемых против разных видов духовных болезней. Есть в той аптеке пластырь – врачевство на страсти видимые, внутренние средства – против внутренних страстей, порошки для врачевания «гнилости возношения», примочки для очищения душевного ока, губки для успокоения больного, перевязки, прижигательные средства и проч., и проч.

Таков идеал пастыря, начертанный Лествичником. Это вполне православный идеал, будет ли его осуществлять в жизни пастырь-инок или пастырь-мирянин. Но вот вопрос: имеет ли этот идеал значение для практической жизни, приложим ли он к жизни?

Возможны четыре возражения против такого идеала. Первое заключается в том, что подобный идеал решительно неприложим к жизни; он так высок и строг, что вряд ли найдется много охотников проводить его в жизнь, а кроме того, вследствие общего религиозно-морального разложения, все попытки к его реализации потеряют полный крах. – Но может ли это быть возражением против выставленного идеала? Ведь значение его нимало не умаляется от того, что его не проводят в жизнь. Одно дело идеал, как теория, и другое, как практика. Возражать против аскетического пастырского идеала с точки зрения его непреложимости к жизни все равно, что оспаривать истинность христианства на том основании, что оно будто бы исторически не удалось. Притом, подобно тому, как христианство удавалось по отношению к несметному количеству отдельных личностей, так и аскетический пастырский идеал нашел и может находить в истории тысячи исповедников и представителей.

Второе возражение такого рода: как можно аскетический идеал рекомендовать всей массе православных пастырей, в частности женатому духовенству? Нельзя смешивать, говорят, христианство с аскетизмом. Но что такое христианство и что такое аскетизм? Христианство есть «Царство Божие» или «правда и мир и радость о Духе Святе»; христианство – жизнь с Богом и в Боге, а аскетизм – лишь средство проведения христианских начал в наличную действительность, особый педагогический прием. Аскетизм – это совсем не монашество (монашество – форма аскетизма); это – просто подвижничество за добро и в таком смысле он обязателен для всякого христианина, который не может обойтись без борьбы со своими страстями и похотями; без подвига осуществить христианский идеал нельзя; добро встречает массу препятствий, преодолеть которые можно только путем аскезы.

Третье возражение: как можно примирить исключительно личный молитвенно подвижнический идеал пастыря с социальным духом нашего времени? И как быть (четвертое возражение) с интеллигенцией, которой нужны пастыри-общественники. Так как интеллигенция в России является признанной носительницей социальных идеалов, то ответ на первое возражение будет отчасти уже ответом и на второе.

Наше время – время социальных вопросов. Никогда не было такого множества людей, которые были бы так охвачены порывами к социальному служению и грезами о лучшем социальном строе. Социальный вопрос теперь – нравственный вопрос. Повсюду раздаются голоса о необходимости социализировать христианство. Как смотреть на это движение? Автор статьи рассматривает его как одно из искушений сатаны. Социальное движение – это соблазн Великого Инквизитора, призыв к христианской общественности есть подделка под христианство, компромисс с духом века. Идеал святости никогда не может быть заменен идеалом сытости. В основу всякого прогресса христианство полагает нравственное перерождение личности. Общественное спасение обосновывается на личном спасении, и только на нем. И история свидетельствует, что этим путем, путем осуществления «загробного идеала» христианство произвело громадный переворот в мире в области социальных форм.

Но как же быть с интеллигенцией, которая требует пастырей-общественников? Отвечая на это возражение, автор говорит, что есть интеллигенция и интеллигенция. Социалистической интеллигенции, правда, нужен пастырь-общественник, но на это ей дан ответ. Что же касается той интеллигенции, которая своими корнями глубоко уходит в русскую историю и тесно связана с землею и народом, то она в вопросе об идеале пастыря держится одного мнения с простонародьем. Интеллигенция эта искони была религиозной. Литература, ею созданная, насквозь проникнута религиозно-моральным аскетизмом. Интеллигенция интересуется различного рода мистическими течениями и богоискателями. За каким же пастырем пошла бы вся эта интеллигенция? За пастырем-общественником, культурным работником, служителем прогресса? Или за пастырем-молитвенником, живущим всем существом в Боге? Пастырей-общественников у нас и теперь вполне достаточно. Среди них есть дельные земцы, общественные печальники, педагоги и законоучители, работники почти на всех поприщах общественной и государственной жизни. И вот факт: интеллигенция нисколько не ценит этой работы, а от пастырей, вроде Михаила и Петрова, прямо отвертывается. Очевидно, интеллигенция чувствует несоответствие подлинного пастырского идеала с представителями общественно-культурных работников. В отношении же к пастырю-молитвеннику мы видим совершенно другое. Интеллигенция преклоняется пред таким пастырем; она считает его истинным пастырем; ему не ставят в вину отсутствие у него общественной инициативы или недостаток благотворительности (хотя у молитвенников-то эти общественные учреждения наиболее успешно и функционируют, напр. у о. Кронштадтского); о таком пастыре пишут; к нему идут за поучением толпами. Ясным доказательством этого тяготения нашей высшей интеллигенции к идеалу пастыря-подвижника и молитвенника служит необычайная популярность в ее среде монастырских старцев, этих пастырей-аскетов по преимуществу. Здесь достаточно указать, напр., на то, что в одной из наиболее почитаемой Оптиной пустыни в течение 19 в. перебывали люди, составляющие истинный цвет национальной, а некоторые даже всемирной литературы – Гоголь, Достоевский, Киреевский, К. Леонтьев, Хомяков, Аксаков, Л. Толстой и др.

Причина, почему и простой народ, и интеллигенция бежит к старцам, богатым только молитвою, да духовным опытом, одна: привлекает их духоносность старцев, непрестанно-молитвенная, созерцательно-подвижническая жизнь их. В них чувствуют истинных пастырей.

Таким образом, и по учению преп. Иоанна Лествичника и по мнению всего русского народа, начиная от его интеллигентных верхов и кончая крестьянскими низами, желательным пастырем будет лишь пастырь-аскет и молитвенник.

Евфимий Харин

Что центральное церковношкольное начальство сочувственно относилось к миссионерской деятельности церковных школ и, сколько возможно в пределах, не стесняющих жизнь школы, покровительствовало этой деятельности, видно из тех определений его, которыми одобрялись и рекомендовались для приобретения в библиотеки церковно-приходских школ книги и журналы. В числе книг, одобренных к этому времени по журналам Училищного при Свят. Синоде Совета, очень много именно миссионерского содержания, а в числе одобренных к выписке журналов значится между прочим «Миссионерское Обозрение». Знаменательно, что, одобряя к выписке этот журнал журнальным определением своим от 30 сентября – 10 октября 1897 года, Училищный Синодальный Совет высказывает следующее. «Борьба с расколом и сектантством» составляет насущную потребность нашего времени; секты возникают одна за другой, усиливаются подорвать веками установившийся порядок семейной, общественной, государственной и церковной жизни и представляют наиболее чувствуемую видимую опасность для Православной Церкви и отечества. Вожаки раскола и сектантства усиливаются проникнуть в среду народа и стараются противодействовать тому доброму воздействию на детей народа, какое должна оказывать церковно-приходская школа. В некоторых епархиях, в особенности зараженных расколом и сектантством, приняты меры, чтобы учащиеся в церковно-приходских школах дети были в особенности утверждаемы в тех истинах веры и благочестия, против коих восстают живущие в среде народа раскольники и сектанты. К ознакомлению с средствами борьбы против современного раскола и сектантства руководителей и наставников церковно-приходской школы и непосредственно самих учащихся детей в местностях зараженных лжеучениями мог бы послужить противосектантский журнал «Миссионерское Обозрение».

Как видно, Синодальный Училищный Совет в это время очень сочувственно относится к принимавшимся «в некоторых епархиях» мерам миссионерского характера в церковных школах и своим одобрением «Миссионерского Обозрения» идет навстречу местным предприятиям в этом отношении.

Насколько плодотворна была деятельность церковных школ в деле миссии за это время, можно судить по отчетам епархиальных училищных советов. В этих отчетах постоянно констатируется, что церковная школа является «могущественнейшим миссионерским средством к защите чад Православной Церкви от раскола и сектантства и к ослаблению последних», а вместе с тем сообщается немало случаев обращения в православие окончивших церковную школу. В этом же смысле миссионерское значение церковной школы торжественно засвидетельствовано в речи тогдашнего Товарища Синодального Обер-Прокурора сенатора Саблера, сказанной при открытии третьего всероссийского миссионерского съезда в Казани 22 июля 1897 года. Вот его слова: «Великую пользу делу миссии оказывают церковные школы. Руководственное значение, присвоенное в этих школах изучению Закона Божия, располагает к ним старообрядцев. Они утешаются тем, что дети их знакомятся с Божественным Писанием, а дети приносят в семью знакомство с учением Церкви и смягчают враждебное к ней отношение своих родителей. У нас есть много отрадных примеров, красноречиво указывающих, насколько хорошо поставленная церковная школа способствовала смягчению и даже искоренению вражды раскольников к Церкви. Родители через детей узнавали силу любви, присущей Церкви, и к тем, которые от нее отделились. Дети в семьях беспоповских смущали родителей вопросами о том, как можно унаследовать живот вечный без участия в трапезе Господней. Утвержденные в правом учении, они не только теряли в школе фанатизм, но и подготовлялись к полному единению с Церковью. Это значение школы с особою силой сказалось по отношению к ученицам, в них обучавшимся. Поступая в школу, они чуждались общения с другими детьми, не желая осквернить себя питьем воды из общего ковша, бегали на речку и пригоршнями черпали воду. Доброе влияние школы, незаметно для них, смягчало их сердца. Молитвенное настроение живительной волной влекло и их в храм Божий. Проясненные правым учением, если и не все они присоединятся к Церкви, то по выходе из школы несомненно не будут относиться к православным с враждебным презрением, присущим старым раскольникам. Итак, школа, утверждающая мир и согласие между людьми, явилась в последнее время полезной сотрудницей миссии».

Благотворное миссионерское значение церковной школы отмечалось ежегодно и во всеподданнейших отчетах Синодального Обер-Прокурора о состоянии Православной Церкви в России.

Таким образом, значение церковной школы для миссии и за это время неоспоримо. Но для непосредственных руководителей и наблюдателей церковно-школьного дела должно было казаться и, как мы знаем из протоколов третьего миссионерского съезда, действительно казалось, что церковная школа может и потому должна приносить делу миссии больше пользы и что для этого необходимо более или менее точно регламентировать, к неуклонному исполнению на местах, организацию школьно-миссионерского дела. Эта мысль о необходимости определенной, в правила введенной, организации миссионерства церковной школы особенно настойчиво проводилась местными церковно школьными деятелями и на первом чрезвычайном собрании училищного при Свят. Синоде Совета, бывшем 7–13 августа 1898 года. Здесь для подготовительного, или предварительного обсуждения школьно-миссионерских вопросов была образована особая комиссия в составе 14 членов, которой в три заседания пришлось рассмотреть 18 докладов – в том числе постановления школьной комиссии 3 миссионерского съезда. В этих докладах проводилась та мысль, что школьно-миссионерские вопросы принадлежат к числу назревших, по которым требуется сказать «авторитетное руководительное слово⁴³», что эти вопросы «так или иначе разрешаются на месте жизненной практикой», но последняя «идет ощупью, в потемках, без твердой уверенности в своих школьно-миссионерских попытках и опытах, встречаясь нередко с препонами разных недоразумений и пререканий», и что «непосредственные деятели школ с нетерпением ожидают разрешение их». В виду этого и на основании «живого обмена мыслей, совместного усердного труда и многих наблюдений как представителей школьного дела, так и миссий, а также многих письменных и начальных работ, представленных заинтересованными в решении упомянутых школьно-миссионерских вопросов лицами», комиссия пришла к таким выводам.

«1. Церковная школа, в виду своего высокого и незаменимого значения в деле борьбы с лжеучениями раскола и сектантства, а также с ложью иноверия, – должна быть поставлена в местах распространения сих лжеучений в ближайшее соответствие в учебно-воспитательном отношении с задачами миссионерства.

2. В свою очередь школы миссионерские всех типов и наименований должны быть объединены в управлении с церковно-приходскими под общим ведением епархиальных училищных советов, с допущением в учебных курсах таковых школ, вызываемых задачами миссии отступлений.

3. Все школы, находящиеся в местностях с расколо-сектантским и инородческим населением и состоящие в ведении Министерства Народного Просвещения, преследуют главнейшим образом миссионерско-культурные задачи, а потом отдел (т. е. комиссия) признает необходимым и заведывание ими объединить под общим ведением епархиальных училищных советов, с сохранением существующих средств их содержания, тем более, что опыты некоторых епархий свидетельствуют, что само инородческое население чуждо всякой враждебности в отношении открытия у них школ Ведомством Православного Исповедания.

4. Для наилучшего достижения упомянутыми школами миссионерских задач представляется весьма желательным объединение и живое взаимодействие как деятелей школы, так и миссии в общем деле попечения об охранении подрастающих поколений православного населения от прирашения к ним лжеучений и просвещения светом истины детей заблудших; а для сего, во-1-х, желательно назначение в члены епархиальных училищных советов и отделений епархиальных и уездных миссионеров или же других миссионерских деятелей епархии, по назначению Епархиальных Преосвященных. Во-2-х, желательно, чтобы наблюдатели, в свою очередь, являлись деятельными пособниками епархиальной миссии, по крайней мере, в отношении особливого внимания к улучшению школьного дела в местах, зараженных расколо-сектантством и иноверием, побуждении учителей к деятельному содействию приходским пастырям в борьбе с врагами Церкви, располагая учителей заводить церковные хоры и общее пение всех молящихся, помогать священникам в ведении внебогослужебных религиозных чтений и бесед с отпавшими; заботиться о снабжении школьных библиотек книгами противосектантского и апологетического содержания и проч.

5. Отдел выражает желание, чтобы на усиление содержания миссионерских школ в епархиях уделяемы были особые средства из сумм местных миссионерских комитетов и других источников.

6. Библиотеки в школах, имеющих миссионерское назначение, – чтобы были снабжены потребными для задач миссии книгами апологетического и миссионерского содержания на русском и инородческом языках для чтения школьниками старшего возраста и грамотным народом.

7. Необходимо скорейшее издание курса дополнительных миссионерских уроков по Закону Божию, применительно к программе распределения апологетического материала о. Ольшевского.

8. При школах в районах расколо-сектантского и иноверного населения обязательно должны быть заводимы праздничные чтения и беседы, имеющие целью утверждение народа в основных истинах вере и охранение от заблуждений существующего в данной местности расколо-сектантского толка и иноверия.

В этом постановлении обращает на себя внимание выделение из ряда других «школ, имеющих миссионерское значение», очевидно, что комиссия школьно-миссионерское дело не имела в виду распространять на все церковные школы, а только на те, которые находились в местах с инородческим или расколо-сектантским населением.

В «Миссионерском Обозрении» (октябрь 1898 г.) есть интересные страницы, изображающие обсуждение доклада этой комиссии, или отдела на общем собрании Училищного Совета. Тут приводятся основные тезисы речей Епископа Сергия, Сенатора Саблера, главного наблюдателя церковных школ В.П. Шемякина, миссионера В.М. Скворцова, Ставропольского епархиального наблюдателя свящ. Фиалкина. За исключением В.П. Шемякина, все остальные с полной решительностью высказывались в пользу выводов комиссии, причем ими были указаны такие доводы: 1) уклонение церковной школы от миссионерских задач равносильно уклонению ее от главного своего назначения (Преосв. Сергий); 2) доклад комиссии есть результат тщательных трудов наблюдателей и миссионеров, которыми все, высказанное в докладе, «пережито на месте, выношено в сердце, выстрадано» (Скворцов и Фиалкин); 3) необходимо установить единство и взаимодействие между школой и миссией, в виду происходящих недоразумений между ними с одной стороны и в виду сплоченности врагов Церкви с другой (Саблер); 4) недостаточность обычного типа церковной школы для скорого достижения ожидаемых от нее Церковью и народом просветительно миссионерских результатов, а также для подготовления молодого поколения к распознанию и отражению лжи еретичества и иноверия в интересах охранительной миссии (Скворцов). В.П. Шемякин с своей стороны высказывал опасение, как бы от немедленного проведения в жизнь начал доклада, ввиду сложности дела, не произошли нежелательные явления для школы и для миссии, указывал на то, что «всякая церковная школа сама по себе способна исполнять миссионерские задачи заведением хорошего пения, обучением Закону Божию, проповедью пастыря, который есть главный миссионер в приходе», и в заключение предложил: одобрив в принципе выраженные в докладе соображения, отложить приведение их в исполнение до нового рассмотрения в будущем чрезвычайном собрании, а тем временем просить Синодальный Училищный Совет войти в сношение с Епархиальными Преосвященными по содержанию вопросов, предрешенных 8 отделом», т. е. комиссией.

Общее собрание все изложенные выводы комиссии, за исключением 3 пункта (о подчинении духовному ведомству школ Министерства Народного Просвещения с расколо-сектантским или иноверческим составом учащихся) одобрило и постановило ходатайствовать пред Свят. Синодом об утверждении выработанных комиссий положений к исполнению.

Но тем не менее не все выработанные комиссией положения нашли себе практическое осуществление. Особенно это нужно сказать о пп. 1 и 7, в которых намечалась так или иначе организация школьно-миссионерского дела в учебно-воспитательном отношении. Высшая церковная власть проявила здесь обычную осторожность, веря больше в «зиждущие начала любви, мира и мудрого такта», которые не поддаются регламентации, и предоставляя проведение этих начал во все стороны школьной жизнедеятельности – в том числе и миссионерскую – в меру сил и разумения местным органам школьного управления и главным образом непосредственным деятелям школы. Это и понятно, особенно по отношению к тогдашнему времени. Дело в том, что сами церковные школы тогда еще не получили полной организации, – в особенности сказывался недостаток правоспособных учителей – раскол же и сектантство, в силу запретительных законоположений, представляли из себя больше спокойно лежащее, чем действующее вширь и вглубь зло, а при таких условиях, как известно, вековая мудрость запрещает вообще заниматься злом.

Представив опять организацию школьно-миссионерского дела ведению местных органов, Свят. Синод и состоящий при нем Училищный Совет и в это время одобряют, и благословляют всякие благие начинания местных деятелей в этом отношении. Так в 1900 году в Свят. Синод была представлена Олонецким епархиальным начальством на утверждение программа дополнительных уроков по Закону Божию для начальных школ Олопецкой епархии, и он, определением своим от 16–28 июня того же года за № 2038, утвердил эту программу к исполнению.

«1. Крестное знамение. Истовое изображение его. Виды перстосложения (троеперстие и двуперстие), догматическое знаменование их, большая правильность троеперстного сложения, чем двуперстного, дозволительность двуперстного сложения. (Сообщить об этом учащимся в то время, когда будет проходиться учение о внешних знаках молитвы).

2. Понятие о догмате и обряде, различие между ними (неизменяемость и неприкосновенность догматов и изменяемость обрядов выяснить на примерах, хотя бы того же перстосложения, при сообщении предварительных сведений о символе веры).

3. Отличие Свящ. Писания от писания вообще; особенная важность для христиан Евангелия и посланий свв. апостолов.

4. Правильное начертание имени Спасителя и понятие об именословном перстосложении (при объяснении 2-го или 3-го члена символа веры).

5. Предтечи второго пришествия Христова на землю (в каком виде и для чего они явятся). Понятие об антихристе (антихрист будет определенный человек, явится пред кончиной мира и будет царствовать 3½ года) (При объяснении 7 члена Символа веры).

6. О Церкви. Кто создал Церковь? Существенные принадлежности Церкви Христовой (правое учение веры, трехчинная иерархия и семь таинств), необходимость для спасения принадлежит к Церкви Христовой; вечное, непрерывное и неизменное существование Церкви Христовой в данном ей Спасителем устройстве. (Сообщить при объяснении 9 члена Символа веры).

7. О таинствах. Кто законные совершители таинств? Можно ли мирянину повторять крещение, совершенное православным священником? Когда можно мирянину совершить крещение и как? Можно ли христианину обойтись без таинства миропомазания? Необходимость таинства причащения для спасения человека; вечное существование этого таинства в Церкви Христовой и невозможность заменить его добрыми делами. Исповедь пред мирянином можно ли назвать таинством покаяния?

8. Понятие о расколе, появление его (сообщить по окончании курса Закона Божия)».

Как видно, эта программа и в общем, и в частностях не отступает от того положительного характера изложения Закона Божия, как учебного предмета в начальной школе, какой узаконялся прежними распоряжениями Свят. Синода, и является дополнительной скорее в методологическом отношении, чем со стороны содержания. К этой программе прибавлено замечание: «в полемику с расколом не входит и даже не упоминать имени раскольников», которое само говорит за себя.

Свящ. А. Д–ий

(Окончание следует).

Братство Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского в г. Владимире принадлежит к числу довольно видных Братств в России. Оно открыто в 1879 году по инициативе управлявшего тогда Владимирскою Епархиею Преосвященного Феогноста, умершего Митрополитом Киевским.

С первых же годов своего существования в числе своих просветительных задач Братство поставило учреждение народных церковных школ. До 1884 года, до издания известного государственного акта о церковно-приходских школах Царем-Миротворцем, Братство успело открыть и организовать 138 приходских школ и 73 школы грамоты, в коих было около 4 тысяч учащихся.

Когда церковно-приходским школам было отпущено казенное пособие, то Братство стало особенно поддерживать те школы, которые устроены в местностях среди старообрядческого и сектантского населения, так как здесь, в этих школах, обыкновенно наряду с православными обучаются также дети старообрядцев и сектантов. Кроме этой просветительной деятельности в школах и через школы, Братство с обычной энергией продолжает свою мирную борьбу со старообрядцами епархии, употребляя для этого уже испытанные средства, каковы: публичные и частные беседы, внебогослужебные собеседования и чтения о расколе, церковная проповедь, выдача книг для чтения, бесплатная раздача листков и брошюр назидательного и патриотического содержания. Для ведения публичных и частных бесед с глаголемыми старообрядцами Братство имеет в своем распоряжении шесть специальных миссионеров, во главе с епархиальным миссионером священником А. Акцинетровым. Особенного внимания заслуживает то обстоятельство, что Братство через своих членов организует на местах кружки ревнителей православия из мирян. Таков, например, кружок в г. Меленках и два в больших фабричных центрах – Орехове и Дулеве (Покровского уезда). Лица, входящие в эти кружки, заявляют себя открытым миссионерством с пользою для местного населения.

Так как, кроме старообрядчества, в некоторых местах обширной Владимирской епархии распространяется очень опасное для Православной Церкви – рационалистическое и мистическое сектантство, то Братство очень занято тем, чтобы внести свет православия в это царство отрицания как религиозных обычаев, так и исконных устоев русского народа. В целях мирного просвещения «сектантского царства» епархии Братство имеет своего особого миссионера свящ. Гр. Орфеева, на обязанности которого лежат, главным образом, поездки для публичных бесед в местности, зараженные сектантством. Во время своих приездов о. миссионер, согласно указаниям Братства, посещает дома колеблющихся из православных, в простой, разговорной форме выясняя предметы и вопросы, возбудившие то или другое посеянное сектантами сомнение, успокаивая взволнованные сектантской пропагандой приходы.

Для пополнения и освежения сведений своих миссионеров – Братство дает им средства для поездки на миссионерские съезды и ежегодно на командировку в г. Нижний, где в продолжении ярмарки обычно ведутся образцовые беседы.

В целях практического ознакомления воспитанников шестого класса семинарии с полемикой по старообрядчеству и сектантству, при содействии Братства, устраиваются поездки их в села для бесед с представителями расколо-сектантства. Иногда старообрядческие начетчики приглашаются Братством в актовую залу духовной семинарии для публичных собеседований о пререкаемых вопросах веры.

Дальнейшая религиозно-просветительная и культурная деятельность Братства во всех уездах Владимирской Епархии сказывается в устройстве библиотек, состоящих из книг общебогословского, патриотического и специально миссионерского содержания. Братством открыто до 30 таких библиотек; кроме того, оно оказывает содействие к открытию и устройству церковно-приходских библиотек в различных местах Епархии. В г. Владимирe Братство имеет так называемую «Епархиальную библиотеку», которая считается лучшей во всей губернии. В настоящее время эта библиотека заключает более 30 тысяч томов, среди которых имеется несколько редких экземпляров в отделах богословия, русской истории, правоведения и энциклопедии. По правилам библиотеки, чтение книг и журналов в помещении библиотеки для всех бесплатное – Братством были устроены иконописные школы в Палехе, Холуе и Мстере – в этих «центрах» православно-народной русской иконописи. А для того, чтобы изготовляемые здесь иконы лучшего в своем роде «подстаринного» и «фряжского» письма с успехом распространялись в России, вполне конкурируя с «машинными» иконами фирмы Жако и Бонакера, Братством открыт во Владимире особый иконный склад, откуда по общедоступной цене и можно выписывать иконы.

Заслуживает внимания деятельность Братства по собиранию и охране религиозных и художественных памятников старины. В 1886 году Братство открыло «Церковно-истрическое древлехранилище», куда членами Братства собранные многочисленные предметы древности из церквей и монастырей Епархии. Теперь Братское «древлехранилище» – богатый музей, привлекающий к себе внимание ученых археологов.

Собрание Братского «древлехранилища» подразделяется на шесть отделов: 1) рукописи, 2) старопечатные книги, 3) памятники церковной архитектуры, 4) памятники древней иконографии, 5) древняя утварь и 6) нумизматика.

Деятельность Александро-Невского Братства не раз обращала на себя Августейшее внимание. Государь Император еще в бытность Его Наследником Престола пожертвовал на нужды Братства 3000 рублей.⁴⁴ Среди членов Братства несколько лиц высокопоставленных как в духовном, так и светском мире.

Н. У–в

Обличение – одно из тех свойств содержания учительной пастырской проповеди, которое санкционируется для неё заповедью апостола (2Тим.4:2). Если и возможен тут о чем вопрос, то разве только – о наилучшем применении обличения для целей церковного слова. Практически в вопросе об обличительном элементе в проповеди, в особенности сельской, вводятся значительные ограничения. В окончательном выводе разрешение его может быть принято в том смысле, что в применении в учительном пастырском слове обличительного метода необходимо соблюдать чрезвычайную осмотрительность и исключительную осторожность. Этот опыт идет от седой древности. «Обличение нечестивому – раны ему», – сказал древний мудрец (Прит.9:7). Дело же проповеди – заживлять раны, тушить ненависть, нести вразумление и пользу духовную. Мысль об особой осторожности и осмотрительности в обличении внушается и у апостола в свойствах церковно-учительного слова, выраженных в понятиях «долготерпения» и «учении». Как очевидно, слова эти имеют ближайшее отношение именно к свойству «обличи», ибо если где, то в обличении в особенности не легко удержаться на высоте долготерпения и учительности. Совершенно понятно, поэтому, в устах полнейшего священного психолога это сосредоточение внимания на пастырской внешности проповедника требованием от него «долготерпения» с нравственною назидательностью («учение») его церковно-обличительного слова. Указанием положительных свойств назидательного обличения апостол ограждает проповедническое слово от возможной ошибки – видеть в обличении самоцель. Не оно, как таковое, а нравственное воздействие на личность в целях духовного возрождения – вот тот центр, к которому и обличительная проповедь неизменно тяготеет. С отсутствием в проповедном обличении элемента назидательности оно теряет характер церковного слова, становясь в разряд словесных произведений, для церковной кафедры неподходящих и неуместных. Вывод отсюда ясен: в обличении проповедник должен иметь пред собою твердо намеченную и ясно осознанную цель – воздействовать на волю, служить духовному подъему и нравственному возрождению пасомых.

Нельзя не видеть, что в отмеченном основном свойстве церковно-обличительного слова – его учительности скрывается совершенно необычный его характер. Очевидно, – это не то обличение, с каким встречаемся обычно и в котором неизменно сопутствуют друг другу взаимные попререки, унижения и уколы самолюбия. Церковное обличение не только должно быть свободным от элементов – жестокости, раздражительности и проистекающих от этого огорчительных свойств в отношении ближнего. Этого недостаточно. Оно должно заключать в себе свойства, способные размягчить душу, направить волю к добру, влить в сердце человека духовную бодрость и поднять его из глубины грехопадения до готовности следовать указаниям по пути праведной и богоугодной жизни по заветам Евангелия.

Как же достигнуть путем обличения в слове целей назидания? Не будет ли напрасной и самая попытка сочетать в одном слове два, по-видимому, несовместимые свойства – обличить и в то же время научить? Как возможно такое построение обличительного слова, чтобы в нем рядом с духом ревности – духом Илииным отображался и дух Иоаннов – дух любви? Невозможного в сочетании в одном слове элемента обличения с элементами любви и назидания, конечно, нет, раз на этот счет апостол дает категорическую заповедь – «обличи… со всяким долготерпением». Весь вопрос, следовательно, в том, как этого достигнуть. Как возможно назидать обличением – решение об этом простое и для всех убедительное давно дано. Оно – в Библии и получает свое фактическое обоснование в живых примерах обличительно-учительного слова Христа Спасителя и свв. Его учеников. Отсюда нельзя не усмотреть, что отправным пунктом в разрешении вопроса об учительном свойстве обличительного слова должны быть приняты библейские объекты проповеднической ненависти и обличения, с одной стороны, и любви и назидания, с другой. Что это за объекты? В отношении ненависти – зло и грех, в отношении же долготерпения с назиданием – наш ближний, человек. Взятые, таким образом, из Слова Божия объекты обличения и назидания остается только, в интересах разрешения поставленных выше вопросов, приложить к апостольскому завету о церковно-обличительном слове. Вполне соответственным будет апостольское «обличи» считать имеющим ближайшее и непосредственное отношение к греху и злу, а понятия «долготерпения» и «учения» – к согрешающему немощному брату. В таком соотношении понятие обличения в применении к церковной проповеди получает тот глубокий смысл, что в ней пастырю должно без всякого снисхождения обличать в людях зло и грех, но быть снисходительным и всячески сострадать согрешающим. Это и будет обличение с «долготерпением» и «учением». Основной тон такого рода церковно-обличительного слова – тон скорбящего сердца, бичующего зло, но в то же время болеющего о нравственном падении и любящего до конца вверенных его попечению. Не то же ли видим в Библии! Так и Господь отвращается от греха и зла, бичует и карает их в людях, но не отвращается до конца, а терпит и милует грешников; так и Спаситель наш, обличая порок, беззаконие и неправду в своих врагах, в то же время прощал и молился Сам и нам заповедал молитву о ним. В грозных обличениях фарисейской лжи и лицемерия доминирующим чувством выступает та же божественная скорбь об окаменении сердец. Обреченный за крайнее нечестие на окончательное разрушение Иерусалим своею печальною участью исторгает у Божественной Любви слезы; Иуда в крайнем ожесточении призывается к покаянию бесконечно-нежным Богочеловеческим – «друже». В обличениях Св. Златоуста и русского святителя Филиппа, наряду с пламенной ревностью о Боге и добродетели, неизменно выступает и глубокая отеческая скорбь о соблазнительных действиях обличаемых.

Итак, обличая назидать – вот в чем значение обличительного элемента в деле церковно-пастырского учительства. Что сказать об обличительной пастырской проповеди, в особенности сельской, применительно к изъясненному значению церковно-библейского обличения? Признать должно, что пред ним она не безупречна. Церковное обличение всюду внушает необходимость разграничения в обличительном слове зла и личности; в проповеди смешение и постоянное отождествление их с поставлением личности на месте зла – обычное явление. В этом один из недостатков обличительного пастырского слова, и недостатков, для успехов обличительней проповеди далеко не безразличных. Бичуя вместо зла и порока людей, проповедь таким своим характером, несомненно, не только оставляет на дне их душ значительный осадок горечи и даже раздражения (Прит.15:19), но и способна надолго отпугнуть их от себя. Жесткое обличение без христиански-сострадающей любви, рядом с охлаждением в слушателях интереса к проповеди, может, при свойственных и пастырю человеческих слабостях, вызвать ответный укор ему со ссылкою на врача, нуждающегося в собственном исцелении. Грешит наша сельская обличительная проповедь и против «долготерпения» с «учением», против апостольского завета «духовным исправлять согрешающих духом кротости» (Гал.6:1). Это бывает в тех случаях, когда проповедник или пренебрегает, или вовсе не хочет знать требуемой от него выдержки и с своею проповедью вносит в святилище Бога личное раздражение и неудовольствие. В таком обличении вместо освещения противонравственного поступка законом Божиим, законом Евангельским получает место грустная картина сведения счетов и попреков, бросания горьких и жестких укоризн в пылу личного раздражения. Невозможно исчесть всех вредных последствий от того церковного обличения, которое исходит из чувства гнева и личной какой-то обиды на согрешающих. Здесь проповедь, преследуя мелкие уколы чужого самолюбия, совершенно удаляется от учительнных целей оздоровления личности и рождает собой в слушателях новый грех – обиду и раздражение. Так вместо подъема духа в результате такой проповеди получается еще большее расслабление его. Бывает, к прискорбию, и нередко и такая обличительная проповедь.

Сказанным еще раз подтверждается выраженная у нас в начале мысль о чрезвычайной осмотрительности и большой осторожности в применении в проповеди обличительного метода. Не то это значит, что можно потакать злу, проявить относительно него слабость, малодушие. Нет. Но есть опасность изменить основной цели обличения, которая в назидании, и на продолжительный срок разрушить дело Божие, дело возрождения духовного Божиих людей. Зато и цель достигается и вдвойне полезно, когда от обличительного пастырского слова, наряду с обличением зла и порока, веет духом кроткой любви и сострадания к согрешающим, духом скорби и участия душевного в падениях человеческого сердца с молитвенным обращением к Богу об обращении заблудших на путь добродетели. В таком своем виде пастырское обличительное слово осуществляет вполне апостольский завет об «исправлении духом кротости» и обличении с долготерпением и учением».

Свящ. И. Хохановский

Из последующих актов, касающихся миссионерской деятельности церковных школ до введения новых программ, обращают на себя внимание определения Св. Синода от 3–16 августа 1901 г. за № 2964 и от 4–14 апреля 1902 г. за № 1592. В первом определении говорится о том, что обучающиеся в церковно-приходских школах дети иудейского и магометанского вероисповеданий не должны быть привлекаемы к обязательному изучению Закона Божия. Здесь с замечательной выразительностью проводится тот взгляд, что изучение Закона Божия должно состоять в усвоении истин Христовой веры не только умом, но и сердцем, что такое изучение может быть достигаемо не иначе, как «под покровом св. Церкви и при благодатном воздействии ее святых таинств, молитв и священнодействий», и что поэтому обучение детей магометанского и иудейского вероисповеданий Закону Божию не только не принесет пользы делу миссии, но и может быть вредно (– «произнесение этими детьми на уроке Закона Божия священных имен, чтение святых христианских молитв и церковных песнопений, говорится в определении, может служить часто предметом соблазна для учащихся христиан»). Второе определение касается возбужденного Благовещенским епархиальным Училищным Советом вопроса об открытии в местностях с сектантским населением церковно-приходских школ и о постановке в этих школах преподавания Закона Божия. В этом определении Свят. Синод, согласно заключению Училищного при нем Совета, предлагает поддерживать существующие в сектантских селениях церковно-приходские школы и, в случае поступления от сектантов просьб, открывать новые («с предупреждением просителей, что преподавание в открываемых у них школах будет вестись по всем согласно существующим программам»), и вместе с сим указывает, «что преподавание Закона Божия в церковно-приходских школах с сектантским составом учащихся, должно состоять в раскрытии положительных истин православной христианской веры и нравственности, без обличения и разбора сектантских заблуждений», и «что посему к учителям означенных школ, при допущении их к преподаванию Закона Божия, нет особой надобности предъявлять требования о знании ими разбора и обличения сектантских заблуждений, а надлежит лишь обращать внимание на обстоятельное знание ими положительных истин православной веры и нравственности, и особенно на доброе их поведение и на точное соблюдение ими уставов Церкви, дабы они своим личным примером могли оказывать доброе влияние на сектантскую среду и воспитывать в подрастающем сектантском поколении расположение к Православной Церкви и ее служителям».

1 апреля 1902 года Высочайше было утверждено «Положение о церковных школах ведомства Православного исповедания». В «Положении» цель церковных школ определяется так: «церковные школы ведомства Православного исповедания имеют целью распространять в народе образование в духе Православной веры и Церкви». Очевидно, что такой формулировкой расширились просветительные задачи церковной школы, но не менее очевидно и то, что в ней нет изменения, а тем более отменения миссионерской задачи по крайней мере в том смысле, как это указывалось в § 1 Высочайше утвержденных 13 июня 1884 года Правил, т. е. в смысле «утверждения в народе православного учения веры и нравственности христианской».

«Положение» ввело новый высший тип церковной школы – церковно-учительскую «для подготовки учителей и учительниц начальных училищ всех разрядов» (§ 46) и второклассных школ, увеличило на один год курс учения в начальной школе, положив для одноклассной церковно-приходской школы 3 года (вместо прежних 2) и для двухклассной – 5 лет (вместо прежних 4): в остальном – оно («положение») привело в точную и определенную систему те начала, которые заключались в правилах о церковно-приходских школах, в Высочайше утвержденном мнении Государственного Совета от 5 июня 1895 г. и в циркулярных определениях Св. Синода и состоящего при нем Училищного Совета. Для нашей цели достойно замечания, что, по «Положению», лица инославного или иноверного исповедания могут быть принимаемы только в школы грамоты и церковноприходские (одноклассные и двухклассные) и притом не иначе, как с разрешения епархиального архиерея (§ 5); во второклассных же и церковноучительских школах учащиеся должны быть православного исповедания.

Применительно к этому «Положению» Училищный Синодальный Совет составил новые программы учебных предметов, которые утверждены были Свят. Синодом в 1903 г. в качестве примерных сроком на шесть лет.

В интересах миссионерских новые программы для начальных и второклассных школ не прибавили ничего по сравнению с прежними. В начальных школах главное внимание обращается на положительное изложение православного учения о вере и благочестии. То же самое требуется и программой для второклассных школ. В «общем примечании к программе Закона Божия» для них прямо говорится, что «при преподавании Закона Божия во второклассных школах законоучитель должен руководиться теми же методическими приемами и держаться того направления и цели, какие намечены в объяснительной записке, приложенной к программам Закона Божия для одноклассных и двухклассных церковноприходских школ» и что «разница должна состоять только в объеме и несколько ином расположении учебного материала по годам».

Что же касается церковноучительских школ, то и тут программами узаконяется положительный метод преподавания. Главною целью преподавания Закона Божия в этих школах ставится «объединить, углубить и, сколько возможно, расширить имеющиеся у учеников сведения по Закону Божию, а главное – усвоить все эти сведения умом и сердцем так, чтобы они стали правилом веры для них и образцом всей их последующей жизни и деятельности». В объяснительной записке к программе по Закону Божию выражается полная уверенность в том, что «серьезное и глубокое изучение истин Христовой веры должно довести их (т. е. учеников) до полного убеждения в том, что вера Христа есть единственно-истинная вера, имеющая Божественное происхождение, и что Православная Церковь Христова, к которой мы принадлежим, есть единственно-истинная Церковь, непреложно и неизменно сохраняющая истины Христовой веры, и потому принадлежать к ней необходимо для получения спасения». Но тем не менее в интересах миссионерского дела программа для церковно-учительских школ дает очень много. Прежде всего в курс Закона Божия она вводит чтение Свящ. Писания, причем особенное внимание требует обращать на «те места, которые наиболее часто подвергаются перетолкованиям со стороны лжеучителей и сектантов», и, не вдаваясь в полемику с ложными учениями, обстоятельно раскрывать истины (в них заключающиеся) с положительной стороны так, чтобы само раскрытие это служило вместе с тем и опровержением ложных учений». Затем, в курс Закона Божия введено учение «о христианстве, как Богооткровенной религии», при преподавании которого законоучителю вменяются в обязанность делать «сопоставление учения христианской православной веры с инославными учениями, чтобы доказать, что истины Христовой веры в их неповрежденности и неизменности сохранились только в Православной Церкви», а в конце курса вставлен даже целый апологетический отдел под заглавием: «Церковь Христова, как хранительница истин христианской веры в их целости и неповрежденности». Отдел этот слагается из таких пунктов.

«1. Способы распространения и сохранения Богооткровенных истин. Священное Писание. Его Богодухновенность. Священное Предание. Значение его, как источника откровения. Возможность и действительность сохранения его в целости и неврежденности. Признаки апостольского предания.

2. Церковь, как хранительница Священного Писания и Священного Предания. Непогрешимость Церкви и выражение этой непогрешимости во вселенских соборах. Авторитет учения святых отцов и учителей Церкви.

3. Грековосточная Церковь и принадлежащая к ней наша отечественная Церковь есть истинная. Православная Церковь Христова.

4. Заблуждения и отступления от православия греко-восточной католической Церкви западных вероисповеданий: римского католичества, лютеранства, реформатства, англиканства.

5. Русский раскол и сектантство. Доказательство того, что раскольники всех толков не составляют Церкви Христовой, как не имеющие законного священноначалия.

6. Происхождение язычества. Виды язычества. Ложность языческих религий. Ложность новоиудейской религии и магометанства».

Такую постановку миссионерного дела в церковно-учительской школе нельзя назвать не широкой. Но эта широта объясняется тем, что учащиеся в них воспитанники, во-1-х, «при поступлении должны иметь достаточные познания по предметам, входящим в круг Закона Божия», как это говорится в объяснительной записке, а во-2-х, в первые два года проходят сравнительно подробный курс по церковной истории и ко времени прохождения вышеуказанного апологетического отдела могут быть ознакомлены с историей появления и с главными пунктами учения всех инославных исповеданий, существующих в настоящее время.

Таким образом, по определению высшего церковного и церковно-школьного начальства, школьно-миссионерское дело по типам школ должно представляться в таком виде –

А) В начальной школе:

следует заботиться об утверждении в сознании детей положительных истин православной христианской веры и нравственности, без обличения и разбора сектантских и раскольнических заблуждений.

Б) Во второклассной школе:

допускается с разрешения епархиальных училищных советов преподавание общих сведений о расколе и местных сектах оного с опровержением раскольнических мнений.

В) В церковно-учительской школе:

должно быть «сопоставление учения христианской православной веры с инославными учениями, чтобы доказать, что истины Христовой веры в их неповрежденности и неизменности сохранились только в Православной Церкви».

17 апреля 1905 года произошла существенная перемена в отношениях инославных исповеданий к Православной Церкви и вообще в положении инославия в России. До этого времени инославные исповедания не имели права открытой проповеди; 17 апреля 1905 года им дано это право, и они усиленно занялись распространением своих учений всюду и везде. С этой целью ими стали издаваться листки, журналы и книги для дешевой продажи и даже даровой раздачи народу; стали образовываться разные фонды, устраиваться торжественные собрания и процессии, открываться школы и приюты для детей, где нисколько не стесняют себя педагогическими принципами и прививают детям фанатическую нетерпимость к Православию; стали организоваться отряды миссионеров, которые разъезжают по всей России и всюду и везде открыто поносят Православную Церковь и ее духовенство. Теперь не тайна не только для взрослых, но и для детей существование разных сект и учение их – особенно то, которое направлено против Православия. Поэтому замалчивать сектантство и так или иначе не считаться с ним в настоящее время даже и в начальных школах не всегда бывает возможно.

Вследствие всего этого явилась настоятельная необходимость снова поставить школьно-миссионерский вопрос и пересмотреть прежние решения его. Задачу эту взял на себя 4-й миссионерский съезд, который в своих постановлениях в существе дела повторил пожелания 3-го миссионерского съезда.

Последним актом высшей церковно-школьной власти по занимающему нас вопросу является определение Свят. Синода от 27 ноября 1909 года за № 8944 по поводу журнала Училищного при Свят. Синоде Совета «о необходимости противодействия сектантскому натиску на Православную Церковь и православное население». Этим определением Свят. Синод предписывает Епархиальным Преосвященным предупредить о надвигающейся пропаганде епархиальные Училищные Советы, вменив в обязанность наблюдать: 1) чтобы во всех церковных школах по Закону Божию законоучители старались выяснить: а) необходимость Священного Предания, б) необходимость руководства Церкви в толковании и разумении Священного Писания, в) необходимость Церкви для спасения, г) необходимость ходатайства святых, д) необходимость священноначалия в Церкви, с опровержением протестантского учения о всеобщем священстве и е) необходимость добрых дел для спасения; 2) чтобы на уроках пения пелись преимущественно церковные песнопения, а не светские песни; 3) чтобы школьные здания не были предоставляемы для собраний, напоминающих собрание евангеликов; 4) чтобы учащие уклонялись от участия в таких собраниях, и 5) чтобы издания евангеликов не попадали в ученические библиотеки и вообще в руки учеников».

Но само собой понятно, что этим определением школьно-миссионерский вопрос не исчерпывается вполне, и разрешения его приходится ожидать в будущем. В конце прошлого 1909 года Училищным при Свят. Синоде Советом образована комиссия между прочим и для обсуждения этого вопроса; им же были затребованы мнения по этому делу епархиальных советов. Нужно думать, что окончательное разрешение школьно-миссионерского вопроса в полном объеме и притом сообразно с началами здравой педагогики теперь не замедлится.

В заключение не можем не обратить внимания на главную трудность разрешения данного вопроса по отношению к начальным школам. Задача начальных школ не может быть иной, как положительной, – раскрывать и утверждать в сознании детей только положительное учение веры и нравственности. Миссионерское же дело в полном своем виде зиждется на толкованиях, сличениях и сопоставлениях, которые, если и не вызовут в учащихся дух сомнения в руках умелого законоучителя или учителя, то все-таки могут внести в сознание детей нежелательные элементы, способные помешать созданию единства и целости религиозно-нравственного мировоззрения и доброй настроенности. В виду этого некоторые и говорят, что вводить миссионерское дело в начальные школы, значит одновременно и создавать храм и теми же руками разрушать его.

Но как думается, на основании всего сказанного, что обе эти задачи возможно примирить и объединить. Для этого следует только, во-первых, миссионерское дело брать не во всем его объеме и особенно не в той его части, которая именуется обличительной или полемической, и во-вторых, выработать такие методические приемы, которые бы делали миссионерский материал вполне годным для восприятия детской душой. Нужно помнить, что учебный предмет действует на ученика не сам по себе, а тем, как он преподается, ибо сила учителя заключается в методе (см. Лай. Эксперим. дидактика, 353 стр.).

Свящ. А. Д–ий

(К вопросу о единении интеллигенции с Церковью и народом)

В духовной и светской печати много было суждений и толков по вопросу о единении интеллигенции с Церковью и народом.

Вопрос этот приобретает особенный интерес уже по одному тому, что объединение двух несродных элементов, – образованного русского общества и простого русского народа – рассматривается на религиозной почве. Справедливость требует сказать, что стремления интеллигенции привести простой народ к объединению с собой явно существовали и теперь существуют главным образом в той части образованного общества, которая тайно или открыто враждует против Церкви и государственного строя. За последние годы эта интеллигенция с особенной силой стала развивать свое дело, пользуясь всевозможными средствами для систематического развращения русского народа. В результате основы народной жизни настолько поколеблены, что христианская мысль и патриотическое чувство составляют далеко не постоянное качество русского человека. Отнимая единственное богатство и утешение народа – его веру, враждебная сторона взамен не дает ему ничего, что могло бы успокоить умы и сердца, воспитанные на церковности. Таким образом создается то жалкое и ужасное душевное состояние русского народа, которое можно назвать «двоедушием в деле веры». Простой народ, видя, как горячо ревнуют о его благополучии самозванные радетели «из образованных», стыдится открыто исповедовать свою веру и на каждом шагу отвлекается от исполнения христианских обязанностей, хотя в то же время, испытывая врожденное стремление к богопознанию, не может и не верить. Не имея твердого убеждения и уверенности в правде своих слов и поступков, по слову Апостола, он становится «неустроенным во всех путях своих» (Иак.1:8). Еще более, чем в народе, наблюдается нравственная раздвоенность и религиозное равнодушие в образованном обществе.

Для наблюдательных людей очевидно, с какой головокружительной быстротой возрастает культ положительных и технических знаний, и как, на ряду с этим, глубоко падает жизнь сердца, как чувство идеального затемняется и вытесняется ложным настроением самообольщенного ума, как исчезли в глубину веков и сделались достоянием пережитой истории истинные поэты и творцы в области бессмертных знаний и искусств, сменившись недостойными преемниками, не живущими полной жизнью ума, сердца и чувства. Воля и характер большинства теперь подчинены материальным интересам, захватившим человека и быстро влекущим его в безвыходные бездны, откуда не видно ни идеалов, ни цели, ни смысла жизни. И вот, видя такое направление современной жизни, небольшая группа понимающих и дальновидных христиан смело ставить теперь вопрос о единении, т. е. собрании воедино всех рассеянных чад Церкви Христовой под священным знаменем церковности, народности и патриотизма, подобно тому, как то было в первые века только что зародившегося христианства, когда вдохновенные Петр и Павел, прочие апостолы и их ученики огненным словом своим потрясали умы и сердца рассеянных чад Церкви и воодушевляли их к единодушной и мужественной борьбе за имя Иисуса Христа с врагами Его. – Вопрос очень интересный, волнующий многие верующие души: его значение, его идея безграничны, как неограниченна область веры. Его осуществление находится в зависимости от множества других вопросов, между которыми первое место по степени важности занимает вопрос о том, сохранил ли простой народ свое православно-христианское миросозерцание; другими словами, не отразилось ли на народных традициях неверие того элемента интеллигенции, который враждует против христианства. Нижеследующие строки покажут нам, насколько вопрос о христианском единении на св. Руси далек или близок к его осуществлению.

I.

Прежде всего – речь о религиозном состоянии народа.

Чтобы решить вопрос, насколько миросозерцание народа сохранило или утратило исторический религиозный идеал в настоящее время, надо остановить свое внимание на том, к чему это миросозерцание заключается и какими чертами характеризуется в народных традициях.

Традиционное миросозерцание православного русского народа имеет по преимуществу религиозно-христианский характер: происхождением и основанием своим оно обязано Божественному Откровению, которое сохранилось в Православной Церкви и передано было во всей своей чистоте и неприкосновенности из Византии русскому народу. Последний с любовью воспринял и усвоил христианские начала жизни, которые и послужили единственным залогом его дальнейшего духовного развития и внешнего, точнее – государственного могущества. Понятно поэтому, что русский народ, будучи изстари верующим, христианским народом, составлял всегда надежный и прочный элемент русского государства: все вопросы жизни сводились им к вере в Бога, к любви к Церкви и преданности Царю Православному.

Бог, в его представлении, есть Источник всякой жизни, ее Виновник и Промыслитель: радость и горе, жизнь и смерть зависят от Его воли. Народное боговéдение выражается в многочисленных народных изречениях, взятых частью из Библии, из которых видно, как глубоко верили наши предки в Бога и как любили Слово Божие. Все стороны народной жизни: быт, право, суд и общественный строй, мораль и семейная жизнь – находятся под влиянием религиозного мировоззрения народа. Мысль о Боге предшествует всякому делу и начинанию и сопутствует ему. В тяжелые минуты жизни: во время общественных бедствий и неудач, болезней и несчастий – сердце народа всегда обращается к Богу и ищет отрады и утешения в молитве. Главным орудием религиозного воспитания народа является Церковь – это первое и самое необходимое учреждение на земле, в котором преподается благословение и освящение всем важнейшим моментам человеческой жизни. Церковь – единственное убежище, куда безбоязненно устремляется измученная горем и нуждою душа народная; она (Церковь) – единственная школа, любимая народом именно потому, что здесь только обогащается его ум благочестивым напоминанием о страданиях Спасителя, о подвижниках и подвижницах, переносивших во славу Божию всякие испытания и мучения; только такое знание удовлетворяет народ, который сам много страдал, научился верить и терпеть в то время, когда развивалось и крепло наше отечество. Государство, нераздельно заключающее в себе понятие о Царе русском, есть, по представлению народа, реальный образ небесного духовного царства, а потому все, что относится к области политики, каких-либо реформ и гражданских узаконений, получает в глазах народа смысл и значение религиозные. Таким образом, народная жизнь, можно сказать, есть жизнь в Боге и для Бога: «о Нем-бо живем и движемся и есмы» (Деян.17:28).

Для скептика такое миросозерцание простого народа может показаться сочиненным, отвлеченным и неприменимым в жизни. Правда если бы оно было только делом рассудка или народного творчества, то едва ли могло иметь какое-нибудь практическое значение. Но на самом деле, обнимая все существо верующего русского человека, оно управляет его жизнью. Простые и понятные правила или заповеди Божии, несколько несложных молитвословий, являясь единственно доступными пониманию, даже для ребенка, истинами, составляют затем преобладающее настроение на всю его жизнь. Как просто и вместе с тем широко это миросозерцание, видно уже из того, что русскому народу хорошо известно все, что нужно знать и делать для увеличения и упрочения благосостояния своего и других. Он более, чем кто-либо, убежден в необходимости трудиться, потому что труд есть определение Божие, – и безропотно несет свою трудовую лепту в сокровищницу общего блага. Он не задумается над тем, что такое счастье, над разрешением чего бесплодно думают образованные люди, – так как уверен, что оно заключается в труде. Будучи воспитательным началом, труд, в глазах старинных людей, имеет силу и значение подвига, закаляющего характер человека на случай каких-либо серьезных жизненных испытаний. Но этот подвиг в представлении народа приобретает большую ценность, становится выше, когда он сопровождается у него сознанием исполненного долга и спокойствием совести.

Самое глубокое мировоззрение, самый лучший идеал жизни и личности могут оказаться совершенно безидеальными, если они не находят своего отображения в действительности. Вследствие этого нам необходимо остановить свое внимание на тех обвинениях, которые возводятся на русский народ современными рационалистами. Главное объяснение состоит в том, что он не живет будто бы духовною жизнью, никакого не понимает в своей религии, придерживается каких грубых суеверий, не имеет высокой нравственности и т. п. Несправедливость означенных обвинений видна всякому, кто более или менее знаком с психологией и историей своего народа. Бесспорно, что народ наш не учен и не знает во всех деталях содержания православного Богословия, но это еще не указывает на отсутствие у него христианского миросозерцания. И хотя народ, по причине умственной неразвитости, в большей своей части суеверен, но на этом основании еще нельзя отрицать его высокого религиозно-нравственного развития. Он верует в Бога всем сердцем своим, всегда памятует о Нем, мысленно созерцает грядущие судьбы Церкви – второе пришествие, Страшный Суд. При своей видимой внешней некультурности, он обладает замечательным психологическим тактом, в силу которого он всегда ясно различает правду Божию от лжи человеческой. Такие драгоценные душевные качества могли образоваться в русском народе не иначе, как под влиянием христианства, которое открыло ему новые высшие идеалы. Постоянным предметом народных стремлений и побуждений к деятельности за весь христианский период его существования на первом плане стоят блага духовные. Как достигать их, было известно народу. При свете церковного учения он знал, что заботы «о Царстве Божием и правде его» (Мф.6:33) – должны быть прежде остальных забот и желаний; внешние блага явятся сами собой. Чтобы быть на высоте этого идеала, необходимо не только верить в бытие личного Бога, но и стремиться к Нему, возможно более отображать в себе совершенства Божии, уподобляться Ему, согласно заповеди Евангелия (Мф.5:48). Уподобляется же Богу человек тогда, когда он борется с грехами, удаляется от соблазнов, побеждает в себе пороки, словом, заботится «о спасении души». Здесь подвиг физического труда переходит на почву идеальную, духовную. Отсюда в нравственном мировоззрении народа происходят и высшие добродетели, как, напр., удаление от мира или иноческое житие, неослабевающая борьба со своими страстями и похотями, несение креста – юродства, молчальничества, странничества и др., каковыми славится наша православная, в особенности древняя Русь.

Такова вера русского народа; и она не посрамила его. Могущественное и необъятное отечество наше, в настоящем своем виде, служит ярким доказательством торжества православной веры. Не внешняя культура, не научные знания, не развитие материальных сил страны способствовали образованию и крепости великого Русского государства, а только вера, основанная на церковности. Цари русские, князья, бояре, пастыри Церкви, иноки, пустынники, подвижники, на протяжении всей русской истории, словом и примером проповедовали веру Христову во всех краях нашего отечества и у соседних языческих племен, вошедших потом в состав великого царства – и были в твердом и непреклонном послушании уставам и правилам церковным, послужившим основою и государственным законоположений. На церковной почве развилась в сознании нашего народа идея царской самодержавной власти. Божественное право – вот источник этой идеи; чем больше проникался народ христианским вероучением, тем большую устойчивость приобретало и Царское самодержавие, тем с большей энергией последнее защищалось и охранялось народом. Исторический русский девиз «За Веру, Царя и Отечество» не есть простая, мертвая формула, выражающая искусственно привитое русскому народу начало его государственности, а естественная, коренная потребность народного духа, родившаяся в нем с принятием христианства и первыми проблесками его гражданского самосознания. Никогда поэтому русский народ не смотрел на Царя, как на деспота, живущего только для своих личных интересов, – и на царскую власть, как на насилие и посягательство на свободу народную. Совершенно иначе думал и чувствовал народ: Царь всегда был и есть его лучший друг, его ангел хранитель на земле. В тяжелые годины для отечества народ более всего молится за Царя, зная, что Ему труднее всех Его подданных, потому что Царь, несмотря на все окружающее Его великолепие и пышность, несет высший и священнейший подвиг правления, в котором залог твердости народного мира, безопасности и всякой справедливости. Только в России со всею силою раскрылось значение царской власти, ее действенность и благотворность для народа; только у нас можно встретить трогательное выражение любви его к Царям своим. Другое начало власти, – когда страною правит большинство, всегда разногласящее и разделяющееся на партии, а не единое лицо наследственного самодержавного Монарха, – не приложимо к нашему Отечеству. «Царская воля не судима», «Как Бог на небе, так Царь на земле», – говорит народ. И эта правда сознается и чувствуется не одними лишь русскими: славяне южные и западные, наши единокровные братья, а также и другие народности, замешавшиеся между ними, постоянно стремились стать под защиту русского Царя Самодержавного и искали единение с ним.

Таким образом, Вера, Царь и Народ, в свободном и гармоническом сочетании между собою, составляют то великое и благословенное наследие, оставленное нам от предков, которым всего лучше обеспечивается народное благо, с которым «неразрывно» связано и самое существование России.

II

Ни для кого не будет новостью, если мы скажем, что миросозерцание так называемой интеллигенции русской, может быть даже в большей части ее, совершенно противоположно описанному. Действительная жизнь нашей интеллигенции свидетельствует нам, что «здравого учения – с верою и любовью во Христе Иисусе»⁴⁶ она не держится и веры «во святую, соборную и апостольскую Церковь» не исповедует. Вместо же христианской веры она создала так называемую личную веру в свободу и компетенцию разума в деле религии, независимо от Божественного Откровения. Эта «новая – модная вера» своим источником имеет естественнонаучное миросозерцание и естественную мораль. Отсюда происходят всевозможные учения о прогрессе, коммунизме, альтруизме и различные гуманитарные и социальные доктрины. Люди же крайнего направления проповедуют всему христианскому миру свободу от всякой религии, от всяких ограничений духа и плоти. По их мнению, человечество уже настолько выросло и созрело умственно и нравственно, что теперь может жить и управляться само собою. Современная культура открыла все пути к знанию, все средства усовершенствования частной и общественной жизни, которыми, будто бы уже вне всякого сомнения, обеспечено будущее мировое счастье и благополучие. Дерзость религиозно-анархической мысли доходит до того, что, по рассуждениям обезумевших несчастных проповедников, «самая ужасная книга в христианском мире, наделавшая больше вреда людям – это священная история ветхого и нового завета (Брошюра Л. Толстого: «Обращение к духовенству», книгоизд. «Обновление», 1906 года, стр. 8.), а «Правительство – единственный тормаз, задерживающий открытие рая на земле» (Его же брош.: «Патриотизм и правительство», «Церковь и государство», «Конец века», и многие другие популярные сочинения, в огромном количестве распространившаяся среди нашего христианства после Высоч. Манифеста 17 октября 1905 года). Как бы сам «князь мира сего» (Ин.12:31) в лице своих служителей поднял отчаянную борьбу со Христом и Его последователями. Невольно приходит на мысль, что вследствие нравственного развращения и беспечности христиан враг рода человеческого не только сеет на Христовой ниве «плевелы» (Мф.13:25), а предпринимает поход против самого христианства и намерении уничтожить его. Здесь не место подвергать критике естественнонаучное миросозерцание и трактовать о безумии (Пс.52:1–2) рационалистов, потому что это не составляет нашей задачи. Мы имеем в виду вопрос о том, как отразилось это миросозерцание неверующей части интеллигенции на простом народе.

Несомненно, что плоды неверия на почве естественно-научного миросозерцания скоро дали знать себя не только в среде образованной интеллигенции, но и в среде простого народа, живущего в селах и деревнях. Это, впрочем, и неудивительно, так как между поборниками научных знаний есть много людей, жаждущих широкого распространения своих идей, заявляющих свои права на переустройство жизни народной, на искоренение «религиозных суеверий», хотя бы народ и не имел ни малейшей надобности в таком перерождении. Справедливость сказанного подтвердят благонамеренные члены самой деревни, родившиеся и состарившиеся в недрах Православия. Последние теперь часто жалуются пастырям Церкви на усиливающееся неверие, в особенности в молодом поколении, чему помогает тесное взаимоотношение между городом и деревней. Вольномыслие и нравственная распущенность начинают сильно портить людей, которые еще так недавно служили оплотом Православия с беззаветной преданностью вере, Царю и отечеству. По словам старых людей, более молодые поколения совсем отбились от деревни. Увлекаемые желанием приобрести образованность культурных городов, они бросают на произвол судьбы свои семьи и детей, не заботясь об удовлетворении самых необходимых потребностей их жизни. Побыв в городе, «хронические переселенцы» возвращаются к известному времени года на родину с разбитыми чувствами, проклиная земледельческий труд и становясь в ряды демонстрантов, открыто выражающих свое нерасположение к Церкви, неуважение к патриотическим чувствам своих отцов и дедов, бывших воинов, спасавших Россию своею кровью, – и также открыто и дерзко попирающих священные начала семейной жизни, эту первую основу всякого общества и государства.

Церковь, говорят они, есть обман, выдумка, которою морочат невежественных людей духовные лица в собственном расчете на наживу: «истинная вера может быть везде, только не там, где она явно ложная, корыстная, насилующая – в государственном строе». – Государство есть жестокое явление, в своей основе непримиримое с гуманнейшим «новооткрытым» учением «о непротивлении злу». И, как таковое, не заслуживает, чтобы его защищали, не щадя жизни. – Семья – это старинная цельная форма объединения людей на почве узких интересов, непонятная в наше время, когда всюду только и слышатся речи о равноправности мужчин и женщин, о свободе чувств, труда и т. д. Если с таким перерождением возвращаются дети из простых и честных христианских семей, то неудивительно, сколько слез, сколько разочарований и разбитых надежд переживают их родители, живущие в страхе Божием, в глубокой вере и благочестии. Если же неверием в разумные и здравые начала жизни заражается отец семейства или старший в роде, то следствием того, как показывает жизнь, является нравственное разложение целой семьи с полным расстройством семейного порядка, влекущим за собою нищету и преступления.

Так, коренное православное население сел и деревень, бывшее целые века украшением и гордостью нашего отечества, в настоящее время сильно поколеблено в своих жизненных основах. Красноречивой иллюстрацией «мирской неурядицы» служат крестьянские сходы, которыми решаются все выдающиеся вопросы сельско-общественного характера. Что же мы видим на них? Несогласие, раздоры, выходки самого возмутительного свойства, оскорбляющая религиозное и нравственное чувство, – уныние выскочек из молодых и почти совершенное отчуждение от дела почтенных старцев; последние совершенно лишаются какого-либо значения, особенно если они к тому же «из отсталых от своего века». За отсутствием нравственного критерия, признаваемого единодушно всеми членами общества, решение на сходах существенных вопросов местной жизни остается во власти заведомо негодных людей. Страсть к вину и безобразным приключениям, к которым всегда бывает склонна уличная толпа, играет видную роль в решениях на сходах. Этой слабостью народа пользуются враги его, в своих интересах подстрекающие возбужденную толпу ко всевозможным беспорядкам, стачкам, забастовкам, беспощадно лишая ее (толпу) чести, имущества, а иногда – и самой жизни.

Что «на миру», – то же и в семье. Все меньше остается семейств мирных, добрых, в христианском смысле этого слова, и благочестивых. Все реже можно встретить теперь дом, в котором бы свято соблюдались христианские правила и обычаи, строго исполнялся бы закон Божий, где бы дети были воспитываемы на началах страха Божия и повиновения взрослым. Обычное явление – семейные разделы отца с детьми, братьев между собою, удаление матерей от роли хозяйки. Внесение «нового» порядка в семью, не считающегося с добрыми народными обычаями, признается делом, на которое «виновники» смотрят с гордостью, а «необразованные» – с завистью. Но тут еще половина беды. Настоящая гроза разразится над нашей родиной во всей своей силе, когда вступят в жизнь современные дети, достойные преемники своих отцов. Видя, как уважение к власти, Церкви, правительству утрачивается постепенно их родителями, дети с малых лет начинают понимать, что задача их жизни заключается в том, чтобы ни от кого не зависеть, никого не уважать, никому не быть ничем обязанным, – словом, знать только себя. Неудивительно поэтому встретить в настоящее время детей и особенно извольничающихся подростков, которые свой разум ставят выше родительского, берутся бессмысленно решать высшие вопросы жизни религиозной и государственной, не вызывая, однако, надлежащего вразумления со стороны старших.

Правда, все это в известной мере было, конечно, и раньше, но тогда оно было явлением, вызывавшим немедленное осуждение в собственной же среде. Теперь такие пороки носят характер эпидемии и бахвальства. Итак, светлый идеал народной жизни, под влиянием интеллигентского неверия, помрачен. Но это не значит, что он уничтожен. Порча народной религии и нравственности – на лицо, но она не означает окончательной погибели духовных сокровищ народа.

Было бы глубокой неправдой признать нравственную испорченность народа не поддающеюся исправлению, и безнадежно предоставить народ собственной гибели; точно так же нет основания закрывать глаза на действительную жизнь и думать, что в ней нет ничего дурного. Отношение к вопросу о религиозности и нравственности в жизни как интеллигенции, так и простого народа, должно иметь характер воодушевленной и единодушной борьбы за имя Христово. Слова Апостола, что «весь мир во зле лежит» (1Ин.5:19), правда, служат верным и точным определением того, что печальное положение всякого общества является неизбежным следствием мирового зла, но, вместе с тем, они имеют и другое значение – они указывают нам на то, что мы должны быть постоянно в боевом положении, дабы отражать окружающее зло. Призывая к Себе людей в число учеников и последователей Своих, Господь обещает им благодатное, тесное с Ним общение (ср. Ин.14:15–23) и «жизнь вечную» (Ин.3:36). Но для того, чтобы сделаться истинным наследником обещанных благ, необходимо постоянно работать над самим собою, надо быть самоотверженным борцом за Христа и Его учение. «Царствие Божие нудится», говорит Он, «и только нуждницы восхищают е» (Мф.11:12). «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел принести Я, но меч» (Мф.16:34).

Вот основание для борьбы истинного человека-христианина с внутренними и внешними врагами веры Христовой. К этой борьбе должны побуждать нас и другие мотивы, между которыми первое место занимает сознание нашей ответственности пред Богом как за самих себя, так и особенно за грядущее поколение. «Горе человеку, чрез которого соблазн приходит; горе тому, кто соблазнит одного из малых сих» (Мф.18:7; Лк.17:1–2).

Все мы – наследие пережитого; хорошее и дурное в нас суть отражения истекших лет. Поэтому, и следующие за нами потомки, в большей или меньшей степени, будут похожи на нас. Нечестие и неверие отцов и матерей, живущих «по стихиям века сего» (Кол.2:8), тяжело отразится на детях их. «Аз бо есмь Господь Бог твой, Бог ревнитель, отдаяй грехи отцев на чада до третьего и четвертого рода ненавидящим Мене» (Исх.20:5), говорится в Слове Божием.

Руководящим началом жизни для всякого христианина должны быть Евангельские идеалы, как они переданы Боговдохновенными писателями (Мф.5:48, 22:36–40 и др.). Здесь нет нужды в каком-либо перетолковании: это уже будет человеческое изобретение, само нуждающееся в проверке и обоснованности. Евангельские заповеди должны стать нашею жизнью, осуществиться в ней. Спаситель говорил: «Что Меня зовете: Господи, Господи, и не творите, что говорю» (Лк.6:46). И Апостол указывал: «Царствие Божие не в слове, а в силе» (1Кор.4:20). Ученые представители неверующей интеллигенции, которым, благодаря науке, следовало бы все больше убеждаться в премудрости Творца и Вседержителя (Рим.1:20), тщетно силятся стереть с лица земли веру, этот, по их мнению, «первобытный предрассудок», и Церковь, ее хранительницу. Церковь непоколебима, хотя бы даже все адские силы восстали для ниспровержения ее (Мф.16:18).

Что касается вопроса о единении интеллигенции с Церковию и народом, то в этом вопросе мы приходим к уверенности и убеждению, что вне «христианского здравомыслия и единства веры в союзе мира» (1Кор.2:16; Еф.4:3) не может быть и речи о единении. Самый характер вопроса, его важность и значение показывают, что осуществление его – не в силах людей. Однако, что «невозможно для человека, возможно для Бога» (Мф.19:26).

Тяжкие исторические бедствия служат лучшим испытанием жизненности того или другого народа. Одни народы падают под давлением постигшего несчастья, силы духа и бытовые силы исчерпываются, и они кончают свое существование; другие, наоборот, встают обновленными и еще более возвеличенными. К категории последних принадлежала Россия за весь период своего тысячелетнего существования. Не раз налагалась на нее беспощадная рука врагов ее; целые столетия находилась она под гнетом чужих властелинов (татарское иго) и, однако, всегда выходила живой, неразрушенной: народ никогда не терял своей самобытности, а, напротив, сам оказывал влияние на своих противников. Национальная устойчивость воспитывалась на церковности. С этой стороны поддержкой для народа исстари служило русское православное духовенство, несмотря на то, что во все века условия существования его были крайне тяжелые. Являясь орудием христианской проповеди, нося в себе «глаголы живота вечного» духовенство, как «истинный страж дома Израилева» (Иез.3:17), хранило силы и сокровища народного духа от их расточения и гибели в трудные минуты жизни нашего отечества. И в настоящее время его миссия велика и знаменательна: оно должно быть примиряющим центром двух вышеуказанных элементов. Для возрождения церковно-религиозных идеалов древности необходимо, чтобы образованный класс русского общества возобновил расторгнутый священный союз с народной верой и благочестием. В этом – залог целости и жизненности нашего отечества. Тогда бесследно заживут те многочисленные раны, которые за последние годы отовсюду нанесены нашей родине внешними и внутренними врагами ее. Россия еще более возвеличится под сению оживившейся христианской церковности. Будет жива Церковь, – останется целым и живым и государство, потому что если Церкви обещана «неодолимость» (ср. Мф.16:18), то, следовательно, и тому народу, который будет искренно и беззаветно предан ей, имея истинное убеждение, что, вера его и есть для него «победа, победившая мир» (1Ин.5:4).

Свящ. Василий Бажанов

В приходе Покровско-Коломенской города С.-Петербурга церкви, желающие, при помощи Божией, укрепить себя под покровом Царицы Небесной в воздержании от употребления спиртных напитков и пороков, обычно соединяющихся с ним (денежные игры, произнесение скверных слов и т. п.), дают в этом торжественное обещание пред храмовою иконою после молебного пения, совершаемого по такому, особо составленному, чину:

Последование молебного пения при изъявлении обычая трезвости.

По увещании священника, обычное начало. Великая ектения:

Миром Господу помолимся. – Господи, помилуй.

И прочая. После же: О плавающих…

О еже простити всякое прегрешение вольное и невольное раба своего (имя рек) и о еже милостиву быти к нему, Господу помолимся. –

О еже не помянути грехи юности и неведения его, но милостивно спасение и воздержание ему даровати, Господу помолимся. –

О еже посетити его посвящением Святаго своего Духа и исцелити всяк недуг и всяку страсть, в нем гнездящуюся, Господу помолимся. –

О еже благословити доброе намерение и дело раба своего (имя рек), и благословити благополучно начати, и спешно, кроме всякаго преткновения скончати, силою, действием и благодатию Пресвятаго Духа, Господу помолимся. –

О еже приставити ему и делу его ангела хранителя, во еже невидимо отразити вся противныя вещи видимых и невидимых враг, и подати ему к совершению силу и во всем благопоспешество, силою, действием и благодатию Пресвятаго Духа, Господи помолимся. –

О еже избавитися ему же и нам от всякия скорби, гнева и нужды, болезни и печали, Господу помолимся. –

Заступи, спаси, помилуй… Пресвятую, пречистую, преблагословенную.

Возглас: Яко подобает…

Бог Господь... глас 6 и тропарь: Скорый в заступление и крепкий в помощь, един сый Христе, скорое свыше покажи посещение страждущему рабу твоему и избави его от страстей и горьких болезней; благословив, укрепи его, и в совершение намерение благого дела раба Твоего спешно произведи: вся бо, елика хощеши, яко сильный Бог, творити можеши.

Слава и ныне, глас 4: Днесь благовернии людие… тропарь Покрову Пресвятыя Богородицы.

Запевы на каноне: Иисусе сладчайший, спаси нас! Пресвятая Богородице, заступи нас! Вси святии, молите Бога о нас! Слава и ныне.

По малой Ектении возглас: Яко благ…

Прокимен: Буди, Господи, милость Твоя на нас, якоже уповахом на Тя.

Евангелие: Ин.14:10–21 (По Евангелии те же запевы).

Кондак: Не имамы иныя помощи… Слава и ныне: Под Твою милость…

Ектении сугубая: Помилуй нас, Боже…

Не хотяй смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему, пощади и помилуй страждущаго раба Твоего (имя рек), исцели болезни, уврачуй страсти души и тела его: и яко благосерд прости ему вся прегрешения его вольная и невольная, и скоро воздвигни его от пути погибели, молим Ти ся, услыши и помилуй.

Поспешествуяй всем во благое, Господи Спасе наш, помози милостивно и рабу Твоему (имя рек), с нами Тебе молящемуся и в благополучное совершение благому намерению его спешно произвестися, благослови, молим Ти ся, всемогущий Владыко, услыши и помилуй.

В славу Твою вся творити повелевый, Господи, рабу Твоему (имя рек), к Твоей славе дело начинающему, благословением Твоим поспешество благополучное с довольством к совершению подаждь, здравие ему со благоденствием даруй, молим Ти ся, вседаровитый Творче, услыши и милостивно помилуй.

Призри, Владыко Человеколюбче, милостивым оком Твоим на раба Твоего (имя рек) и услыши моления наша, с верою Тебе приносимыя, сам бо рек еси: вся, елика молящеся просите, веруйте, яко приимете и будет вам; и паки: просите и дастся вам; сего ради и мы, аще недостойнии, уповаюше на милость Твою, просим: подаждь благость рабу Твоему сему (имя рек) и исполни благая желания его, мирно же и тихо в благочестии и чистоте вся дни его соблюдати: рцем вся, скоро услыши и милостивно помилуй.

Возглас: услыши ны, Боже… Господу помолимся: Господи, помилуй.

Затем читается самим дающим обет во всеуслышание следующее молитвенное обещание: Владыко Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Аз недостойный раб Твой (имя рек), познав всю пагубу страстей, обуревающих мя, и грехов, от них исходящих, пред пречистым образом Пресвятыя Матери Твоея, Преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы, сим изъявляю твердое намерение и даю крепкое обещание не пить вина и ничего хмельного, а также не склонять к тому и других, равно не принимать никакого участия в различнаго рода зазорных играх и не произносить скверных и гнилых слов⁴⁷ в грядущее время – от сего дня впредь на столько-то (месяцев или годов).

О, Премилосердый и Всещедрый Иисусе Христе! Благослови благое намерение мое сие и помози ми, слабому и немощному рабу Твоему, силою Честнаго и Животворящаго Креста, молитвами Всепречистыя Владычицы нашей Богородицы и всех святых Твоих, благополучно совершити его к славе Твоей и во спасение души моей! Аминь.

«Ко Пресвятей Владычице Богородице помолимся: Пресвятая Богородице, спаси нас»!

Священник читает молитву Покрову Пресвятой Богородицы: Царице наша преблагая, надеждо наша Пресвятая, приятелище сирым и странным заступнице, бедствующих помоще и озлобляемых покрове, зриши нашу напасть, зриши нашу скорбь: отовсюду искушением одержимы есмы, а заступающаго несть. Ты убо сама помози нам, яко немощным окорми нас, яко странных, настави, яко заблудших, врачуй и спаси, яко безнадежных. Не имамы бы иныя помощи, ни инаго предстательства, ни утешения, токмо Тебе. О Мати всех скорбящих и обремененных! Призри убо на нас грешных и во озлоблении сущих и покрой нас пречистым омофором Твоим, да избавлены будем от зол, нас обышедших, и восхвалим выну препетое имя Твое. Аминь.

По прочтении сей молитвы, на дающаго обет возлагается обетный образок, на одной стороне котораго находится изображение Божией Матери с омофором и слова: «исполняй обеты твои» (вверху) и «Наума 1:15» (внизу изображения). На другой стороне помещено изображение всевидящаго Ока и текст: «будем бодрствовать и трезвится» (1Фес.5:6⁴⁸).

Совершается обычный отпуст: и после должного наставления священник вручает общающемуся листки и книжки о трезвости, а также и особую «обетную грамоту» (См. стр. 161).

После сего в притворе церкви производится запись давшаго обет в особую книгу трезвенников; правая сторона каждой страницы этой книги отрывается и выдается давшему обет.

Для поддержания соответственного настроения трезвенников еженедельно по воскресным и праздничным дням они приглашаются в зал церковно-приходской школы, где им предлагаются различного рода чтения с туманными картинами, устраивается пение молитв и песен патриотического содержания; исполняются музыкальные пьесы на пианино и фисгармонии, иногда в сопровождении скрипки; выдаются книги для чтения из существующей при школе библиотеки.

– На заседании юбилейной комиссии, по поводу празднования в будущем году историч. юбилеев, протопресвитер Успенского собора в Москве В. С. Марков прочел доклад «О нетлении мощей страдавшего за православие патриарха Гермогена», замученного голодом поляками и скончавшегося 17-го февраля 1612 года в подземелье под Михайловской церковью Чудова монастыря, где погребено было его тело Никоном, когда он был еще новгородским митрополитом, исходатайствовано было перенесение гроба с телом мученика-патриарха из Чудова монастыря в Успенский собор; когда вскрыли могилу, оказалось, что деревянный гроб распался, а тело патриарха было найдено нетленным. Священные останки были облечены в новые святительские одежды, положены в дубовый гроб и перенесены в Успенский собор, где и положены поверх земли, под надгробьем возле шатра с Ризой Господней, в юго-западной части собора. В 1812 г. французы выбросили мощи из гроба. Они были найдены после бегства неприятеля на полу, вновь облечены в одежды из темно-зеленого бархата с золотом и положены в новом дубовом гробе на прежнем месте. В 1883 г. когда в соборе производился ремонт к коронованию Императора Александра III, со стены сорвался громадный камень, который пробил каменное надгробье и разбил гроб, в котором находились мощи. В присутствии сакеллария и других соборян камень был вынут из гроба, причем одежды оказались в целости, а мощи были найдены нетленными. Тогда же была сделана новая крышка к гробу. О. Марков сообщил также о нескольких случаях исцелений по молитвам пред гробом святителя, известия о коих идут с конца 18 столетия по последнего времени (Костромек. Еп. Вед. № 2).

Вопрос о воспитании имеет теперь значение вопроса государственной важности, и причина такой важности, а вместе с тем и жизненной свежести его понятна каждому. Воспитание это одна из тех могучих сил, которые способны двигать по известному направлению жизнь общества и целого государства. Вот почему многие недостатки в этой жизни чаще всего приписываются ошибкам воспитания. Вот почему в те моменты, когда недостатки эти особенно ясно всплывают в общественном сознании, вопросы воспитания становятся уже злобой дня. Едва ли мы ошибемся, если скажем, что в настоящее время мы переживаем именно один из таких моментов. Теперь вопросы о воспитании обсуждаются с большим интересом и, нередко с увлечением, и в обществе, и в Гос. Думе, и в печати. А потому считаем и мы не лишним сказать несколько слов по сему злободневному вопросу, – хотя спешим наперед оговориться, что ничего нового, ещё неизвестного, мы и не мечтаем сказать, а желаем лишь напомнить ещё раз то, что никогда не должно подлежать забвению.

В душе русского народа заложена Творцом, как самая характерная черта её, особенная жажда религиозной истины, ясно сказавшаяся как в нормальных явлениях религиозно-церковной жизни народа, так даже в самых религиозных заблуждениях его. Уже принятие христианства является здесь актом свободного искания религиозной истины душою, не удовлетворяющеюся язычеством, а не следствием политического преобладания, культурного давления, или религиозной пропаганды, чаще всего влияющих на перемену народом своей веры. Найдя затем полное удовлетворение всем существенным нуждам своего духа в высоких истинах Евангелия, русский народ всеми силами своими старается сохранить это сокровище в целости и, слишком дорожа им, слишком боясь повреждений и искажений в нём, переходит здесь границы должного, вызывая раскол старообрядчества. Таким образом, отличительно-русский идеал, как метко выразился и проповедник нашего самоотречения, есть идеал «святости». В то время как француз говорит о прекрасной Франции и о французской «славе», англичанин с любовью говорит: старая Англия, а немец с национальною гордостью превозносит немецкую честность, русский народ свою благоговейную любовь к родине выражает не иначе, как словами: «святая Русь»⁴⁹

Но что же делает Русь «святою», в чём святость её, как не в той вере отцов её, хранить которую от всяких повреждений после падения Византии есть священный жребий русского народа, историческое призвание великого русского государства! И как не хранить ее, эту веру православную, когда она пробудила и призвала к исторической жизни наших полудиких предков, связала их в один народ, объединила одною духовною идеей, одною церковно-славянскою речью и грамотой, воспитала и выработала их идеалы, их воззрения на человека, на цель и значение его земного существования; когда она в семье осмыслила и определила власть и обязанности отца и взаимные отношения всех членов семьи; в общественной жизни установила внутренний строй и порядок и мирные, в духе веротерпимости и дружелюбия, отношения православных жителей к инородцам и иноверцам; в государственной жизни – определила и утвердила в сознании православного народа значение и идеал верховной царской власти и отношение к ней всего народа. По учению православной веры, русский народ признает на русской земле одну верховную власть – царскую, не допуская двоевластия. Свое воззрение на обязанности и власть отца в семье русский человек переносит и на царскую власть в государстве. В доброй православной семье нет другой власти сильнее отцовской; отец есть ревностный сын Церкви; сам подчиняется и требует от своих чад и домочадцев подчинения ее уставам. По тому же православному воззрению, царь есть избранник и помазанник Божий, отец народа, первый сын Православной Церкви, ее ревнитель, оберегатель и поборник.

Таковы идеалы и жизненные начала семьи и государства утвердившиеся в России под влиянием православия. Если русский народ изверится в православии и сделается легко доступным другим неправославным учениям, то он изверится и в тех семейных, общественных и государственных началах и формах, которые созданы и сохраняются православием. Ни католицизм, чуждый духу русского человека с его пониманием христианской свободы и авторитета Церкви, ни протестантизм, совершенно противный русскому смирению. Этой коренной черте нашего народа и этому первому основанию истинно-религиозного характера, не могут удовлетворить религиозных потребностей русской души. Только Церковь Православная, ясно разделяющая области Божескую и человеческую, уравновешивающая авторитет и свободу, неизменно исповедующая Богооткровенное учение, вполне отвечает всему складу русского народа, – чуждого характера насильственности романо-германских племен, напротив, проникнутого самою широкою терпимостью, преисполненного поразительным терпением, выработанным трудными подвигами тысячелетней жизни, вместе с тем богатого благодушием, непоколебимого никакими житейскими невзгодами, – и самой широкой гуманностью. Вот почему вера православная и никакая другая, как исстари, так и ныне направляла и направляет каждый шаг в жизни русского человека, являющегося более и прежде всего сыном своей Православной Церкви. Поэтому же она для него и дороже всего на свете.

Крепко верил наш предок – русский человек! Оттого-то и рассыпалось пылью все, что становилось поперек его исторического пути, начиная с Тамерлана, продолжая поляками и кончая Наполеоном. Тамерланы на улице халаты продают, Польша безвозвратно на три части разделена, а пушки Наполеона, под русскими орлами, Московский Кремль украшают.

Но начиная уже с XVIII в., русский правящий и руководящий класс стал отделяться от народа; стало создаваться «общество», все более и более воспитывавшееся в духе Запада, проникавшееся разнообразными иностранными теориями, представлявшими противоречия требованиям и основам русской жизни и приводившими все к большей и большей розни и отчуждению общества от народа. Всевозможные доктрины со своими абстрактными идеалами, освобожденные от всякой религиозной основы, отвлекали от стремления к высшему политическому и религиозному идеалу. Наступила пора сомнения в своих силах, своих правах, своем призвании; рвались связи с преданиями и историческими заветами, искоренялось всякое уважение к ним, а затем, естественно, наступил период упадка нашей православной веры, а вместе с ним по отношению к своему родному настало какое-то странное, совершенно противоестественное равнодушие, которое начинают уже называть отличительною чертою русской нации, по крайней мере в высших слоях ее. Было бы не у места входить в более подробный разбор причин этого печального явления и в оценку тех результатов, какие породило оно на нашей русской земле. Мы отмечаем только печальный факт крайне слабой связи русского, интеллигентного человека с его родною жизнью, с ее бытом и обстановкою, со всем ее укладом. И странно не столько предпочтение начал жизни Запада само по себе, сколько именно это равнодушное, безучастное отношение к своему, прямое и какое-то упрямое нежелание даже ближе познакомиться с ним.

К сожалению, эта черта начинает проявляться ныне и в нашем простом народе. Вековые устои, выросшие бессознательно в душе его, стали рушиться при соприкосновении с культурой; да и как им не рушиться, когда каждый интеллигент, которого только где-либо видит крестьянин, даже свой брат мужик, поживший в городе или даже вернувшийся с военной службы, стараются на каждом шагу показать, что его мужицкая вера не нужна и все его добрые русские обычаи – одна темнота и суеверие. «Учатся, учатся, да и заучатся», спокойно и умно отвечал бывало наш темный крестьянин, наблюдая это пренебрежение образованного человека к народной вере. Но теперь таких ученых слишком уж много видит наш мужик, так много, что и его самого иногда берет сомнение в правде того, чему поклоняется, что свято чтит темная деревня. Особенно нужно сказать про тех, кого судьба забросит жить в городе. То, что выросло на почве бессознательной традиции, легко разрушается, соприкасаясь с логикой и доводами рассудка, особенно, если на стороне их соблазн низших стремлений и страстей. Вот почему первая и необходимая задача осмыслить для народа его религиозный быт и уклад, заранее указав ему и отрицательные стороны так называемой цивилизации.

К счастью в последнее время все чаще и настойчивее раздаются голоса в обществе и в Гос. Думе истиннорусских людей, призывающие возвратиться к себе, домой, узнать себя, а для этого внимательнее всмотреться во все подробности, во все даже мельчайшие штрихи в чудной исторической картине великой Руси. Только таким образом мы сумеем правильно понять и оценить свои силы и способности, свои достоинства и недостатки, а поняв и оценив их, наверное, успеем полюбить то, что есть у нас достойного любви, во всяком случае только таким путем и можно найти истинно национальную основу для нашего воспитания: ее может указать только народная психология. Коренной вопрос нашей педагогики – оставив свой нынешний путь пересаживания на русскую почву приемов и методов, выработанных Западом, проникнуть в душу своего народа, понять его особенности, и уже на почве этих национально-психологических данных выработать свою систему воспитания. Начала религии христианской, но именно в ее восточной форме, ту веру православную, которой искони жил и живет русский народ, необходимо положить краеугольным камнем и его воспитания. Если всякая истинная педагогика должна быть непременно христианской, то наша русская педагогика должна быть христианскою – православною прежде всего, по преимуществу: этого требуют не только высота начал христианской морали вообще, но и особенности нашей русской народности, особенная расположенность нашей святой Руси жить именно идеалами своей исконной православной веры.

Созидаясь на этой первой, необходимой, ничем не заменимой национально-христианской основе своей, наша система воспитания должна быть национально-русской и по всему построению своему. Она должна направляться к развитию, прежде всего, своих русских сил в питомце. Поэтому на видном месте в ней должно быть поставлено то, в чем наиболее рельефно выразилось наше русское мировоззрение, наше национальное самосознание, вообще все, что знакомит и сближает юное развивающееся поколение с его великой родиной. Это – родной язык, наша родная словесность, русская история, русская география, наше русское право, зачатки нашей философии, наше искусство и т. д. Изучая все это, мы как бы читаем в самой душе нашего народа.

Близко к своему народу становится человек, в частности вчитываясь в страницы своей истории, всматриваясь в те извилистые пути, по которым шел этот народ. Здесь, на страницах своей истории русский человек узнает и ту силу, которая собрала воедино раздробленную «Россию», узнает и поймет, что только в самодержавии залог политической крепости и могущества русского народа. Именно здесь заключается одно из вернейших средств для развития того исконного чувства любви к своему Богом данному, русскому православному Царю-Отцу, всегда ведающему нужды своего народа и неустанно пекущемуся о его благополучии, – которое после веры православной является самым коренным чувством в груди русского народа. Удовлетворить эту насущную потребность русского человека, согреть и развить это естественное национальное чувство в его сердце – одна из первых священных обязанностей русской школы и русского воспитания вообще. А лучшим средством для этого и служит своя родная история.

Но не только в истории, а во всех вообще явлениях чисто русского характера открываются источники и пути для познания России, для понимания ее особенных, индивидуальных сил и стремлений, а, следовательно, – и для развития их в юных душах воспитывающегося поколения. Поэтому родиноведение в самом широком смысле слова должно проникать всю систему нашего воспитания, от начала и до конца ее, – не ограничиваясь лишь несколькими специальными предметами, а отражаясь на всей программе обучения, как особый педагогический принцип, пользующийся всяким поводом, во всех предметах, для выяснения или хотя бы оттенения и углубления понимания своей родной жизни.

Дерзаем верить и надеяться, что настанет время и, быть может, оно уже недалеко, когда и наша жизнь, и наша школа уже твердо станут на этих – своих родных, а потому истинно-благотворных – началах нашей веры православной и нашей русской народности.

Кир. Тихомиров

I.

О. Анатолий Зарницкий почитывал «Свет» и «Московские Ведомости» по-деревенски, не спеша, с прохладцей. Следя внимательно за тем, что делалось по городам, он не раз возносил хвалу Богу за то, что Он поставил его иереем в селе Заречье, а не в городе.

– Трудненько нашему брату служить теперь в городе, – говаривал он жене. Социалисты, сектанты, неверующие интеллигенты – со всеми ими приходится иметь дело городским священникам, обличать, вразумлять… Тут и ума, и знания, и труда нужно немало. У нас – Божия милость – простой верующий народ, смирный – совсем не знает городских заблуждений и выдумок. С ним можно спокойно жить и спокойно умереть.

Живо откликаясь на каждое, даже незначительное явление в своем приходе, зная, чем живет и о чем думает каждый его прихожанин, о. Анатолий свои отношения к прихожанам переносил и на городских иереев и часто болел за них душой. Читая вслух матушке, большой любительнице сенсационных процессов, отчеты судебных заседаний, о. Анатолий при каждом громком процессе, тяжком преступлении не упускал случая пожалеть и городских собратьев.

– Бедные, как они себя чувствуют, читая, а, может быть, и слушая такие дела…

– Батюшкам что за дело до этих преступлений, причем они тут, – возражала Надежда Ивановна, его супруга.

– Как причем? Не чужие, а свои, духовные дети, прихожане совершают такие дела. Духовенство что же делает, куда смотрит? – каждый вправе это спросить. Не хотел бы я быть на их месте… Куда лучше и милее наша деревня…

С этим никогда не могла согласиться Надежда Ивановна. 25 лет душа в душу прожили Зарницкие в супружестве, но во взглядах на городскую жизнь никогда сойтись не могли. И чем больше они приближались к старости, чем больше украшался о. Анатолий сединой и знаками отличия, тем больше каждый из них укреплялся в своих мыслях: о. Анатолий прирастал к земле, к деревне, Надежда Ивановна рвалась в город.

Знаменательное событие – получение о. Анатолием наперстного креста – едва не привело супругов к ссоре и все из-за города!..

Полюбовавшись вдоволь новеньким позолоченным крестом на груди супруга, Надежда Ивановна с благоговением облобызала крест и трижды, как на пасху, поцеловалась с о. Анатолием.

– Не честолюбив я, Надя, – заговорил о. Анатолий, – но меня искренно радует внимание начальства. Слава нашим Митрополитам и другим святителям, слава и владыке нашему епископу за то, что ценят и поощряют наш скромный труд.

– А как я, Толя, рада! Теперь ты смело можешь проситься в город, не боясь отказа. Конкурентов меньше будет: много ли батюшек имеют наперстные кресты?..

– Ты все о том же, Надя… Не будем сегодня, в такой день касаться этого вопроса…

– Почему же, Толя?

– Потому, что теперь я еще больше имею оснований оставаться в деревне, чем прежде. Рассуди сама. Вот я получил Синодальную милость; ты думаешь это награда только мне? Нет, мать моя, это награда и моим прихожанам. Если бы они были недобрые люди, пошли бы у нас ссоры, неприятности, жалобы по начальству, а теперь, – нет. Крестьяне меня уважают, вот и начальство уважило. Уходить теперь – и перед крестьянами неловко.

– А зачем нам считаться с ними? Каждый вправе искать, где лучше. На Заречье охотников много найдется; пустовать приход не будет.

– Откуда у тебя, мать моя, взялась эта уверенность, что в городе нам будет лучше: не кафедральным же меня назначат?.. В деревне нам живется не плохо: нужды мы не знаем, с народом живем дружно; свободы и отдыха я имею достаточно. Зачем Господа гневить?

– Возиться с хозяйством, никого, кроме мужиков, во всю жизнь не видеть, – что за радость?

– А тебе хотелось все с интеллигентами и образованными дело иметь? Не знаешь ты, как они относятся к духовенству, как нами пренебрегают. Не променяю я своих серых мужиков на интеллигенцию ни за какие городские удобства.

Перед интеллигенцией о. Анатолий испытывал некоторый мистический страх и был сильно против нее предубежден; там все пороки: неверие, неуважение к Церкви, пренебрежение к духовенству, вольность нравов…

Если бы о. Анатолия спросили, что он разумеет под интеллигенцией, едва ли он сумел бы ответить. Предубеждение его не было доказано или проверено личным опытом, но засело в нем крепко.

– Отчего ты так боишься интеллигенции? Граф наш – разве не интеллигент, а сколько нам добра делал.

– Это, Надя, не интеллигент, а аристократ…

– В городе сколько я встречала образованных интеллигентных людей: все деликатные, благородные люди.

– Часто ты бываешь в городе?! В городе надо пожить подольше, чтобы понимать горожан.

Надежда Ивановна все же продолжала вести свою линию твердо, с удивительным терпением и настойчивостью, не упуская случая подчеркнуть и отметить удобства города: так вода по капле точит камень.

В ненастную погоду, когда по дорогам Заречья стояла липкая, невылазная грязь, и о. Анатолий, собираясь на требу, натягивал на ноги специальные скороходы, Надежда Ивановна меланхолически замечала: «на мостовых теперь грязи и не видно, а у нас в ней утонуть можно».

Выходило ли у о. Анатолия недоразумение с крестьянами, матушка не теряла случая напомнить о городе.

– Чего от них можно требовать? Простые темные люди!

Опытное ухо о. Анатолия слыхало в этих словах не столько порицание крестьянам, сколько похвалу тем, что живут в каменных домах, ходят по мостовым, пользуются всеми плодами культуры. Кто знает, устал ли о. Анатолий от ежедневных мелких разногласий из-за города, дорожил ли он крепко семейным согласием, но и он склонился, наконец, к городу, если не сердцем, то умом: внимательнее следил по епархиальным ведомостям за отделом: «назначения и перемещения» и, наконец, совсем решился… При губернской тюрьме освободилась вакансия священника. Место было голодное, опасных конкурентов не могло быть. Скудость заработка о. Анатолия не пугала: как человек бездетный, он многого не искал; посоветовавшись с женою, он написал прошение владыке.

С восторгом сдавала Надежда Ивановна на почте пакет на имя епископа; всеми цветами радуги улыбались ей городские удобства; приятно щекотало женское самолюбие сознание победы, одержанной над мужем, после долгой, нелегкой борьбы.

II.

Незадолго до принятия о. Анатолием решения проситься в город, с ним случилось некоторое событие. В один из летних вечеров он был очень удивлен визитом редких гостей: в великолепной коляске, запряженной парой вороных, к крыльцу его дома подъехал господин с молоденькой девушкой. Войдя в дом, посетитель почтительно попросил благословение у оробевшего о. Анатолия, представился и отрекомендовал свою спутницу.

– Давний знакомый местного владельца графа N – дворянин Доброленский. Встречался с ним заграницей, в Петербурге и в нашем губернском городе. По его же совету обращаюсь теперь к вам.

– Чем же я могу служить вам?

– Я хочу обвенчаться. Это – моя невеста. Думаю, вы понимаете, почему я хочу устроить это в деревне. Вы видите разницу наших лет: хотелось бы избежать лишних разговоров, хлопот и суеты, неизбежных в том случае, если бы я венчался в городе.

О. Анатолий с интересом наблюдал своих гостей. Жених ему нравился: мягкий голос, изящные манеры, изысканная вежливость подкупали. Невеста хорошенькая, как цветок, выглядела совсем девочкой и о. Анатолию было от души ее жаль. Он не мог понять, что побуждало эту девушку-ребенка делать решительный шаг в жизни, который придется, быть может, потом оплакивать горючими слезами долгие годы. Что это – неопытность и детское недомыслие, сознательная жертва, или же холодный расчет?

Доброленский угадал мысли о Анатолия.

– Вы, батюшка, не удивляйтесь такому неравному браку. Нина Васильевна воспитанница моей покойной жены, жила и живет в моем доме с детства, молода, неопытна, средств не имеет. Оставаться в моем доме после смерти жены ей неудобно – создается ложное положение. Вот я и предложил ей выход, который ее вполне устраивает, и она на это вполне свободно изъявила согласие. Не правда ли, с заметной твердостью в голосе, спросил он девушку.

Та, молча, кивком головы подтвердила.

– Я не знаю, как быть, заговорил о. Анатолий. Я вас совершенно не знаю, вы – не мои прихожане.

– Но у нас есть все необходимые документы. Гость вынул изящный бумажник, где лежала перевязанная шелковым шнурком целая стопка бумаг.

О. Анатолий внимательно рассмотрел документы. Сведений было достаточно. По паспорту жених значился вдовцом после первого брака, свидетельство о смерти жены было; у невесты был паспорт и аттестат об окончании института с пропиской лет. Было и нотариальное свидетельство, – тогда этот документ только что был введен в практику. В нем дворянин и офицер, люди почтенные, подписью удостоверяли, что никаких препятствий к венчанию таких-то нет.

– Все-таки я опасаюсь, как бы из вашего брака для меня чего-нибудь плохого не вышло, с заметной неловкостью сказал о. Анатолий. Разные бывают случаи… Вот если бы от вашего приходского священника были сведения – это другое дело…

Гость искренно и заразительно рассмеялся.

– Какой вы, батюшка, недоверчивый! Помилуйте, я человек интеллигентный, не мальчик, действующий по увлечению; когда-то каноническое право в университете учил и последствия незаконного брака знаю. Я очень жалею, что граф не живет в имении, он бы вас успокоил.

О. Анатолий все же колебался и дать согласие не решался.

Извинившись перед посетителями, он вышел в дверь, от которой едва успела отойти матушка. Заинтересованная посетителями, сгорая от любопытства, Надежда Ивановна хотела было принарядиться и выйти к ним, но тотчас же отвергла этот план: туалет займет не мало времени; интересная часть разговора будет пропущена. Деятельное участие в семейном совете, устроенном в кухне, принял и молодой псаломщик из окончивших семинаристов. Одинокий, скучающий от безделья, большую часть времени он проводил с о. Анатолием. В дом бездетных стариков он вносил молодое оживление; о. Анатолий часто спорил с псаломщиком, но относился к нему, как к сыну; а матушка кормила его обедами и ужинами и принимала самое деятельное участие в его сватовстве, по женской логике полагая, что каждый мужчина должен быть женат, и чем скорее, тем лучше.

На совете сомнения о. Анатолия были рассеяны, как дым: документы были признаны достаточными; высказано было опасение, как бы не огорчился отказом граф.

Матушка не скрыла своего восторга от посетителей.

– Какие симпатичные, – сразу видно, что городские, интеллигенты…

– А тебе мать не жаль невесты, смотри, какая она молодая…

– Жених, наверное, богатый. Не ребенок она – институт окончила – ей виднее… Жених пожилой, но аккуратный и свеженький, как огурчик.

Псаломщик обратил внимание на другую сторону дела.

– Отказывать, о. настоятель, никак не следует. Такой случай и в сто лет не выпадет: дело сотней пахнет; на мою дьяческую долю и то четвертной билет… Штука важнецкая…

– Наперед не заглядывайте… Как теперь молодежь на деньги падка стала, а все равно не бережете – на пустяки тратите.

– Что ты, о. Анатолий, думаешь, что молодому человеку деньги уж и не нужны, вступилась матушка. Псаломщику давно пора сюртук завести, скоро свадьба у Подгаецких, как же без сюртука быть? Девиц там сколько будет, может быть и невесту сосватаем.

– Не бралась бы ты, мать моя, не за свое дело, да помнила пословицу: свахе первая чарка и первая палка…

– Как же решает высокое собрание, – шутливо спросил о. Анатолий.

– Венчать, – ответил псаломщик.

– Очень скоро хотят они это сделать – оглашений не будет.

– А зачем они, Толя? Все равно молодых никто из наших мужиков не знает. Оглашения для безопасности и собственного спокойствия делаются. Образованные, интеллигентные люди не подведут, можно быть покойным…

На другой день совсем скромно был совершен брак; поручителями в обыске расписались рабочие из графской экономии.

Едва дождался псаломщик того момента, когда о. Анатолий, проводив, со всякими благопожеланиями, новобрачных, вынул изящный конвертик, врученный ему женихом.

– Интересно?.. – спросил он псаломщика, водя конвертом перед его глазами.

– Горю нетерпением!..

– Сюртука ожидаете?

– Дал бы Бог!..

В конверте оказалась красненькая…

– Благодарность, нечего сказать, – возразил псаломщик. Так наш труд ценят! Два с полтиной на мою долю. За такие деньги и жилета приличного не сшить…

– И того негде взять. За полчаса работы плата не плохая.

– Не так вы действовали, о. Анатолий; спросили бы плату – вернее было бы дело; по крайней мере не было бы иллюзий…

Часто после этого подшучивал о. Анатолий над псаломщиком:

– Когда же вы, г. псаломпевец, в новом сюртуке к невесте поедете?

Незначительное событие, вскоре забытое, оказалось для заречинского причта богато последствиями.

III.

Преосвященный Нектарий, – человек твердого характера и крепкой воли, – епархией правил сам без советников, руководителей и наперстников. Зная, что самым чувствительным пунктом, каким определяет духовенство характер и справедливость своего епископа, является назначение на места, владыка к этому делу относился особенно ревниво, отгоняя от себя, как назойливых мух, всяких ходатаев: все равно были ли то светские именитые люди, или заслуженные городские протоиереи. Рассказывают, что сиятельную помещицу, желавшую получить в своем приходе угодного ей священника, владыка внимательно выслушал, а затем предложил ей в управляющие имением своего посошника…

Личные достоинства и заслуги просителя прежде всего имел в виду преосвященный Нектарий, определяя на место, а из нескольких просителей всегда отдавал преимущество более заслуженному. Замещать свободные места владыка не спешил; консисторию и прихожан, подгонявших его в этом деле, осаживал.

– Зачем спешить? В свободном приходе пока соседние батюшки потрудятся, кстати, подкормятся, а я тем временем кандидата туда самого лучшего выберу.

Когда подача прошений на известное место прекращалась, владыка приступал к изучению послужных списков и справок о просителях, полученных из консистории. Если в числе просителей были скуфьи, набедренники откладывались им в сторону, как материал второстепенный; камилавки устраняли скуфьи и т. д. При равных условиях обращалось внимание на срок получения последней награды и лета службы.

Не со вчерашнего дня повелось, что угодить всем никто не мог, и что в рядах недовольных всегда и везде первое место занимала зеленая молодежь.

Семинаристы не хотели идти во священники к Нектарию и разбегались по другим епархиям. Молодые священники роптали и спорили со стариками, превозносившими мудрую справедливость владыки.

– Какой смысл идти во священники в нашей епархии и обрекать себя на долголетнюю голодовку? Не было еще случая, чтобы Нектарий дал хороший приход молодому священнику, будь он хотя семи пядей во лбу, – жаловалась молодежь.

– А вы хотели бы сразу получить места пожирнее? Послужите, потрудитесь, поживите с наше, тогда и просите лучших приходов.

– Покорно вас благодарим… поддержите нас, пока мы молоды, пока в нужде и голоде не измочалили нервов, не израсходовали сил, не погрязли душой в мелких заботах о куске хлеба, – тогда мы и для прихода что-нибудь сделаем свое, а не только казенное. А у нас лучшие приходы получают старики, у которых и дети пристроены и самим кроме теплой печки ничего не нужно… Это даже для пастырского дела вредно.

– Каким образом?…

– Лучшие приходы у нас какие? Более многолюдные, где нужны молодые силы, энергичные работники, а их отдают маломощным старцам, которые с богослужением и требоисправлением еле справляются. Где же тут об идейной работе думать?

– Ах, вы безусые!… Что же с нами, стариками, делать, и чем наш долголетний ревностный труд отличить? Забываете видно, что Слово Божие говорит: «Перед лицем седого восстани и почти лице старца».

– И восстаем и почитаем, и внимаем глаголам вашим, каплющем премудрость… Только все-таки хорошие приходы нам больше годились бы: у нас и зубы молодые, и ребята малые.

– А нам?

– А вам – почет, награды и покойные приходы, на которых мы, молодые, от безделья и голода долгие годы зубами щелкаем…

На недовольство молодежи Нектарий не обращал никакого внимания.

– Состарятся, тогда согласятся и поймут меня.

Место в губернской тюрьме было не завидное; кроме небольшого жалованья, доходов тюремная церковь почти не давала, а все же сюда кандидатов явилось масса: преобладала молодежь, всюду рвущаяся в города. Господами положения, по внимательному изучению епископом послужных списков, оказались наперстные кресты, а между ними и Заречинский о. Анатолий. Один наперстный крест был старше о. Анатолия на целый год, но владелец его не имел (и как только он сумел?! церковно-приходской школы; у о. Анатолия она существовала несколько лет.)

Владыка колебался, и как всегда в затруднительных случаях, отложил еще на день-другой писание резолюции.

Казалось, счастье готово было благословенным крылом приласкать Заречинского батюшку с супругой, но грязная бумажка, полученная в те дни епископом, отогнала его, и оно надолго улетело прочь, капризное, никогда никем не достижимое.

И надо же было той грязной писульке явиться на стол владычний в те дни, когда решался вопрос о тюремной церкви – месяц бы спустя – легче было бы на душе у о. Анатолия!

Скромный автор, не пожелавший даже назвать своего имени, большой «ревнитель православной веры и чистоты нравов», сообщал владыке о том, что в селе Заречье такого-то месяца и числа совершен был беззаконный и богомерзкий брак: повенчан дворянин Доброленский с падчерицей. Брак, как незаконный, автор рекомендовал расторгнуть, а священника наказать по всей строгости законов.

Преос. Нектарий даже глаза открыл от удивления, прочитав анонимный донос.

– О. Анатолий из Заречья! а я было совсем уже решил перевести его в город, к тюрьме… Наперстный крест имеет, а такими делами занимается! Ох, грехи наши, грехи!…

Тюремную церковь получил наперстный крест без церковной школы, а на сообщение неизвестного корреспондента последовала милостивая резолюцию: «произвести дознание». Скоро дознание перешло и в формальное следствие над Заречинским причтом, так как сущая правда была в той корреспонденции…

Долго после этого будет Надежда Ивановна оплакивать свои разбитые мечты и долго не простит себе о. Анатолий своей неосторожности: как мог он поверить неизвестным людям и положиться на советы малосмысленной в делах жены и ветрогона-псаломщика?

Псаломщик не унывает: стариков он утешает, а над собою подшучивает: единственный случай, когда он вполне доволен дьячковской долей «доходов»: наказание ему будет гораздо меньше, чем о. настоятелю.

Священник В. Пестряков

(Против соч. Геккеля «Мировые загадки»)

Происхождение человека и наука

«Мы Им (Богом) живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род». (Деян.17:28)

Этот очерк посвящен рассмотрению вопроса о человеке. Нет ничего могущественней человека, сказал в древности один греческий поэт. Он строит города, возводит мосты через реки, переплывает моря, укрощает и подчиняет себе огонь, повелевает электрической искрой и направляет ее так, что при ее помощи может говорить со всей землей. Он покоряет себе силы земли и господствует над животными. Его дух возвышает его и делает его способным молиться Божеству и строить Ему храмы. Его дух создает дивные произведения поэзии и науки. История его очень древняя: о ней свидетельствуют чудеса искусства у Нила и Евфрата. Он может быть прекрасен в доброте, любви и верности, он способен на самопожертвование; но он может также быть страшен своими пороками и страстями, хуже дикого зверя. То он чувствует себя великим, то дрожит в болезни и страхе смерти. Душа его отражает вечное и преходящее, и он то ощущает свое родство с землей, то возносится к небу, то приближается к аду.

Откуда происходит этот человек? Кто он таков и куда он стремится? На первые два вопроса я попытаюсь дать ответ сейчас. Третий же вопрос – куда стремится человек? – будет рассмотрен в следующей статье.

Нам известно с детства, что говорит Библия о происхождении человека. В первой книге Моисея об этом рассказывается двояким образом, существует два повествования. Первое гласит: Быт.1:26–27:

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими и над птицами небесными (и над зверями) и над скотом, и над землею и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему; по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

Второе повествование гласит: Быт.2:7: «И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни и стал человек душею живою». Далее говорится: ст. 21 и 22: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл место плотью. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку».

Вот оба повествования. В первом из них говорится, что Бог особым образом создал человека-мужчину и женщину по образу и подобию Своему. Но здесь не надо разуметь творение человеческого тела. Каким образом Бог создал тело, из какой материи – об этом в первом повествовании не говорится. Если здесь написано, что Бог сотворил человека по образу и подобию Своему, то это выражение надо понимать так, что Бог дал человеку, которого создал, Свой духовный образ. Другое дело, во втором повествовании, – там сказано больше. Там ясно говорится: Бог сотворил человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни. Мы должны твердо помнить, что в этом повествовании Моисей употребил образное выражение. Прах земной это поэтический оборот для обозначения вообще земного, ибо и про Бога рассказывается в образной форме, что Он ходил в сад, когда делалось прохладно, и разговаривал, как человек. Если написано: «Бог сотворил человека из праха земного», то под этим надо понимать, что Бог сотворил человека из земной материи. В этого человека, созданного из земной материи, Бог вдунул дыхание жизни, то есть, дал человеку дух от Себя. Во втором повествовании сказано еще, что Бог сотворил женщину позже. Позднейшее сотворение женщины часто служило предметом попыток объяснить его с точки зрения естественно-научной; но дальше попыток дело не пошло. Мы можем вполне удовлетвориться установлением того, что позднейшим сотворением женщины символически изображается тесная природная связь между мужчиной и женщиной.

Оба повествования содержат следующие основные религиозные истины:

1) Бог особым актом творения отличил человека, в отношении телесном, от животного;

2) Бог особым актом творения отличил человека, в отношении духовном, от животного.

Способ сотворения женщины, описанный во втором повествовании, не представляет для нас основной религиозной истины.

И та, и другая истины оспариваются Геккелем в его книге «Мировые загадки», а также и многими другими приверженцами натурализма. Геккель утверждает: 1) будто тело человека развилось само собою из тела животного, а именно – из тела обезьяны. 2) Будто человек, каков он есть теперь на основании этого развития, со всем, что мы называем его рассудком или душой, не представляет, по существу, никакого отличия от животного, от которого он будто бы произошел. Можно было бы пройти мимо этого утверждения, ясно сознавая, что оно ложно. Но учение Геккеля получило широкое распространение и имеет большое количество приверженцев. Таким образом, и для того, кто с улыбкой отворачивается от подобного утверждения, имеет значение исследование, заключает ли оно в себе что-либо истинное. Кроме того, приписывание происхождения человека животному развитию имеет громадное значение для всей моральной сущности человека. Это, в конце концов, говорит и сам Геккель, ибо он написал всю свою книгу с целью доказать, что человек, происшедший от животного, не имеет свободы воли, а значит не имеет морали и не ответственен за свои поступки.

Из вышесказанного вытекает само собою, что мы должны рассмотреть два вопроса: во-первых, вопрос о происхождении человека, во-вторых, вопрос о значении происхождения человека для его поступков.

Я подчеркиваю еще раз, что я здесь не собираюсь говорить о душе человека: этот вопрос я рассмотрю в отдельности.

Вывод Геккеля таков: человек происходит от обезьяны, и это, по его словам, доказывается строением человеческого тела. Я не могу входить здесь в подробности, я укажу только на то, что Геккель утверждает, будто между человеком и обезьяной существует самое большое сходство в одинаковом устройстве мозга. «Серое мозговое вещество, – говорит он, – это орган высшей душевной деятельности. Оно особенно развито у обезьян. Характерные извилины и борозды на его верхней поверхности тем более углублены, чем ближе обезьяна приближается к человеку. В этих и в других, имеющих важное значение, отношениях, особенно в устройстве лица и рук, проявляется анатомическое средство человека с настоящей обезьяной».

Геккель утверждает далее, что на ряде развития позвоночных животных можно было бы показать, как постепенно развивался человек, пока не приобрел своих теперешних телесных свойств. Он продолжает свои рассуждения дальше и, дойдя до так называемых мохнатых животных, говорит следующее: «Из этих последних выступают прежде всего в древнейший третичный период (эоценовый) низшие предки – приматы, полуобезьяны, затем в миоценовый (срединный) период настоящие обезьяны, а именно, из породы catarhinae сначала собакоподобные обезьяны (Cynopiteca), позже – человекоподобные обезьяны (Anthropomorpha); из ветви этих последних в течение плиоценового (последнего, новейшего) периода возник не обладающий даром речи обезьяноподобный человек (Pithecanthropus alalus), и наконец из обезьяноподобного человека образовался настоящий человек, обладающий способностью речи».

Геккель говорит далее, будто были найдены остатки, ясно показывающие, что между человеком и обезьяной существовала промежуточная ступень, а именно: «Знаменитейшая и интереснейшая из ископаемых находок это окаменелый обезьяноподобный человек с острова Явы, открытый голландским военным врачом Евгением Дюбуа в 1894 году. И действительно, этот, наделавший столько шума, Pithecanthropus erectus и есть давно искомый «Missing link», так называемое, «недостающее звено» в цепи приматов, которая тянется непрерывно вверх, начиная от низшей обезьяны Catarhina до высокоразвитого человека».

«Благодаря находке этого ископаемого обезьяноподобного человека с острова Явы, «происхождение человека от обезьяны» также ясно и определенно доказывается и палеонтологией, как раньше оно доказывалось свидетельствами сравнительной анатомии и онтогении».

Геккель заключает следующим утверждением: «Мы фактически владеем теперь всеми существенными документами, касающимися истории нашего рода».

Против этого надо возразить следующее:

I. Сходству между телесным строением человека и обезьяны можно противопоставить существенные различия. Я назову только некоторые:

1) Человек имеет на передних конечностях кисти рук, на задних – ступни ног, и нельзя доказать, что эти ноги развились из задних рук обезьяны.

2) Человеческий череп имеет иное устройство.

3) Объем черепа значительно больше.

4) Зубы человека меньше зубов обезьяны и расположены один около другого без промежутков.

5) Человек ходит выпрямившись, на задних конечностях, ступая подошвами.

6) Тело человека почти совсем лишено волос.

7) Руки короче ног.

8) Мозг относительно больше, тяжелее и глубже изборожден, чем мозг обезьяны.

Из всего этого, то есть, из прямой походки, их устройства ног, черепа и мозга, следует то, что человек должен быть выделен в совершенно особый, независимый от животных класс. Принимая во внимание эти различия значительная часть естествоиспытателей признает немыслимым, чтобы тело человека через преобразование возникло из тела обезьяны.

II. Из этого первого пункта выясняется, что и второй пункт, приводимый Геккелем, также шаток. Если человек, в телесном отношении, не происходит от обезьяны, то и все ряды развития, которые исторически возводятся к обезьяне, не принадлежат совсем к родовому дереву людей; таким образом, нет на лице родового дерева этих, найденных в земле, остатков.

III. Этот обезьяноподобный человек, будто бы найденный на Яве и долженствующий изображать из себя промежуточное звено между человеком и обезьяной, не может служить достоверным естественнонаучным доказательством для теории развития.

Голландский военный врач Евгений Дюбуа нашел на Яве под землей: 1) зуб, 2) месяц спустя, на некотором расстоянии от этого зуба, черепную крышку, и наконец, целый год спустя, на расстоянии 15-ти метров, бедро, а еще через некоторое время – опять зуб. Вот и все. Эти скудные остатки, о которых нельзя даже утверждать, что они принадлежали одному телу, ибо они найдены рассеянными, – не доказывают ничего; потому что, даже в случае, если бы они принадлежали одному телу, из 24 естествоиспытателей, исследовавших эти остатки, только 7 – следовательно ⅓ – соглашаются с тем, что здесь мы имеем дело с искомым промежуточным звеном, с человекоподобной обезьяной, служащей переходной ступенью между человеком и обезьяной. Поэтому утверждение, будто достоверно известно, что промежуточное звено найдено, – ложно. Оно покоится исключительно на гипотетическом допущении. Ибо только 7 естествоиспытателей, из числа исследовавших остатки, утверждают это; ⅔ же этого не утверждают. К этим последним принадлежит также Берлинский естествоиспытатель покойный Вирхов.

Были найдены также и другие остатки, долженствующие служить доказательством того, что человек происходит от обезьяны, как, например, так называемый, неандертальский человек. Но и он не может служить, как доказано, промежуточным звеном между человеком и обезьяной. Относительно этого промежуточного звена еще ничего не известно. Еще не найден ни один остаток, достоверно доказывающий, что человек развился из обезьяны.

Что же мы знаем достоверно? Достоверно то, что человек существовал в глубокой древности, и что, поскольку мы имеем несомненные следы человека на протяжении тысячелетий, из них не может быть доказано, что имеется налицо приближение к обезьяне в Геккелевском смысле. Следовательно, Геккель говорит неправду, утверждая, будто происхождение человека от обезьяны доказано. Он может только говорить, что, по его мнению, это доказано. Но этого он не хотел говорить, потому что он хотел писать популярно и импонировать, а народ, о котором он в это время думал, не мог проверить его утверждения. В своих научных трудах по тому же предмету он выражался гораздо осторожнее.

Можно ли однако вывести отсюда заключение, что человек имеет совершенно особое происхождение на том основании, что мы не можем найти его животного начала в ряде развития? В отношении естествознания такого вывода сделать нельзя, ибо естествознание говорит: хотя мы не знаем, как развился человек из животного, и не имеем для этого доказательств, но сообразно с учением о строении костей, сообразно с учением о развитии требуется, чтобы человек развился сам собою из животного. При этом указывают еще на одно обстоятельство – на развитие, которое человек совершает до рождения. Геккель трактует об этом в обширном отделе, в котором он говорит о так называемой способности к зарождению. Сообразно с этой способностью к зарождению, человек должен был будто бы произойти первоначально от водного животного, от рыбы, ибо доказано, что человек до своего рождения проходит через так называемую рыбную стадию, когда он имеет дугообразные жаберные щели, превращающиеся у него потом в рот и в слуховой проход, тогда как у рыб они развиваются в настоящие жабры.

Но все эти исследования не могут ни к чему большему привести, как только к предположениям. Из этих исследований нельзя также почерпнуть доказательств в отношении способности к зарождению. Фактически доказано только то, что между телом человека и телом животного существует сходство.

Это сходство предполагает и Библия, ибо, по ее словам, тело человека возникло из земли, как и тело животного. Разница же между Библией и естествознанием заключается в том, что Библия говорит: тело человека имеет особое происхождение, которым человек уже в силу своих телесных свойств противопоставляется животному, тогда как естествознание утверждает в настоящее время, что это не так, что тело человека, пройдя долгие периоды развития, возникло само собою из животного организма. Итак, здесь утверждение противополагается утверждению же. Того, кто хочет сохранить веру в первобытное начало тела человеческого, которое делает его независимым от животного, того наука не может своими доказательствами заставить усомниться в этой вере, потому что наука может только требовать противоположного и верить, в конце концов, исключительно на основании гипотез. Но если мы примем, что человек, такой, каким он со своим телом является перед нами уже в готовом виде, со своей прямой походкой, со своим даром слова, своим, свойственным только ему, большим мозгом, – что он был способен к восприятию Того Духа, Который предварительно сделал его человеком, то в этом принятии все же, по-видимому, заключается некоторое основание для нашей веры в то, что это тело создано главным образом для духа.

Перев. Н. И. Селивановской

(Продолжение следует).

I.

Наша духовная журналистика с некоторых пор (приблизительно уже лет пять, а то и больше) проявляет резко и устойчиво выступающую тенденцию сближения со светской журналистикой и литературой. Признак в высшей степени отрадный и обещающий самые благотворные последствия как в смысле оживления и большого влияния на общество нашей журналистики, так и в виду исправления крайней односторонности и извращенности взглядов на духовно-религиозную и церковную жизнь, господствовавших ранее в ее светской сестре. Всякие средостения и упорная, предвзятая разобщенность во всяком деле, а тем более в литературной области жизни одного народа, несомненно кроме взаимного нам, духовенству, следует от чистого сердца радоваться подобному явлению в родной духовной периодической печати, и каждый орган последней тем вернее достигнет намеченных целей, чем жизненнее и правильнее будет относиться с своей стороны к назревшей, видимо, задаче сближения между двумя, казавшимися раньше не соединимыми и чуждыми друг другу литературными лагерями – светским и духовным.

С этой благой целью решаемся и мы, уповая на помощь Божию, вести с наступившего года, время от времени, литературно-житейские заметки по поводу тех или иных выдающихся явлений в области светской литературы и журналистики, в особенности тех, которые касаются религиозно-нравственной жизни родной страны. Пусть только не сетует на нас собрат-читатель, если не встретит на первых же порах фактического разбора или освещения определенного светского литературного произведения или журнальной статьи. Сначала будет целесообразнее оговориться, установить хоть в общих чертах предстоящую задачу, чтобы наши беседы не оказались безрезультатной сизифовой работой.

Дело в том, что об одном и том же предмете, явлении можно судить не одинаково, смотря по тому, как на них взглянем; с другой стороны – и служба благой цели сближения и даже объединения двух половин – светской и духовной – нашей журналистики, легко направиться по ложному пути. Особенно в нашем данном случае – подобная ошибка более, чем возможна, и если мы указали на стремление духовной литературы к сближению со светской, как на отрадное явление вообще, то это еще не значит, что здесь все благополучно и нормально. И сближение сближению – рознь: иное, не смотря на честные усилия сторон, не только не приводит к взаимному пониманию и согласию, но, прямо можно сказать, «не пользует ничтоже».

Нечто в этом именно роде можно проследить на наших попытках сближения со светской журналистикой и литературой. В чем, в самом деле, проявлялось оно у нас за все эти годы? Прежде всего – в неловком усилии с нашей стороны обратить на себя и привлечь к себе внимание нашей светской сестры при полной, пока, безуспешности. И в этом отношении духовный журналист играл все время роль жалкого ухаживателя за светской Дульцинеей, которая упорно отказывала ему в заслуженном внимании. Ведь это же так. Разве до сих пор оценила светская журналистика духовную серьезно и внимательно, по достоянию? Разве в светских журналах встречали мы когда-нибудь беспристрастное отношение к нам и оценку того содержания, какое дает наша духовная повременная литература, скажем к чести ее – и жизненная, и глубоко содержательная? Всякий скажет, что – нет. Правда, и церковно-религиозные вопросы, и наша жизнь трактуются теперь (может быть) в светской печати с большой охотой, но по ее собственному почину и без всякого согласия или соотношения с тем, что высказывается у нас по тем же предметам. Ясно, что со стороны светской печати не настало еще время сознательного стремления к честному и плодотворному сближению с нами.

Но вот с нашей стороны, как мы уже сказали вначале, давно оказывается сознанным делом необходимость такого сближения, и мы готовы простирать братские объятия к противоположной стороне, хотя в них и ловим часто одно пустое, холодное пространство, или еще нечто худшее.

Наша журналистика, в сознании необходимости сближения с жизнью и умственным складом родного образованного общества, старается, по-видимому, знакомиться с тою и другим по произведениям светской литературы и результаты своих усилий заносить на скрижали собственных изданий. Но здесь-то и просвечивает на каждом шагу наша личная односторонность и некоторая узость понимания поставленной пред собою цели. В наших духовных журналах отношение к светским писателям и вообще к светской печати отличается крайне ограниченным сословно-церковным интересом. Мы любим «изучать» даже современных передовых, левых наших писателей, которые по мере своих средних талантов отражают все же жизнь и настроение общества; но к их писаниям относимся своеобразно: все, что в них несогласно с нашим миросозерцанием, мы ставим им в личную вину и готовы всех предать анафеме. А что дают они истинно жизненного в своих творениях, что служит к освещению и уразумению многих сторон современной жизни, – все это для нас пока еще мало занимательно и оставляется без внимания. Иные писатели, впрочем, пользуются и нашим сочувствием, но опять же не за правдивое и глубокое изображение действительности, а за то лишь, что нас, духовенство, или церковные обряды удостаивают снисходительным и благодушным вниманием. И вот мы, копаясь в творениях таких писателей, выбираем отдельные фразы и места, где касаются они архиереев, батюшек, дьяконов, дьячков, где описывают праздники и крестные ходы, – и, в конце, с умилением признаем, что есть же и среди писателей добрые души, которые нас не обидят, и, если они померли, желаем им вечного упокоения. Что действительно таково отношение наших духовных журналов к современным писателям, в этом всякий убедится, кто прочтет хоть одну из многочисленных статей, посвящаемых так называемой «критике» современных писателей, вроде Чехова, Андреева и других, в наших ежемесячных и некоторых недельных изданиях. Таково же отношение наше и к голосам, мнениям, взглядам так называемой повременной печати, или «прессы»: мы следим за нею очень внимательно и отмечаем в своих изданиях ее мнения, если они непосредственно затрагивают наши духовные и церковные интересы, не скупясь на суровую критику взглядов светских публицистов, если они нам не нравятся. Но мало нам дела до того всестороннего и фактического освещения родной русской действительности, какое дается той же «прессой». И в общем результате усилий и стремлений наших к сближению со светской печатью – журналистикой и литературой, – оказывается все еще мизерным и малоплодным. Он сводится к простой любознательности: что, мол, такое говорят о нас «иностраницы». А ведь по существу вся эта светская литература и журналистика есть не что иное, как отраженное в словесно-литературном и художественном зеркале изображение жизни того народа и общества, тех самых душ, которые подлежат нашему духовному водительству, попечению и потому должна занимать нас во всей ее многогранности, а не со стороны лишь непосредственных соприкосновений с нашим духовным миром.

Есть еще одна особенная черта, отличающая некоторые духовные наши журналы за последние годы, которая также, по-видимому, служит показателем искренности и успеха наших стремлений к общению со светской печатью. Это – вступление в ряды работников на духовно-журнальной ниве светских писателей: последние чаще и чаще украшают своими творениями наши духовные журналы. На первый взгляд может показаться, что наконец-то, мол, фактически осуществляется желательное единение, если светские писатели не только перестали нас чуждаться, но начинают работать с нами рука об руку. Может зародиться в нас светлая надежда, что их участие в нашей журналистике внесет и оживление, и более близкое, всестороннее освещение родной действительности. Не эта ли надежда заставляет отдельные духовные издания усиленно вербовать «светского писателя» в сотрудники и настойчиво объявлять их имена перед подпиской: не будем отрицать осуществимости подобных надежд в известной мере, но не можем все же признать за отмеченной новой чертой действительной готовности светской печати и настоящих «писателей» ее и корифеев идти навстречу нашему стремлению к общению с ними. Ничего подобного на самом деле пока нет. Стоит только привести имена светских писателей, гастролирующих ныне в духовной журналистике, чтобы убедиться, что они не могут «сделать погоды», как не делали ее и в светских писательских сферах никогда. По большей части все это – очень и очень незначительные литературные величины, притом же на закате дней и угасания таланта. Встречая на страницах духовных изданий имена различных г.г. Погожевых, Полиловых, Никоновых, Кругловых, Коринфских, как-то невольно думаешь: уж не побудили ли их сменять свой светский олимп на нашу духовную скромную ниву просто расчеты – найти здесь «пристанище покоя и убежище сует» после превратностей светской литературной карьеры, не давшей им желанной славы? И притом же, суровые требования, предъявляемые им руководителями духовной журналистики, – петь по иному камертону – писать беллетристику непременно на религиозные и этические темы и в стихах воспевать обязательно религиозные переживания, – лишают остальной надежды – получить от их участия действительный подъем, оживление, или более яркое освещение жизненных явлений в нашей духовной журналистике. Что на самом деле нет оснований видеть в появлении у нас «светского писателя» серьезного признака к сближению светской литературы и печати с нами, это доказывается уже тем, что пока среди действующих у нас гастролеров не находится еще ни одного литературного имени, пользующегося там настоящим значением и славой. К тому же заключению придем в виду и того факта, что наши духовные писатели совсем не пользуются в светских журнальных сферах ни малейшим фавором и редки, как исключения, случаи появления трудов их в светских изданиях, если не считать сотрудничества некоторых ренегатов и неудачников из нашей среды в отделе фельетонов и на других задворках светской печати…

Итак, ясно из всего, что говорили выше, как еще далеко нашему духовно-литературному стремлению к братскому общению с широкой и жизненной областью светской печати до полного осуществления. Пока оно, – это стремление, – все еще остается во многих отношениях односторонним, особенно в смысле равнодушия и неотзывчивости с противоположной стороны; но оно, как говорили мы, все же необходимо для нас самих и должно в будущем дать непременно плодотворные результаты. Поэтому не будем смущаться медленным осуществлением зародившейся в нашей духовной журналистике тенденции, но посильно будем трудиться на пользу скорейшего и широкого осуществления животворной идеи.

Условимся только, при начале же бесед, со снисходительным и терпеливым читателем в одном: пусть он не ожидает и не требует от наших будущих заметок какой-либо особенной всеобъемлемости и подробности в истолковании явлений русской жизни, освещаемой светской печатью. Жизнь современная слишком многогранна и широка для этого, как, равно, бесчисленны и калейдоскопически пестры ее словесно-литературные отражения в печати. Хорошо уже было бы и то, если бы удалось избежать отмеченных нами односторонностей в этом деле, препятствовавших доселе действительному ознакомлению нашему со светской журналистикой, а через то и прочному жизненноплодотворному сближению с последней. И этого, думается, можно в известной степени достичь расширением интереса к светской печати за пределы узко-сословных личных и чисто-церковных вопросов, а также более объективным отношением к ее представителям. Итак, в добрый час – попробуем начать свои заметки!

С. А. В–ий

Едва ли не все чаще приходится слышать сетования на малосодержательность и сухость церковной проповеди. Причины этого явления, как и всякого, конечно, сложны. Но одна из них и виднее всего, и наилегче устранима. Это – бесконечная повторяемость тем. Откровенно говоря, заслышав от проповедника в качестве начального текста, напр., «Изыде сеяй сеяти семени своего», всегда незаметно подвигаешься к выходным дверям. На некоторые тексты следовало бы просто запретить проповеди – настолько они уже использованы – запретить по крайней мере до открытия на них новых точек зрения.

В этом отношении прямо поразительно пренебрежение проповедников апостольскими чтениями на литургии. Положим Евангелие и важнее, и понятнее, и ближе сердцу каждого верующего. Но Православная Церковь не хочет, подобно лютеранской, чтобы почивали на одном Евангелии. Она находит его слишком возвышенным для нашего понимания и подготовляет к слушанию его чтением Апостола. И если бы проповедники уделяли последнему столько же внимания, сколько первому, то в храмах ежегодно преподавался бы кроме христианской этики и полный курс христианской догматики. Для воскресных апостольских чтений выбраны именно важнейшие богословские места, притом исключительно из возвышенных посланий ап. Павла. И расположены они едва не в самой строгой системе, начиная от послания к Римлянам, этого «введения в круг апостольского богословия». Единственно, что извиняет проповедников в таком пренебрежении – это сравнительная трудность этой части Нового Завета. Как на зло, и семинарский учебник для посланий значительно уступает превосходной книге Боголепова.

Настоящая заметка хочет пролить свет при помощи лучших западных комментариев⁵⁰ на три наиболее трудные из наиболее употребительных мест ап. Павла и тем содействовать ознакомлению с сокровищами его богословия, так как труднейшее в Библии по большей части и важнейшее в ней.

1Кор.6:18

Бегайте блудодеяния; всякий бо грех, его же аще сотворит человек, кроме тела есть, а блудяй во свое тело согрешает.

Об этом месте бл. Августин (слово 152, 1) говорит: «не знаю, можно ли его вполне объяснить, хотя при помощи Божией можно кое-что предположительно сказать: так оно глубоко». Более вероятное объяснение будет, кажется, такое: во всех решительно грехах, как справедливо замечает бл. Августин, человек пользуется своим телом, как орудием, поскольку душа, пока она соединена с телом, при всех своих актах нуждается в телесных органах; в этом смысле никакой грех не может быть вне тела. Но во всяком грехе, кроме блуда, человеку необходим какой-нибудь предмет вне его тела, предмет, к которому он имеет незаконное (беспорядочное) стремление, или которым недолжным образом пользуется: прожорливый злоупотребляет пищей, скупой – деньгами, гордый стремится к неподобающей ему славе, или незаконно ищет подобающей и пр. Посему можно сказать, что человек здесь или лишает предметы того назначения (цели), какая определена им Богом, или, вопреки воле Божественной, дает им другое назначение, и, следовательно, оскорбляет их и «грешит в них» (εἰς «в ня» – вин. п.). Совсем иначе в блуде: здесь человеку не нужен предмет вне его тела, он пользуется (имеет дело) только своим телом и пользуется для такой цели, какой Бог не поставил телу: так. образом, как другие оскорбляют предметы вне их тела, так блудник оскорбляет свое тело и, следовательно, в (против) свое тело грешит (εἰς τὸ ἴδιον σῶμα ἁμαρτάνει). Если же кто возразил бы, что блудник злоупотребляет, ведь, телом блудницы, то Апостол предупредил и это возражение словами: «или не весте, яко прилепляяйся сквернодейце едино тело есть» с нею? (ст. 16).

«Последняя труба» в 1Кор.15:52

Словом «труба», говорит бл. Августин (к Гонор. пис. 140, по друг.120:84), имеет в виду апостол указать на какой-то очевиднейший и знаменательнейший знак (к воскресению); ее в другом месте апостол называет: «гласом архангела и трубою Божией» (1Фес.4:15); в Евангелии же она называется гласом самого Господа Иисуса Христа, который «услышат находящиеся во гробах и выйдут» (Ин.5:28). Большинство справедливо считают название трубы метафорическим и полагают, что метафора заимствована от употребления труб по предписанию Исх.20:1 и сл. для созывания всего народа и снятия лагеря; может быть, апостолу при этом образе предносилась труба, которою собрали народ для слушания закона (Исх.19:13, 16). Какое именно очевиднейшее знамение здесь разумеется, трудно сказать; по одним (бл. Феодорит) нужно разуметь самое повеление Божие (τὸ κέλευσμα τοῦ Θεοῦ ср. 1Фес.4:16), по другим глас Христов (Фома Ав.) или глас какого-нибудь архангела, по иным только явное для всего мира присутствие Христа, по иным внезапное большое возбуждение душ и пр. Последнею же труба называется или потому, что различаются разные звуки трубою и апостол говорит о последнем из них или потому, что эта труба будет последним знаком, который дан будет в сем веке, ибо с пришествием Христа этот век кончится и начнется новый период мессианского царства на новой земле и на новом небе. Некоторые отожествляют эту трубу с седьмою и последнею Апокалиптическою трубою (Откр.11:15 и след.). Но видение ап. Иоанна нельзя прилагать к рассматриваемому месту из посл. ап. Павла, пот. что к последней своей трубе Иоанн Богослов не относит кончины мира и воскресения мертвых, а ап. Павел при описании кончины всегда говорит об одной только трубе (ср. 1Фес.4:15). Едва ли заслуживают упоминания гадания позднейших раввинов о семи трубах, из которых каждая вызовет известный акт воскресения⁵¹.

1Кор.3:13–15

Когождо дело явлено будет, день бо явит, зане огнем открывается: и когождо дело, яковоже есть, огнь искусит: и егоже аще дело пребудет, еже назда мзду приимет: а егоже дело сгорит, отщетится, сам же спасется, такожде, якоже огнем.

Странно, что столько высказано различных мнений об этом дне, хотя он так ясно описывается. Главнейших три мнения. Бл. Августин разумеет здесь день вообще воздаяния, и ему следуют некоторые древние западные толкователи; другие считают его днем смерти и частного мздовоздаяния; наконец с св. Златоустом и другими восточными отцами многие древнейшие латиняне и почти все новейшие думают, что здесь нужно разуметь день второго пришествия Господня и всеобщего суда, и это вернее всего. Ибо одному тому дню отвечает описание Апостола; один он в Писании называется «день», «той день» (ἡ ἡμέρα, ἐκείνη ἡ ἡμέρα) или «день Господень» по преимуществу; один он откроется во огне (2Фес.1:9; 2Пет.3:7) и один он обнаружит всякое дело. А здесь речь не о каком бы то ни было обнаружении, но о таком, благодаря которому станет известно учение учителей (т. е. Коринфской церкви) и плоды его, что не будет иметь места, «дондеже приидет Господь, иже во свете приведет тайная тьмы и объявит советы сердечные» (4, 5). Ибо хотя сам учитель в день частного суда узнает свое положение и получит в тот день воздаяние, так что в состоянии будет судить о своем положении, но для всех других последнее останется неизвестным. Далее – «во огне» не открывается день частного суда и воздаяния, если не разуметь под огнем метафорически строгий суд Божий или само воздаяние; но нельзя оставлять собственный смысл и допускать переносный, если к этому не вынуждает уважительная причина, какой здесь, очевидно, нет, так как собственный смысл – самый подходящий. Огонь, о котором говорит ап. Павел, не есть огонь геенский (св. Злат. и др.), ибо с ним день Господень не откроется и им дела ни праведных, ни нечестивых не «искусятся». Но, как показывает ясное описание апостола, это тот огонь, который латинские богословы называют «ignis conflagrationis», (огонь сгорания т. е. мира); этим огнем откроется день Господень; это – тот огонь (τὸ πῦρ αὐτὸ δοκιμάσει), который обновит весь мир (2Пет.3:10 и сл.) и, как орудие божественной правды, все, что тогда окажется на земле, так «искусит» (испытает, подвергнет испытанию), что одно оставит невредимым (злато, серебро, камение честное), а другое сожжет (дрова, сено, тростие), а иное охватит и будет мучить вечно. Апостол не присоединяет в этом месте этого третьего разряда, потому что он говорит о делателях, блюдущих основание, но в другом месте он говорит и об этом последнем огне (2Фес.1:8) и в стихах 16–17 намекает на него («аще кто храм Божий растлит, растлит сего Бог»). Ап. Павел нередко так говорит о втором пришествии Христовом и о дне последнего суда, как если бы он и его современники имели дожить до того дня, вовсе, как ошибочно думают некоторые, не утверждая этого и не считая этого делом несомненным или вероятным, но предполагая его делом само по себе возможным, о котором он не научен особым откровением (1Кор.15:52; 1Фес.4:15; 2Кор.5:3 и пр.). При таком же предположении он в этом месте говорит, какие следствия будет иметь то испытание огнем. Здание тех учителей, которые употребили в дело прочный и ценный материал, разумеется – воздвигая здание на основании, которое есть Иисус Христос, которые выступали с учением полезным, во всех отношениях здравым, подходящим ко внутреннему состоянию Коринфской церкви, здание их будет невредимо, не повредится огнем, и сами строители получат свою награду: «у кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду». Дело, которое испытывается огнем, не учение само по себе, но плоды, которые учение произвело в церкви Коринфской и которые в действительности нашел бы в Церкви Господь, еслиб Он пришел в то время. Награда же, которая дана будет тем учителям, не есть лишь общая, какую получит всякий христианин, которого Господь, придя, найдет готовым, но некая особая, которая отвечает построенному зданию [и ценным материалам]. А что здесь не об общей награде речь, ясно из следующего стиха: учители, которых здания, как воздвигнутые из дерева, сена, соломы, не устоят от огня, не получат этой особой награды, которая положена за здания хорошо сооружённые, но должны довольствоваться общей наградой, какая даётся всем усердным делателям, хотя они достигнут и её не иначе, как тяжёлым, суровым путём: «а у кого дело сгорит, тот потерпит убыток». Какой убыток потерпит, ясно из предыдущего стиха; он потеряет награду, положенную за строение; выражение апостола можно восполнить: потерпит лишение награды. Бесполезною и пустою своею проповедью он не содействовал истинному развитию Церкви, но дал только с виду плоды; красотою своих речей и мнимою глубиною своего учения он привлёк много слушателей и овладел их вниманием. Но в их душу не проник и не подвинул их к добродетели, а произвёл, может быть, только пустое, бесплодное действие и распространял любопытные сведения; а это уничтожится тем огнём, и значит, такой учитель недостоин особой награды учителям. Но апостол предполагает делателя, который соблюл основание и даже усердно работал своему Господу, который, следовательно, не должен лишиться награды, положенной всем делателям: «сам же спасётся (σωθήσεται)», получит вечное спасение, общее блаженство. Но так как он неправильно работал и вопреки воле своего Господина употреблял плохой материал на здание, то он заслуживает некоторого наказания: «спасётся такожде якоже огнём» (οὕτως ὡς διὰ πυρός). По изображению ап. Павла разные работники застигнуты при возведении одного и того же здания, когда вдруг занимается пожар. В той части здания, которую первые работники строят из золота, серебра, камения честного, огонь не находит себе пищи, так что здание не портится и строители остаются невредимы; другую же часть, состоящую из дерева, сена, соломы, охватывает пламя и сожигает; строители, застигнутые в этой части, принуждены бежать и, пробегая через самый огонь (διὰ πυρός), хотя избегнут гибели, но выйдут не без неприятности, – и с ожогами. «Как бы из огня» (ὡς) также мало говорит против того, что здесь речь о настоящем огне, как такая же частица в Ин.1:14 («славу яко Единородного от Отца») говорит против того, что у воплощенного Слова была настоящая слава Единородного; ὡς в этих местах, очевидно, соответствует еврейскому ке (это как бы гебраизм), которое часто означает не подобие, а равенство, или даже тожество.

М. Скабалланович

Перейдем ко второму: есть ли то, о чем я говорил, что составляет сущность человека – его разум, его дух, – нечто ему в особенности присущее? Библия говорит: человек, в отношении своего духа, имеет особое происхождение, которое отличает его, в отношении всего его существа, от животного, и этот свой дух он получил, благодаря особому творчеству Бога.

Геккель и многие из его естественнонаучных и философских последователей говорят: нет, это не так; то, что мы называем в человеке духом, разумом – это только лишь нечто, само собою развившееся из животной способности.

Геккель ссылается при этом на труд некоего Ромменса. Ромменс, а вместе с ним и Геккель утверждают, будто высшая духовная деятельность человека, т. е. разум, дар слова и сознание, произошли от низшей предварительной ступени – от обезьян. «Человек», говорят Геккель и Ромменс, «не обладает единой «духовной деятельностью», которая была бы исключительно ему присуща; вся его душевная жизнь отличается от таковой наиболее близких и родственных ему млекопитающих только степенью, а не видом, только количественно, а не качественно». И в другом месте: «Психологические (то есть душевные) различия между человеком и человекоподобной обезьяной менее значительны, чем соответствующие различия между человекоподобной обезьяной и низшими видами обезьян».

Это значит, что люди отличаются в отношении мышления от обезьян не более, чем различные породы обезьян между собою.

Можно задать вопрос: откуда же, собственно говоря, видно, что обезьяны настолько умны, чтобы наш разум должен был возникнуть из деятельности обезьяньего разума? Рассказывается случай, как путешественники, проезжавшие в местности, где много водилось обезьян, развели в холодную ночь костер, а сами удалились. Мерзнувшие обезьяны спустились вниз, сели к огню и стали греться; когда костер потух, они разбежались. Но ни одной обезьяне не пришла в голову мысль бросить в огонь хоть кусочек сухого топлива, лежавшего тут же. Это характерно для природы обезьян: они не имеют силы действовать самостоятельно.

Геккель может привести только два доказательства в пользу своих обезьян: 1) материнскую любовь обезьяны, 2) ее говор.

Он осмеливается писать по этому поводу следующее: «Особенно важно для этого высокоразвитого класса животных это выделение грудными железами молока и особая форма ухода за детенышами, состоящая в питании детенышей молоком матери. Так это кормление молоком оказывает чрезвычайно большое внимание и на всю жизненную деятельность, так как материнская любовь млекопитающих имеет своим источником нежную форму кормления грудью. То название этого класса справедливо напоминает нам об его высоком значении. На миллионах картин, главным образом первоклассных художников, прославляется «Мадонна с Христом-младенцем», как чистейший и возвышеннейший первообраз материнской любви; это тот же инстинкт, крайнюю форму которого представляет преувеличенная нежность обезьяны-матери».

Итак, Мария с Христом-младенцем кощунственно связывается Геккелем с обезьяной-матерью и ее детенышем! Что ни слово, то чепуха. Ибо, во-первых, любовь к детенышам отнюдь не представляет особенности только обезьян. Кто знает животных, тому известно, что бессчетное количество животных, не кормящих своих детенышей молоком, готовы, тем не менее, пожертвовать ради них жизнью.

Именно эта картина, которую развертывает перед нашими глазами Геккель, доказывает яснее всего огромную разницу. Человек может служить сюжетом возвышенной картины, как это нам показывает Рафаэль, животное же – никогда; для обозначения противоположности с одухотворенной любовью людей существует даже выражение «обезьянья любовь» (т. е. любовь безрассудная). Очень грустно, что подобная болтовня приводит в восторг тысячи неспособных к критике людей.

Как обстоит дело с даром речи? Геккель утверждает: «Особенно интересен тот факт, что звуковой говор обезьян, при физиологическом сравнении, является переходной ступенью к членораздельной человеческой речи. Среди живущих еще и в настоящее время человекоподобных обезьян существует одна индийская порода, с высшей степени музыкальная: Hylobates syndactylus на Суматре поет вполне чистыми и звучными полутонами целую октаву. Для непредубежденного филолога не может быть в настоящее время сомнений в том, что наша высокоразвитая отвлеченная речь развилась медленно и постепенно из несовершенного звукового говора наших плиоценовых предков – обезьян».

Ни один человек (это я заимствую из одного естественнонаучного труда) не знает этих плиоценовых обезьян; только Геккель воображает их себе на основании гипотезы о промежуточных членах.

Речь обезьяны представляет собою не более, как звуковой говор, который свойствен и многим другим животным. Кто наблюдал за миром животных, тот знает, что все они имеют свои звуки и образуют из этих звуков род говора. То же мы наблюдаем и у обезьян. Кроме того, это неправда, что все непредубежденные филологи принимают и стараются доказать, будто обезьяны имеют свой особенный язык. Макс Мюллер говорит следующее: «Не анатомические (то есть, телесные) препятствия мешают животным говорить. Животное могло бы научиться говорить только при том условии, если бы оно могло предварительно возвыситься до мыслящего существа; но тогда оно не было бы только животным, оно было бы человеком. Человек говорит, но ни одно животное не произнесло никогда ни одного слова. Этот наш ответ, опирающийся на факты, мы даем тем, кто говорит о развитии, кто верит в то, что, по крайней мере, все первоначала всех человеческих способностей открыты в обезьянах… Речь есть нечто более очевидное, нежели борозда в мозгу или устройство черепа».

Подобным образом выражается и знаменитый исследователь истории Ранке в своей книге «Человек».

Спрашивается, если Геккель ничего более не может привести в доказательство разумности обезьян, кроме только что изложенного мною – почему же все-таки он упорствует на том, будто человеческий разум образовался из несуществующего, по моему мнению, разума обезьян? Он стоит на своем потому, что свойства мозга у обезьян очень схожи со свойствами человеческого мозга, и Геккель именно полагает сделать из этого вывод, что человеческий разум образовался сам собою, посредством чисто механического телесного развития. Все те, что мы имеем обыкновение обозначат именем разума – самосознание, воля и духовная деятельность, – все то, что рассматриваемое с чисто внешней стороны, ставит нас в абсолютную противоположность с совокупностью мира животных, все это будто бы возникло само собою из тела и телесных свойств обезьяны.

Это факт, что наш мозг очень схож с мозгом обезьяны, но это совсем не факт, что мозг дает больше, нежели только возможность к мышлению. Человек может мыслить, ибо он имеет мозг, но мозг, как таковой, не создает мышления. Вот в этом-то все дело.

Геккель пытается доказать, что все духовные, рассудочные функции человека возникли сами собою в развитии телесного начала. Но при этом с ним каждый раз случается одно и то же, – когда он доходит до спорного пункта, где он должен доказать свои утверждения, тут он подсовывает духовное, именно потому, что происхождение духовного из телесного доказать невозможно. Он хочет, напр., доказать, что человеческое самосознание есть не что иное, как функция мозга. Он объясняет, что самосознание возникает на различных ступенях, и когда, наконец, ощущение достигает пятой ступени, тогда отражение поступает в мозг, в центральную часть нервной системы, которая превращает то, что в ней отражается, в сознательное ощущение. Но ведь он, таким образом, предварительно предполагает как раз то, что хочет доказать. Каким образом происходит сознание по Геккелю? Оно происходит, так как существует. Но я могу сто раз отражать один и тот же образ в зеркале, но никогда не наступит минута когда бы зеркало сознало этот образ? Это могло бы случиться только в том случае, если бы зеркало уже обладало сознанием.

Точно так же Геккель хочет доказать, что воля есть не что иное, как телесная функция, возникшая из волевых ячеек. Но таких волевых ячеек не существует. Этого-то именно и невозможно доказать, что дух возникает из тела. Вследствие этого, Геккель насчитывает многих противников в среде естествоиспытателей и философов; те же, кто не хочет примириться с тем, что дух имеет особое, независимое от материи, происхождение, с которым нас не может ознакомить естествознание, говорит: дух так же, как и материя, был изначала. Но это дело веры, ибо доказать этого нельзя.

Итак, я сделал вывод, что доказать возникновение разума из телесного начала – невозможно. Но Геккель приводит еще и другие доказательства, утверждая, что он мог бы доказать и на деле, через наблюдение над миром животных, что животные точно так же обладают рассудком и разумом, как и люди.

Но это не согласуется, прежде всего, с утверждением: будто мозг есть источник разума. Многие животные действуют, по-видимому, очень разумно сами собою, или, как, напр., собака и слон, совершают, по-видимому, очень разумные действия при помощи воздействия человека. Но как раз эти животные имеют мозг, не похожий на мозг обезьян, а обезьяна, обладающая мозгом, наиболее схожим с человеческим, тем не менее не может быть побуждена к совершению того, что делают другие умные животные, служа людям. Итак, то, что совершает какое либо животное, поскольку оно кажется разумным, не может зависеть только от свойств мозга. Уже знаменитейший естествоиспытатель Роберт Майер (впервые открывший закон о сохранении энергии) заявил самый решительный протест против грубого заблуждения, будто можно отождествить мозговую деятельность с духовными отправлениями организма. Мозг у людей служит орудием для деятельности рассудка, но он не тождествен с рассудком.

Геккель говорит, что животные, как муравьи, пчелы, пауки и т. п., действуют разумно. Под разумной деятельностью мы понимаем образ действий, проистекающий из размышления. Но то, что делает пчела или муравей, они делают не на основании размышления, а на основании свойственного им инстинкта. Они должны это делать – хотят они этого или не хотят.

Совершенно другое представляет собою человек. Если человек что-либо создает, то создает это благодаря размышлению, благодаря изобретению, при изменяющихся условиях деятельности, и при этом он сам себе ставить цель. Животное-же так не может действовать. Цели животному ставит природа, и оно должно выполнить то, что оно выполняет. Человек ставит себе цель сам и делает это на основании действующего в нем разума. Вот где лежит коренная разница. Этот разум абсолютным образом отличает человека от животного; основываясь именно на этом мы и утверждаем, что невозможно доказать, будто разум человека возник сам собою – из животного начала.

Как же обстоит дело с духовной жизнью? Мы не имеем очень точных сведений о внутренней жизни животного, мы можем судить о ней только по единичным действиям. Мы находим в ней как удовольствие, так и неудовольствие, привязанность, любовь, общительность, готовность помогать, но также и зависть, ненависть, нетерпимость и страх. Но всего этого очень мало сравнительно с богатством внутренней жизни человека, какою она проявляется в его трудах и во всей его культурной истории. Животному прежде всего не достает самого существенного и решающего: животное, на основании своей внутренней жизни, не может изменить свою личность. Можно обучить и выдрессировать животное, оно будет совершать известные действия из страха или в ожидании награды, и то, что оно постепенно восприняло, оно будет продолжать делать некоторое время одинаковым образом. Но животное никогда не будет совершать то, чему его обучили, из сознания, что то, что оно делает, хорошо и справедливо; оно будет совершать известные действия просто потому, что его так научили. С исчезновением же этих впечатлений оно опять возвращается к своей старой натуре.

Иное дело – человек. Он может благодаря впечатлениям, действующим на него, изменить свою внутреннюю сущность, изменить свою личность, и все это возможно на основании его самосознания и самоопределения. Тут мы имеем дело со второй существенной разницей между человеком и животным: человек обладает самопознанием и самоопределением, и отсюда вытекает история всего человечества. Эти качества возвышают его до личности. Человек, следовательно, имеет историю, мир животных же ее не имеет.

В начале Библии говорится, что Бог сказал людям: «Владычествуйте над всяким скотом и над всею землею», и это вполне правильно характеризует от начала разницу между миром людей и миром животных, какою она фактически и является. Человек, уже в силу живущего в нем разума, присущего ему самоопределения и самосознания, господствует над землей и над миром животных.

Откуда он это имеет?

Неправильно говорить, будто он приобрел эти свойства путем развития из животного, ибо животному как раз недостает того, что делает человека человеком. Откуда человек получил эти свойства, естествознанием не может быть доказано; точно так же не может быть доказано, что он имеет это от Бога; тут надо только верить. Библия говорит, что Бог создал человека по подобию Своему и вдунул в него дыхание жизни. Этим Он дал человеку нечто, отличающее его от животного, а именно – духовное начало. Естествознание противится принятию того, что человеку дано нечто, особенным образом его отличающее, вследствие премирного воздействия, ибо в тот момент, когда естествознание с этим согласится, оно должно будет признать чудо. Оно должно будет признать, что мы имеем внутри себя нечто, для чего не может быть дано никакого естественного объяснения, ибо естествознание не может доказать само возникновение духовного начала в человеке. Принимая то, что духовное возникло само собою из животного, оно, именно, только принимает это, то есть, оно может сделать это догматом, но не более. И как мы не можем воспрепятствовать естественной науке верить этому, точно также, однако, и нас, если мы стоим на иной точке зрения, наука никакими доказательствами не может заставить усомниться в нашей вере; и мы верим в то, что Бог вложил дух в специально для духа приготовленное тело человеческое, и что дух этот своею деятельностью создает ему исключительное положение во вселенной, какою мы ее знаем, и перед всеми животными.

Перев. Н. Н. Селивановский

(Окончание следует).

Из-за ремонта дорог у священно-церковнослужителей постоянно возникают с своими прихожанами и ближайшею полицейскою властию неприятные конфликты и судебные процессы, так как чинить дороги никому нежелательно; бедные церкви кроме того обременены налогами и не в силах исправлять дороги, особенно растянувшиеся на несколько верст, да еще при плохом грунте, а причты – временные владельцы церковных земель и земля не составляет их собственности. Прихожане же отказываются ремонтировать дороги, ссылаясь на объявленное им волостными правлениями, по распоряжению Земских Начальников, распоряжение Правит. Сената (из Известий земского отдела – журнал Мин. Внутренних Дел за 1910 год Апрель № 4-й стр. 185), которое гласит: «согласно ст. 449 т. IX св. зак. церковные земли состоят в непосредственном распоряжении наличных при церкви состоящих священнослужителей и церковных причетников, и как разъяснил Прав. Сенат (реш. 1898 г. № 50), составляют личную принадлежность церковного причта, необходимую для поддержания их личного и семейного благосостояния. Принимая же во внимание, что в силу ст. 802 уст. пут. сообщ. и ст. 295 уст. зем. пов. проселочные и полевые дороги устраиваются и содержатся селениями и владельцами, через дачи которых они проходят, следует заключить, что означенная обязанность лежит и на причте, как владельце церковной земли». Читая решения Правительствующего Сената, сличая его с ответами Редакции Синодального органа Церк. Вед. за 1904 г. № 30 стр. 1141, приходишь в недоумение, кому верить. Конечно, и решениям Сената нельзя не подчиняться, как учреждения издающего законы… Если обязанность исправления дорог и мостов по церковным землям лежит на священно-церковнослужителях, то она ставит духовенство в самое трудное материальное положение, в виду того, что значительная часть нашего сельского духовенства вовсе еще не получает ничтожного казенного содержания в размере maximum’а 300 руб. в год, т. е. 25 р. ежемесячно и источником существования духовенства в этих местах доселе служат доходы церковные и доходы от церковных земель и их угодий. Ясно, что, получая доход от церковных земель, добрую половину их некоторые причты должны положить на ремонтировку дорог, пролегающих через церковные земли. При существующих законоположениях священно-церковнослужителям придется совсем отказаться от пользования землями и отдать их в собственность «прихода», который бы распоряжался доходами от них по своему усмотрению.

В виду остроты затронутого вопроса нахожу полезным поделиться полученным мною Сенатским решением его: обязанность причта чинить дороги и мосты на церковных землях относится лишь к тем землям, которые составляют особые дачи, заключающие церковную собственность; но на землях, к церквам отмежеванных, исправление дорог, мостов и гатей лежит на прихожанах, хотя бы земли сии обрабатывались самими служителями церкви. (Прим. 1 к ст. 775 устава пут. сооб.) № 9-й за 1910 г. «Известия земск. отдела за Сентябрь» (Новг. епарх. вед.).

По поводу самоубийств

В последнее время в России чрезвычайно умножилось количество самоубийств, так что, если лет 5 тому назад Россия в этом отношении занимала последнее место среди европейских государств, то теперь занимает одно из первых. Такое широкое распространение этого зла требует борьбы с ним, а для правильной постановки борьбы необходимо точно определить причины его. Часто причиной самоубийств считают лишения и бедствия, которые делают жизнь человека невыносимой. Но эти лишения и бедствия скорее следует считать поводом, или побуждением к самоубийству, а не причиной его, так как многие люди находят в себе силы переносить такие же страдания и при таких же условиях все-таки не лишают себя жизни. В последнее время сами самоубийцы в оставляемых ими записках большей частью иначе объясняют свой поступок: в этих записках чаще всего говорится, что жизнь наскучила, или что жизнь потеряла свой смысл и свою ценность. И в тех случаях, когда самоубийства вызываются страданиями и лишениями, самоубийца, очевидно, недостаточно ценит жизнь свою, так как эта ценность не может перевесить для него тяжести страданий.

Всему живому присуще неискоренимое стремление к самосохранению; всякое животное защищает свою жизнь до последней крайности. Каким же образом для человека жизнь может потерять свой смысл, так что он сам решается прекратить ее? Очевидно, это ненормальное явление объясняется теми великими преимуществами, которыми человек отличается от животных и которыми он может злоупотреблять. В отличие от животных, человек обладает разумом, свободой и стремлением к бесконечному развитию. Животные в своей деятельности руководятся непреодолимым инстинктом самосохранения и продолжения своего рода. Человек не может удовлетвориться такой инстинктивной, животной жизнью: он должен сознательно ставить себе цели и свободно осуществлять их; эта свободная деятельность для достижения сознательно поставленных целей и придает смысл и ценность жизни человека. Но человеку свойственно ошибаться; поэтому он может намечать цели или недостижимые, или несоответствующие высокому достоинству человека; само собою понятно, что деятельность, направленная к достижению таких целей, не может вполне удовлетворить человека, сообщить его жизни полный и истинный смысл. И в жизни мы видим, что большинство людей неправильно избирают себе цели.

Значительное большинство людей стремится, главным образом, к избежанию страданий и к получению возможно бо́льшего количества наслаждений, вызываемых или удовлетворением чувственных потребностей, или обладанием богатством, властью, почестями и т. п. Но такое стремление постоянного и полного удовлетворения человеку дать не может. Прежде всего, лишь очень немногие из людей обладают достаточными средствами для того, чтобы постоянно доставлять себе все возможные удовольствия; большинство же в своей погоне за наслаждениями часто встречает непреодолимые препятствия. И раз другой, высшей цели у человека нет, то он, естественно, испытывает разочарование, жизнь теряет для него привлекательность и становится тяжким бременем, которое он тянет лишь потому, что нет последнего резкого толчка к тому, чтобы сразу прекратить ее. Но и в том случае, когда человек имеет возможность доставлять себе все удовольствия, которые выдумывает его прихотливое воображение, полного удовлетворения он получить не может. В силу присущего ему стремления к бесконечному, человек желает все высших и утонченнейших наслаждений, тем более, что, по известному психологическому закону, чувство удовольствия от частого повторения притупляется. Чувство это имеет относительный характер: оно бывает тем напряженнее, чем сильнее предшествующее ему лишение или страдание, и наоборот – предшествующее удовольствие настолько ослабляет интенсивность последующего, что последующее может быть вызвано лишь средствами более сильными или утонченными. Но способность чувствовать все более напряженные и утонченные удовольствия не бесконечна, и неизбежно наступает время, когда в человеке, пресыщенном наслаждениями, ничто уже не в состоянии вызвать удовольствия. Так принцип удовольствия, как высшей цели жизни, приходит к самоотрицанию. Пример такого пресыщения удовольствиями представляют римские эпикурейцы, превосходный образец которых выведен Ген. Сенкевичем в его романе «Камо грядеши?» в лице Петрония; испытавши все доступные человеку виды наслаждения, Петроний в конце концов лучший выход для себя находит в самоубийстве.

В подобном же положении оказывается и человек, главной целью своей жизни поставивший служение красоте, идее прекрасного. Эстетическое наслаждение бесспорно возвышеннее и утонченнее указанных выше видов удовольствий; но и оно подчинено тому же психологическому закону относительности. Кроме того, служение красоте, и по самому существу дела, полного удовлетворения человеку доставить не может, так как при этом служении еще более выступает присущее человеку стремление к бесконечному. Чем более развивается у человека художественный вкус, понимание прекрасного, чем все более прекрасные и недостижимые идеалы представляются его творческой фантазии, и тем менее может он удовлетворяться воплощением этих идеалов в грубых земных формах. У величайших поэтов нередко встречается выражение глубокой скорби, вызываемой сознанием, что находящиеся в их распоряжении средства оказываются мало подходящими для выражения предносящихся их умственному взору идей. Прекрасно эта мысль выражена в известном стихотворении Лермонтова о душе, которой «звуков небес заменить не могли скучные песни земли».

Еще выше по своему достоинству стоит служение человека идее истины – научная и философская деятельность; однако, сама по себе, и эта деятельность придать полную содержательность и ценность жизни человеческой не может. И в познании, как и в других областях своей деятельности, человек стремится к бесконечному – в данном случае к полной и безусловной истине. Между тем, наука, как известно, полного и безусловного знания не дает. Только полуобразованный человек может гордиться своим знанием, как всеобъемлющим, но чем глубже проникает человек в тайники науки, чем больше он узнает, тем шире раскрывается пред ним область непознанного и не могущего быть познанным. И к области непознаваемого опытным, научным путем относятся именно те вопросы, которые для человека представляют наиболее глубокий интерес, от такого или иного решения которых зависит правильность или неправильность самого направления жизни человека, – о происхождении мира и человека, о последней судьбе и конечной цели того и другого. Правда, решением этих вопросов занимается философия; но при всем разнообразии и глубокомыслии философских систем нет ни одной из них, которая была бы общепризнанна и не возбуждала бы против себя серьезнейших возражений, нет даже ни одного философского вопроса, решение которого было бы общепризнанным и окончательным.

Остается еще одна из высших идей, присущих человеку, – идея добра. Служение этой идее также может стать целью жизни человека, прежде всего в смысле достижения личного нравственного совершенства и далее – в смысле благотворения людям, распространения среди них правды и добра. Но эта цель для естественного (выражаясь богословским языком) человека еще менее достижима, чем рассмотренные выше. Только человек с слабо развитым нравственным сознанием может считать себя более или менее удовлетворяющим требованиям нравственного закона. Но чем выше и чище представляет себе человек идеал нравственного совершенства, тем строже он относится к себе и тем больше замечает в себе недостатков и при том таких, которые не могут быть искоренены естественными силами человеческими. Известно, как изображает состояние естественного человека ап. Павел, сам достигший высокого нравственного совершенства: «знаю, что не живет во мне, то есть, в плоти моей доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю… Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим.7:18–24 – Апостол нашел выход из этого ужасного положения в вере во Христа – ст. 25). Когда же человек от себя самого обращается к внешнему миру, чтобы там распространять начала правды и добра, то его бессилие обнаруживается еще более. Какими бы средствами нравственными и материальными человек ни обладал, он в состоянии облагодетельствовать несколько десятков, сотен, в исключительных случаях – тысяч людей; но все эти благодеяния – только капля в необъятном море человеческого горя и неправды. Вся история с несомненностью свидетельствует, что в данном отношении целые общества оказываются так же бессильными, как и отдельные личности. Несмотря на все усилия лучших представителей человечества, до сих пор в мире торжествует и господствует не добро и правда, а зло и неправда. Наибольшей возвышенности естественная нравственность достигла в философии стоиков, нравственные воззрения которых во многих пунктах приближались к христианским. Но, сознавая необходимость господствующего в мире зла, стоики пришли к мысли, что высшим качеством мудреца должна быть невозмутимость, т. е. безучастное отношение ко всему, происходящему во внешнем мире, отсутствие пристрастия к чему бы то ни было земному; в таком мировоззрении и самая жизнь теряет свою ценность, и действительно, многие стоики не считали самоубийства ненормальным явлением.

Таким образом, все присущие человеку стремления оказываются неосуществимы вполне. Такое, по-видимому непонятное, обстоятельство объясняется тем, что в самом желании придать полный смысл одной только земной жизни заключается противоречие, так как человеку свойственно стремление к бесконечному, а земная жизнь временна. Очевидно, что разрешение этого противоречия может дать только самая идея бесконечного. Человеку присуще сознание бесконечного, не как отвлеченного понятия, а как живого начала. Стремление к общению с бесконечным началом – Богом, т. е. религия, разумеется истинная, и может дать истинный смысл жизни человека. Религия дает человеку убеждение в загробном, уже бесконечном продолжении его существования, где (разумеется, если он окажется достойным этого) он достигнет и полного знания, и возможного для него нравственного совершенства, где, благодаря непосредственному блаженному общению с источником всяких благ Богом, он получит и полное удовлетворение своего стремления к счастью. Но этим значение и ценность земной жизни нисколько не умаляется. По учению христианскому, загробная участь человека определяется тем нравственным состоянием, какого достигнет человек в своей земной жизни. Истинно верующий христианин, проникнутый сознанием бесконечного величия нравственного идеала, никогда не может признать себя вполне приготовленным к переходу в бесконечное царство Христово; поэтому каждый момент жизни он считает ценным, как могущий приблизить или удалить его от достижения намеченной цели. Отсюда самоубийство в глазах истинного христианина является тягчайшим грехом, недопустимым поступком. Действительно, на самоубийство решаются только люди неверующие или слабые в вере. Поэтому единственным радикальным средством для борьбы против разочарования в жизни и вытекающих из него самоубийств является укрепление и распространение в обществе истинной веры христианской, которая одна только дает полное удовлетворение всем высшим стремлениям человека и потому сообщает подлинный смысл и ценность его жизни.

Н. Гумилевский

Пользуюсь настоящим собранием, чтобы побеседовать с вами, питомцы семинарии. Слово мое по преимуществу к вам, оканчивающие курс учения.

Не взыщите, если буду говорить вам языком не книжным, и не из книг вычитанное, а то, что сам видел или слышал.

Мы были то же, что и вы теперь; и вы теперь тоже, чем были и мы; поэтому мы легко можем понять друг друга и поверить друг другу. Вероятно у вас есть готовые планы для предстоящей вам новой жизни, как составлялись таковые и в наши времена. И ваши планы, вероятно, не у всех одинаковы, как было и у нас. Планы составлялись тогда, и теперь, вероятно, также составляются, под влиянием того склада мыслей, расположений сердца и направления воли, какие кто усвоил себе во время пребывания под кровом матери-воспитательницы. А тот образ мыслей, чувств и желаний или нравственный характер слагается тот или иной смотря по тому, как относится питомец к тем правилам образования и воспитания, какими желает руководить его «alma mater».

Все эти правила клонятся по преимуществу к тому, чтобы приготовить воспитанников к высокому пастырскому служению, к которому они предназначаются. Кто искренно, добросовестно исполняет эти правила, тот не может наметить для себя другой службы, кроме служения Церкви в звании пастыря. Кто проникся духом этих правил, тот не может составить для себя иного плана жизни кроме того, который более всего подходит к идеалу священника, начертанному в сочинениях великих святителей и учителей Церкви. А тот, кто привык нарушать уставы воспитательного заведения или относиться к советам и распоряжениям воспитателей своих неискренно, кто был не таким, каким казался, тот и вынесет с собою характер двуличия, будет и на службе лицемерить: одно говорить, другое делать, одним казаться, а другим быть по убеждению и по делам.

Итак, сообразно усвоенному в семинарии образу мыслей, чувств и желаний, питомец ее составляет и план для своей последующей жизни.

В наше время возможны были только два плана: один тот, который ближе подходил к идеалу пастырского служения; сущность его можно выразить так: жить не для себя, а для других: отречься от себя и, повинуясь призванию Божию, идти благодушно за Пастыреначальником Христом, взявши на себя крест нищеты и трудов, скорбей и уничижения. А другой план, по цели своей противоположный первому, можно выразить следующими словами: знать только себя и жить для себя, а не для других, или иначе: «будем пить, есть, спать и наслаждаться».

Считаю не излишним, а для вас не бесполезным, ознакомить вас с тем, как приводился и теперь приводится в исполнение тот или другой план жизни по выходе из семинарии.

Вот питомец семинарии достигает 18–20 лет. В последних классах заведения он – самый прилежный, самый благонравный, иногда некоторыми из товарищей нелюбимый, как Иосиф братьями, но предмет любви и надежд начальников, воспитателей и учителей. Настал последний год его учения. Он не может не думать об избрании пути, каким он должен идти, и мысленно избирает тот, к которому его готовили и к которому он готовился. Он верит, что от Господа пути человека исправляются, и потому молится: скажи ми, Господи, путь, в онь-же пойду. Благочестиво настроенный, он думает иногда: не уйти ли в какую-нибудь благоустроенную обитель? Но другой голос говорит ему, что для жизни монастырской он не приготовлен: она кажется ему страшно; думается ему, что там ему и делать будет ничего, а без дела жить скучно. И он оставляет мысль о монастыре. Не поступить ли в миссию? И это кажется ему трудным. Остается поступить на приход. Но с чего начать? Принять священнический сан? Но он так молод и неопытен, что быть священником тотчас по выходе из семинарии кажется для него делом непосильным. Что же делать? «Послужи сперва в звании псаломщика, – говорит ему внутренний голос, – здесь для тебя будет много дела: ты присмотришься ко всему, познакомишься со святоотеческой и вообще духовной литературой, для чего у тебя было мало времени в семинарии. Запасешься опытностью, узнаешь жизнь псаломщика, ознакомишься с причетническими обязанностями, а это для будущего служения твоего будет полезно; ты сам будешь руководить псаломщиками, а не учиться у них уставу церковному. Ты будешь обучать детей в церковно-приходской школе, займешься проповедничеством, для которого у тебя много свободного времени». Он внемлет этой мысли, будучи уверен, что она от Бога, и решается начать служение с низшей степени клира. – Так начинал и св. Златоуст.

Поступивши на приход псаломщиком, он скоро полюбил сельскую жизнь. Он полюбил простой народ, и его полюбил этот народ и относился к нему с искренним уважением. Даже прихожане соседнего села, отчасти зараженные расколом, отзывались о нем с похвалою: «вот из этого выйдет настоящий священник, – такого и мы с радостью приняли бы и ни в чем бы ему не отказывали». Да он не прочь теперь поступить к ним священником, хотя знает, что этот приход не из богатых, что в нем и работы много. И вот он определяется в этот приход. Теперь нужно избрать спутницу жизни. Сердце и ум сказывают ему, что ему нужна такая помощница, которая была бы с ним во всем единомысленна и что таковой он не найдет среди роскоши городской жизни, ни в среде внешнего лоска, так именуемого, образованного общества.

И он ищет и находит себе спутницу жизни в той среде, из которой и сам вышел, которая учением и воспитанием приготовляема была в том же городе, где воспитывался и он. Не богата она имуществом, но за то не приучена к изнеженности, готова все сама делать, не гнушается черной работой, не страшится тяжелого труда и невзгоды житейской.

Последуем за нашим питомцем далее. Вот он уже священник и муж, пастырь и семьянин. Он помнит идеал священства, помнить план, давно созревший в голове его, и не оставляет мысли привести его в исполнение.

Он предначертывает для себя образ деятельности в звании священника. Помня наставление богоносного апостола, данное пресвитерам ефесским: внимайте себе и всему стаду (Деян.20:28), он хочет исполнить его. В отношении к себе он решается вступить на путь самообразования посредством чтения книг, соответствующих его новому служению. Помня изречение Господне: иже сотворит и научит, сей велий наречется (Мф.5:19), он решается сам исполнять то, чему должен учить других, и становится строгим к самому себе. Прежде всего он обращает внимание на свое внешнее поведение, чтобы в чем-нибудь не подать соблазна немощным в вере. Зная, как соблазнительна для его прихожан небрежность в изображении на себе крестного знамения, он начинает свое исправление с этого внешнего действия молитвы, которое действительно, по привычке, совершалось им неистово, иногда небрежно. Он приучает себя к благоговейному совершению богослужения, требуя того же и от клириков. Он строго соблюдает устав Церкви о посте, о поклонах. Он внимательно относится даже и к своей одежде, не допуская в ней ничего такого, что мнится быть для городской юности украшением, а для селян, особенно же любителей старины, соблазном. Тем паче он не допускает ни излишества в вине, ни сиденья за игорным столом, ни курения табаку, на что предосудительно смотрят самые снисходительные миряне.

По мере приучения себя к благопристойному поведению среди общества, он в то же время начинает обращать внимание и на свою домашнюю, как внешнюю, так и внутреннюю, никому неведомую, духовную жизнь. В святом угле у него лежат Библия и молитвенник; из первой он ежедневно прочитывает по несколько глав, а по второму неопустительно совершает утренние и вечерние молитвы. Пред святою иконою у него часто возжигается лампада. По временам и даже вседневно он читает святоотеческие творения и другие книги религиозно-нравственного содержания, как руководства к преуспеянию в духовной жизни, как средства к возрастанию внутреннего человека.

Пастырю, долженствующему вести своих пасомых к совершенству, дондеже приидут в меру возраста исполнения Христова, должно прежде самому опытом изведать путь, ведущий к совершенству. Кто хочет с успехом учить других, тот должен иметь в сокровищнице души своей всегда готовый материал учения, совета и утешения. Для этого пастырю нужно самому читать много, а это возможно лишь при существовании библиотеки, которую он и начинает составлять с первого же года своей церковно-приходской службы. Заботливый о себе, он внимает и своему стаду. Он не пропускает ни одного воскресного и праздничного дня без слова назидания своей пастве. Замечая, что многие из прихожан не приходят в церковь, он посещает их и в домах, особенно в зимние вечера, ведет беседы. И прихожане очень полюбили эти вечерние беседы, чтение житий святых и других назидательных рассказов. Они теперь сами стали приглашать его к себе, даже на перебой один пред другим. Этим он положил начало внебогослужебных чтений, которые впоследствии развились, благоустроились и стали образцом для других.

Говорит ли о том, что для духовных треб он является по первому призыву прихожан во всякую пору года, во всякий час дня и ночи? Нужно ли прибавлять, что у такого священника не может быть места и тени какого-либо вымогательства?

Но у вас рождается вопрос: при таком образе жизни не придется ли этому идеальному священнику сидеть голодным? Правда, сперва может быть и придется потерпеть нужду. Но он и жена его легко перенесут ее; ибо они заранее в мыслях приготовились к этому. Семьи у них пока нет. У священника теперь одна семья – паства его. Он твердо верит, что Господь не оставит его ни в чем. Он убежден в истине слов Господних и внутреннее чувство его уверительно говорит ему, что если он будет искать прежде всего царствия Божия и правды Его, то и все нужное приложится ему. И упование его не посрамит его.

Но продолжим слово о внимании доброго пастыря к пастве своей.

Видит он, что прихожане его не знают молитв и не учат тому детей, не знают учения веры православной и уклоняются в раскол. За родителями следуют и дети, и заботливый пастырь принимается за обучение детей. Он открывает школу, сперва у себя на дому учит двух-трех детей, которых отдали ему некоторые добрые прихожане, слушатели его пастырских бесед по домам. В отсутствие его, с детьми занимается жена его. Через два, три года в селе уже открыта церковно-приходская школа, с десятками учащихся. Дети уже и в церкви читают и поют.

Через 5–10 лет у этого пастыря уже открыто и приходское попечительство, стараниями которого перестроен и благоукрашен храм, выстроено большое помещение для школы, где совершаются по праздникам и внебогослужебные чтения. Церковное попечительство оказывает помощь особенно пред великими праздниками сиротам, калекам, недужным и вообще истинно нуждающимся; через это оно привлекает к себе общую любовь прихожан и особенно учредитель его – батюшка.

Не может град укрыться вверху горы стоя (Мф.5:14). Смиренный иерей призывается к высшему служению и не противится призванию Божию. Он перемещается волею начальства в другое, лучшее место. Со слезами провожает его горячо полюбившая его паства. На новом месте, в городе, он впоследствии становится во главе пастырей, делается украшением клира церковного.

Если бы кто усомнился в том, что в наше время возможны таковые идеальные пастыри, то я указал бы вам на одного такого, который теперь при помощи всесильной благодати Божией стал едва ли не выше начертанного мною пред вами образца. Это недавно почивший, всем известный Кронштадтский пастырь.

И в нашей епархии я мог бы указать лиц, которые близко подходят к начертанному мною образцу; да отчасти с них я и списывал сейчас нарисованный вам тип доброго пастыря.

Теперь представлю образ другого пастыря. Полагаю, что этот и вам не понравится.

Он еще в семинарии начертал для себя план будущей своей деятельности в священническом звании, план совершенно противоположный сейчас нами представленному. Он заранее уже мечтал, как можно поскорее и удобнее устроиться; во-первых, приход выбрать такой, в котором было бы дела меньше, а доходов больше, во-вторых, найти жену и денег, или вернее – найти денег и жену. Он заранее мечтает, как он будет жить в большом доме, с меблированными комнатами, разведет сад, обзаведется прислугой; заведет знакомство с такими людьми, с которыми нескучно было бы проводить время, и в которых он мог бы иметь для себя поддержку, в случае жалоб на него прихожан. Чтобы прогонять скуку сельской жизни, он будет убивать время чтением модных журналов и газет.

С таким предначертанным планом поступает этот юноша в приход, который он выбрал по своему вкусу: там, действительно, дела мало, а доходов много, ибо прихожане, пропитанные духом раскола, чуждаются церкви, платят причту не за исправление треб, а за неисправление таковых. Но молодому иерею сразу понадобилось денег много: явилось много капризов и запросов жены и собственных прихотей, при том таких, которые предосудительны и в недуховном лице. Начинаются притеснения прихожан, а со стороны последних ропот. Новый священник скоро оттолкнул от себя и отторгнул от церкви и тех немногих, которые дотоле бывали в храме. Они с первого разу заметили много недостатков в модном иерее: ни перекреститься, ни поклониться, как следует и когда следует, он не умеет; служит так, что ничего не разберешь у него; во всем видна небрежность, в храме запущенность, в алтаре неряшливость. Соблазнительны для них и модный покрой его одежды и присутствие на нем таких уборов, которые для них кажутся и соблазнительными и к лицу его неподходящими. Слышно стало, что в поповском доме и посты не соблюдаются, и такие обычаи водятся, каких не подобает быть у духовного лица. Овцы отворачиваются от пастыря и бегут от него. Он – за ними, но не для того, чтобы возвратить их голосом любви, а чтобы иметь с них прибыток. Невоздержанная и соблазнительная жизнь его делается известною, кому следует; идут замечания, выговоры и штрафы. Привыкший еще в семинарии лицемерить пред начальством, он и здесь усиливается скрыть свое неблагоповедение, но несть тайно, еже не явится (Мк.4:22). Покинутый всеми, он предается суду за многие проступки против должности и заключается в монастырь. Но и это наказание не исправляет его, ибо он стал рабом своих страстей. Одно преступление влечет за собой другое. Он судится строгим судом, низводится на низшую степень клира и посылается под строгий надзор. Бывают из среды сих и такие, которые, будучи не в силах бороться с несчастною страстью, влачат последние дни свои с нищенской сумой. Печальное зрелище! Начавший непомерным самомнением кончил жалким уничижением. А товарищ его, над благочестием и высоким идеалом которого он смеялся, начав служение свое в смиренном звании бедного клирика, восходил от чести к чести, от убожества к довольству и даже изобилию и кончил дни свои взысканный Богом и благословляемый людьми.

Скажет ли кто: теперь нам дверь отворена, – по выходе из семинарии можно избирать каждому любой образ жизни. Поэтому зачем идти в духовное звание тому, в ком нет к тому расположения. Лучше не быть священником, чем, ставши таковым, позорить этот досточтимый сан недостойным его образом жизни. Руководясь таким суждением, многие избирают себе другие жизненные пути, кроме прямого, ведущего на служение Церкви. Что сказать об этом? Правда, дана свобода питомцам по выходе из семинарии избирать для себя любой образ жизни, но с них не снят нравственный долг благодарности к Церкви и служения нуждам ее в воздаяние за воспитание, какое они получили в семинарии на средства и под покровом Церкви. Если дверь отворена идти из семинарии в любую сторону, то это допущено для того, чтобы на служение Церкви, как на служение Богу, юноши поступали по свободному выбору, а не по принуждению, и дабы таковое служение их, как нравственно свободное, достойно было того великого воздаяния, какое обетовано верным служителям Домовладыки Христа. Тем не менее выход в другое звание допускается, как меньшее зло, во избежание большего. Задача семинарии (как намерение Церкви) выражена в ее уставе так: «Духовные семинарии суть учебно-воспитательные заведения для приготовления юношества к служению Православной Церкви». Следовательно, поступление воспитанников семинарии не на служение Церкви есть уклонение от цели, явление ненормальное.

Что же делать, когда нет расположения к духовному званию? – спросит иной из вас. А кто в этом виноват? Не сам ли ты, юноша, не восхотевший воспитать в себе это доброе расположение? Не от того ли это произошло, что ты если не всегда, то в последние годы семинарской жизни поступал не искренно пред своей воспитательницей. Питая и поддерживая в себе не те мысли, чувства и желания, какие внушала тебе alma mater, ты лицемерил пред ней внутренно. Показывая себя пред начальниками и воспитателями не таким, каким ты был действительно, ты лицемерил пред воспитательницей и внешним своим поведением. Желая казаться благонравным, точным исполнителем правил благоповедения, но не будучи таковым, ты вводил мать свою в ошибку в мнении относительно твоей благонадежности: иначе, зная твою непригодность для намеченной цели, она поспешила бы избавиться от тебя, чтобы на твое место принять другого.

Итак, пусть всякий идет туда, куда влечет его сердце; но кто уклонится от служения Церкви, пусть помнит, что он в нравственном долгу пред Церковью и должен постараться уплатить его глубокой преданностью св. Церкви, строгим исполнением ее уставов, защитою ее чести против порицающих ее, охранением ее интересов от посягающих на них. А на тех, кто восхощет оправдать надежды воспитавшего его заведения, да пребудет благословение Церкви, да дарует им Господь достойно восприять благодать священства, возгреть и умножить сию благодать, рано или поздно, более или менее уподоблением тем светильникам Церкви, которые озаряли и озаряют каждый паству свою лучами доброт своих, а наипаче тому, память которого изначала чтится в этой семинарии.

Макарий, Архиеп. Томский

Тот вывод, к которому мы пришли, получает громадное значение для нравственной деятельности человека. Ибо естествоиспытатель, принимающий, что человек не есть что-либо большее, как высокоразвитое животное, должен принять и дальше, что у человека нет личной свободы, нет воли, нет ответственности, а вследствие этого, конечно, нет и нравственности. Это именно и утверждает Геккель. Он написал целую книгу с целью доказать, что у человека, представляющего собою только высокоразвитое животное, нет Бога, нет свободы воли, нет души, нет бессмертия. Он находит, что он решил мировую загадку Дюбуа-Реймона, ту мировую загадку, которая гласит, что мы не знаем, откуда явилась в человеке свобода воли. Геккель говорит, что человек не имеет свободы воли, что он не более, как животное, и что поэтому он абсолютно связан с живущей в нем животной силой. Его желанья – это его долженствование: он должен действовать в силу присущей ему принуждающей его природной способности, вследствие заложенной в его природу первопричины, предрасположения и т. д. Он говорит: «Только с развитием у высших животных сознания, как субъективного отражения объективных внутренних процессов в нейроплазме клеток души, достигает и воля той высшей ступени, которая качественно стоит наравне с человеческой волей, и для которой в общеупотребительной речи применяется определение «свободная». Свободное развитие и действие воли кажется тем внушительнее, чем более, вместе со свободной и скорой переменой места, развиваются мускульная система и органы чувств, а в связи с ними и мыслительные органы мозга».

Пусть читатель освободится от груды иностранных слов, и тогда ему станет ясно, что Геккель хочет сказать следующее: то, что мы называем волей, есть отражение телесных процессов, то есть, воля есть не что иное, как сознавание человеком того, к чему его принуждает природа. Но если нет воли, то нет и ответственности, а, следовательно, нет и греха. Так обстоит дело у животного. Если бы это была правда, то значит все, что до сих пор было создано в отношении отправления правосудия, воспитания, поднятия рода человеческого, укрепления и исправления воли – все это было одним лишь воображением. И все, кто в настоящее время стоит на почве так называемого натурализма, или называющие себя монистами, должны признать, что с их учением прекращается нравственность, ибо оно исключает свободу человеческой воли; с того мгновения, как дух перестает быть чем-то отличным от тела человеческого или когда дух перестает определять человеческие действия, для человека перестает существовать самосознание и самоопределение, а вместе с этим исчезает и его нравственная личность.

Можно, однако, сделать и обратное умозаключение. В тот момент, когда человек почувствует, что у него есть воля, самосознание и самоопределение, в тот именно момент он должен также принять, что в нем живет нечто, независимое от материи. Но если в человеке существует нечто, независимое от материи, от телесного, чисто животного существа, то значит человек не есть обыкновенное животное, значит он носит в себе нечто, ведущее свое происхождение не от материального бытия. Первоначально это может быть отнесено только к стоящей вне вселенной духовной сущности, называемой нами Богом.

Но вот в чем вопрос: чувствует ли это человек? чувствуем ли мы, люди, силу самоопределения? Здесь-то и лежит решение. Мы допускаем, что человеческая воля связана многими условиями; она связана длинной цепью воздействий в своем предшествующем развитии, она находится под влиянием впечатлений и воздействий окружающей обстановки. Она зависит от всего внешнего мира, от того, что в настоящее время получило название «среды», которая при известных условиях может оказать на волю покоряющее влияние; она чувствует, что вся ее особая сущность, ее индивидуальность привязывает ее до известной степени к последней первопричине всех вещей, из которой она возникла. Она наконец, при религиозном мышлении, связана тяготеющим на ней грехом.

Но разве с этой зависимостью дело обстоит так, как говорит Геккель, то есть, что она исключает всякую свободную волю? Геккель делает следующий вывод: «Мы знаем теперь, что каждый волевой акт точно так же определяется организацией желающего индивидуума и точно также зависит от временных условий окружающего внешнего мира, как и каждая другая душевная деятельность. Характер стремления заранее уже обусловлен наследственностью от родителей и прародителей; решение на каждое действие состоится через приспособление к условиям момента, при чем решает сильнейший мотив, сообразно с законами, которые определяют статику душевных движений».

Это значит: человек должен поступать так, как заложено в его сущности. Это иногда и бывает, но все-таки мы чувствуем, что ведь не все же, что мы делаем, совершается по принуждению. Мы чувствуем, что в нас живет еще нечто, какая-то личная сила, которая делает для нас возможным сопротивление подступающим к нам внешним влияниям. Мы чувствуем еще, что мы в состоянии разобраться самостоятельно в нас самих, в мыслях, которые у нас появляются, и что мы можем принимать решения на основании нашего самоанализа. На этих факторах покоится наша оценка каждой единичной личности; всякое воспитание основывается на том, что человек имеет в себе силу сопротивляться противодействующим ему влиянием и что он имеет силу свое нравственное сознание проявлять в действиях.

Мы до того убеждены в этом факте, что называем больными всех тех людей, которым недостает этой силы. Когда относительно какого-нибудь человека можно доказать, что он совершил проступок, не будучи в состоянии разобраться в нем, не имея возможности совладать с той силой, вследствие которой был совершен проступок, тогда его не наказывают за преступление, ибо он за него не ответствен; его помещают в сумасшедший дом. В ту минуту, когда оправдается Геккелевская теория, должно прекратиться всякое отправление правосудия, должны быть уничтожены тюрьмы, ибо человек, неответственный за свои поступки, не должен давать в них отчета, его нельзя за них наказывать: самое большее, если он сделается уж очень опасным, его надо запирать в клетку, как дикого зверя.

Где нет никакой воли – а это должны о себе говорить все защитники чистого натурализма – там нет для человечества, в конце концов, никакой нравственности. Сущность всей морали составляет в общих чертах следующее: во-первых, «самоотверженная любовь». Но такая любовь покоится на сознательном, свободном самоопределении. Во-вторых, «долг». Но долг покоится на свободной зависимости воли от высшего закона.

Для всех приверженцев Геккеля и Дарвина существует только борьба за существование, способствующая развитию человечества и определяющая его действия. В этой борьбе за существование решает только право сильнейшего и голое себялюбие; ценность личности заключается единственно в ее силе, с которой она сама себя отстаивает. Весь дарвинизм – а с ним и Геккель – ничего не знает о так называемых правах человека, о свободе, равенстве и братстве, и если бы народ, читающий Геккеля, понимал его, он бы скоро заметил, что Геккель и есть его величайший противник.

В конце я скажу еще следующее. Из всего сказанного мною вытекает, что Геккелевское учение унижает человека, отнимая у него сознание ответственности. В этом-то и состоит его неизмеримая опасность. Почему его приветствуют тысячи людей? Не потому, что они понимают все эти естественнонаучные разъяснения, ибо кто из тысяч, покупающих эту книгу, понимает ее вполне? Но одно они очень хорошо понимают, то есть, что им преподносится учение, освобождающее человека от всякой личной ответственности, разрешающее ему смотреть на землю, как на арену своих страстей, позволяющее ему предаться удовольствиям. О таком учении можно будет со временем сказать: «Они узнаются по плодам». Окончательно заблуждаясь в том, что истинно, Геккель пишет далее: «Безграничное самопревозношение тщеславного человека соблазнило его рассматривать себя, как «подобие Божие», требовать для своей бренной особы «вечной жизни» и воображать себе, будто он обладает неограниченной «свободой воли». Смешная мания величия Калигулы это одна из форм высокомерного самообоготворения человека. Только отказавшись от этой безудержной мании величия и приняв природосообразную космологическую перспективу, мы можем достигнуть решения «Мировых загадок».

Библия также знает, что человек ничтожен. И когда псалмопевец восклицает: «что такое человек, что Ты о нем помнишь?», то он хочет именно сказать, что человек – это ничтожество, не имеющее права требовать от Бога, чтобы Он о нем помнил. Слова Библии, что Бог создал человека по подобию Своему, совершенно не дают ему повода для превозношения и обоготворения своей особы, как делал Калигула. Кто так пишет, тот не понимает Библии. Библия, говоря, что Бог сотворил человека по образу и подобию Своему, хочет этим указать на великую задачу, выпадающую на долю человека. Он не должен обращаться в животное, он должен возвыситься до Божества: так как он получил от Бога способность стать выше животного, то Божество требует от него поднятия в высь. Естествознание исследует землю, сравнивает кости и черепа, и никто не должен ему в этом препятствовать; это его право и обязанность. До сих пор, однако, оно не нашло ничего достоверного и бесспорного относительно телесного происхождения человека, еще менее – относительно сущности и происхождения человеческого духа. И потому богохульство то, когда, на основании таких шатких утверждений, человек осмеливается говорить, будто уже доказано, что Бога нет, что нет свободы, нет души, нет бессмертия. Кто осмеливается это утверждать, тот грешит против человечества, так как низводит его на степень животного. И это совершенно без всякого основания. Признавая же, что мы «Божественного происхождения», мы не имеем нужды бояться никакого естествознания. Естествознание в настоящий момент преклоняется пред учением о развитии, которое ставит человека наряду с животными; единичные естествоиспытатели, не верящие в это, едва осмеливаются возвысить голос из опасения подвергнуться опале. При всем этом учение о развитии есть не что иное, как только требование, опирающееся на гипотезу, недоказанное утверждение; ибо в доказательствах учения о развитии недостает целых звеньев, отсутствующих членов, и теперь все живее указывается на то, что существуют много важных фактов, противоречащих в корне предпосылкам учения о развитии. Кто знает, на какой точке зрения будет стоять естествознание через 50 лет и каков будет тогда догмат, которому будет поклоняться большая часть естествоиспытателей? Естествознание ищет истины; но оно не обладает этой истиной в отношении того, что касается человеческого духа. Дух человека не может быть постигнут из материи, и утверждение Геккеля, будто вся духовная история человечества есть только прибавка к естественноисторическому рассмотрению животных, – ничем не может быть доказано.

Во всех этих пунктах имеет значение не знание, а только лишь вера: также и для естествознания. А наша вера в происхождение рода человеческого от Бога и в высокие требования, поставленные людям, наша вера в свободу человеческой воли, а, следовательно, и в сознание человеком долга, в его личную ответственность и любовь к людям – эта вера согласуется с нашим внутренним голосом и с сознанием, что только ею все истинно хорошее и благородное, что существует в человечестве, пробуждается, поддерживается и направляется. В этом именно и заключается сущность нашей веры и все благодетельное значение ее.

Пер. Н. И. Селивановской

(Библиографическая заметка)

Новый год принес нашему православному русскому духовенству, в числе быть может и других даров, один весьма ценный, своевременный и приятный духовный подарок, который легко и не заметить нам и не воспользоваться им вследствие исключительно скромных условий его появления на свет Божий. Это – замечательная и наиполнейшая для всех нас, русских священников, книга с очень не новым, как будто, заглавием: «Толковый Типикон», рассылаемая ныне в качестве приложения к одному скромному, хотя и почтенному по своим многолетним заслугам пред духовенством, журналу «Руководство для сельских пастырей». Обещанная редакцией своим подписчикам еще в позапрошлом 1909 году, но задержанная выходом по цензурным недоразумениям до сих пор, книга эта не могла, конечно, будить в читателях журнала до своего появления ни особенного интереса, ни радостных надежд.

Ожидалось издание, однородное со многими уже существующими у нас руководственными и объяснительными книжками по церковному уставу и богослужению, которые, говоря правду, в большинстве «не пользуют ничтоже». Но какова же приятная неожиданность: лежащая пред нами книга: «Толковый Типикон. Объяснительное изложение Типикона с историческим введением», профессора М. Скабаллановича, – является изданием совершенно иного порядка по своей жизненности, широте и научной обоснованности содержания.

Эти именно свойства новой книги и побудили нас познакомить, хотя в краткой заметке, с нею собратий-пастырей, чтобы дать возможность, не опуская времени, воспользоваться таким ценным духовно-литературным даром при наших ответственных и трудных обязанностях, в особенности богослужебных и законоучительских. Каждый из нас по личному опыту знает, сколько требуется от пастыря, при современной претенциозности прихожан, особенно городских, строгой сознательности, точности и осведомленности к богослужебной практике; сколько приходится ему решать недоуменных, а часто и «коварных» вопросов по поводу тех или других богослужебных чинов и обрядов. Большинство пастырей знакомо с теми затруднениями, какие встречаются при школьном преподавании богослужения вследствие сухости и неудовлетворительности существующих учебников и пособий, из-за чего невольно лишается жизненности и интереса обучение этой части Закона Божия. И вот, во всех подобных обстоятельствах нашего пастырского служения новая рассматриваемая нами книга может оказать нам незаменимую руководственную помощь, не говоря уже о том, что и лично большинству из нас она принесет не малую духовную пользу богатством своего историко-литургического содержания. А кто, в самом деле, может из нас похвалиться достаточною осведомленностью в этой богословской области знаний?… Но перейдем к содержанию самой книги.

Прежде всего, сочинение проф. М. Скабаллановича «Толковый Типикон» – не компилятивная популярная книжка, а серьезный труд ученого, содержащий в первом выпуске около 500 стран. убористой печати, причем обещается еще второй выпуск (окончание) около 300 страниц, который выйдет в скором времени. Однако, не взирая на такой солидный объем и научный характер, книга уважаемого профессора полна жизненного интереса и по изложению отличается полною общедоступностью. Сам автор с полной уверенностью не напрасно заявляет в предисловии, что он «не боится, что научный характер книги затруднит понимание ее со стороны кого-либо, интересующегося церковным Типиконом и изучающего его. Автор – враг популяризации, пренебрегающий учеными целями, как и науки, не ищущей доступа в широкие массы». И эти слова автора вполне оправдываются изложением и богатым нашим учеными данными содержанием его труда. Метод, избранный им, – исторический, и благотворность его сказывается как и на изложении, так и на группировке литургического материала. Шаг за шагом в исторической последовательности представляет пред читателем органический рост, расширение и осложнение наших богослужебных форм: здесь одно естественно происходит от другого, одно другое поясняет и оправдывает, является необходимым, и, таким образом, весь строй современного православно-церковного богослужения оказывается исторически оправданным, необходимым проявлением христианства, и принимает в наших глазах еще большую целость, глубину и пленительную духовно-поэтическую красоту. Уже данный в первом выпуске научно обработанный и распределенный по векам (до IX следующих в.в.) материал по истории возникновения и развития христианского богослужения дает читателю полную возможность, при некоторой самодеятельности, постичь и истолковать для себя и для других всю глубину смысла и необходимость существующих в нашей Церкви многоразличных форм и чинов богослужения. Несомненно, имеющая вскоре выйти остальная часть сочинения, преимущественно практического характера, поможет нам еще более в понимании содержания не одного Типикона, как практического руководства при исполнении богослужебной практики, но, что еще главнее, в постижении глубокого единства и общего смысла всего богатства содержания нашего православного богослужения. Здесь мы не считаем целесообразным приводить какие-либо выдержки из труда почтенного профессора для подтверждения высказанных суждений, потому что единичные цитаты мало имеют в таких случаях значения, а давать изложение, хотя бы и краткое, всей книги – это, при обилии ее содержания, вывело бы нас за пределы библиографической заметки. Скажем одно, что на наш взгляд автор дал своему труду, принимая во внимание широту плана и всесторонность его разработки, слишком скромное заглавие «Толковый Типикон», – его можно бы назвать даже «Историей, если не энциклопедией, богослужения».

Поистине, было бы жаль, если бы эта, во всех отношениях замечательная и редкостная по внутренним достоинствам и практически-жизненному значению, книга не получила самого широкого распространения не только среди духовенства, но и в православно-верующих кругах нашего русского образованного общества. А ведь такие круги, семьи есть еще у нас и, будем верить, не переведутся и, пока, еще не малочисленны. Есть еще на Руси святой и целые семьи, и отдельные образованные лица, которые верны уставам Церкви, которые искренне любят и ценят всю духовную красоту, возвышенный смысл нашего обряда, нашего богослужения. Для всех подобных лиц, истинных сынов родной Православной Церкви, «Толковый Типикон» окажется настоящей «манною небесной», питающей их души, расширяющей новыми зорями их духовный, благочестивый, религиозный горизонт. Сколько недомыслимого, тревожно-непонятного, а порой и смущающего благоговейную настроенность искренних любителей и чтителей службы церковной будет освещено, истолковано и устранено чтением этой книги!.. Но это не все. Книга может, несомненно, привлечь и любовь, и расположение не только к богослужению, но и к самой Церкви даже ее охладевших членов, ложно, по незнанию, думавших видеть в нашем современном богослужении одни устаревшие безжизненные формы обрядности. И подобный благотворный поворот, как во взглядах на богослужение, так и в отношениях к Церкви, должен, думается, необходимо произойти у тех наших колеблющихся и маловерных собратий по вере, которые из чтения этой книги убедятся воочию, что вся жизнь Церкви и ее внешнее выражение в богослужении есть не нечто мертвое, а непрерывно развивающийся духовный рост Царства Божия на земле, воплощающийся в церковно-богослужебных формах.

О значении «Толкового Типикона» собственно для нас, пастырей Церкви, мы уже говорили: книга – прямо сокровище и для законоучителя, и для священника, равно – сельского и городского, в его служебной практике. Остается закончить нашу заметку повторением самого искреннего пожелания, чтобы «Типикон» получил скорое и широкое распространение как среди нас, духовенства, так и в нашем православно-верующем образованном обществе. Осуществление нашего благого пожелания могло бы ослабить влияние и рационалистических сект, отвергающих, главным образом, богослужебную обрядность нашей Церкви и ложно утверждающих ее, будто бы, позднейшее возникновение, теперь, якобы, совсем не нужное. Книга прямо и неопровержимо разрушает подобные измышления наших сектантов.

Нам кажется, что условие приобретения ее, связанное пока с подпиской на журнал «Руководство для сельских пастырей», не может препятствовать ее распространению. Журнал и сам по себе заслуживает полного внимания духовенства, как по скромной цене, так и по ценности приложений, а также и по содержанию. Было бы хорошо, если бы и другие духовные издания отметили сочувственно появление «Толковаго Типикона». (Таврич. ц.-общ. вестник).

Свящ. А. Васелицкий

К действию проповедного слова на слушателей, к производимому им впечатлению на сердца людей отношение проповедников бывает разное, объясняемое прежде всего характером благовествующего. Один, проповедуя «благовременне и безвременне», совершенно не задумывается над действием и результатами своего слова в полной уверенности, что убежденное слово не остается тщетным и принесет свой плод. Весьма редкие, но все же возможные и у такого сомнения в том, что, быть может, безрезультатно и малодейственно его слово, скоро и легко изгоняются из души памятью апостольского предупреждения всем проповедникам: «горе мне, аще не благовествую». Таковых проповедников меньшинство. Так относятся к своему делу только целостные редкие натуры. Большинство людей, склонных к колебаниям и сомнениям, к самоанализу и критике относится к делу по иному, хочет знать действие своего слова, его результаты. Думаем, что не будет праздным вопросом или пустым любопытством со стороны проповедника задуматься над тем, подействовала ли и вообще действует ли его проповедь. Необходимость задумываться над этим вопросом, почаще останавливаться на нём вниманию проповедника, кажется, не требует особых доказательств. В ответ на этот вопрос проповедник слова Божия найдёт не одно нравственное удовлетворение, но и мотив к усовершенствованию себя в служении слову, к восхождению их силы в силу в деле проповедничества. Знаменитые проповедники, общепризнанные авторитеты в деле проповедничества, великие отцы и учители Церкви являют нам пример самого внимательного отношения к настроению слушателей и к тому, какое действие производит на них слово.

Св. Иоанн Златоуст замечал даже незначительные внешние проявления со стороны слушателей внимания к его проповедям и по ним судил о действии на сердца слушателей. «Я, видел, пишет он в похвале Максиму, как многие, поникнув головою, ударяли себя по лицу и не могли подняться; тогда я воззрел на небо и сказал: благословен Бог, что мы проповедуем не мертвым душам, но слова наши достигают души слушателей с великой силой»⁵⁶. Сочувствие слушателей, по Златоусту, придаёт проповеднику особенную силу и бодрость. «Когда проповедник видит в слушателях усердие, то укрепляется и сам и приобретает великую силу»⁵⁷.

Проповедь действует на внутреннее существо человека, она касается сокровенных глубин человеческого сердца, а посему и судить о том, действует ли она, крайне трудно, но все же некоторые признаки для такого суждения есть. Если проповедь ведется систематически, а не есть дело случайное; если проповедник внимателен к слушателям и к своим собственным переживаниям, то он может навыкнуть определять и угадывать действие своего слова на слушателей. Всего легче, разумеется, определить, если проповедь вовсе не производит на слушателей действия. Если одно появление проповедника на кафедре заставляет слушателей поворачиваться к нему спиной и если такое явление наблюдается систематически – это верный признак того, что проповедь по тем или другим причинам не действует на слушателей. Описанное нами явление наблюдается часто, на него часто жалуются, пишутся даже проповеди в обличение жестоковыйных слушателей, пренебрегающих учительским словом, но если беспристрастно и спокойно посмотреть на дело, то здесь не столько виноваты слушатели, сколько сам проповедник; и прежде чем обличать слушателей, необходимо проповеднику задуматься над самим собою и своей работой. Можно ли вообще допустить в православных людях, посещающих храм Божий, полное равнодушие к учительскому слову, которого (равнодушия) нельзя было бы преодолеть? К сухому, безжизненному, невнятному – может быть, но не к живому, горячему – на него голоден и его жаждет православный русский народ. Тому проповеднику, который на себе испытывает невнимание слушателей, можно рекомендовать одно простое средство: на некоторое время поставить на свое место другого, более опытного и воодушевленного проповедника и со стороны понаблюдать отношение к новому проповеднику слушателей: разбегутся ли они или будут слушать до конца поучение. Нежелание паствы слушать проповедника, бегство от проповеди есть первый и существенный признак того, что проповедь безжизненна, что она не действует и не может действовать, и невозможно, грешно успокоиться на мысли, что черствы и холодны сердца слушателей.

Высокопоучитель должен быть для проповедника в этом случае пример Господа нашего Иисуса Христа: Его слово вызывало иногда в жестоковыйных иудеях, особенно в книжниках и фарисеях, вражду вместо любви; не все шли за Господом и не все перерождались под благодатным действием Его слова; но в Евангелии нет указаний на то, чтобы от Его глаголов отворачивались люди, равнодушно оставляли Учителя одного среди Его речи – ибо со властию было слово Его. По одному разошлись иудеи, когда Господь предложил бросить камень в жену, взятую в любодеянии, но именно потому, что действенно было Его слово, коснулось окаменелых сердец и застыдились люди… Признаки, по которым можно судить о действии проповеди, можно разделить на объективные, заключающиеся в слушателях, и субъективные – в самом проповеднике.

Если неленостный проповедник замечает, что слушатели при его проповеди спокойны, сосредоточены, слушают его внимательно – это уже может служить ему некоторым утешением: это не выдержка только и не простой такт – в наш нервный век, при отсутствии церковной дисциплины, едва ли люди станут томить себя систематически – но это уже некоторый интерес и внимания к слову, а это в свою очередь первый шаг, первое условие для благотворного действия слова.

Более действенная проповедь необходимо вызовет некоторый отклик в слушателях и внешние выражения сочувствия и поддержки. В древней Церкви выдающихся проповедников встречали и провожали радостными восклицаниями, аплодисментами; теперь этого нет, но все же проповедника с живым и действенным словом окружают, теснятся, спешат вперед, а не обратно к выходу.

Усердному долголетнему проповеднику с живым словом, близко стоящему к своей пастве, представится всегда немало случаев от самих же слушателей услышать, какое действие производят его проповеди; слово благодарности, какое приходится услышать, нравственная материальная поддержка предложению, сделанному в проповеди, – все это может быть учтено проповедником не для самолюбования или тщеславия, а для того, чтобы возблагодарить Господа, поддержать в своей душе огонь ревности о Боге.

Сердце человеческое, область чувства – есть преимущественная сфера действия проповеднического слова, а в этой сфере мы имеем яркое наглядное обнаружение производимых здесь впечатлений и воздействий; разумеем жемчужины человеческого сердца – слезы.

В отношении чувствительности русский народ представляет редкое и для проповедника благодарное явление: он чужд как холодной бесчувственности, когда рассудок подавляет всякое движение, так и другой крайности – легко возбудимой чувствительности, сантиментальности. Русский человек редко плачет, история и жизнь его закалили, но зато, если он заплачет, то это будут горячие искренние слезы⁵⁸. И как счастлив тот проповедник, который вызывает на глазах своих слушателей слезы, все равно – будут ли то слезы счастья и радости или скорби и покаянного чувства. Такой проповедник может быть уверен, что его слово действует, что он обладает счастливым даром – глаголом жечь сердца людей. Чем чаще проповедник будет видеть слезы на глазах своих слушателей, тем больше он может иметь надежды на то, что его наставления будут слушателями осуществлены в жизни. Вот как рассуждает о действии проповеди блаженный Августин.

В городе Кессарии существовал варварский обычай, называвшийся катервою. В известное время собирались граждане всего города в назначенное место, по жребиям делились на две стороны и в течении нескольких дней сряду производили битвы и поражали нередко друг друга до смерти. «Мне, пишет блаженный Августин, надлежало поучениями своими отклонить народ от сего обычая и посему я употреблял сколько можно сильный и возвышенный тон речи, чтобы исторгнуть и уничтожить в сердцах и нравах моих слушателей столь жестокое и от давности глубоко-укоренившееся зло. Но о надлежащем действии моих поучений узнал я не тогда, когда слышал одобрительные крики народа, а тогда, когда приметил на глазах его слезы. Клики народные показывали, что мои слушатели понимают меня и что я нравлюсь им; а слезы их свидетельствовали, что они точно убеждены мною. Как скоро увидел я эти искренние слезы, тогда вполне уверился, что я победил этот варварский обычай, переданный от отцов, от дедов и даже от дальнейших предков бедным потомкам, – обычай, злодейски осаждавший, или лучше сказать, совершенно державший в плену сердца народа.

Тотчас, окончив мое слово, я обратил сердце и очи к небу, дабы возблагодарить Господа. И вот, по милосердию Христа Моего, протекли уже почти восемь или более годов, как эта варварская забава не возобновляется. Много и других опытов, которые научали меня, что полное действие на слушателей, производимое словом, выражалось не хвалебными восклицаниями проповеднику, а более глубокими вздохами, слезами и, наконец, переменою образа мыслей»⁵⁹.

Под переменою образа мыслей, как она ни важна сама по себе, блаженный Августин несомненно разумел, как свидетельствует описанный им случай из проповеднической практики, перемену в жизни к лучшему: перемена только одних мыслей не есть еще полный плод поучения и не доказывает еще полного и глубокого действия проповеднического слова. Как часто человек делает и поступает совсем обратно тому, как думает – противно своим убеждениям и совести! Слабость человеческой природы превосходно охарактеризовал св. Апостол Павел в словах: «не еже бо хощу доброе сие творю, но еже не хощу злое, сие содеваю». И конечная цель проповедника – производить перемену не одних только мыслей, но и действий: это будет высшая награда проповедника. Чтобы убедиться в том, что действительно проповедь оказывает действие, проповеднику и необходимо наблюдать за тем, какое действие производит его слово в жизни слушателей, исправляет ли она, перерождает ли наставляемых. Достигает этого только проповедник настойчивый, непрестанно памятующий апостольское наставление: «настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли». К сожалению, такой настойчивости в достижении определенной, раз поставленной цели весьма часто и нет у наших проповедников. Послушайте подряд несколько раз одного и того же приходского проповедника, почитайте сборники проповедей – всего чаще последующая проповедь не стоит в тесной связи с предшествующей. Конечно, и такие проповеди достигают некоторой цели, но трудно думать, чтобы они производили полное действие на слушателей, имели бы реальные результаты, по которым можно было бы судить о том, насколько действует проповедническое слово.

Кроме указанных нами внешних свидетельств и признаков, есть и внутренние, по которым проповедник до некоторой степени может судить о действии своей проповеди. Проповедник, относящийся к своему делу не формально, а с ревностью, во время проповеди и после нее переживает целую гамму чувствований, испытывает душевный подъем, трепет и волнение. На высшей ступени эти чувства можно-бы назвать проповедническим или ораторским вдохновением. Особый душевный подъем и чувство внутреннего удовлетворения (чуждое, конечно, самообольщения) служит некоторым показателем живой, а вместе и действенной проповеди.

Можно указать и еще один признак, а вместе и условие действенности проповеди. Если в предварительном процессе составления, пред произнесением и во время произнесения проповедь была растворена усердною и горячею молитвою, она не будет бесплодною, ибо не ложно слово Господа: «просите и дастся вам». (Мф.7:7).

Священник В. И.

На страницах «Р. д. с. п.» нам уже приходилось говорить о поклонении св. Кресту в дни Великого поста⁶⁰. Наши читатели, надеемся, припомнят, что древняя Церковь имела обыкновение предлагать св. Крест поклонению и чествованию верующих два раза в течение Великого поста: в Великий пяток и в третью неделю, так называемую «средопостную» или «средокрестную» или, еще иначе, «крестопоклонную». В Иерусалиме, в Константинополе и в других местах св. Крест в эти дни износился из сосудохранильницы на средину храма; и народ с благоговением поклонялся святыне.

Если древний обычай – теперь уже прекративший существование, в церкви – предлагать в Великий пяток Крест благоговейному поклонению народа не представляет особенных затруднений при решении вопроса о времени происхождения этого священного обычая, как и о месте его первоначального возникновения, а затем и дальнейшего распространения по древнему христианскому миру, не представляет. Говорим, затруднений, так как исследователь располагает, в данном случае, надежным и довольно богатым научным материалом, в виде: а) свидетельств паломницы IV века Сильвии Аквитанской, описавшей виденное ею самою в Иерусалиме чествование св. Древа животворящего Креста Господня народом в утро Великого пятка, и в виде: б) свидетельств древних литургических и иных памятников, содержащих в себе запись обрядов при поклонении Кресту в Иерусалиме, в Константинополе и в других местах православного Востока; то другой, тоже, – конечно, – древний обычай поклонение св. Кресту среди Великого поста, в третью неделю, требует еще основательного и глубокого исследования, так как христианская древность дает мало материала для решения связанных с этим обрядом вопросов. Отсюда естественны, полагаем, пробелы, оказавшиеся в нашей статье о поклонении св. Кресту в третью неделю Великого поста, напечатанной в «Р. д. с. п.» за 1907 год. Некоторым восполнениям их и будут служить нижеследующие строки.

В 1910 году профессор С.-Петербургской духовной Академии И. Карабинов издал научное исследование о Постной Триоди⁶¹. Он работал над рукописным материалом, собранным им в заграничных и русских книгохранилищах, от чего исследование приобрело крупную ценность. Разработка греческого и славянского рукописного материала, привлеченного в выяснению плана, состава, редакции славянских переводов Постной Триоди, убедила И. Карабинова, между прочим, в том взгляде, что поклонение кресту на третьей неделе Великого поста обязано своим происхождением весьма заметному (вообще говоря) стремлению древних устроителей богослужебного чина переносить выдающиеся церковные памяти, прилучающиеся в период Великого поста, с будничных дней, ради вящей торжественности, на дни субботние и воскресные, когда, по соборному определению (Лаодик. 51), возможно совершение полной литургии, без наличности которой немыслима торжественность праздничного богослужения. Карабинов приводит свидетельство из греческой рукописи XIII в., что на средину Великого поста падает память перенесения значительной части Древа животворящего Креста Господня из Апамеи к двору императора Иустина (неизвестно какого – первого, или второго; Иустин I был императором византийским с 518 по 527 г., Иустин II – с 565 г. по 578). В ознаменование этого события и было учреждено поклонение Кресту в третью неделю Великого поста. «Третье поклонение св. Древу»⁶² бывает в средине поста в память перенесения его из Апомеи при императоре Иустине. Эта часть Древа представляет из себя подножие Христа. Епископ апамейский Алфий принес ее в свой город из Иерусалима, получив ее от своего брата, архиепископа иерусалимского. Другие же сообщают, что с блаженной Еленой отправились (для отыскания Креста Господня) многие епископы, в том числе – и епископ Апамеи. Он выпросил у царицы часть честного Древа для церкви, которую он намеревался построить, и, получив, отнес ее в Апамею. Когда она была открыта при Иустине, то одна часть ее была оставлена на месте, а другая отнесена в церковь»⁶³. Таково свидетельство XIII века. Оно относит перенесение части Древа к VI веку (к царствованию Иустина I, или II) и к тому же веку относит, следовательно, и учреждение обычая поклоняться Древу Креста на третьей неделе Великого поста.

Хотя у древних церковных историков: Феодорита († 457 г.), Сократа († около 440 г.) и Созомена (V в.), рассказывающих об обстоятельствах обретения Креста Господня царицею Еленою и о том, как Елена поступила с Древом Креста, нет указания на передачу ею подножия Креста епископу Апамейскому, но на основании отсутствия такого указания нельзя, конечно, отвергать всякое значение рассматриваемого свидетельства XIII в., – раз потому, что показания самих историков могут не отличаться полнотою и особою точностью, а во-вторых, само же свидетельство предполагает возможность получения Апамейским епископом части Древа от брата – иерусалимского архиепископа, которому, как указывают историки, царица Елена передала большую часть свящ. Древа⁶⁴. Значит, получить часть Древа апамейский епископ, тем или иным путем, мог. Далее, свидетельство говорит, – хотя, довольно, впрочем, глухо, – что часть Древа, перенесенная в Апамею, была там открыта при императоре Иустине. Если – открыта, то, следовательно, дотоле она, по каким-то причинам, была в Апамее сокрываема. Открытие бесценной святыни, очевидно, так обрадовало нашедших ее, что они решили поделиться своею радостью с императором, и вот, отделив от животворящего Древа часть для себя, другую отнесли к императору.

Если так все это и было на самом деле, как представляет свидетельство, то радостный праздник обретения подножия древа Креста в Апамее и перенесение части подножия к двору императора должен был получить свое начало или на месте обретения – в Апамее, или в столице Иустина – в Константинополе, или же в том и другом городе одновременно. Константинополь, сколько известно из церковной истории, весьма сочувственно относился к учреждению у себя новых праздников и умел создавать для них торжественную обстановку. Но почему же паломники Аркульф (около 670 г.) и Беда Достопочтенный (около 720 г.), весьма обстоятельно ознакомленные с Константинопольскою Софиею и с ее святынею – животворящим Крестом Господним и давшие обстоятельное изображение обрядов поклонения Кресту в последние дни страстной седмицы, ни словом не упомянули о торжестве поклонения Кресту в третью неделю Великого поста? Беда прямо говорит, что деревянный ковчег с Древом Креста выносится в течение года только три раза: в Великий четверток, в Великую пятницу и в Великую субботу.⁶⁵ А Аркульф столь подробно описывает части Древа Креста, хранящиеся в ризнице Софии Константинопольской («там», в деревянном ковчеге, поставленном в большой и великолепный шкаф, – не два, а три короткие древа Креста, то есть поперечное древо и – длинное, рассеченное и разделенное на две равные части», что, пожалуй, мог бы своим описанием набросить тень сомнения на подлинность свидетельства о принесении в Константинополь из Апамеи новой части Древа, если бы не было известно, что Константинополь владел, кроме описанных Аркульфом, и еще несколькими частями животворящего Древа, из которых некоторые могли быть отделены и от подножия Креста Христа. Но, во всяком случае, удивительно, что у паломников VII в. нет сообщения о поклонении Кресту на третьей неделе Великого поста в Константинополе. Беда точно и определенно называет дни, когда св. Древо износилось для поклонения в св. Софии Константинопольской, и среди этих дней нет дня поклонения Кресту среди поста. Между тем, естественно было бы ожидать со стороны паломников указания на этот день, коль скоро этот день ознаменовался в Константинополе особым церковным торжеством с изнесением народу св. Древа для чествования и поклонения.

Архиепископ черниговский Филарет в своем «Историческом учении об Отцах Церкви» приводит выдержку из второго слова о Кресте Софрония, патриарха иерусалимского, доказывающую существование в его время обряда изнесения Древа честного Креста именно в середине Великого поста: «В середине поста», говорит св. Софроний, «обыкновенно предлагается для поклонения единственное Древо честного Креста».⁶⁶ Софроний жил в первой половине VII века и управлял иерусалимскою церковью с 634 г. по 644 г. а ранее он подвизался вместе с Иоанном Мосхом (автором сочинения «Луг Духовный» в Александрии, в Риме, где Иоанн Мосх скончался около 622 г., и наконец в Палестине, в киновии проп. Феодосия и в обители св. Саввы, начавшей, вместе с другими палестинскими монастырями, возобновляться в двадцатых годах VII века после разорения ее войсками персидского царя Хозроя в 614 году. В промежутке времени от 622 года, когда Софроний вместе с другими учениками Иоанна Мосха, перевез из Рима тело своего учителя, согласно его завещанию, в Палестину для погребения в пещере, где подвизался проп. Феодосий киновиарх, и до 634 г. – год избрания Софрония в патриархи иерусалимские, Софроний, в сане еще иеромонаха, написал устав церковного последования лавры святого и Богоносного отца нашего Саввы освященного⁶⁷. Из этих сведений открывается то, что Софроний, говоря о поклонении единственному Древу честного Креста и указывая на это поклонение, как на нечто обыкновенное для христиан, разумеет практику не какой-либо иной церкви, но именно – иерусалимской. Ударение на слове единственное показывает, что в данном случае идет речь не о всяком изображении Креста, но о животворящем Древе, хранимом в Иерусалиме, на каковом Древе был распят Господь. В 614 году Древо Креста было увезено в Персию, где пребывало до 627 года. Возникает, таким образом, сам собою вопрос: как думать, поклонение животворящему Древу Креста среди Великого поста – возникло ли до 614 года, или после 627 год? Если бы оно возникло после 627 года, то, полагаем, Софроний не мог бы назвать это поклонение делом обыкновенным, утвердившимся в церковной практике и, вследствие того, никого не поражающим своею новизною; он должен был бы считаться с ним, как с учреждением новым, чего, однако, не видно в словах Софрония. Значит, изнесение Креста среди Великого поста было учреждено в Иерусалимской церкви ранее 614 года. По такому же случаю и когда?

Не думается нам, что Иерусалимская церковь приняла этот священный обычай от Константинополя, если даже признать, что в Константинополе он установился при императоре Иустине I в первой четверти VI века, или при императоре Иустине II в третьей четверти того же века. Не говоря уже о том, что поклонение подножию Креста Господня среди Великого поста в Константинополе не находят себе подтверждения у паломников VII века, когда это поклонение должно было бы, кажется, проявиться с особенною интенсивностью в виду горя от пленения иерусалимской части животворящего Креста персами, а затем в виду радости по случаю обратного возвращения к христианам их драгоценной святыни; не говоря еще и о том, что только под условием особенной торжественности чествования св. Креста в Константинополе среди Великого поста возможно допустить подчинение Иерусалима в этом случае влиянию Константинополя в тот именно период времени, когда вообще не Константинополь влиял, в богослужебном отношении, на Иерусалим, но Иерусалим на Константинополь, а этой то особенной торжественности поклонения подножию Креста или самому Кресту, такой торжественности, которая обращала бы на себя внимание, мы, во всяком случае, не видим в Константинополе в третью неделю Великого поста; не говоря обо всем этом, мы, должны обратить самое серьезное внимание на документально доказанное в науке истории православного восточного Богослужения положение, что только со второй половины VII века (по X–XI в.в.) Типикон константинопольский возымел стремление подчинить своему влиянию богослужебную практику других восточных православных церквей, в том числе и практику Иерусалимской Церкви, «когда», как говорит проф. А.А. Дмитриевский, сам «Типикон Великой константинопольской Церкви достиг наивысшего своего развития и полноты, и когда, в силу благоприятных во всех отношениях для Великой Церкви обстоятельств и положение вселенского патриарха значительно возвысилось, сравнительно с патриархами других Православных Церквей «на Востоке»⁶⁸. Как же после этого можно было бы говорить о перенесении в Иерусалим из Константинополя рассматриваемого обычая чествовать св. Крест в средине Великого поста в столь раннюю пору, каково, во всяком случае, начало VI столетия, когда о влиянии Константинополя на богослужебные порядки Иерусалима и вообще то не может быть речи?!...

Свидетельство патриарха иерусалимского Софрония о поклонении Древу Креста Господня в средине Великого поста в Иерусалимской Церкви, – свидетельство, заметим, кроме архиепископа черниговского Филарета приводимое и архиепископом Сергием во II томе его «Полного месяцеслова Востока»⁶⁹ в богатой эрудицией заметке на 14 число сентября месяца, ценно для исследователя в том отношении, что утверждает его в мысли искать начало священного обряда поклонения Кресту среди Великого поста именно в практике Иерусалимской, частице Сионской Церкви, бывшей с IV века руководительницей всех прочих Православных Церквей по части Богослужебных порядков и благочестивых установлений.

В 1907 году, трактуя о поводах к учреждению обряда поклонения св. Кресту среди Великого поста, мы проводили взгляд, что, по всей вероятности, этот обряд обязан своим возникновением стремлению предстоятелей древней Церкви вызвать в христианах большее уважение к посту «душеполезной четыредесятницы», значение которой, как и всякого вообще поста, умаляли различные лжеучители и, между прочим, с конца VII века – иконоборцы. К концу VII века (или началу VIII в.) мы и относили установление обряда поклонения св. Кресту среди Великого поста⁷⁰. Теперь открывается возможность начало поклонения Кресту отнести и к более ранней эпохе, но повод к установлению этого поклонения должен быть отыскиваем все-таки в намерении предстоятелей иерусалимской Церкви создать в религиозном настроении православных христиан уважение к спасительному посту четыредесятницы. По новейшим историческим исследованиям открывается, что в IV веке пост четыредесятницы стал общеизвестным и общеупотребительным в христианском мире, причем – в исчислении четыредесятницы было тогда два способа: один – палестинский, а другой антиохийский. Очевидно, Палестина и Сирия имели на этот счет долговременную практику, утвердившую за ними авторитет в глазах христиан. Сильвия аквитанская сообщает, как в Иерусалиме исчислялись 8 недель предпасхального поста, и как проводились христианами эти недели поста четыредесятницы⁷¹. Высокий авторитет Иерусалима – матери Церквей в глазах христианского мира требовал не только от жителей Иерусалима особенной заботливости относительно достодолжного проведения ими поста (и действительно, какой строгий пост соблюдали жители Палестины, по описанию Сильвии!), но вызывал и церковную иерархию в Иерусалиме на употребление особых мер к утверждению христиан, приходивших на поклонение святыням Иерусалима со всех стран тогдашнего света, в веровании относительно спасительности четыредесятнидневного предпасхального поста. Сильвия описывает, какие продолжительные и трогательные богослужения бывали в Иерусалиме Великим постом и на Страстной седмице, и отмечает, что, в большинстве случаев, на богослужениях присутствовал епископ и, помимо пресвитеров, сам не переставал назидать богомольцев поучениями. В утро Великого пятка, когда религиозное воодушевление христиан, после ночного Богослужения на местах, ознаменованных воспоминаниями последних дней страданий Господа, достигало высшей степени напряженности, епископ износил народу для поклонения животворящее Древо Креста Господня, чем, с одной стороны, успокаивал взволнованное чувство богомольцев, а с другой стороны – как бы вдохновлял в них бодрость к перенесению последующих молитвенных трудов и подвигов. О выносе животворящего Древа Креста Господня в середине Великого поста Сильвия не говорит. А так как она весьма внимательно относилась ко всему, что происходило в храмах Иерусалима в знаменательные для христиан дни, то молчание Сильвии об интересующем нас предмете должно понимать так, что в ее время, т. е. в IV веке, и именно во второй половине его, изнесения Креста в середине Великого поста в Иерусалиме не было. Когда же оно возникло?

В синаксаре, положенном на всенощном бдении в третью неделю Великого поста, проводится мысль, что изнесение Креста в этот день имеет целью подкрепить бодрость христиан в середине их постных подвигов. Крест сравнивается с древом, усладившим горькие воды Мерры, и с благосеннолиственным древом, под приятною тенью которого находят прохладу и отдохновение утомленные от зноя путники… Если мы возьмем эту, проводимую в синаксаре мысль о значении изнесения Креста в третью неделю Великого поста и, руководясь этою мыслью, станем отыскивать первоначальную эпоху установления в древней Церкви этого обряда, то мы должны будем признать, что рассматриваемый обряд возник тогда, когда стало замечаться ослабление в подвигах пощения у христиан, и надо было употреблять средства, чтобы поднять угасающую ревность к такого рода подвигам. Конечно, это могло случиться не в IV веке, когда пост сделался в христианском мире общераспространенным и общепочитаемым, а в Иерусалиме соблюдался весьма строго, но когда то после IV века.

Не расставаясь с убеждением, что обряд поклонения Древу креста возник в Иерусалимской церкви, мы думаем, что начало его нужно искать в эпохе так называемых оригенистических волнений, охвативших Палестину к концу V века. Антицерковные идеи Оригена, а в особенности его взгляд, будто мучения грешников и диавола не вечны, но будут иметь конец, и все люди, таким образом, возвратятся в первобытное блаженное состояние, нашли себе горячих последователей в Палестине и среди мирян, и среди духовенства, и среди монахов. Следствием усвоения оригеновских воззрений было заметное понижение общего уровня нравственной жизни. И неудивительно, почему. Лжеучители, отвергавшие вечность мучений для грешников, – приведем мысль императора Юстиниана в его «слове» к патриарху константинопольскому Мине «против нечестивого Оригена и его непотребных взглядов» (от 543 г.), – давали людям повод быть нерадивыми относительно исполнения заповедей Божиих, отвлекали их от тесного и узкого пути и заставляли блуждать по пути широкому и пространному. Если и мучение, и блаженство имеют конец, то для чего, в самом деле, вочеловечение Господа нашего Иисуса Христа? Для чего и распятие, и смерть, и гроб, и воскресение Господа? Какая выгода тем, которые подвигом добрым подвизались и подверглись мучению за Христа, если и демоны нечестивые, через восстановление, достигнут такого же состояния, что и святые.⁷² Отвержение, таким образом, надобности в усовершенствовании личной жизни для спасения ведет и к отрицанию нужды в таких подвигах благочестия, к которым принадлежит, между прочим, пост. Если в жизни палестинских монахов VI века, под влиянием оригеновских идей, замечается умаление, а нередко даже и совершенное исчезновение аскетических подвигов, то не менее, разумеется, тлетворное воздействие в том же отношении должны были оказать, – и, без сомнения, оказали, – воззрения свободомыслящего древнего богослова на мирян в Палестине⁷³.

Хотя патриархи иерусалимские Иоанн III (517–524 гг.) и Петр (524–544 гг.)⁷⁴ с духовенством ревностно боролись против последователей Оригена, и хотя собор в Антиохии в 342 г. предал анафеме догматы Оригеновского лжеучения, осудил их и поместный собор в Константинополе в 543 г., но последователи Оригена столь крепко держались за идеи учителя, что для торжества православных взглядов на спасение человека, равно как и на условия и средства к спасению, нужен был авторитетный голос вселенского собора. Пятый вселенский собор в Константинополе в 553 году и произнес окончательный приговор об Оригене и его лжеучении, ясно выразив православное учение о спасении человека. После вселенского собора за несколько лет пред тем избранный в иерусалимские патриархи Евстохий (из Александрии), приложил все пастырские меры к искоренению плевел Оригеновского лжеучения. Вот при этом то ревностнейшем борце против оригенистов и мог получить начало в богослужебной практике иерусалимской церкви обряд изнесения «единственнаго», как после, в VII веке, выразился иерусалимский же патриарх Софроний, «Древа Честного Креста Господня» в средине четыредесятницы, с целью подать духовное утешение, ободрение и подкрепление православным христианам, взявшим на себя нелегкий, но за то и спасительный, подвиг сорокадневнаго поста, а с другой стороны показать, как сама Церковь высоко ценит значение поста, если для поддержания его и, так сказать, для охраны его обращается к особой, экстраординарной мере: износить народу драгоценную святыню – Древо животворящего Креста, которое народ мог прежде зреть только в Великий пяток.

Н. Пальмов

(Продолжение следует).

(Против современных нареканий на него, как на язык богослужения и самостоятельный школьный предмет).

I.

Еще несколько лет тому назад начали раздаваться голоса, враждебно настроенные против церковно-славянского языка. Так, в 1906 году Мариупольское земство (в собрании Екатеринославского губ. земства) заявило, что в школах «желательно возможное сокращение славянского языка – до минимума»⁷⁵. Бахмутское земство нашло необходимым исключить из программы начальной школы славянский язык в «виду его непрактичности и трудности изучения в народной школе»⁷⁶. «Лига образования Московского областного отдела», выясняя в своей «Записке об организации школы на новых началах», изданной в 1907 г., задачи и цели народного учительства и призывая учителей к борьбе за новую, лучшую школу, говорит: «Славянский язык исключается из программы начальной школы. Такие сокращения ныне действующей программы дадут возможность более продуктивно использовать остающееся время в интересах общего развития учащихся»⁷⁷. – Наконец, Новиков в своей известной книге: «Записки о сельской школе» говорит, что в школах на изучение церковнославянского языка тратится целая масса времени и притом совершенно бесполезно, даже со вредом для дела, – именно, церковнославянская грамота портит правильный русский выговор. Вообще церковнославянскому языку не должно быть места в народной школе. Не останавливаясь на том, Новиков продолжает, что не только в школе, но и в богослужении церковнославянский язык необходимо заменить языком русским, и что эта замена вполне целесообразна и законна: «Переход от славянского языка к русскому не имел бы в себе, говорит, он ничего антиканонического. Отвыкнуть от славянского языка и перейти к русскому – дело одного поколения». Основанием к такой замене Новиков представляет крайнюю трудность славянского языка для понимания не только простого народа, а даже и людей образованных: «Все остальное (кроме самых легких исторических мест Ветхого Завета) мы понимаем, как понимали бы греческое чтение» (!?) – говорит он. – «Если читаются жития святых, то их еще можно понять, но чтение часослова, псалтири и других богослужебных книг для народа непонятно и после прохождения народной хотя бы и церковной школы… Если же старики иногда при таком чтении и вздыхают, то делают это они не потому, чтобы проникались читаемым, а потому что на них умилительно действует обстановка».⁷⁸

И вот к настоящему времени это волна движения против церковнославянского языка, мало встречая себе серьезных возражений, растет все более и более, привлекая все большее и большее сочувствие среди образованных классов общества и даже среди нашего духовенства⁷⁹. Мало того, настоящее или ближайшее будущее готовит церковнославянскому языку ту или другую участь. Если вопрос о церковнославянском языке, как самостоятельном школьном предмете, нашел себе противников в среде наших земских деятелей, то тем более он должен встретить возражения и в нашей Государственной думе, как вопрос, подлежащий обсуждению в связи с вопросом о новой программе начальной школы⁸⁰. Поэтому нам и особенно нам – пастырям Церкви – нельзя безучастно относиться к этому вопросу, нельзя обойти его молчанием, нельзя оставаться в качестве сторонних зрителей и немых свидетелей совершающегося. Тем более, что уже из приведенных рассуждений (хотя бы г. Новикова) ясно, что вопрос о церковнославянском яз. не есть вопрос только школы, – нет, он более широк. Ведь вопрос о церковнославянском языке в школе тесно связан с вопросом о преподавании Закона Божия и главное – с вопросом о языке Церкви, о языке нашего богослужения. Этот вопрос, таким образом, обнимает собою всю религиозно-нравственную жизнь человека, касается не ума только (на чем настаивают противники), а главным образом сердца всякого верующего православного христианина…

В настоящем очерке мы не будем делать возражений нашим противникам, не будем полемизировать с ними, а укажем на то великое значение, какое имеет в нашей жизни церковнославянский язык. Укажем неотъемлемость церковнославянского языка от всей Русской истории, как одного из главнейших факторов духовного развития и роста народного; укажем ту органическую связь души народной с славянской речью, которая в силу законов жизни настолько окрепила, что разрыв кажется невозможным. Ведь ц.-славянский язык – язык нашей религии; он сроднился, слился с верою православною и через то слился с жизнью России, с духом народным, с душою всякого православного христианина, так что отделить ц.-славянский язык от религии, насильственно вырвать из души народной, это все равно, что отнять у народа то драгоценное сокровище, которым жила русская душа уже многие и многие века, которым живет она и теперь; по крайней мере, этот насильственный разрыв невозможен без новых религиозных катастроф, без новых расколов и разделений. – Наши противники, говоря об уничтожении ц.-славянского языка и в Церкви, и в школе, как будто совершенно не понимают ни внутренних запросов нашего народа, ни склада народной души, народной мысли и жизни, не понимают и законов исторического развития вообще.

II.

Чтобы яснее показать, как выросло то великое значение славянской книги на Руси, чем она стала, почему так сроднилась с душою русского человека, мы приведем слова известного исследователя русской старины Барсова. Вот что он пишет: «Книга в то время была своего рода чудом, более изумительным, чем новейшие открытия в области наук в наши дни. Глядит человек в книгу и узнает, что было в минувшие века, как должен человек смотреть на самого себя, как он должен жить и действовать, и что после будет за его гробом. Книга явилась внезапным светом, который разом дал почувствовать обществу его нравственную слепоту, и с этой минуты неграмотный человек стал на Руси человеком темным. Книга – это была мудрость, перед которою казались ничтожными все хитрости волхвов и мудрецов. Книга – это были глаголы Самого Бога, и кто ее читал, тот беседовал с Самим Богом. Если мы наглядно представим себе этическое сознание тогдашнего Киевского общества, тогда для нас станет ясно, почему христианство в тогдашнюю эпоху сказалось в образе Софии, в образе мудрости. Без сомнения, под воздействием этого образа в Киеве и Новгороде создаются соборные храмы в честь св. Софии. Эти храмы, как и святые книги, давали язычникам видеть, где является истинная, Божественная мудрость. Понятным для нас становится и то, почему сама София в древнейшем образе писалась в форме книги, лежащей на престоле. Книга и Божественная мудрость отождествлялись в сознании. В этом то образе книги кроется первый возбудитель русского духа к свету и образованию. Он – этот образ увлекает любознательную мысль к списыванию и переписыванию святой и понятной для всякого книги в первые годы христианства⁸¹. – Высшая мудрость, мудрость боговедения, мудрость высшей нравственной жизни и книга и притом книга именно славянская, это в сознании русского человека – синонимы, нечто единое и неразрывное. На протяжении многих веков душа русского народа настроилась и приспособилась к восприятию живого христианского учения – именно в форме славянской речи, которая не только строем и духом, ее одушевляющим, но даже и самым видом письмен, влечет душу в высший мир возвышенных созерцаний и настроений, христианского подвига и нравственного совершенства.

Творения свв. Отец и главным образом жития святых, повествующие о великих христианских подвижниках, из стари, по свидетельству летописных сказаний, составляли любимое чтение русского человека. Этими чтениями и питалось его религиозно-нравственное чувство, на них складывалось и вырастало его миросозерцание, – взгляды на вещи и отношения к ним. Как бы продолжая и подтверждая эту мысль, А. Ст. Хомяков говорит: «Как бы ни было совершенно человеческое общество и его гражданское устройство, оно не выходит из области случайности исторической и человеческого несовершенства: оно само совершенствуется или падает, во всякое время оставаясь ниже недосягаемой высоты неизменной и Богоправимой Церкви»… Как же должен человек относиться к Церкви и государству? – «В себе, говорит Хомяков, совмещает он обязанности двух областей, неразрывно в нем соединенных, и при правильной внутренней и духовной жизни переносит беспрестанно уроки высшей в низшую… Он по совести своей, очищенной уроками Церкви, неусыпно наблюдает за каждым своим поступком и допрашивает себя об употреблении данной ему силы и права, дабы усмотреть, не оставляет ли пользование ими какого-нибудь пятна или сомнения в его душе»⁸².

Вот в чем сущность религии, ее жизненное значение, то, чем должна быть религия для человека, чем она была и есть для русского народа. И русский человек всегда был религиозен. Он органически свыкся с богослужением и священными книгами, привык постоянно читать их, прибегать к ним, как к одному из средств духовного умиротворения, как к источнику, из которого почерпаются силы к перенесению скорбей и лишений жизни, привык смотреть на них, как на живые уроки веры и благочестивой христианской жизни, вызывающие в нем чисто-христианские настроения умиления и радости духовной. И все эти священные повествования народ привык видеть и читать именно на славянском языке, язык священном, язык религии, которым написаны наши богослужебные книги и жития святых – Четьи-Минеи. В этих чтениях славянская грамота, славянский язык, все выражения и формы этого языка являются как бы неотделимыми от смысла читаемого, как бы впитавшими в себя те свойства, какие принадлежат самому тексту. И никогда русский человек не жаловался на трудное понимание читаемого, а напротив, чем больше его читал, тем больше увлекался, тем больше его влекло опять и опять читать или слушать эти дивные повествования. Русский человек прозревал в смысл читаемых богослужебных книг и чувствовал все великое значение их для своей жизни; это он непосредственно воспринимал и с особенною силою чувствовал, когда измученный своей тяжелой жизнью входил в праздники в храм и там вступал в общение с Богом, слушал утешительное чтение псалмов, молитв церковных, клиросное пение и успокаивался от своих страданий, укрепляясь на предстоящий труд и страданья. Он чувствовал в своей душе потребность излить свое настроение словами псаломщика и укрепить свои силы, и все это находил в храме. И не только в храме, но и дома русский человек очень часто читал священные книги. С. А. Рачинский говорит: «Перечитывание этих книг (Псалтыря, Часослова и др.) многим кажется бессмысленным, едва ли не суеверным, – занятием механическим и бесплодным. Но для того, чтобы понять это пристрастие, стоит только вспомнить содержание этих книг, оценить практическое значение их ежедневного употребления. Псалтирь – высочайший памятник лирической поэзии всех веков и народов. Содержание его цельное и вечное. Для читателя и малокнижного Псалтирь на всю жизнь остается источником новых откровений… Часослов – почти сплошь состоит из псалмов и из молитв, вдохновляемых Псалтирью, собранных и расположенных в том порядке, в каком они постоянно употребляются в службах дневного круга»⁸³.

Все это говорит за то, что нет стимула к добру и правде более сильного, как учение религии, и что особенно трогает оно душу, когда выражено тем языком и строем той речи, которые отличаются от речи обычной своей красотою и благородством и уводит человека от житейских настроений в область высших духовных интересов. Именно только язык церковно-славянский, уже много веков имея своею единственною задачей – выражать Божественное учение, учение о домостроительстве Божием о спасении людей, так сроднился с тем, для выражения чего он служит, что восприимчивый к тому именно, что он выражает, и в самом звуковом составе, в движении речи, чует этот высший смысл, слышит голос Бога, сам к Нему на этом языке обращается и веками усвоил то убеждение, что славянская речь есть орудие, средство общения с Богом. Проникнутый духом славянского языка и чувствующий его силу, сам народ в минуты торжественного настроения, когда возбуждаются его высшие чувства, не только пользуется из него словами и выражениями, но переходит даже и к торжественному складу и тону церковной речи. Вот почему наш простой народ и ставит выше ту школу, где хорошо изучается славянская грамота, где научают читать и понимать Евангелие, Псалтирь, Часослов и пр., чтобы, и сами читая и в церкви слушая читаемое, дети сознательно воспринимали высокие, святые мысли и чувства.

Наконец, церковно-славянский язык есть язык нашего богослужения, а несомненно, что храм с его богослужением сроднился с народной душой, и язык Церкви дорог и мил русскому человеку. Потребность быть в храме, слышать церковное чтение и пение, участвовать в богослужении пустила глубокие корни в душе нашего народа; она сделалась органической его потребностью: привитая вместе с молоком матери, она вошла в плоть и кровь русского человека и стала его главным достоянием. А отрицатели церковно-славянского языка не хотят на это обратить своего внимания; стараясь уничтожить старое, они не обращают внимания на то, почему оно так привилось, почему так слилось с народною жизнью, какое имеет значение в этой жизни и может ли новое во всей силе и полноте заменить то, что хотят уничтожить. Нет, история и жизнь нам говорят, что церковно-славянский язык – это сокровище, которое нужно хранить и которым нужно дорожить. – Вот что справедливо говорит о нашем богослужебном языке К. Д. Ушинский: «Есть что-то чудное, недоступное прихоти времени в том необыкновенно богатом, звучном и выразительном языке, которым оглашаются наши русские храмы и происхождение которого укрывается от самых пытливых взоров, вооруженных всеми средствами европейской науки… Всякий, получивший чисто русское воспитание, непременно отыщет в душе своей глубокие, неизгладимые впечатления, множество церковных песен и священнодействий, службы Великого поста и Страстной недели, встречи Светлого праздника, Рождества, Крещения и всех тех годичных церковных торжеств и служб, которые составляют эпохи в годовой жизни каждого чисто русского семейства… Если эти формы созданы во время высочайшего христианского воодушевления, то понятно, что они не могут остаться без нравственного влияния на душу человека»⁸⁴.

III.

Чтобы лучше понять, как слагалось влияние богослужения и языка Церкви на народ, как создалась органическая связь богослужения и языка с душою нашего народа, в чем ее сущность и почему она так сильна, необходимо оглянуться на историческое прошлое нашей Родины. «Когда, говорит Барсов, явилась сила вражья, сила несметная, сила татарская, под нею погибла горделивая, Киевская Русь, богатырская. Тяжелая настала година; среди некоторой истомы и лютых мучений хлеб не шел на уста, и самая земля восстонала; отцы и матери плакали, зря своих чад разбиваемых и умерщвляемых; рыдали и чада о разлучении с родителями и не бысть помилующего, ни избавляющего, ни помогающего… Со страхом и трепетом заносил в свои хартии летописец описания этих страшных событий, и в отчаянии воскликнул: «о, Господи, помилуй»… Горе усилилось сознанием, что все сие бысть за грехи наши, и гроза, и страх, и трепет бысть за беззакония наши… Жестокость и грубость врагов, тяготевшие над Русью целые века, готовы были исказить самую нравственную природу русского человека… И если Русь спаслась и не погибла под гнетом этих ужасов и отчаяния, если русский народ не совершенно загрубел под гнетом повседневного варварства, то этим обязан церковным песнопениям, которые, раздаваясь на понятном для него слове, прямо падали на душу и смягчали его чувства упованием на силу Божию, наполняли его сердце милосердием Христа и направляли его к любви сострадающей и сочувствующей своим ближним. Вот почему в монгольский период у нас появилось так много храмов. Благодаря богослужению на родном славянском языке, народ скоро понял, что для той скорби, которой не в силах он рассеять ни в лесах темных, ни в полях чистых, он встретить утешение лишь в своем храме, в молениях Церкви и ее песнопениях, которые то возводят его на небо, то низводят его в глубину его собственной совести»⁸⁵. – Это давнее свидетельство есть в то же время и современное: и теперь, о чем красноречиво говорит сама жизнь, в народе живо то же религиозное чувство, та же любовь к храму и службам церковным и к их выразителю славянскому языку, и теперь этот язык имеет то же великое значение. – Ведь учение веры и нравственности, отлившись в формы славянской речи, слилось с этими формами, так что формы эти явились необходимым условием восприятия того и другого. Народ наш воспитался на этих формах: с ними освоилась и сроднилась вся народная мысль; они стали для него необходимым условием его укрепления в религиозно-нравственной жизни. Значит, прочно засело в душе христианское учение именно в форме славянской речи, если народ, руководимый учителями старой веры, так широко и глубоко всколыхнулся, при исправлении книг славянских, и развил то явление, которое существует и теперь под названием старообрядчества. Кто здесь виноват? – Патриарх Никон говорил: «я веры греческой». Аввакум говорил: «я веры отцов наших, веры старообрядческой, русской». Спор возник на одной почве, на почве текста священных книг, и ясное дело, что форма, выбор и особенности слов, склад речи были дороги и для той и другой стороны; в этом сказался инстинкт религиозного самосохранения, движущий народом в защите старинных славянских текстов. Поэтому и мы должны крайне бережно относиться к этой привязанности народной, к привязанности к старине, – хотя бы и к форме, к букве, к обряду, в коих выражается его религиозное ведение и религиозное чувство. Обращая взор на прошлые века – со времени крещения России, нельзя не придти к тому выводу, что пока есть религия православная со всеми особенностями ее обнаружений, ее строем и характером, до тех пор нельзя и отделить ее от свойственного ей способа словесного обнаружения, именно в формах славянской речи.

Объясняя силу религиозных обрядов и текстов, силу, лежащую в основе стремления сохранить святую старину, профессор Ключевский говорит: «Религиозное понимание, как и художественное, отличается от логического и математического тою особенностью, что в нем идея или мотив неразрывно связаны с формою, их выражающей… Какое угодно великолепное стихотворение переложите в прозу, и его обаяние исчезнет. Священные тексты и богослужебные обряды складывались исторически и не имеют характера неизменности и неприкосновенности. Можно придумать тексты и обряды лучше, совершеннее тех, которые воспитали в нас религиозное чувство, но они не заменят наших худших. Когда православный русский священник восклицает в алтаре: Горе́ имеем сердца, в православном верующем совершается привычный ему подъем религиозного настроения, помогающий ему отложить всякое житейское попечение. Но пусть тот же священник сделает возглас католического патера – Sursum corda, тот же верующий, как бы хорошо он ни знал, что это тот же самый возглас, только на латинском языке и в стилистическом отношении даже энергичнее, верующий не поднимается духом от этого возгласа, потому что не привык к нему. Так религиозное миросозерцание и настроение каждого общества неразрывно связаны с текстами и обрядами, их воспитавшими»⁸⁶.

И нам не отрицать славянский язык нужно, а как можно крепче держаться за него и благодарить Бога за то, что наше богослужение совершается именно на языке славянском, родном и понятном для нас. В этом именно наше преимущество пред другими народами, что признают даже и противники православия. Знаменитый некогда польский историк Длугош (70-х годов XV века) в своей Historia Polonica говорит: «Вековечной памяти заслуживает милость Искупителя, Который превознес род славянский и чудесно его возвеличил дарованием особенной благодати – совершать на своем собственном языке все священнодействия и службы, как дневные, так и нощные, со включением литургии, чего нет ни на каком другом языке, кроме греческого, латинского и еврейского. Благодать Божия поставила славянский язык на ряду с этими тремя превосходнейшими языками».⁸⁷

Да неужели, наконец, все, кто смотрел с уважением на ц.-славянский язык, признавая его великую важность, его непреходящее значение для русского народа, – наш знаменитый историк С. Соловьев, или профессор Буслаев, профессор Ор. Миллер, профессор В. Ключевский или педагоги – Ушинский, Ильминский, Рачинский и многие другие – неужели не видели того, в чем благо России, не понимали, чему они служат и за что ратуют? – Нет, они ясно видели все достоинства ц.-славянского языка, видели его полнейшее соответствие целям, которым он служит. Как бы отвечая на эти вопросы профессор Будилович говорит: «Некоторая отдельность языка литургического от говоров, некоторая оторванность его от жизни, составляет главное достоинство торжественной молитвенной речи. Не будь в человеческой душе этой потребности говорить с Богом иначе, чем «с другом или врагом», по выражению Карла V-го, не находили бы мы в истории всех главных народов более или менее значительной разницы между языками «иеротическими» и «демоническими», по терминологии египетских греков»⁸⁸. Вот достоинство ц.-славянского языка, как языка Церкви. Именно, он не язык разговорный, не язык обыденного употребления, а язык только религии, и в то же время язык простой, понятный, торжественный и величественный, способный настроить и поднять душу человека из сферы обыденной в сферу интересов высших и вечных; – а это так важно для нас, людей, поглощенных мелочными заботами и житейскими попечениями. И если заглянем во всемирную историю, то увидим, что потребность отрешиться на время молитвы от жизни и ее выражения – обыденного языка и всецело перенестись в другую область, в область высшую, наблюдается одинаково у всех народов. «Обратим внимание, говорит Ильминский, на религиозную практику у разных народов, чтобы иметь твердое фактическое основание к рассуждению по предложенному вопросу. Индусы держат Веды на древнем санскритском языке; Евреи читают Библию на древнем еврейском языке; Магометане, к какому бы народу и языку не относились, а Коран и свои молитвословия непременно читают на арабском языке; Копты совершают богослужение на коптском языке, хотя они его давно забыли и теперь не понимают; Несториане и Марониты богослужебные свои книги имеют на сирском языке и проч. и проч. Греки, которых нынешний язык отошел от древнего языка Библии и свв. Отцев, хранят священные и богослужебные книги в том самом виде, как унаследовали их от первых времен… Итальянцы, которых язык есть не более, как видоизменение латинского, тоже не делали попытки приноровить Вульгату к своему нынешнему языку итальянскому… – Есть, стало быть, в природе человека такой закон, по которому, пока народ твердою мыслью и усердным сердцем держит свою веру, дотоле любит свои религиозные книги сохранять в их первоначальном виде, и благоговейно хранит эту древность, как святыню. И посмотрим, какою вообще религиозною твердостью и национальною недоступностью ознаменовались те именно народы, которые свято сохраняют свои древние книги: Евреи, Магометане, Индусы и Ламайцы, Копты и Сирийцы, Греки и Армяне и пр. – Нужно, произойти коренному перевороту в вере, т. е. нужно, чтобы народ оставил свою прежнюю веру и вместо нее принял другую, тогда вместе с верою оставляются и прежние, древние религиозные книги… Исключение составляют Германцы. Лютер, переведши священные книги на современный ему саксонский язык, тем самым отсек немецкий народ от римских догматов и обрядов и положил начало новому учению и устройству церковному. Но уже религиозный немецкий консерватизм сказывается в том, что, хотя в последнее время там явилось много новых переводов св. Посания, но немцы неизменно остаются верны переводу Лютера, значительно уже устаревшему… Это и естественно. Как первые детские впечатления кладут самые глубокие основы нравственной и душевной жизни человека и остаются на всю жизнь милы и дороги, так и первоначальные священные и богослужебные тексты навсегда остаются дороги и священны для народа, так как от их впечатлений и влияний возникли первые начала самой живой, именно религиозной стороны духовной жизни народа»⁸⁹. – Все это говорит за то, какое высокое и важное значение имеет богослужебный текст для человека, богослужебный язык, – как он ему близок, мил и дорог. – Вспомним, какие волнения вызвала в Греции даже только попытка перевести священные книги с древнегреческого языка, на язык новый – разговорный. Греки увидели в этом вульгаризацию и профанацию священных идей. И нигде еще не возникало желания заменить богослужебный язык языком разговорным; и только у нас на Руси православной стали раздаваться голоса против славянского языка, языка религии, языка богослужения, языка также родного и близкого душе русского человека, как и язык народный разговорный.

И у нас на Руси есть подобные примеры, когда для целей религиозных, вместо славянского, употребляется русский язык – это практикуется в наших сектах, где на собраниях, имеющих характер богослужений, читают и поют по-русски. Но что же мы видим? – Мы видим, что здесь уже нет православия. Здесь уже явилось отпадение от веры отцов – извращение этой веры – религиозная аномалия; – под влиянием новых учений изменилось настроение, прекратилась восприимчивость к живым и непосредственным воздействиям славянской речи и через это славянское православное богослужение и обряды потеряли для них свое значение.

Православные же, пока они православные, не могут и не должны желать этой перемены уже по самому складу своей духовной природы – и чем тверже, искреннее и глубже вера их, тем дальше они от этих желаний. Они непосредственно чувствуют, что перемена языка богослужения была бы связана с переменною самого духа православной веры, в ее национальных особенностях, в отпечатке родной старины; в славянской речи они слышат молитвенный голос своих отцов и дедов и сливаются с ними в единстве многовековой жизни, в единстве молитвы всей России. – Конечно, и Православная Церковь в лице своих учителей и руководителей не может желать такой перемены ц.-славянского языка, как языка Церкви и школы (в смысле самостоятельного предмета преподавания), на язык русский – разговорный. Богослужебный язык должен быть настолько же постоянным и неизменным, насколько неизменна и устойчива и сама вера наша православная.

В. П–в

(Продолжение следует).

Есть обидные слова, вошедшие в общее употребление, получившие права гражданства, однако не совсем ясные и не для всех одинаково понятные. Такие слова часто бросают на ветер, не задумываясь над их смыслом, с единственной целью уколоть того, к кому их относят или прилагают. Духовенству, привыкшему на многовековом тернистом пути к разным обидам и оскорблениям, таких слов приходилось выслушивать не мало; на одно из них нам и хочется сделать несколько замечаний.

Справедливо говорят, что ничто не ново под луною. Еще в 60-х годах одним из ходких обвинений и нареканий на русское православное духовенство со стороны журналистики и газет было обвинение в кастичности, в кастовой замкнутости. Писал, например, об этом знаменитый в свое время М.Н. Катков и другие публицисты. Строго говоря, русское духовенство кастою никогда не было, так как во все времена существования Русской Православной Церкви был открыт как выход из духовенства, так и приток в него свежих новых сил со стороны. К чести публицистов 60-х годов нужно сказать, что они не бросали только обидные слова на ветер, но и доказывали свои мысли некоторыми ненормальными явлениями в жизни духовенства, например – обычаем передавать приходы от отца к сыну, иногда даже в приданое за дочерями, причем порою приходы пустовали по годам, ожидая возраста наследников. Преувеличения в статьях того времени объяснялись отчасти как горячкою преобразовательной эпохи, так и особым литературным подъемом⁹⁰.

За 50 лет много воды утекло; многое в жизни духовенства радикально изменилось к лучшему. В частности, в вопросе о замкнутости духовенства огромное влияние оказал закон 26-го мая 1869 года, которым упразднено было духовное звание, как наследственное состояние.

К сожалению, старые укоры духовенству повторяются и теперь, но не с целью улучшить жизнь духовенства, а с целью унизить, лишний раз лягнуть его. И что особенно прискорбно: обиды эти слышатся не только слева, где отношение к духовенству раз навсегда определенное, но и от тех групп и лиц, от которых можно было бы ожидать большего беспристрастия. За примерами ходить недалеко. На общедворянском Съезде в СПБ, в феврале настоящего года казанский дворянин князь Ухтомский (родственник строителя буддийской кумирни в столице) доказывал, что нет надобности отстаивать церковные школы, так как надежды, возлагаемые на наше духовенство, едва ли оправдаются. «Духовенство наше представляет касту, у которой хорошего очень мало». Председатель Съезда, – великое ему спасибо, – дважды останавливал сиятельного оратора, заявив, что не позволит оскорблять православное духовенство в собрании дворянства. Горячую речь в защиту духовенства сказал затем известный адвокат и энергичный деятель патриотического лагеря г. Шмаков⁹¹.

Мнение князя Ухтомского, хотя оно и не выражает голоса всего дворянства, показательно в том отношении, что свидетельствует, как старые предрассудки крепко сидят в иных головах.

Насколько же справедливо старое нарекание и упрек духовенству в кастичности?

Кастовое устройство, существовавшее в древнем Египте и Индии, сохранилось и поныне в Полинезии и Ост-Индии. Каста представляет собою замкнутое сословие, из которого нельзя перейти в другое сословие и представители которого не могут соединяться с представителями других сословий. Если мы беспристрастно посмотрим на жизнь современного русского духовенства, то увидим, что в нем вовсе нет тех признаков, какими характеризуется каста, как таковая.

Принадлежность к касте определяется исключительно происхождением, кровью: член касты становится таковым вследствие своего рождения в касте. Ничего подобного нет в духовенстве: в состав его может быть принят тот, кто имеет требующийся для этого нравственный и образовательный ценз (пусть даже минимальный – в виде практической подготовки) и затем освящение или рукоположение от епископа. Таким образом, определяющий момент в касте и в русском духовенстве различен как по времени, так и по значению.

Приток свежей крови и новых сил в русское духовенство из других сословий совершается непрестанно и в значительной мере. Прежде всего брак лиц, принадлежащих к клиру, в настоящее время совершенно не стеснен, как это отчасти было в старину. Трудно судить, не имея на то статистических данных, как часты браки лиц духовного звания со светскими, но de jure такие браки могут быть, чего не бывает при кастовом устройстве⁹².

Вступление на служение Церкви обусловливается образовательным цензом, получаемым в духовно-учебных заведениях, но с одной стороны, – из этого правила часто делаются исключения, когда на служение Церкви поставляются лица со светским образованием, лично известные рукополагающим их епископам, с другой – и самое это образование вполне доступно лицам из иных сословий. Эти образовательные права могут быть получены как школьным, так и внешкольным путем через особый (притом упрощенный, сравнительно со школьными требованиями) экзамены при духовно-учебных заведениях. Такие упрощенные экзамены для лиц, ищущих церковных степеней, теперь существуют во многих епархиях. Широкой дверью в духовное сословие для элементов иносословных являются низшие церковные степени: при небольших сравнительно требованиях от псаломщиков, всякий грамотный человек, имеющий практическую богослужебную подготовку, может вступить в состав клира, а дети таких неофитов, поступая в духовную школу, получая здесь, при успехах, самую широкую поддержку в виде казенного или полуказенного содержания, могут впоследствии достигать и высших церковных степеней. Вообще нужно сказать, что личным дарованиям и талантам в Русской Церкви и иерархии – широкий и полный простор, так как аристократизм происхождения и связи значения в ней не имеют. Кто знает жизнь духовенства, тот свободно может указать в нем немало лиц светского происхождения и воспитания, занимающих в Церкви разные положения – от скромного сельского дьячка до епископа и митрополита.

Если духовенство наше обвиняют в худосочии (духовном, разумеется, так как материальное наше благополучие рисуется многим, как сплошная «масляница»), если нам указывают на то, что среди духовенства не видно ярко горящих светильников, то объяснять это следует не тем, будто духовенство не принимает в свои ряды лиц других сословий, само оскудевши, а тем, что яркие светильники и всегда были редки и тем, что оскудевает религиозность в народе и обществе (притом и светильниками иные теперь считают не ярко горящих огнем веры и благочестия людей, а шумливых обновленцев во вкусе Петровых и Михайловых).

Кастовое устройство предполагает для отдельных, особенно высших каст государственные и общественные привилегии и преимущества. Особых преимуществ, сравнительно с другими сословиями, русское духовенство не имеет. Не считать же за особую привилегию, например, способ содержания духовенства доброхотными подаяниями, собираемыми чуть не с протянутой рукой. Этой привилегией пользуются представители всех сословий, имевшие несчастье попасть в разряд нищих. (Иные так и называют духовенство – привилегированные нищие)…

Преимущества касты создают известные традиции, воспитывают кастовую гордость, исключительность и пренебрежение ко всему тому, что находится вне ее. Ничего подобного нет в духовенстве русском. Сословных традиций у нас нет, мы далеки от соловной гордости и самомнения. И справедливо русское духовенство считается смиреннейшим в мире.

Каста не только не принимает никого в себя, но и крепко держит в себе своих членов, не позволяя им распыляться и растворяться в других сословиях: она прикрепляет к себе своих членов. И в этом отношении духовенство трудно упрекнуть, скорее наоборот. Нет ни одного звания или состояния на Руси, где бы не было выходцев из духовного сословия. Духовенство не отказывается от светской школы; городское, например, как более обеспеченное, ближе стоящее к светским учебным заведениям, почти сплошь воспитывает в них своих детей. А из тех, кто учился в духовных учебных заведениях, какая масса идет во всевозможные роды службы и деятельности. От службы скромного сельского учителя и писаря до высших государственных учреждений – везде были и есть новички; и духовенство вовсе не питает к ним какой-либо сословной вражды или предубеждения, напротив, приветствует их честный труд и успехи на жизненном поприще и, если осуждает, то лишь тех из них, которые забывают свое происхождение и бросают камни во вскормившую и воспитавшую их Церковь.

Сословной замкнутости в духовенстве в настоящее время не больше, чем в других сословиях. В военном ведомстве, в чиновничестве, в свободных профессиях нередко занятие и труд отца переходят к сыну и внуку: вполне понятно и естественно, что отец, любящий свой труд, хочет видеть в детях продолжателей своего дела, располагает их к своему труду, соответственным образом воспитывает. Однако в отношении этих сословий не делают же упреков в кастичности; только в отношении духовенства раздается это обидное и давно уже устарелое обвинение. Не пора ли его оставить и забыть, а к духовенству отнестись более справедливо и гуманно?

Священник В. Пестряков

После того, как в Иерусалимской церкви вошел в практику обычай поклоняться животворящему Древу Креста Господня среди Великого поста, прежний обычай – поклонения св. Древу в Великий пяток должен был или прекратить существование, уступая место обычаю новому, или же должен был подвергнуться крупному видоизменению, чтобы существовать совместно с ним в церковной практике. Так должно было произойти потому, что новоучрежденный обряд поклонения св. Древу среди Великого поста, естественно, стал сосредоточивать к себе религиозное чувство верующих в той же мере, в какой прежде сосредоточивал к себе обряд поклонения животворящему Древу в Великий пяток.

Кажется, по введении в церковную практику нового священного обряда, Иерусалимская церковь не уничтожила сразу и совершенно прежний обряд чествования животворящего Древа в Великий пяток, но подвергла этот обряд заметному видоизменению. Верующие созерцали св. Крест и поклонялись ему, но уже при иной религиозной обстановке, чем какая представлялась глазам, напр., Сильвии аквитанской. В последовании страстей Христовых, как оно совершалось в Иерусалимской церкви в ночь на Великий пяток в IX–X в.в., ночная служба окончивается заключением патриарха в темницу, и этот обряд приходится на тот именно момент службы, когда, по описанию Сильвии, износилось в ее время для поклонения верующих св. Древо. Вот что читаем в последовании страстей Христовых от IX–X в.в. После всех евангелий произносится: «Благо есть исповедатися Господеви» и трисвятое. Затем диакон возглашает ектению, и тогда патриарх с архидиаконом входит в Ангельское победное, сзади Краниева места, берет честный Крест оттуда и несет его привязанным на плечах своих. Архидиакон обвязывает орарем выю его и влечет его в святую темницу, и остается в ней патриарх. Сюда, то есть в святую темницу, совершается лития, при пении: Господи, осудили Тя иудеи на смерть, и гл. 6: Днесь Владыка и Господь предстоит Пилату. Мы пред патриархом поем тропарь, гл. 1. Распеншуся Тебе, Христе; прокимен, гл. 4: Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися. Стих: Да постыдятся и посрамятся ищущии душу мою. Пророчества Захариина чтение. Тако глаголет Господь: прииму жезл мой добрый. Конец: и вложих их в храм Господень в горнило, якоже заповеда ми Господь. Прокимен, гл. 5: Ты, Господи, сохраниши ны и соблюдеши ны от рода сего; стих: Спаси мя, Господи яко оскуде преподобный. Диакон произносит ектеню, а потом – отпуст. По совершении обряда в св темнице – каковой обряд, очевидно, имел целью живо представить пред взорами народа страдания Христа в темнице иудейской и на пути от нее к Голгофе – с тяжелым на раменах крестом, оказавшимся скоро непосильным для измученнаго Спасителя, – патриарх приготовляет в пещере святаго Гроба место, освящает его и делает из него «крестовидно на святом камне подобие тех печатей, которые положил Пилат на камне святаго Гроба». Потом св. Гроб запирается, и патриарх идет с клиром к Краниеву месту на службу часов. В конце девятаго часа, патриарх снова возвращается к св. камню в пещере Гроба Господня, «освящает и помазывает миром святое тесто поскору, по причине вечерни, а после вечерни раздает его (св. тесто) всему народу»⁹⁴. Таким образом, в IX–X в.в. богомольцы созерцали в Иерусалиме св. Крест привязанным на плечах патриарха и как бы издали поклонялись Кресту. Нарочитаго обряда поклонения Кресту мы не видим в цитируемом памятнике, да для этого обряда в IX–X в.в. не оказывалось, пожалуй, и времени, и места за ночной и дневной службой Великого пятка, вследствие появления новых, неизвестных Сильвии, обрядов заключения патриарха в св. темницу и освящения им теста, как для печатей на камень у св. Гроба, так и для раздачи богомольцам, приемлющим освященное и помазанное миром тесто с верою в его целительныя свойства⁹⁵.

Сильвия, рассказывающая весьма подробно о том, как богомольцы в утро Великого пятка поклонялись св. Древу Креста Господня и лобызали его, не говорит об исполнении при этом певцами, или самим же народом каких-либо песнопений в честь Креста и в славу распятаго на кресте Господа. Имея в виду то, что Сильвия с большою точностию отмечает чтения и пение, положенныя за службами страстной седмицы, мы вправе предположить, что утомленные почти сплошным пением на службе в предшествующую ночь и, так сказать, духовно насытившиеся этого рода назиданием, богомольцы поклонялись Древу Креста Господня в сосредоточенном молчании, прерываемом разве только вздохами сокрушения и сокровенной сердечной молитвы. «Проходит весь народ», одно говорит Сильвия, «по одиночке, все преклоняясь и касаясь крестом и написанием сперва чела, потом очей; затем, облобызав Крест, проходят… Весь народ проходит, входя в одну дверь и выходя в другую»⁹⁶.

В V веке, св. Роман Сладкопевец, родом из Сирии и по национальности еврей, но живший в Константинополе при одном из тамошних храмов в честь пресв. Богородицы, составил песнь в честь и славу Креста Господня. Хотя начальная строфа этой песни: «Уже пламенное оружие» и теперь находится в числе песнопений недели крестопоклонной,⁹⁷ но у кардинала Питры, издавшего в своем «Сборнике» песнь св. Романа в цельном ее объеме, представлено такое надписание песни: «На третью неделю Великого поста и в пятницу страстной седмицы». Проф. И.Д. Мансветов не решается определить, на какой собственно день было написано произведение св. Романа⁹⁸. Исходя из того положения, что в век Романа Сладкопевца в Константинополе не было еще поклонения св. Кресту среди Великого поста, как не было такого поклонения и в Иерусалиме, и что в обоих церквах: Константинопольской и Иерусалимской чествовался св. Крест только в Великий пяток, необходимо признать, что песнь св. Романа была написана им для Великого пятка, и ее первоначально исполняли в храмах при поклонении св. Кресту в Великий пяток. Затем уже, по перенесении поклонения Кресту с Великого пятка на середину поста, песнь св. Романа стала исполняться в Крестопоклонную неделю. В этом случае произошло нечто подобное тому, что произошло со стихирами на поклонение Кресту, принадлежащими: первая («Приидите вернии») – св. Иоанну Дамаскину VIII в., вторая («Днесь Владыка твари») – императору Константину Порфирородному X в. и третья («Днесь неприкосновенный существом») – императору Льву Мудрому IX–X в.⁹⁹ Написанные каждая для одного дня, они стали исполняться при поклонении Кресту и на Воздвижение, и на Крестопоклонную неделю, и 1 августа.

Думается нам, что весьма древнего происхождения песнь: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим». Эта краткая песнь, представляющая умственному взору верующего одновременно и Крест, и воскресение должна была получить свое начало если не в ту отдаленнейшую эпоху, когда этой священной песнью услаждались верующие в праздник Воздвижения Креста Господня в один из пасхальных дней, может быть – и на второй день Пасхи¹⁰⁰ или в один из дней послепасхального периода до Пятидесятницы¹⁰¹, то во всяком случае, она должна была получить начало при установлении обычая поклоняться Кресту среди поста в воскресенье, т. е. на Крестопоклонную неделю.

Что касается до евангельского чтения, положенного ныне в неделю Крестопоклонную, – о кресте и о следовании с Ним за Христом-Спасителем, то, по исследованию г. Карабинова, установление такого евангельского чтения принадлежит не Иерусалимской, а Константинопольской церкви. Евангелистарии Иерусалимской церкви IX–X века указывают в четвертую, Крестопоклонную неделю чтение из евангелиста Луки – о милосердном самарянине (Лк.10:25–37), тогда как в памятниках богослужения Константинопольской церкви от этой же эпохи указывается на литургии евангелие от Марка: Аще кто хощет последовати Мне.¹⁰² Конечно возможно, что Иерусалимская церковь долго не изменяла положенного издревле евангельского чтения в четвертую неделю Великого поста после перенесения с Великого пятка на эту неделю обряда поклонения животворящему Древу Креста Господня и только с X века, под влиянием Константинопольской церкви, ввела обычай читать евангелие от Марка (хотя г. Карабинов, в сущности, приводит в доказательство этого один только памятник – иерусалимский евангелистарий IX–X в. Синайской библиотеки, но, во всяком случае, и по Карабинову, с X века в евангельских чтениях Великого поста между Иерусалимскою и Константинопольскою церковью нет различия.

Когда же в Константинопольской церкви вышло в обычай читать на крестопоклонную неделю евангелие от Марка о кресте? Нам думается, что гораздо раньше IX века, к которому относятся памятники Константинопольского богослужения, указывающие это евангелие. Оно вошло в константинопольскую практику вместе с учреждением самого обычая поклоняться св. Кресту среди Великого поста. Когда же утвердился в Константинополе обычай поклонения св. Кресту среди Великого поста?

Из свидетельств VII века, связанных с именами Беды Достопочтенного и Аркульфа, видно, что в VII веке Константинопольская церковь поклонялась сохранявшимся в св. Софии частям животворящего Древа Господня в последние три дня страстной седмицы. «Только три дня в году», пишет Беда, ковчег с животворящим Древом «износится народу для поклонения: в вечерю Господню (т. е. Великий четверг), в пятницу и в святую субботу»¹⁰³. Следовательно, в Константинополе не было обряда поклонения Кресту среди Великого поста даже в VII веке, когда в Иерусалимской церкви он стал уже, по свидетельству патриарха Софрония, обычным. Очевидно, в Константинопольской церкви не заявляли о себе с настойчивостью те обстоятельства, которые заставили церковную власть в Иерусалиме перенести священный обряд поклонения Древу Креста с Великого пятка на средину поста. Действительно, волнения, вызванные в V и VI веках в Церкви идеями Оригена, не столь глубоко захватили Константинополь, как захватили они Палестину и соседнюю с нею Сирию. Константинополю не было, таким образом, надобности перенесением с Великого пятка на средину поста поклонения св. Кресту подчеркивать значение отвергаемого оригенистами поста, как подчеркнула его Иерусалимская церковь. Древнейший обычай поклоняться Кресту в Великий пяток Константинопольская церковь удержала у себя до тех пор, пока местные обстоятельства, аналогичные с иерусалимскими, не заставили ее последовать примеру Иерусалимской церкви. Разумеем возникновение в недрах Константинопольской церкви иконоборческого движения, ставшего заявлять о себе враждебным отношением к уставам и порядкам Православной Церкви с конца VII или начала VIII века.

Не ревности ли по сохранению вообще уставов Православной Церкви и, в частности, – по соблюдению в чистоте и неизменности четыредесятницы великого и спасительного поста кого-либо из святых патриархов, возделавших на Константинопольском престоле в конце VII и в начале VIII века, каковыми были: св. Каллиник I (693–705 гг.), св. Кир (705–711 гг.), св. (?) Иоанн VI (711–715 гг.) и св. Герман I (715–730 гг.)¹⁰⁴. Константинопольская церковь обязана введением и у нее обычая поклоняться св. Кресту Господню среди Великого поста? По крайней мере, преп. Феодор Студит, самоотверженный и великий борец за почитание икон, церковная деятельность которого падает на последнюю четверть VIII века и первую четверть IX века, в особом слове в похвалу св. Креста, произнесенном, как видно из надписания и содержания слова, в неделю Крестопоклонную, предполагает обычай износить св. Крест для поклонения на средину храма уже прочно установившимся в Константинополе¹⁰⁵. Это обстоятельство, равно как и то, что слово в похвалу Креста на неделю Крестопоклонную могло быть написано преп. Феодором на рубеже VIII и IX вв., заставляет думать, что учителем обычая поклоняться Кресту среди Великого поста был в Константинополе именно один из вышеуказанных патриархов, за последним из которых – св. Германом (с 730 г. по 780 г.) – идет уже ряд патриархов – иконоборцев, вплоть до св. Павла (780–784 гг.).

Н. Пальмов

(Окончание следует).

IV

Защищая в своем очерке русский народ от насилия и отстаивая право народа идти своим (органическим) путем, необходимо рассмотреть нам те причины и побуждения, которыми руководятся наши противники, противники церковнославянского языка. – Мы видим, что протесты эти идут со стороны нашей интеллигенции, но никак не со стороны народа. Он молчит, а интеллигенция насильственно старается ему привить свое мировоззрение, совершенно не понимая того, как оно чуждо народу, как ему несвойственно.

Рознь между интеллигенцией и народом – факт общепризнанный. Явление это отмечено и западной и русской литературой. Т. Дарлингтон – англичанин, бывший в России и изучавший ее и наше школьное дело, в своей книге «Education in Russia», пишет: «Нельзя отрицать того факта, что образованные и полуобразованные классы в России, хотя внешне и соблюдают формы религии, но стремятся более и более к индифферентизму в делах веры. Это один из показателей того разлада между интеллигенцией и народными массами, который является таким поражающим фактом в розни современной России¹⁰⁷. П. Милюков признает эту рознь настолько несомненным фактом, что принимает ее основной темой своей книги: «Очерки по истории русской культуры»; – он указывает и причину этой розни: «Всякому известно, говорит он, что образованный русский в большинстве случаев относится к своей вере совершенно безразлично»¹⁰⁸, – а народ верой только и живет, ею только и дышет; – отнимите у него веру, что останется ему? – без веры нет жизни, – нет и России… Вот две совершенно различные точки зрения, два противоположных течения. Эта рознь между интеллигенцией и народом началась со времени реформы Петра I, когда народ остался при прежнем миропонимании, а люди образованные мало-помалу усвоили рационалистические воззрения Запада; рознь эта на протяжении двух веков росла все более и более. Народ, не понимая духовных стремлений интеллигенции, чуждался ее; – а интеллигенция всегда смотрела, да и теперь еще продолжает смотреть с презрением на «мужика», на его духовный мир и на те средства, какими он пользуется для удовлетворения своих религиозных запросов. Конечно, много и среди интеллигенции есть исключений, но все же общее правило этим не нарушается. В шестидесятые годы прошлого века – Толстой, Достоевский, в семидесятые – Рачинский, Успенский, потом Вл. Соловьев и другие заговорили об уважении к народу и его воззрениям и стремились слиться с ним в единстве «жизни». Определяя потребности народной жизни, они шли от народа, а не от себя; – они знали и понимали народ. Наша же интеллигенция в своем целом, стремясь руководить народом, не хочет, да и не может удовлетворять его духовным потребностям и стремится подменить их своим господствующим мотивом духовной жизни.

Эта общая характеристика современных настроений достаточно ярко выражается в отношении к славянскому языку. Стремясь работать для народа, отрицатели славянского языка не справляются с народными взглядами и решают вопрос не только без народа, но и вопреки народу. Они не хотят знать, как сам народ относится к ц.-славянскому языку; – они не хотят видеть, что этот язык дорог народу; он, через века своего влияния, стал родным и близким народному сердцу, как язык, дававший и дающий ясные, понятные и непосредственные ответы на все вопросы бытия; и говорят не о том, чтобы это орудие религиозно-нравственного воздействия еще более сделать доступным для ума и сердца народа, чего он, конечно, весьма желает, но о том, чтобы изъять этот язык из церковного употребления и перестать изучать его в школе. На каком же основании интеллигенция, которая сама не может отрешиться от своих взглядов, настроений, чувств и потребностей, допускает, что народ, в силу чуждых ему до сих пор теоретических соображений и вопреки своим чувствам и потребностям, своему душевному складу, может произвести в своей душе коренную ломку и поставить себя в новые отношения к религии и церковному языку? – И это коренная ошибка нашей интеллигенции.

Главною причиною отрицания ц.-славянского языка и признания, что народ так же легко отнесется к его уничтожению, как отнеслись бы и они¹⁰⁹, является, конечно, отчужденность нашей интеллигенции от народа, непонимание самых главных основ народной жизни, основ нравственно-религиозных. Они оценивают ц.-славянский язык применительно к себе, а выводы делают по отношению к народу и т. о. что́ признают ненужным для себя, то и для народа считают бесполезным. Какое самомнение: стоят вне народа, но уверены, что всегда и во всех случаях стоят выше народа и определяют, не справляясь с ним, какими интересами он должен жить и какими путями он должен идти в развитии своих духовных сил. – Не нужно лишь ц.-славянского языка и славянского богослужения (а чаще, вернее было бы сказать – никакого богослужения), значит его не нужно и народу. А необходимо прежде подумать о том: – если мне не нужен ц.-славянский язык – значит ли это, что он и народу не нужен? – Имею ли я право народ отождествлять с собою? Такое отношение к религии и ц.-славянскому языку, такое насилие над духовной жизнью народа основано на полном непонимании жизни народной, на фальшивом представлении народа дикарем, лишенным внутренних основ своей духовной жизни, как будто с его взглядами и не нужно вовсе считаться и, как малым детям, можно делать добро по своему усмотрению, не справляясь с его потребностями. Но здесь-то и ошибка: идеалы и вера интеллигенции (в действительности) не там, где вера и религиозные идеалы народа, следовательно, и выводы из одних начал жизни не могут быть применимы к другим началам жизни – жизни народной; – и язык славянский это только частный случай и, так сказать, пробный камень для этих чуждых народу идеалов и стремлений.

Киреевский говорит¹¹⁰, что славянофилы твердо помнили то, что мы так часто забываем; – именно – что наш народ – не только ребенок, но и старик, ребенок по знаниям, но старик по жизненному опыту и основанному на нем мировоззрению… У народа есть, и по существу вещей не может не быть, известная совокупность незыблемых идей, верований, симпатий, и это в первой линии – идеи и верования религиозно-метафизические, т. е. те, которые, раз сложившись, определяют все мышление и всю деятельность человека. В этой именно точке – корень нашего расхождения с народом, так как наше (курс. авт.) просвещение основано на метафизике совершенно иного рода, на метафизике позитивной, атеистической. Таким же образом раскол между нашей интеллигенцией и народом происходит не от различия степеней образованности, а от разнородности самых основ мышления… Интеллигенция из кожи лезет, чтобы просветить народ, она засыпает его миллионами экземпляров популярно-научных книжек, учреждает читальни и библиотеки, издает для народа журналы и все без толку, потому что она забывает главное, именно то, чтобы приноровить весь этот материал к готовым народным понятиям и, объясняя частные вопросы знания, она берет их вне отношения к его центральным убеждениям, которые она не только не знает, но даже и не предполагает в нем; – а «заменить литературными понятиями коренные убеждения народа, говорит Киреевский, так же легко, как отвлеченною мыслью переменить кости развившегося организма»¹¹¹… – Все с вниманием и любовью приглядывавшиеся к нашему народу, единогласно свидетельствуют, что наш народ ищет знания исключительно практического; – знания двух родов: – низшего, технического, включая сюда и грамоту, и – высшего, метафизического, уясняющего смысл жизни и дающего силу жить (этой-то высокой цели и служит ц.-славянский язык). А этого последнего знания мы не даем народу (отчасти потому, что сами не имеем его). Но за то мы в огромном количестве стараемся дать народу другое знание, – знание отвлеченное, научное, далекое от жизни народной, лишенное нравственных элементов и пропитанное определенным рационалистическим духом. Но и принять этого знания народ не может, не может потому, что оно идет со стороны, что сам народ еще в себе самом не ощутил потребности к такому знанию, оно не мирится с его миропониманием и противно его установившимся центральным убеждениям. Еще крепки в нашем народе «предания» старины, еще жива в нем вера отцов и дедов, еще сильна любовь к Богу и храму Божию, сильно еще желание жить «по правде», – жить «по Божески», и нужны какие-нибудь необыкновенные и потрясающие события, чтобы повернуть народную жизнь по другому пути, заставить отказаться от «своего» и начать жить по-новому.

Если и раздаются протесты против ц.-славянского языка и в печати, и в земских собраниях, то они раздаются потому именно, что в ц.-славянском языке видят нечто мистическое, неземное, отвлекающее от забот улучшения материальной жизни, приучающее к терпению и выносливости, а не к борьбе; – к тому благочестиво-христианскому настроению, какое всегда характеризовало и характеризует русского человека. Сообразно с своею жизнью и своим миросозерцанием хотят и жизнь народную передвинуть на чужую ей почву, дать ей те же стремления и потребности, основанные на рациональном понимании действительности, которыми живет наша интеллигенция и которые должны повести только к новой, лучшей, но внешней культуре, к иным условиям социально-экономического строя. Эта тенденция безусловно лежит в основе антицерковного движения, хотя и не выражается еще открыто. С ц.-славянским языком потому и не могут мириться, что не с тем содержанием, какое в нем заключается, и с тем настроением, какое он возбуждает. Вот если бы ц.-славянский язык по своему содержанию мог служить тем целям, какие теперь преследуются нашей интеллигенцией, то за изучение его принялись бы с большою ревностью и всюду стали бы доказывать его великое значение и превосходство над другими языками, менее сильно выражающими те настроения и стремления, какие им в данном случае нужны. Таким образом, в этом движении субъективность интеллигенции в отношении к народу очевидна. Желая провести в народную жизнь свои идеи и стремления и уничтожая для этого все, что так или иначе препятствует их делу, они не хотят обращать внимания на то, какое значение для народа имеет то, что они стремятся уничтожить. Так, они не хотят знать, что наш многомиллионный народ привык часто (иногда еженедельно) слушать славянское слово, что это именно слово в той или другой степени, мало-по-малу незаметно воспитывает народ и теперь, как оно воспитывало сотни предыдущих поколений, что оно является лучшим достоянием, самым дорогим сокровищем народным; – и что вырвать это слово у русского человека не так легко, как это кажется. – Подумали ли об этом отрицатели церковнославянского языка, навели ли справки в прошлом и настоящем народной жизни? – Конечно нет; а если нет, то и стремления и рассуждения их по этому предмету являются не жизненными – чисто теоретичными – ничего не имеющими общего с жизнью нашего народа.

И напрасно думают противники церковнославянского языка, что легко изменить народ, предлагая вместо присущего ему религиозно-нравственного мировоззрения мировоззрение научное, – научный в смысле позитивном? – Можно ли наш народ перевести от мистики и веры к отрицанию всего таинственного и духовного, от признания Бога-Промыслителя – к признанию в мире только математически точных законов материальной природы, за которою ничего иного нет¹¹². – Всякий, кто знает душу нашего народа, его жизненные уклады, его верования и стремления, тот поймет и почувствует, что это невозможно. Если под влиянием воспитания, литературы, среды, такой переход и можно допустить по отношению к какой-нибудь отдельной личности, то это далеко не значит, что он возможен и по отношению ко всему многомиллионному русскому народу. Невозможен уже потому, что не в подготовленном материале, не в душе народной ищут почвы, на которой только и можно строить здание дальнейшего развития, а хотят прямо дать нечто новое и чуждое, не имея в народе того, на чем можно бы было укрепить это новое. Ведь психический мир требует особенных способов воздействия; – это не то же, что заставить сбрить бороду, обрезать фалды кафтана и пр., – нет, здесь должна быть другая область воздействия – воздействие внутреннее, а не внешнее. Подобно тому, как мы не можем допустить, чтобы холодная и чуждая рука рвала из нашей души то, что близко и дорого ей, что нас поддерживает, светит нам и согревает нас, так и из народной души мы не должны вырывать то, что дорого ей, а напротив должны охранять это народное богатство, это святая святых его души. Таким образом, мы можем теперь уяснить себе создавшееся отношение к ц.-славянскому языку интеллигенции и народа и решить какое из этих отношений более правильно, более соответствует требованиям действительности и серьезной мысли. Кто более прав – интеллигенция ли, отрицающая самые основы народной жизни: ц.-славянский язык, православную веру, личного Бога, бессмертную душу, или верующий народ, живущий глубочайшими инстинктами и потребностями своего духа?

Мы видели, что интеллигенция наша, стремясь благодействовать народу и не зная его, хочет посягнуть на его драгоценнейшее сокровище… Но оказывается, что желать народу добра, еще мало: знать народ и уважать его – вот что прежде всего нужно, когда посвящаешь себя деятельности для него. Слова Достоевского: «Смирись, гордый человек», – с которыми он не напрасно обратился к русскому обществу, имеют глубокий смысл, не усвоенный, к сожалению, нашей интеллигенцией.

В. П–в

(Окончание следует).

Люди, больше других присматривавшиеся к окружавшей их жизни и обладавшие возможностью знать и видеть больше других, большею частью вели свои мемуары, келейные записки, дневники и т. п. изображения как своей собственной жизни, так и современных им обстоятельств общей жизни. С признательностью к памяти таких личностей читаются их записки, не всегда, может быть, даже предназначавшиеся для любознательного потомства, и читающие научаются мудрости жизни. Юнейшее поколение пастырей вправе также ожидать от старого поколения пастырей нелицемерного изображения их жизни, чтобы в свою очередь поучаться от них и устроить свою жизнь, не повторяя их ошибок и заблуждений и пользуясь их опытами к благоустроению собственной жизни. И если не богата фактами история нашего пастырства, и если сама наука об исполнении обязанностей пастырских пробавляется у нас общими местами, то виною этому отчасти то обстоятельство, что далеко не все прежде служившие пастыри заботились снабдить своих потомков нажитою ими мудростью, не указали им тех путей, какими они шли, тех претыканий и преград, какие встречали они, и не объяснили, как им удавалось препобеждать все враждебное и противящееся верному исполнению ими своего долга. У нас есть древние роды и замечательные фамилии, где семейные предания о жизни предков, переходящие из рода в род, налагают особенные типические черты на характер и поведение в жизни каждого из членов этого рода и фамилии. Не бесследно проходят для юного члена такой фамилии рассказы о том, как поступал в том или другом случае его предок, где ему приходилось больше всего быть осторожным, при каких обстоятельствах случались преимущественно неудачи и как удобнее избегать таких неудач. Можно быть уверенным, что в житейских столкновениях ему пригодится житейское благоразумие его предков, о котором он наслышался с юных лет, и он, не задумываясь, пойдет им дорогою. Не отсюда ли и происходит, между прочим, то явление, что поступки членов одного рода всегда отличаются, например, великодушием, другого – осторожностью, третьего – навязчивою искательностию и т. п. А кому неизвестно, как школьные предания, переходящие от одного поколения воспитанников к другому, всегда дают известный характер деятельности воспитанников этих школ. Желательно, чтобы и в среде наших пастырей были и сохранились предания пастырские, чтобы неопытный, по молодости, пастырь мог всегда пользоваться опытностью бывших прежде него собратий его, чтобы пути, ближе и успешнее всего приводящие к целям пастырства, проложенные одним пастырем, преемственно указывались идущим позади его, и чтобы позади идущие наперед уже имели сведения о том, что им встретится на этом пути и как им быть при той или другой встрече. Старый воин, совершающий немало походов, опытный в боях, правдиво и с увлечением передающий рассказы о своей боевой жизни, всегда находит вокруг себя в числе своих слушателей и таких воинов, которые изучили уже достаточно науку военную. Опытный пастырь, не одно десятилетие прослуживший делу Божию и переиспытавший как сладости, так и горечи пастырского служения, не останется без внимательных слушателей, если бы стал рассказывать молодым пастырям пастырские события из своей жизни, не останется и без читателей, если бы передал эти события на бумаге. Какой великий запас разнородных пастырских наблюдений представил бы таковой, непрерывно и разумно в течение нескольких лет веденный дневник! Сколько пользы от прочтения его мог бы получить всякий другой пастырь, а также и сам пишущий его, сколько наставлений получил бы, просматривая несколько лет назад исписанные им страницы! Какое знание себя самого он почерпнул бы от такого ведения дневника! Сколько удобства он имел бы при этом видеть и понимать причины успехов и неуспехов своей пастырской деятельности! Ничто лучше не помогло бы также ему изучить надлежащим образом и потребности своей паствы. Нечего уже и говорить о том, как ведение собственного дневника, способствуя саморазвитию пастыря, направляло бы всегда мысль его к исследованию путей промысла Божия, все направляющего ко благу нашему. Иногда иное событие горько отозвалось на жизни пастыря, но вот, спустя несколько времени, он припоминает это событие, размышляет о нем и находит, что прежнее горе имелось в виду как условие, необходимое для достижения радости, и что вообще все, что Бог ни посылает, делается к лучшему.

Итак, серьезная для пастырей и для пастырства польза правильного ведения пастырями своих дневников несомненна. Без сомнения, не у всякого пастыря может выйти прекрасный дневник, не всякий будет и предлагать свой дневник для печати. Но хочется думать, что ведение пастырями своих дневников, наводя их постоянно на решение многоразличных вопросов пастырской жизни и служения и заставляя их ежедневно вдумываться в эти вопросы, будет очень нередко многих побуждать и к специальному самостоятельному решению того или другого вопроса из широкой области пастырства. Отсюда на страницах местных епархиальных органов легко может возникнуть литература в собственном смысле слова пастырская, весьма интересная, как написанная людьми живого дела, а это в огромной степени содействовало бы оживлению епархиальных органов («Оренб. Еп. В.»).

***

При сем №-ре рассылается всем подписчикам бесплатное приложение к ж. «Руководство для сельских пастырей за 1911 год» «Избранные духовно-музыкальные сочинения А.Л. ВЕДЕЛЯ. Вып. 1-й».

Выпуск второй будет разослан во второй половине сего года.

В общем собрании Государственной Думы, при обсуждении сметы Св. Синода, г. Обер-Прокурор в своей речи 23 февраля с. г. объявил благую весть, что приходская реформа близка к своему завершению, по крайней мере в стадии предварительных работ, и что проект положения о православном приходе, вместе с мнением Св. Синода, внесен 2-го декабря пр. года в Совет Министров. Слава Богу, могут сказать все, кто видит, как необходима теперь для обновления церковной жизни приходская реформа.

К сожалению, у нас сейчас нет под руками необходимых данных для подробного рассмотрения синодального положения о православном приходе и потому мы укажем только лишь на его общие тезисы: «1) прихожане привлекаются к деятельному участию в приходской жизни, в форме приходских собраний и приходских советов; 2) различным приходским учреждениям, благотворительным, просветительным и иным, как порожденным в приходе приходом же, предоставляется возможность развивать свою деятельность независимо от учреждений, порожденных в пределах прихода неприходом; 3) руководящая роль в приходе, как в учреждении православно-церковном, усвояется приходскому священнику, при общем подчинении его и прихожан, в соответствии с каноническими требованиями, епископу епархии; 4) организация прихода сообщается возможная простота и гибкость, в тех видах, чтобы проектированное положение могло применяться, как обязательная норма, в разных местностях и уголках православной России; 5) приходу указываются способы и источники к приобретению собственного движимого и недвижимого имущества, с предоставлением ему права судебной защиты и вообще всех функций юридического лица. К этому следует присовокупить, что при составлении положения старательно обходилось все то, что могло бы потребовать ненужной ломки установившихся отношений, лежащих вне круга ближайших задач настоящего проекта»¹¹³.

Таким образом общая картина преобразованного прихода представляется в отрадном виде, – кисть художника коснулась серьезных бытовых и юридических сторон жизни нашего православного народа, остается только пожелать, чтобы эта приходская реформа была осуществлена возможно скорее в нашей церковной жизни. Пора, давно пора ее завершить. Необходимо для нашей церковной жизни что-нибудь определенное; нужно священнику и всем наличным деятелям знать, что, наконец, установился определенный порядок.

Настоящее положение какой-то неуверенности и ожидания у одних отнимает всякую энергию и отбивает охоту работать, у других возбуждает претензии и будит недовольство. Иной священник и рад бы начать работу по организации приходского совета, настоящего, деятельного, а не существующего только на бумаге, но знает, что не ныне, так на будущий год изменятся условия работы, права и взаимные обязанности участников. И вот он, как говорится, «сидит у моря и ждет погоды», а пока делает только кое-что, и работа, разумеется, идет вяло, без воодушевления. Во всякой коллективной работе возможны и неизбежны некоторые разногласия и шероховатости. Когда порядок прочно установлен, хотя бы и не отличался идеальным совершенством, с ним волей-неволей мирится и это является сдерживающей силой. Когда же люди живут под временными правилами и отлично сознают это, то вместо этой сдерживающей силы являются и развиваются разные претензии. Развиваются они, разумеется, в направлении расширения прав и ограничения обязанностей; и вот копится недовольство, рождается понемногу бурливое настроение. И когда явится, наконец, прочный порядок, то многие останутся неудовлетворенными, обманувшись в своих ожиданиях. Вот почему всякое временное состояние под законом на час должно быть всеми мерами сокращаемо.

Приходскую реформу давно пора закончить и по соображениям, и по обстоятельствам другого порядка. Сектантство и религиозный скептицизм, по свидетельству печати, во многих местах в последнее время находит такую удобную и восприимчивую почву в народе, что решительно приходится страшиться за будущее. Возьмите в руки хотя бы последнюю книжку «Миссионерского обозрения» за минувший год, прочтите заметку «Сектантство в Тамбовской губернии». Вы убедитесь, что на пространстве одной только губернии распространяются: молоканство старого типа, новомолоканство, баптизм, пашковщина, субботничество, секта «новый израиль» и даже «скопчество». И все это растет, плодится, ширится на почве полного религиозного невежества и темноты нашего народа. Пора принять решительные меры борьбы с этим вопиющим злом, и если этого не сделаем теперь, то через каких либо 5–6 лет будет уже поздно, – всюду рыскающие сектантские «проповедники»-пропагандисты имеют громадный успех. Доступ недобрым семенам тем легче в народную среду, что семена ложатся на свободную, ничем не засеянную почву, что у серой массы нашего народа не достает устойчивости и ясности религиозных воззрений, – легко сбить с толку наших крестьян. Необходима широкая катехизация истинам веры православного населения, необходимо распространение таких изданий народных, из которых бы грамотный крестьянин мог сам научиться основным начаткам веры. Кажется, благовременно уже было бы подумать о тех мерах, которыми только и можно достигнуть полного возрождения православия на нашей родине, – об организации в каждом приходе на деле, а не на бумаге, не в отписках только благочинных, – миссионерских братств для подготовки – и опять каждым священником, а не двумя-тремя из всей епархии, из лучших учеников, кончающих народные школы, помощников себе в деле приходской миссии. Пусть эти юноши будут в состоянии прочитать своим односельчанам и объяснить по книжке основные начатки веры православной и нравственности, пусть они в каждый воскресный день прочтут им что-либо из Священного Писания, из церковной истории и житий святых по указанию самого пастыря. Ведь как много значит это для нашей деревни! А об этом почему-то так редко и как бы только мимоходом говорят и пишут в наших духовных кругах и в духовной печати. Пробуждается народ, пора пробудиться и посмотреть, что делается кругом – и нам.

В деревне не тихо, по крайней мере не тихо во многих местах, нравственное одичание растет и никому до этого как будто нет и дела. Озорство и распущенность деревенской молодежи в некоторых местах перешло уже ту черту, когда с ними можно было управиться одними пастырскими увещаниями. Многие пагубные привычки и скверные традиции успели по местам настолько укорениться, что необходимо уже настойчивое и дружное общественное воздействие, чтобы с ними бороться успешно. А бороться нужно теперь, сейчас, а не через 3–4 года, потому что зло растет с ужасающей быстротой. Новый приходской уклад должен расширить настоящие рамки пастырского влияния воздействием общественным. Это совершенно необходимо по обстоятельствам настоящего состояния деревни.

Правда, в ответ на это иногда слышатся указания из левого лагеря, что ничего особенного в деревне не совершается. Все идет, как нужно; а что касается жалоб на время, то ведь еще Сенека подметил вековой психологический закон, что потомки всегда склонны хвалить время предков, а старики хулить настоящий век. Но кто видел деревню до 1904 года и кто ее знает теперь, для того эти исторические справки не могут быть убедительными. Свежо предание о том, что было всего пять лет назад, а верится, действительно, с трудом. Была одна деревня, теперь стала другая.

Необходима приходская реформа и как можно скорее и для города. Для города может быть еще больше, чем для деревни. Там кое-как и кое-где приход существует и в нем числится и не ускользает от глаз ни один прихожанин: не то в городе. Здесь прихода, можно сказать, нет. Приливающие в города из деревни элементы живут под каким угодно, но только не церковным воздействием. Правда, они приходят иногда в церковь послушать пение, поставить свечку, приходят под влиянием просыпающихся воспоминаний о воскресном дне в деревне. Но определенного пастыря они не знают, да и их никто не знает. Худо живет человек, отбивается от рук парень, никто этого не видит, не знает, никому до этого нет дела. В деревне священник предупредит отца, скажет на исповеди самому свихнувшемуся, а в городе разве только случайный добрый товарищ образумит, а часто ли такого встретишь? А ведь эти отравленные ядом, испорченные элементы из города направятся опять в деревню, разнося яд по ее тихим и до того времени мирным поселкам. Можно ждать, что если где, то в деле организации прихода при городских церквах приходская реформа даст новую почву для деятельности.

Замедление с приходской реформой неминуемо должно отразиться на всех мероприятиях по устройству церковной жизни. Пока не устроена основная ячейка этой жизни – приход, нельзя с уверенностью двигаться дальше. Возьмем для примера существующие узаконения относительно окружных и епархиальных съездов духовенства; эти узаконения давно нуждаются в коренном пересмотре; жизнь и ее потребности давно переросли в данном случае указанные правилами рамки и условия деятельности. Епархиальные съезды вышли из узких пределов обсуждения материальных нужд епархии и тем более нужд одних только учебных заведений, – они обсуждают часто самые разнообразные вопросы пастырской практики. В настоящее время, как можно убедиться из печатаемых в епархиальных органах протоколов и постановлений епархиальных съездов, последние представляют своего рода соборики белого духовенства, которые судят о всех нуждах епархии, принимают необходимые меры для устроения пастырского дела и упорядочения церковного имущества; только окружные съезды остаются по-прежнему в узких пределах ведения дел, касающихся хозяйственной части духовно-учебных заведений.

Нет сомнения в том, что деятельность епархиальных съездов духовенства принесла много пользы Церкви, – в тяжелые годы смуты многие съезды оказали существенную пользу, сообща выработав известную тактику противодействия революционному движению, ободряя своих товарищей. Несомненно, что и как средство единения и взаимной поддержки съезды имеют большое значение. Особенно важно, при правильной постановке дела, должно быть их значение в преобразованном приходе, когда в деятельности духовенства волей-неволей должен совершиться перелом. Если прежде оно могло спокойно плыть по течению, довольствуясь исправным требоисправлением и изредка прочтением в церкви печатной проповеди, то с введением в жизнь приходской реформы для русского священника наступает критический момент, когда дремлющему около стада пастырю пора стать на защиту его от окружающих это стадо волков и показать свою готовность «положить душу свою за овцы». В такую критическую минуту взаимообщение и тесная организация могут избавить священника от многих бед и неудач.

Но тем досаднее и обиднее, что вопрос об организации епархиальных съездов остается в том зачаточном состоянии, в котором он был сорок лет тому назад. Если на этих съездах что и делается, то по большей части делается захватным путем, путем местного почина. Пора упорядочить дело епархиальных съездов, необходимо принять все меры к тому, чтобы обставить деятельность их такими условиями, при которых были бы возможны серьезное и вдумчивое отношение к делу. Те немногие подготовительные к съездам комиссии, которые теперь существуют в некоторых епархиях, облегчая работу съездов епархиального духовенства, должны быть – в виду приходской реформы – узаконены. Вообще же необходимы определенные инструкции и для деятельности самих съездов, чтобы епархиальное духовенство имело точные руководящие правила для возможно большей свободы в инициативе благих мероприятий. Полезно было бы, если бы, не гоняясь за особою многочисленностью членов съезда, преосвященные позаботились о том, чтобы самая продолжительность съездов сообразовалась с важностью и серьезностью предлагаемых к обсуждению дел, чтобы съезд не старался в несколько дней покончить все вопросы, торопливо коснувшись всего и ничего не рассмотрев, как следует. Наконец, совершенно необходимо установить некоторую преемственность работы, для этого в высшей степени желательно, чтобы, закончив свою работу, члены съезда сами намечали необходимые вопросы для работы будущего съезда, которые, разумеется, могут быть дополнены по указанию преосвященных и в зависимости от выяснившихся новых нужд разных учреждений и заведений епархии. В таком случае будет прямая связь между работами преемственно собирающихся епархиальных съездов, и не будет таких резких противоречий в их деятельности, какие иногда наблюдаются теперь.

Целесообразно ли после этого и окружные съезды держать в узких рамках забот об изыскании средств для местного духовного училища? Конечно, это вопрос, на который можно дать только отрицательный ответ.

Итак, остается пожелать, чтобы святая наша родная Православная Церковь, воспитавшая православный русский народ, не отступая ни на один шаг, ни на одну йоту от своих канонических правил, создала такую приходскую реформу, при которой церковная жизнь забила бы живым и деятельным ключом и протекала бы при полном взаимном доверии и понимании пастырей и паствы. Дай Бог, чтобы это время скорее наступило!

Кир. Тихомиров

В слове преп. Феодора обращает на себя внимание то место, где проповедник разрешает вопрос: имеет ли чудотворную силу образ креста? «Христоподобный образ», говорить проповедник, «представлен ли он в бездушных или в одушевленных (в прообразах) предметах, обыкновенно чудодействует, как заключающий в себе образ и вид прототипа, и поскольку тожествен с ним в чести и поклонении, постольку и в названии тожествен». Проф. о. Н.С. Гроссу, в своем исследовании о преп. Феодоре Студите, по поводу рассуждений Феодора Студита в рассматриваемом слове о почитании креста, как прототипа и как иконы, замечает, что эти рассуждения производят впечатление искусственной вставки, нарушающей стройность общего плана проповеди¹¹⁵. Но если это и так, то самая идея о равночестности поклонения животворящему Древу Креста и образу его, вне всякого сомнения, принадлежит преп. Феодору и проводится им, между прочим, еще во второй т. н. состязательной речи¹¹⁶. Феодору Студиту надо было говорить о равночестности животворящего Древа Креста Господня и образа Креста в виду, очевидно, того, что в Константинополе были лица, которые восставали против почитания образа Креста Господня, допуская, однако, поклонение и почитание самого животворящего Древа Христова, частицы которого износились для поклонения народу в св. Софии.

В монастыре преп. Феодора на Крестопоклонную неделю износился образ Креста Господня. Но что предлагала благоговейному поклонению молящихся св. София в дни Крестопоклонной седмицы в век Феодора Студита: самое ли животворящее Древо Креста Господня, или тоже образ Креста, не знаем. Правда, с начала VII в., или с конца VII, в Софии является в Великий пяток новый обряд поклонения св. Копью, и этот обряд удерживается в Типиконе Великой церкви даже в XI веке¹¹⁷. Правда и то, что в X и XI веках в св. Софии выносили на Крестопоклонной неделе три, намащенные благовониями, обычные креста, но не из частиц животворящего Древа, которое, само по себе, обладало, по словам древних паломников (напр. Аркульфа), таким удивительно приятным ароматом, какой мог бы получиться разве только от собрания вместе всех существующих на земле цветов¹¹⁸, и кресты из животворящего Древа не нуждались бы, таким образом, в нарочитом намащении их благовониями. Но, повторяем, документально нам неизвестно, износилось ли в неделю Крестопоклонную в VIII и IX вв. само животворящее Древо в константинопольской Софии, как износилось оно в Иерусалиме, или же – только образ Креста. Прекращение в св. Софии обычая износить в Великий пяток животворящее Древо в начале 8 в. (после паломничества Беды, около 720 г.) еще не доказывает с полною убедительностью, что обычай поклонения Древу Креста в последние дни Страстной седмицы прекратился ввиду возникновения нового обычая – поклоняться Древу Креста Господня среди Великого поста. Могло быть и так, но могло быть и иначе. В Константинополе поклонение святыне Креста Господня могли приурочить к празднику Воздвижения, на усугубление торжественности которого в Константинополе сначала повлияло прибытие в 627 г. императора Ираклия в Константинополь с животворящим Древом Креста после поражения войсками Ираклия персов, в плену у которых с 614 года находилось животворящее Древо¹¹⁹, а затем – усилившееся, по отзывам историков, почитание Креста в эпоху иконоборчества¹²⁰.

Препод. Феодор Студит написал канон в неделю Крестопоклонную. Содержанием канона является прославление Креста Христа и изображение радости поклонения Кресту, особенно – в виду грядущего воспоминания Страстей Христовых пред Пасхою¹²¹. Проф. о. Н. С. Гроссу отмечает, что, при обилии поэтических образов, канон написан в подлиннике легкими стихами и мало уступает в художественном отношении пасхальному канону св. Иоанна Дамаскина: «Воскресения день», по образцу которого написан преп. Феодором Студитом¹²². Проф. И. Карабинов, имевший своею задачею проследить, между прочим, историю текста этого канона, говорит, что в древнейших редакциях канон преп. Феодора дышит еще большею радостностью, чем теперь. В каноне тогда было еще больше тропарей, воспевающих воскресение Христово (напр. была вторая песнь из четырех тропарей). Тропари были опущены, в виду, вероятно, взгляда, что особенно радостный и светлый характер их не гармонирует со временем поста. Под влиянием того же взгляда и вместо пасхальных ирмосов: «Воскресения день» к канону была поставлена едва ли принадлежащая преп. Феодору катавасия: Божественный прообрази древле Моисей¹²³.

К словам г. Карабинова можно добавить еще то, что хотя начальные строки песней ирмоса: «Воскресения день» находят себе место в современных нам греческих и славянских изданиях Триоди Постной¹²⁴, но в рукописных греческих и славянских Типиконах эти строки нередко сопровождаются замечаниями: πρὸς τὸ (т. е. подобно ирмосу «Воскресения день» из пасхального канона, как ирмос: «Воскресения день»¹²⁵ и «подобен – Воскресения день»¹²⁶. Такого рода замечания имели целью указать певцам, что при пении канона Феодора Студита следует воспользоваться лишь мелодией ирмосов канона «Воскресения день», но самых ирмосов не следует петь. Вот, напр., интересное замечание в Типиконе XVI в. из библиотеки Киево-Михайловского монастыря № 424 (1667): Канѡⷩ҇ въскрⷭ҇нъ на д҃. и Бц҃и на в҃. и крⷭ҇тѧ на и҃. творенеⷩ҇е Стѧднтово глаⷭ҇ д҃. Пѡⷣ҇ Въскрⷭ҇нїа дн҃ь просвѣтимсѧ. Їрмѡⷭ҇ не поетьжесѧ того їрмоса, но токмо подобенъ емоу катаваⷭ҇а: Бжⷭ҇твеныи проѡбраꙁи древле Моисей, оба лика кѧпно (л. 173 об.)

Радостный характер канона преп. Феодора Студита, составленного к ирмосам пасхального канона, которые в древности несомненно пелись вместе с тропарями Студитова канона, и имеющего как бы нарочитою целью напомнить верующим о пасхе Господней, объясняется, – по нашему мнению, – тем положением в древнейшем богослужебном круге, какое заняла средняя неделя Великого поста, когда на нее было перенесено поклонение Кресту с Великого пятка. Она стала такою же пасхою крестною, какою был в глубокой древности Великий пяток. Но при том еще, сделавшись пасхою крестною или, вернее сказать, перенеся к себе воспоминание пасхи крестной, средняя неделя Великого поста соединила с пасхою крестною воспоминание и о пасхе воскресной, потому что день поклонения Кресту среди Великого поста пал, прежде всего, на воскресенье. Оттого то в каноне преп. Феодора и слышатся торжествующие звуки радостных песней не только в честь Креста, на котором был пропят Спаситель наш Господь, но и в прославление воскресшего Господа, даровавшего нам смертию Своею вечный живот и нетление.

Когда написал преп. Феодор свой канон, с точностью неизвестно. Основываясь на том, что в каноне нет никаких ни указаний, ни намеков на иконоборчество, г. Карабинов думает, что канон написан в сравнительно спокойный период жизни преп. Феодора, между 794 г. и 815 г.¹²⁷ Действительно, намеков на иконоборчество в каноне преп. Феодора не заметно, но, может быть, это следует объяснить не тем, что во время написания канона преп. Феодор был свободен от мыслей о борьбе с иконоборцами, но тем, что не желал растравлять и без того тяжкие раны в душе явившихся поклониться св. Кресту, наносимые иконоборцами, и потому, составляя свой дивно-вдохновенный гимн Кресту и Пасхе, намеренно умолчал об иконоборцах. Внимая этому гимну, молящиеся отрывались на время от скорбных дум и чувств, вызываемых неприглядной наличной действительностью.

Во всяком случае, кажется, надо признать за несомненное, что при составлении канона преп. Феодор от начала до конца руководился той идеей, что поклонение Кресту среди Великого поста – своего рода пасха для христиан, пасха крестная и воскресная. Это – идея древнецерковная, и преп. Феодору мы обязаны, таким образом, сохранением ее от забвения. Конечно, идея эта всего естественнее должна была выдвинуться в уме преп. Феодора и овладеть его творчеством под влиянием тех нападок на благочестивые обычаи и установления церковные и, в их числе, на пост, какими заявила себя иконоборческая эпоха. Потому то, и введенный Церковью в богослужебное употребление канон преп. Феодора необходимо рассматривать, как одно из средств к сообщению постящемуся христианину духовной бодрости, которая помогала бы ему довести до конца свой подвиг, не взирая на искушение склонной к лености и расслаблению природы и не поддаваясь соблазнам, изобретаемым врагами поста на погибель слабых душ.

Итак, к защите спасительного поста Четыредесятницы и к борьбе с врагами поста призывает нас св. церковь устами преп. Феодора в крестопоклонные дни!

***

Воспринявшая православную веру от Византии, Россия на первых порах своей христианской жизни подчинилась в богослужебном отношении, как предполагают, влиянию практики константинопольской Софии¹²⁸. К сожалению, богослужебных памятников русской церкви от начала на Руси христианства не сохранилось, так что по интересующему нас вопросу о поклонении св. Кресту, как и по другим литургическим вопросам из начальной эпохи христианства на Руси, можно говорить лишь гадательно.

Существовал ли на Руси в Х и XI веках обычай какого-либо особенного поклонения святыне в Великий пяток? – Думаем, что нет. С одной стороны, в древнюю Русь не могли быть привезены из Константинополя с первых же пор такие святыни, которые были дороги для самой Византии, как, например, частицы Древа Креста Господня¹²⁹, а с другой стороны – в самом Константинополе к ХI веку поклонение Кресту Господню в Великий пяток уже отошло, надо думать, в область предания. Жители Константинополя тогда поклонялись св. Кресту Великим постом, в неделю Крестопоклонную. Торжественность этого поклонения, которой способствовал преп. Феодор Студит произведениями своего религиозно-художественного поэтического творчества, внесенными в богослужебный чин третьей недели Великого поста, заставляет предполагать, что греки, просветившие Русь христианством, познакомили наших предков с священным обрядом поклонения Кресту не в Великий пяток, а в неделю Крестопоклонную.

Славянский Типикон ХII в., хранящийся в Московской Синодальной библиотеке под № 380 (330), при изображении состава и порядка служб в Великий пяток (л л. 32–33) ни словом не отзывается о поклонении Кресту, или какой-либо другой святыне, в этот день. Точно также и славянский Типикон того же XII века, хранящийся в Московской Синодальной Типографской библиотеке под № 142. По окончании утрени в Великий пяток, по обоим Типиконам, полагаются часы: первый, третий, шестой и девятый. В состав первого часа входят¹³⁰: один псалом без кафизм; вместо прокимна «Заутра услыши глас мой», певец поет на 2 глас тропарь: «Кто не плачет Иудина окаянства», певцы повторяют этот тропарь. На «слава и ныне» поется сначала одним певцом, а затем всеми певцами, опять этот же самый тропарь. Затем: «И о сподобитися», и евангелие от Матфея: «Во время оно, утру же бывшу». По евангелии: «Святый Боже», «Господи помилуй» 30 и отпуст. На третьем часе полагается великопостное пение псалтири; вместо обычного прокимна – тропарь, гл. 3: «На кипарисе, и певге, и кедре», таковой тропарь поется также, как тропарь на первом часе. Евангелие от Марка: «Во время оно, воини, поемше Иисуса»; «Святый Боже», «Господи помилуй» 30 и отпуст. На шестом часе – псалтирь и, вместо обычного прокимна, тропарь, гл. 6: «Господи, осудиша Тя Иудеи» в таком же исполнении, как на часах первом и третьем. После тропаря – паремия, и за нею – евангелие от Луки: «Во время оно, собрашася старейшины», «Святый Боже», «Господи помилуй» 30 и отпуст. На девятом часе положен один псалом, без кафизмы; тропарь, гл. 4: «Воздвиже руце Моисей», – тропарь поется также, как и на предыдущих часах. Евангелие от Иоанна: «Во время оно, ведоша Иисуса»; «Святый Боже», Блаженны, «Господи помилуй» 30 и отпуст (л. 32 и об.). По окончании службы часов, Типиконы излагают порядок вечерней службы, предваряя ее замечанием – № 380 (330) л. 32 об: Вечернѧꙗ поѥтьсѧ въ црⷦ҇внци стаⷢ҇ Георгиѧ помъвениѧ ради црⷦ҇ви, № 142, л. 8: Вечернѧ поѥтьⷭ҇ въ цр҃кви¹³¹ помвениꙗ ради цр҃кви. На обычай совершать, в древние времена, последование вечерни в Великий пяток не в главном храме, в виду предпраздничной уборки в нем, мы уже указывали¹³². Поэтому, прямо перейдем к изложению состава вечерней службы в Великий пяток. «Пение псалтири не бывает», говорит Типикон № 380 (330). На «Господи воззвах» поставляется 6 стихов, и поются следующие 6 тропарей из числа 12 тропарей св. страстей Великого пятка. (Ѿ дъвоюнадесѫ^т҇. тⷫ҇реревъ. ст҃ыхъ страⷭ҇. того дне, л. 32 об.): гл. 8. «Страха ради Иудеи», «Прежде честнаго Ти Креста», гл. 5 – «Влеком к Кресту», «Приидите Христоноснии людие», гл. 2 – «Егда на крест», гл. 7 – «Ужас бе видети». Слава, гл. 8 – «Яко овча на заколание», и ныне, гл. 6 – «Днесь висит на древе». Вход, «Свете тихий», три дневныя паремии. Прокимен, гл. 6: «Положиша мя в рове», со стихом: «Господи Боже спасения моего», и апостол к Коринфяном (№ 142, л. 8): «Братие, слово крестное». Аллилуия. гл. 5, со стихами: «Спаси мя, Боже, яко внидоша воды», «Поношение чаяше (причѧꙗ) душа моя», «Да помрачатся (помрачитасѧ) очи их». Евангелие от Матфея: «Во время оно, советь сотвориша», конец: «прямо гроба». И литурⷢ҇ѧ. поⷭ҇наꙗ. Причастен: «Вкусите и видите», гл. 8 (л. 32). О совершении преждеосвященной литургии в Великий пяток мы уже говорили довольно подробно в статье: Поклонение святыне в Великий пяток и церковныя службы этого дня («Р. д. с. п.» за 1908 г., т. 1, с. 340–342). К сказанному следует прибавить лишь то, что в рассматриваемых Типиконах после устава о литургии читается такого рода краткое замечание о повечернии (павечеринцѧ – по № 380 (330) л. 33, меѳнмонъ – по № 142, л. 8 об.): оно поется малое, от «С нами Бог», и этим замечанием заканчивается речь о службах Великого пятка в обоих Типиконах.

Очевидно, в Великий пяток поклонения особой какой-либо святыне в XII веке не полагалось. Но в тех же Типиконах, по которым мы знакомились с службами Великого пятка, содержится устав поклонения Кресту Господню в третью неделю Великого поста. Он уже изложен нами на стр. 310–311 «Р. д. с. п.» за 1907 г. т. I. К сказанному там надо прибавить, что Типикон № 380 (330 определенно указывает на пение пасхальных ирмосов с каноном преп. Феодора: По еванⷢ҇. поѥтаⷭ҇. каⷩ҇. в҃. Въскрѣⷭ҇ наставшаⷢ҇ глаⷭ҇. и крⷭ҇ту. глаⷭ҇ а҃. Въскрⷭ҇ннꙗ дн҃ь. творениѥ ст҃го оц҃ѧ¹³³. Поютьжⷭ҇ ирмоⷭ҇. иже на пасхоу: на коньⷰ҇ пѣснии (л. 14), т. е. пасхальные ирмосы поются в конце песней канона преп. Феодора Студита. Можем привести и еще выдержку, из рукописной Триоди XII–XIII в., хранящейся в Московской Типографской библиотеке под № 137, которая тоже подтверждает пение с каноном преп. Феодора пасхальных ирмосов: Каноⷩ҇. въ неⷣ҇. срⷣ҇ѣ. крьстнꙗ. Пѣⷭ҇. а҃. глаⷭ҇. а҃. їрмоⷭ҇. Въскрьсениѧ дн҃ь просвѣтнмъсѧ. Поклонѧниѥ дн҃сь… и прочие тропари канона (л. 96 и дал.)¹³⁴.

***

В заключение, для пополнения исторической картины, скажем несколько слов о порядке изнесения Креста и о поклонении ему в третью неделю поста по уставу Большого Успенского Собора в Москве, в эпоху всероссийских патриархов. Памятники богослужения Московского Успенского собора эпохи патриархов изданы в недавнее время проф. А.П. Голубцовым¹³⁵.

В неделю Крестопоклонную, пред вечерней, соборные ключари приготовляют большой Крест с частицею животворящего Древа в нем. Крест украшается васильками и с пеленой («по черной земле – белые кресты мелкие») полагается на жертвенник на серебряном блюде¹³⁶. Затем в порядке устава на Воздвиженье, «недельный поп» с диаконом совершают перенос Креста с жертвенника на престол, при чем возжигают свечу на всю ночь. Вечерня служится по обычаю, но на вход и на литию облачается протопоп с прочею соборною братиею; протопоп же и отпускает вечерню.

За четыре часа до дня (в 2 ч. ночи) начинается благовест в большой колокол к заутрене. Когда соберутся в собор «власти»¹³⁷, и придет «господин патриарх», недельный поп с диаконом приступают к служению полунощницы. Поп и диакон облачены в «постныя ризы». По отпусте полунощницы, звонят на утреню. Тот же недельный поп с диаконом служит утреню и он же читает, в свое время, Евангелие в алтаре. Когда начнут петь после канона «на сходе» Достойно, патриарх входит с властями в алтарь и облачается в черныя ризы. Облачившись, патриарх становится у престола, на котором возлежит на блюде Крест, и начинает раздавать сослужащим с ним властям и священникам витыя свечи. Между тем, ключари ставят среди собора аналой с паволокою и подсвещник у аналоя; подьяки расстилают ковер и приносят стул с подушкою, «а места (патриаршего) не поставляют». Великое славословие поют подьяки «строками». После славословия, певчие начинают петь «Святый Боже». Патриарх кадит престол со всех сторон и властей. «И по кадении, ключарь благословится звонити, и бывает звон с большим» (колоколом). При торжественном звоне колоколов, патриарх взимает Крест с васильками на главу и северными вратами медленно выходит из алтаря на средину собора. Пред патриархом идут подьяки со свечами и с лампадою, диаконы с патриаршею шапкою и с четырьмя рипидами, архидиакон и протодиакон. Последние кадят в два кадила. Патриарха, несущего на своей главе Крест, поддерживают под руки два митрополита или архиепископ. Все священнослужители, не исключая и властей, шествуют с непокрытыми главами.

По приходе на средину собора, Крест с васильками и пеленой поставляется на аналое, на блюде. «И патриарх станет на своем месте, и архидиакон принесет (патриарху) кадило. Поклонившись на оба лика властям, патриарх кадит крестообразно аналой, «идеже стоит честный Крест», затем – всю церковь, властей, священников и клириков. Звон в колокола продолжается и не умолкает до тех пор, пока, совершив каждение, патриарх станет на свое место. Тогда архидиакон возглашает: Премудрость. «Протопоп трижды собором проговорят: Спаси, Господи, люди Своя, а концов не поют. А 136-го году и 137-го году¹³⁸ велел патриарх петь весь тропарь»; прежде тропарь договаривали по клиросам. «Потом патриарх сам начнет петь: Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, 3-жды, а власти и священники вкупе с ним же поют во един глас». Затем патриарх и все духовенство прикладываются ко Кресту.¹³⁹

В то время, как патриарх с властями и священниками прикладывается ко Кресту, певчие на клиросах поют стихиры; «сказывает» стихиры поддьяк.

По целовании Креста, патриарх с духовенством входит в алтарь и разоблачается, а недельный поп с диаконом заканчивает утреню. Ключари переставляют аналой с Крестом с средины собора к патриаршему месту, и здесь Крест находится всю неделю, до пятницы.

В три часа дня (т. е. по нашему – в 9 утра) в воскресенье благовестят к молебну пред литургией. Его служит патриарх с властями и с собором священников. Окончив молебен, «литоргисают». После обедни, «хлеба едят всем собором у патриарха»¹⁴⁰.

Торжественность патриаршего богослужения в Успенском соборе являлась идеалом для епархиальных владык в старой России, и они, с большим или меньшим успехом, подражали ей. В статье: О поклонении Кресту, напечатанной в «Р. д. с. п.» за 1907 г. т. 1, мы познакомили читателей с обрядами выноса Креста в старом Новгородском соборе (см. с. 314–318). Сопоставление обрядов при выносе Креста в Московском Успенском соборе и в Новгородской Софии, как и вообще всего порядка богослужения в неделю Крестопоклонную, показывает близкое сходство между ними и уверяет в мысли, что обряды Новгородского собора при выносе креста создались под сильным влиянием Большого Успенского собора в Москве. Да и не только в Новгороде, но и повсюду в России в XVII в., а отчасти в XVIII, в кафедральных соборах наблюдалось большая торжественность в обрядах при выносе Креста на Крестопоклонной неделе. Только с сокращением штатов соборного духовенства и вследствие некоторых других неблагоприятных обстоятельств, эта торжественность стала потом умаляться, как и вообще стало умаляться прежнее благолепие соборной архиерейской службы.

Н. Пальмов

V.

Говоря о церковнославянском языке, необходимо сказать о нем, и как о «самостоятельном предмете» нашей школы. Какое он здесь занимает место и насколько выполняет то назначение, выполнять какое он призван? – «В наш практический век, говорит А. Италинский, отдают предпочтение и окружают особенным вниманием только те предметы в школе, которые имеют утилитарное и прикладное значение в жизни, чтение же церковнославянское почти чуждо этого, а посему в пренебрежении и отодвигается на задний план… Не без того, чтобы в отношении к славянскому чтению не отражалось то равнодушие ко всему церковному, которого не чуждо современное светское общество, принявшее и принимающее преобладающее участие в деле устройства и развития нашего народного образования. Так или иначе, но славянский язык у нас в загоне»¹⁴². И это факт жизни, – жизненная правда. Чем настойчивее заявляет свои экономические, общественные и государственные требования жизнь, тем все дальше и дальше отодвигаются в наших школах запросы религиозно-нравственного воспитания; вместе с тем и церковнославянский язык, язык Церкви и религиозной письменности в программе новой школы все больше и больше терял и теряет свое значение; – и вот дело дошло до того, что начали ратовать за то, чтобы совершенно исключить церковнославянский язык из школы, причем ссылаются на трудность его изучения и понимания, – на его нецелесообразность и т. д.

Чтобы раскрыть значение церковнославянского языка и причины его неудовлетворительной постановки в наших школах, мы проследим жизнь школы с исторической точки зрения и посмотрим, чем является и какую службу несет этот язык в наших школах.

В старину у нас были школы, так называемые, псалтирные. Это значит, что главным предметом школьного изучения была Псалтирь и другие священные славянские книги. – Старинный учитель по своему мировоззрению не выделялся из народа. Он, как и народ, в Псалтири и вообще в священных книгах видел присутствие высшей правды, какой искали и какой удовлетворялась его душа. Он не знал мирской науки и искал света и утешения только в Божественном слове; охотно посещал храм, принимая участие в богослужениях своим чтением и пением. Отсюда вытекало сознание непреложной важности изучения славянского языка и славянских священных книг, особенное к ним расположение и признание их единственным источником Божественной мудрости. И народ с уважением относился к школе, видел всю пользу ее для себя, ее жизненное значение. Школа и жизнь гармонировали, учитель и народ соответствовали друг другу. Эти отношения и этот взгляд на школу укреплялся веками и они в народном сознании получили характер училища благочестия. Старинное изучение церковнославянского языка, основанное на продолжительном, тяжелом и механическом усвоении его, было очень прочным и никогда не забывалось. Учитель уважал и ценил свой предмет, одухотворял его, серьезно смотрел на свое дело, как смотрел на это и народ, как привыкали смотреть и дети. «Учитель церковной грамоты, говорит Л.Н. Толстой, если вы ему скажете, что по его способу продолжительно и с трудом учатся дети читать и писать, ответит вам, что дело не в чтении и письме, а в Божественном учении, под которым подразумевается изучение церковных книг»¹⁴³.

Объясняя, почему народ так полюбил и привязался к такой псалтирной школе, известный знаток народной жизни Гл. Успенский замечает: «Тенденция превратить эгоистическое сердце в сердце всескорбящее была положена в основание народной школы, училища, основанного на Псалтири… Всякий знал, что из этих рыданий псалмопевца «не сошьешь себе шубы», а долбили и плакали, и наказывали за неуменье выдолбить, потому что видели нравственную необходимость глядеть на себя и на окружающих не с одной только точки дремучего леса. Божественное знакомило с нравственными обязательствами и задачами человека… Худо ли, хорошо ли знакомило, а знакомство давало. Вот эту-то Божескую правду народ и считал важною в старинной псалтирной и часословной школе»¹⁴⁴.

Слово назидания, слышимое в храме и вне его, раздаваясь на славянском языке, сроднилось с внушаемым народу христианским мировоззрением, как неотъемлемая оболочка последнего, так что разорвать эту связь между религиозными и нравственными стремлениями и славянским языком не значило ли бы колебать и те основы народных духовных стремлений, какие веками заложены в нем? – Отвергая ц.-славянский язык, не коснемся ли мы самых глубоких устоев народной души?

Но времена изменились. Со второй половины прошлого века народная школа выдвинула на первое место, вместо славянской грамоты и чтения Псалтири и Часослова, грамоту русскую, письмо и счет. Таким переустройством наша школа, главным образом, обязана тому, что руководство ею от учителей-грамотеев, ведущих дело по традиции, перешло к земству, – людям, воспитанным на новых началах. Это увлечение со стороны земства было понятно, так как сама жизнь изменилась и предъявила новые запросы и требования. Но сам ли народ пришел к этому выводу и пожелал изменения школы? Последовательно ли и постепенно выросла школа эта из потребностей раздвинувшихся рамок жизни народной? – Нет, эта школа была срисована с образцов Запада, поэтому в ней и не нашлось места для ц.-славянского языка, как самостоятельного предмета (ведь на Западе ни у Французов, ни у Немцев его не было в школах); – ему дано лишь несколько минут, раза два в неделю и то в конце уроков по русскому языку. И уже позже, под влиянием церковной школы, ему было отведено по одному часу для каждой группы (3 часа на 3 отделения). Теперь говорят, что и этого времени много для него, что он бесполезно только занимает время и даже служит тормозом в общем ходе школьных занятий. – Справедливо об этом говорит А. Италинский: «Мы, как известно, с охотою перенимаем и увлекаемся, особенно в деле учебном, только тем, чем занимаются и что изучают в Западной Европе, об этом мы трактуем, это прививаем и осуществляем иногда с упорством, достойным гораздо лучшей участи; славянский же язык есть достояние наше, чисто-русское и самобытное, им приходится заниматься самостоятельно, без образцов и помощи иностранцев, а посему мы к нему равнодушны и готовы лишить его права гражданства»¹⁴⁵.

Правда, лет 20–30 спустя, как явилась земская школа, явились уже и задатки народной литературы, проникавшей в народ; – народ сам почувствовал нужду и в русской грамоте, и в письме, и в счете и сам пошел к школе с новыми запросами. Но, признавши это новое, отказался ли народ от прежнего? Да и мог ли отказаться? Пробудившееся стремление к мирскому знанию, отнюдь не подавило в нем жажды пищи духовной, жажды удовлетворения запросов религиозного и нравственного порядков – он не отказался и не мог отказаться от родного ему языка церковнославянского и тех славянских книг, которые возвышали его душу и сердце в область высших духовных идеалов. Славянское чтение так же влечет его к себе, как влекло и прежде, – оно так же назидает, трогает и поучает его. И можно ли утверждать, что этому святому языку нет больше места в школе, что он, после веков своего признанного значения, стал вдруг совершенно не нужен народу?

Общее настроение современного общества, подчиняя себе учителя, определяет и его отношение к церковнославянскому языку и приводит к такой постановке дела, которая нередко дает только отрицательные результаты. Учитель сам смотрит на церковнославянский язык «спустя рукава», и мертвое преподавание лишает жизни живой предмет. А новый земский учитель, не воспитанный на церковнославянской речи и не чувствующий ее обаяния, если и употребит славянское выражение, то почти всегда в шутку; ему этот язык кажется и чуждым, и малопонятным, а иногда и просто смешным. Поэтому и понятно, что наше преподавание церковнославянского языка нередко приносит неудовлетворительные результаты. При подобной постановке дела оно не пойдет дальше простого навыка в чтении и холодного пересказа повествовательного содержания статей. Не будет того, на что указывает Н.П. Ильминский: «правильного понимания, живого, наглядного и картинного представления изложенных на этом языке событий, мыслей и чувств», не будет усвоения учащимися «живого духа веры и любви к Богу и ближним». Да и может ли дать это учитель, если сам он относится к церковнославянскому языку, как к языку мертвому, и к истинам, изложенным на нем, как далеким от жизни? – Нужно, говорит о чтении Евангелия тот же педагог, чтобы дети проникались самым живым чувством, к какому способна детская душа, умиления, любви к Спасителю». Но может ли дать детям учитель то, чего сам не имеет? – Вот почему и мысль и чувство детей при чтении остаются незаинтересованными; они не навыкают смотреть на славянскую книгу, как на живой источник нравственных поучений, как на руководство к духовному возвышению и лучшей жизни. И в силу этого ц.-славянский язык, как предмет школы, действительно оставляет желать много и много лучшего. Но некоторые, опираясь на такую постановку преподавания, видят причины неуспешности не в постановке, а в самом предмете, в самой природе ц.-славянского языка и делают такой вывод: он не дает хороших результатов для умственного развития детей, значит – лишен образовательного значения по самой природе своей. И умозаключают: если он не может иметь такого значения – его нужно совсем изъять из школы.

Некоторые думают, что ц.-славянский язык для того и введен в школьную программу, чтобы туманить мозг учащихся, отнимать у них отзывчивость и интерес к окружающим явлениям, и особенно к жизни общественной. Отсюда, конечно, и является враждебное отношение к этому предмету. Но оправдывается ли этот взгляд действительностью? Если мы говорим, что ц.-славянский язык должен быть одним из самостоятельных предметов народной школы, то этим мы нисколько не отрицаем и не умаляем значения других предметов школьного курса. В этом случае мы вполне согласны с взглядом на это дело Вл. С. Соловьева: «Недостает народу, конечно, не православного благочестия, которым он несомненно обладает, а культуры, без которой ему грозит материальное разрушение и гибель. Пусть истинная религия есть фундамент для всего прочего, и никакое здание без фундамента не устоит, но раз уже он заложен – при нем одном, без стен и крыши, можно наконец и замерзнуть»¹⁴⁶. Итак, фундаментом народного блага является истинная религия, религиозно-нравственная деятельность, но при ней могут быть и другие знания. Доказательством и примером в этом случае может служить для нас Рачинский: он одинаково хорошо поставил в своей школе и русский и церковно-славянский языки и арифметику и во всех случаях достигал значительных успехов. Даже Л. Н. Толстой признавал важное значение в народной школе ц.-славянского языка и религиозного учения. Он писал: «Народ, как будто чувствуя тот ложный прием, с которым к нему относятся, когда ему предлагают неправильные, несвязанные отрывки разных знаний, отталкивает от себя эту ложь и говорит: «Мне одно нужно знать – церковный и свой язык и законы чисел, а те знания, если понадобятся мне, я сам возьму»… Итак, если допустим критериумом того, чему учить, – свободу, то программа народных училищ до тех пор, пока народ не заявил новых требований, ясно и твердо определяется. Славянский, русский язык и арифметика – до высшей возможной степени и ничего кроме этого».

Да и сам народ чувствует это и всегда с большим уважением и любовью относится к ц.-славянскому языку. «На Бога надейся, говорит народная пословица, а сам не площай»: – молись, прибегай к Богу, как своему Отцу, Промыслителю и Спасителю, но в то же время и сам работай, стремись узнать, что нужно для твоей жизни и поступай сообразно с этим. Следовательно, сам народ намечает себе школьный путь и этот путь самый верный, жизненный и целесообразный; – именно: с одной стороны – Боговедение и, с другой – мироведение; – вот две области, потребные нашему народу. Первой служит Закон Божий и ц.-славянский язык, второй служит русский язык и арифметика. Вот почему и Толстой, и Рачинский и другие признают необходимым в народной школе совмещение этих двух областей знания, но совмещение такое, чтобы обе эти области не противоречили друг другу, а находились бы в полной гармонии и соответствия между собою, чтобы ученик не выходил из школы смущенный противоречиями, чтобы не чувствовал разлада в духе своем, а создавал бы себе, при помощи школьного воспитания, полное и неразрывно-целое миросозерцание – простой и правильный взгляд на вещи.

Сравнивая преподавание ц.-славянского языка теперь и лет 45–60, а тем более – лет 100–200 тому назад, мы яснее замечаем, в чем регресс новой школы, чем она стоит ниже школы старинной: методы преподавания, конечно, улучшились и упростились, но зато пало в ней это преподавание со своей внутренней стороны: нет уважения к церковно-славянскому языку, нет одушевления в его изучении. И это является крупным недостатком нашей школы, ибо здесь подрывается самый фундамент ее, умаляется просветительное и жизненное значение предмета. Если бы потребовалось, можно было бы привести целый ряд цитат, начиная с Владимира Мономаха, даже еще ранее, и кончая книжными людьми XVIII–XIX веков, с указанием, какое важное значение имела и имеет в жизни нашего народа ц.-славянская грамота; она всегда с любовью и благоговением читалась умеющими читать, а неграмотные поучались в нем, слушая других; эта любовь к славянскому чтению и теперь еще сильна в нашем народе, и мы имеем множество фактов и примеров, чтобы доказать это. Очень правдиво и картинно эту народную любовь к славянскому чтению подметил и изобразил в своей повести «Мужики» наш писатель А. П. Чехов. В этой повести он говорит о крестьянах того села, где происходило действие: «Все любили Священное Писание, любили нежно, благоговейно, но не было книг, не было кому читать и объяснять, и за то, что Ольга (одно из главных действующих лиц в произведении) иногда читала Евангелие, ее уважали и все говорили ей и Соне: вы»¹⁴⁷. О самой Ольге Чехов говорит, что «она каждый день читала Евангелие вслух по дьячковски, и многого не понимала, но святые слова трогали ее до слез, и такие слова, как «аще» и «дондеже», она произносила со сладким замиранием сердца»¹⁴⁸. Благодаря этому чтению «она верила в Бога, в Божию Матерь, в угодников, верила, что нельзя обижать никого на свете – ни простых людей, ни немцев, ни евреев, и что горе даже тем, кто не жалеет животных; верила, что так написано в святых книгах, и потому, когда она произносила слова из Писания, даже непонятные, то лицо у нее становилось жалостливым, умиленным и светлым». – Мы обратились к Чехову потому, что его способность верно и живо воспроизводить жизнь признается всеми; и в данном случае он дает нам картинное изображение того, что представляет собою в народной жизни обыденное явление – чтение Слова Божия. В этом очерке Чехова Ольга олицетворяет собою весь русский народ; – в ней воплощена любовь народная к Божественному Слову – именно к слову славянскому¹⁴⁹, воспитавшему его в чувстве любви, внимания и снисхождения к ближним. Ольга, как и народ, воплотила это святое учение и в жизни своей; – она относится ко всем с самым живым участием, всем помогает, чем может, забывает нанесенные ей оскорбления и обиды, жалеет несчастных, делает добро врагам своим. – Вот воспитательное значение Слова Божия, пример его воздействия на душу человека, обновления и возвышения человеческой личности.

Даже такой писатель, как Максим Горький, нередко говорит в своих произведениях о могущественном влиянии на душу человека Слова Божия. В сочинении «Дело с застежками», он передает рассказ одного босяка, безработного пьяницы, как он с двумя своими товарищами нанялся разбирать старую баню у одной старушки; когда они работали, старушка села недалеко от них в саду и начала читать Библию. Герои, увидевши эту Священную книгу, не выдержали и заговорили о своей любви к Слову Божию: «Люблю я послушать книгу… священную ежели… У нас в деревне был солдат Африкан, так тот, как начнет бывало Псалтирь честь… Ловко читал!» – «Хорошо больно… хоть оно непонятно… а все-таки слово этакое… на улице ты его не услышишь… Непонятно оно, а все-таки чувствуешь, что это слово для души»… «В церкви мы, по неприличности и грязности нашей, не ходим… а душа у нас тоже… как следует… на своем месте». – Через минуту один из них уже сидел у ног старушки «лицо его стало степенно и спокойно». «Через две–три минуты и мы с Семкой тоже сидели на земле по оба бока нашего товарища. – «Павел, раб Иисус Христов…» – раздался голос старушки. Он старчески дребезжал и переливался, но был полон благочестия и суровой важности. При первых звуках его Мишка истово перекрестился. Семка заерзал по земле, выискивая более удобную позу. Старушка продолжала»…¹⁵⁰

Дело кончилось тем, что Семка – «истый язычник» – украл серебряные застежки от этой Библии, но товарищ его, когда узнал об этом, то сразу почувствовал, что сделано преступное дело; – и он сам часто воровал, и был спокоен всегда, но здесь не выдержал, выкупил у Семки эти застежки, сам рискуя на несколько дней остаться голодным, и отнес их владелице.

Эта жажда религиозного удовлетворения, это стремление нашего народа к Слову Божию, к священным славянским книгам широко раскрыто во всей нашей литературе. Почитайте журналы и газеты, станьте ближе к народной жизни, всмотритесь в нее и вы убедитесь в великом и непреходящем значении для народа славянской грамоты.

Естественно, что, дорога славянским чтением, народ дорожит и тою школою, которая научает детей читать по-славянски; народу дорого именно то, чтобы школа служила целям религиозно-нравственного воспитания, одним из главных факторов которого, в чем народ убедился многовековым опытом, является церковно-славянский язык.

Видя холодное удивление людей мертвых для живого славянского слова, или смех людей, прошедших даже высшую школу, но неспособных понять это умиление и волнение людей малограмотных под влиянием непосредственных восприятий духа читаемого, настроения, в нем вложенного, ясно представляешь, как далеки они от истинного понимания того, что доступно им лишь по внешнему значению слов, а не по существу речи. Они не способны стать в живое отношение к славянскому слову и подняться на высоту, на которой стоит простой народ, подходящий до некоторой степени к тому, что испытывал и переживал сам писавший это глубокое слово. Было бы большим легкомыслием из-за предполагаемых трудностей преподавания пренебречь тем средством, которое веками воспитало в народе отзывчивость к своему влиянию, легко возбуждает соответствующие чувства и настроения и является таким плодотворным для его духовного возвышения.

Таким образом, церковно-славянский язык, соответственно своей высокой важности и своему жизненному значению, необходимо должен стоять в нашей народной школе на подобающей высоте и занимать в школьной программе второе место после Закона Божия; – и нам нужно говорить не об уничтожении этого языка, а о восстановлении его, – о способах более совершенной и целесообразной постановки его в наших народных школах.

В. П–в

(Пасхальный рассказ)

Посвящается моему отцу.

Приимите силу, нашедшую Святому Духу на вы. (Из пасхального апостола)

Миша Борисов чувствовал, что во всем этом нашем движении, общерусском и семинарском, не все, – о, как не все, – правда, что много тут недомыслия, лжи, даже грубого обмана. Сам он к движению не примыкал и лишь издали наблюдал за ходом событий. Однако, вера в Евангелие, в Церковь потеряла для него прежнюю обаятельность. Казалось ему, что в вере нет уже прежней силы, что совсем уже расшатана она теми бурями, какие носятся теперь над землей, что под кровом веры трудно уже теперь укрыться, как под ветвями оголенного осенней непогодой дерева… И потому, когда, по окончании экзаменов в VI классе, за молебном читали в Псалтири слова: «Скажи мне, Господи, путь, в он же пойду», – Миша Борисов убежденно думал: В священники не пойду. Шаткий путь, ненадежный. Бог ведает, сколько времени просуществует еще Церковь в прежнем своем величии. Может быть, она доживает последние свои дни. Что я мог бы сделать для Церкви, при своих слабых силах, даже если бы хотел что сделать? А хочу ли я? Кажется, нет… Но куда же идти?

И перед мысленным взором Миши проходили различные профессии: бухгалтеров, чиновников акцизных, полицейских, ветеринаров, адвокатов, судей, но нет, – не лежит сердце к этим профессиям! В одних нет ничего, кроме формы, буквы и цифры, в других одна материя, для третьих необходима слишком эластическая нравственность. Нет, не то, не то все это, чего хочет душа…

Миша Борисов поступил в учителя земской школы, в деревню, в глушь уезда.

Жена у него оказалась такая же чуткая душой, такая же ищущая, алчущая и жаждущая правды, но так же, как и он, запуганная смятением жизни и лучшие, святые свои порывы затаившая далеко в душевной глуби.

Сокрыв подлинные лица свои, ушли они в деревенскую глушь делать дело, менее всего вызывающее возражения, нападки, споры… Стали учить грамоте.

Эта работа лицом к лицу столкнула их с народом, со всем его душевным складом, с запросами, думами, со всей жизнью.

Ах, какая это ужасная была жизнь! Грубость, пьянство, пьянство бесшабашное, дикое и беспросветное, пьянство без конца, воровство, разврат, побоища, расправы кровавые, злоба первобытная, – вот те грязные краски, какими то там, то здесь было запачкано полотно народной жизни. Утешительно было лишь то, что не весь народ был так убийственно плох. Разлагалась молодежь, которая не имела никаких принципов, не имела веры, плохо ходила в церковь, не хотела признавать ни праздников, ни уставов, ругала духовенство, проповедовала насилия и грабежи и заслушивалась, зачитывалась всеми такими речами и статьями, которые дышали «борьбы отчаянной отвагой». Старики же были не таковы. Они глубоко возмущались всем, что творила молодежь, тяжко скорбели, вразумляли, но ничего не могли поделать и только терпеливо ожидали, что «образумятся» эти расходившиеся юнцы в красных рубахах, в сапогах бутылками, с гармониками в руках и с нахальством в лицах. И молились старики о своих детях и внуках, а объясняя причину происходившей в деревне сумятицы, повторяли:

– Бога, Бога в них нет… Бога забыли…

И молились, чтобы воскрес в них Бог, чтобы пробудился их разум, прояснилась совесть.

Учитель, видя, что молодежь деревенская дичает, в ужас хватался за голову и упорно, мучительно думал:

– Что́ же это будет? И что́ же, что́ же делать? Какая разница между ними… между старыми и молодыми. В старой деревне было так много положительного, светлого. Там была доброта, трудолюбие, смирение, вера, простота, сердечность, был вместе с тем, и достаток, был семейный мир, были свои тихие и высокие радости. Литература справедливо считается зеркалом жизни. И вот лет 60–70 тому назад, даже меньше того, Тургеневы, Григоровичи, Толстые без труда находили в деревне, чуть ли не на каждом шагу, умных Хорей, восторженных, чутких сердцем Калинычей и Касьянов, религиозных Лукерий, верных долгу Бирюков, степенных и набожных Глебов, любвеобильных Платонов Каратаевых и т. д. и т. д. Раньше народ был так хорош, что его охотно провозглашали учителем жизни для всех других классов общества, больше того – на него готовы были смотреть, как на проводника для всех народов к высшим задачам. В народе нашем так еще недавно видели «богоносца» и ждали от него откровений… А теперь?.. Ведь эти мрачные картины народного разврата не воображение мое, не фикция и не гипербола. Ведь об этом разврате кричат газеты, даже и те, в интересах которых было бы в данном случае помолчать, об этом стонет статистика, это же отображает и литература. Уже у Григоровича молодое поколение крестьян хуже старого: о начинавшейся порче сердца народного не могли не говорить и такие народолюбы, как Н. Успенский, Решетников и др., а теперь у Чехова мужики пьянствуют, обманывают друг друга и развратничают, у Горького – тоже, у Андреева еще хуже, а у Родионова в его «Нашем преступлении» великий когда-то народ-богоносец грозит выродиться в народ буйный и преступный…

Да ведь это кошмар!..

– Что же это значит? – спрашивал он. Раньше Русь была святая, она верила, и душа народная была прекрасна, теперь падает вера и вот… плоды…

– Бога забыли, – вспоминалась ему фраза самих мужиков.

– И это, конечно, правда, – думал он; в этом корень зла. Правда, правда… Вот, и Толстой говорил: «Бога забыли». А если это правда, если в этом источник развала народного, если до сих пор вера, Церковь держала в цепях народный грех, то как же нападать на веру, как уходить от Церкви, как отказываться от служения ей? Церковь – высшая школа жизни нравственной, трудовой, чистой, счастливой! Церковь высшее училище благочестия, это совершеннейший и никогда незаменимый народный Университет! Как же нападать на Церковь?

Шло время. Зима сменялась весной, проходило лето, опять начинались занятия в школе, таяли опять снега, опять солнце ласкало землю, опять нега разливалась в воздухе, а у Миши Борисова все еще не решен был вопрос, по какому же пути идти?

– Отдаться ли всецело Христу и Его Церкви? – вот вопрос, который преследовал его всюду, пел ли он с учениками на клиросе обедню, мечтал ли о будущем со своей женой, бродил ли в раздумье по окрестностям села, был ли в гостях у кого из соседей, священников или учителей, и слушал разговоры о народе, о Боге, о политике, о Государственной Думе, о том, что ожидает нашу страну.

– Говорят, что придет царство знания и свободы, – думал иногда юноша, – когда не будет ничего запретного, ничего страшного, когда все будет легко, будет одно только счастье. Но это не то же ли счастье, какое диавол обещал первым людям: «Будете, как боги?»

– Если будущее царство – царство диавола, то не будет оно счастьем, ибо оно калечило бы душу человеческую, терзало бы совесть, которая знает, чует, что человек не должен быть Богом в мире, что есть Бог Высший, Вечный, Бог Творец, и совесть человеческая – голос Бога в нашей груди… И Христос отверг счастье диавола… Итак, что же: Христос или диавол? Но что это за сопоставление? – пугался юноша: – за Христа история, вся жизнь, душа наша, наша совесть. В том лишь беда, что мы признаем бесспорными доводы мысли, но мало ценим аксиомы совести. А эти аксиомы за Христа, за Его личность, за Его учение любви. Впрочем, и мысль наша за Христа. Мы это ясно видели бы, если бы больше думали. Но вообще мы мыслим плохо, думать серьезно не умеем. Вот, великие люди, великие мыслители, философы, ученые, художники, поэты, – они умели думать, у них были большие, чуткие души, и почти все они верили в Христа, любили Его, преклонялись перед Ним, в Нем видели высший смысл своей жизни, освящение своей творческой работы, Ему посвящали лучшие свои произведения. Великие люди не чуждались Христа, а вот мы, маленькие… Как это странно!

И мысль, которая раньше не проникала глубоко в душу, теперь поразила сознание, и острый стыд объял юношу.

– Ньютон, Коперник, Фарадей, Ампер, Рафаэль, Микель-Анджело и многие, многие другие считали Христа выше всего мира, а я… я…

– Да и что́ может быть выше Христа? – роились в голове юноши новые мысли: – без принципов жить нельзя. Нужна философия, на которой можно было бы построить жизнь. Но какая же философия более всего пригодна для этого? Животная философия материалистов? Коммерческая философия Лассаля? Маркса? Философия Канта, Шопенгауэра? Но ведь во всех этих философиях так мало для души, а иногда даже и для ума. Питая человеческое любопытство, эти философии не зажигают нас высшим горением, не пробуждают в нас жажды святого и великого подвига. Кант есть Кант. Он хороший философ, но отдать ему всего себя, за его учение пострадать и умереть – не странно ли это? Но Христос! О, за Христа уже миллионы людей беззаветно отдали себя!..

– Когда же в священники-то? – спросил как-то учителя один из мужичков.

– А вот по весне! – неожиданно для самого себя сказал учитель и сейчас же подумал:

– Почему я так сказал? Может быть, и в самом деле по весне.

А весна была уже не за горами. В 7 часов утра становилось светло. О былых крепких морозах, с инеем, с треском, с белой мглой в воздухе, оставалось уже только вспоминать. На улице появлялись еще мужики в тулупах, иногда снимали даже шапку и уже щурились слегка от яркого солнышка. Снег был еще на полях, но не сухой и крупчатый, как раньше, а мокрый, на глазах обращавшийся в воду, которая фонтаном выступала из-под него, стоило только воткнуть в него лом или лопату.

– Весна, весна идет! – говорили, улыбаясь мужики.

Солнце становилось все щедрее и щедрее. Оно было героем момента. При всяком взгляде на улицу, на крыши избушек, на поля, на рощу, на реку, – всюду прежде всего бросалось в глаза это весеннее солнце, его мягкие, золотистые лучи, которые на всем, чего они касались своей лаской, оставляли свой красноватый, радостный, праздничный отблеск. К страстной неделе из-под снега уже везде почти выступила черная, глянцеватая земля. В воздухе почувствовались новые пряные запахи, послышались новые звуки: просыпалась земля, и, казалось, слышно было и «неба содроганье» и «дольней лозы прозябанье».

Занятия в школе окончились. Ученики говели, а вместе с ними и учитель. Вместе с этим, он работал по дому, помогал жене в порядке приводить несложное хозяйство, спешил к празднику окончить свои письменные занятия, просмотреть ученические тетради и проч.

– Нужно, чтобы праздник был в праздник.

Приготовления к Пасхе шли у учителя и по церкви. Вечерами он устраивал спевки со школьниками, днем помогал иногда крестьянам убирать к празднику церковь.

– Люблю поработать для Пасхи, – говорил учитель священнику: – нужно, чтобы Пасхе была устроена торжественная встреча. О, Церковь – это великий психолог! Чтобы хорошо встретить Пасху нужно именно подвижнически пройти «пучину поста». Мне раньше почему-то казалось, что пост Великий слишком длинен, что служб и молитв покаянных слишком много, что звон великопостный слишком заунывен. Но теперь я вижу, что Церковь не устанавливает ничего лишнего. Душа человеческая слишком греховна, фальшива и увертлива в грехе. Без такого настойчивого напоминания о живости ее, как великий пост, она могла бы совсем зарости корой эгоизма. Но великий пост на 40 дней изменяет весь уклад нашей жизни и даже совершенно омирщившемуся человеку напоминает:

– Полно! Так ли живешь? Загляни-ка в себя.

А заглянет человек, увидит пошлость и порочность своей жизни, и какую сладость найдет он в долгих покаянных молитвах, в которых выплачет свой грех, которыми омоет загрязнившуюся душу. И когда подвиг будет совершен, какой наградой послужит человеку всесветлая Пасха!

И учитель, и священник, и весь причт, и вся почти деревня, даже молодежь, которая в своих диких мечтаниях была разбита на голову и видела теперь свою душевную голь, усиленно готовились к Пасхе. И, действительно, к великой полуночной минуте уготован был для Пасхи красный путь. Вымытая, вычищенная, унизанная цветами и горящая сотнями огней церковка смотрела приветливо и нарядно, как невеста. Прихожане с довольными лицами огромной массой теснились в церкви и вокруг нее. Торопливо тянулись к храму и запоздавшие хозяйки, приготовлявшиеся стол для разговенья, все эти куличи, пасхи, разноцветные яйца и т. д. На колоколе звонили в тот звонили и в другие большие праздники, но казалось теперь, что этот колокол новый, лучший, более звонкий. Колоколу за рекой звучно отдавалось эхо, а там дальше, в лесу, слышался высокий, певучий сплошной звук колокола в соседнем селе.

– В Богородском звонят, – говорили мужички.

– Теперь везде звонят, по всей Руси святой! – говорили им другие.

Когда при мерцании звёзд и при блеске огней, расставленных вокруг церкви, вышли из храма на площадь с крестным ходом, то казалось, что душа в груди ширится, растёт, что ей тесно в груди, и она рвётся вон из неё, рвётся в мир беспредельного, к Вечному, сокрытому тьмой нашего неведения Богу.

– «Христос… воскресе… из мёртвых…» – пели неровными голосами в притворе храма. Пение было сдержанное, гораздо более тихое, чем можно было ожидать. Радость в груди колебалась слишком большими волнами, она захватывала дух, голос не подчинялся бурным усилиям воли.

– Христос воскресе! – в восторге воскликнул священник, одетый во всё белое, блистающее, когда распахнулись двери в церковь.

– Воис… Воистину воскресе! – грянуло в ответ, и чудилось, что не одно село собралось сюда, в эту церковь, а это весь мир, вся вселенная говорит:

– Воистину воскресе!

Скоро запели канон.

Радость выражалась всё живее, несдержаннее, восторженнее. Петь умеренным темпом и сдерживать голоса было уже трудно. Техника пения забывалась, и хотелось петь от всей души. Пели на правом клиросе, но не успевали окончить пения на правом, как уже начинали на левом, катавасию начинало духовенство в алтаре, а продолжали оба хора и весь народ.

– Христос воскресе! – говорил священник во время каждения.

– Воистину, воистину! – возвышался над пением гул голосов, а там опять звенели пасхальные гимны:

– «Утреннюем утреннюю глубоку!..» – начинал правый хор: – «и Христа узрим… всем жизнь…»

– Утреннею утреннюю… в увлечении подхватывал левый хор, но вдруг по храму прокатывалась волна народного гула:

– Воистину, воистину воскресе!

А там опять слышались святые слова:

– «Правды Солнце, всем жизнь возсияющая».

– Какая красота, какое счастье! – обрывками мыслей думал учитель в перерывах между пением: – это нечто единственное. Это ни с чем несравнимо. Я помню свои былые восторги от хорошей пьесы в театре, от хорошей музыки, от картины, от житейской удачи, но ведь там как-то все это неполно, коротко, узко, эгоистично, а здесь!.. Душа чувствует, что она всегда будет жить, что она бессмертна, как Воскресший Христос. В Пасхе душа чует подтверждение своей, иногда смутной, веры в свое высшее назначение к новой неведомой жизни, и потому-то радостно откликается на пасхальное богослужение. Не даром даже неверы не могут оставаться к этому богослужению равнодушными. Верующий же может представить себе самые формы будущей жизни. Как теперь мы не хотим, чтобы прекратилась эта «священная и всепразднственная» ночь, чтобы замолкли эти дивные песни, чтобы догорели эти огни, так же ненасытимо мы будем блаженствовать там, в небесах, в созерцании вечной Божией славы, в славословии – вместе с ангелами – Его любви к нам, в упоении близостью к Нему, Источнику жизни…

– «О, Пасха велия и священнейшая Христе… – пели на клиросе, – подавай нам… Тебе причащаться в невечернем дни царствия Твоего…»

Утреня кончалась.

Все певчие стали посреди церкви перед ярко освещенным иконостасом и вместе с народом пели стихиры Пасхи:

– Пасха красная, Пасха, Господня Пасха, Пасха всечестная нам воссия… О, Пасха, избавление скорби, ибо из гроба днесь… воссияв Христос…

И казалось учителю, что Дух Божий веет над собранием верующих, что здесь среди всецело отдавшейся Христу народной толпы, забывшей ради Него все свои заботы, ссоры, счеты, присутствует Сам Христос Воскресший. В белых ризах, с мягкими русыми волосами, с кротким ласковым взором, со следами гвоздей на руках и ногах, – вот Он, в этой деревенской церковке, простирает к нам Свои руки, благословляет нас, прощает нас, обещает вечную Пасху, вечное счастье за любовь к Нему, Единому Достойному любви, Единому Истинному Учителю жизни.

– Просветимся торжеством, – умиленно пели певчие, – и друг друга обымем. Рцем: братие…

И опять раздались мощные, захватывающие аккорды:

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ и сущим во гробах живот даровав.

Началось христосованье. По всему храму раздавались звуки поцелуев. Дарили друг другу яйца, говорили теплые, любовные слова; на глазах у многих стояли слезы.

А хоры не хотели умолкать и в сотый раз, так же как и в первый, восхищенно пели:

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…

И колокола продолжали благовествовать «радость велию», и благовесту их отвечали горы за рекой, лес и колокола в соседних церквах. По всему миру звучала радость, и говорили мужики, что когда, в конце заутрени, из-за розовых облаков выглянуло солнышко, то заиграло.

***

– Решил! – весело говорил учитель жене за вечерним чаем, когда через дверь на балкон врывались еще солнце и колокольный звон, и видно было, как разодетые в яркие наряды девушки и парни гуляли по селу.

– Как? Решил? – обрадовалась жена, – решил поступить в священники?

– И прошение уже написал…

– Это интересно. Ну же, прочитай…

Учитель достал тщательно сложенный лист с прошением к Архиерею. Оно было кратко и говорило только о желании послужить священником. Рядом с подписью стояла приписка: «... апреля, Светлое Христово Воскресение».

– Этого не пишут в прошениях, – заметила жена.

– Ничего, – с улыбкой говорил муж, – это у меня само собой как-то вышло. От избытка сердца. Ничего. Архиерей эту вольность простит…

– Решил, решил! – говорила жена, пытливо глядя мужу в глаза, – наконец-то… Милый!

После вечерни, когда на землю надвигались влажные сумерки и село стало стихать, учитель с женой шли по высохшей тропинке вдоль широко разлившейся реки. В сыром воздухе пахло распускающимися почками тополей. Тихо было. В бледно-розовый цвет было окрашено все лучами багровеющего солнца, и так красиво было там, вдали, где розовая полоска воздуха сливалась с синей стеной молодеющего леса.

– Звонить перестали, – говорил учитель, – а у меня в ушах все еще звон стоит.

– И у меня тоже, – отвечала жена.

– Когда я был маленьким, – продолжал учитель, – мне казалось, что этот звон в ушах – отзвук небесного звона. Я тогда думал, что на земле у нас Пасха бывает раз в году, а на небе – всегда, и вот иногда мы слышим оттуда праздничный звон, а по ночам видим праздничные огни – звезды… Наш звон смолкает, наши огни догорают, а на небе – вечный праздник, вечные огни и…

– А ведь это так и есть! – убежденно сказала жена.

– Так и есть? Ах, дорогая! С тобой легко идти к этим вечным огням…

Они шли вперед по узкой тропинке вдоль широко разлившейся реки и задумчиво смотрели перед собою вдаль.

По небу одна за другой вспыхивали яркие звезды…

Николай Колосов

(Из воспоминания о наводнении, бывшем в 1908 году)

«Волга тронулась!»

С быстротою молнии пробежала эта магическая весть, радостная и тревожная, по всему прибрежному селению. Дети и взрослые бросились на берег: одни – ловить рыбу и таким образом что-либо заготовить к своему скудному столу в приближающиеся дни Пасхального праздника, другие – чтобы только посмотреть на разлив царственной реки. Старожилы набожно крестятся, произнося слова напутствия и благожелания начавшемуся великому движению великих вод: «пронеси ее Боже, только бы без заторов, остановки и несчастий людских».

Скучная и однообразная жизнь села с указанного момента чрезвычайно оживилась: «и стар и млад» высыпали на улицу; всюду замечается необыкновенное движение. Как-то сами собой образовались агенты или разведчики, которые каждый час приносили известия, сообщающие о состоянии Волги; то и дело раздаются голоса: «вылилась в ручей, бежит в залуку (заливной луг), лед идет стаями, т. е. сплошною стеной». Вечером говор и шум слышатся не умолкая, и в торжественной тишине ночи гул, треск и глухие удары разбивающихся льдин с особенною силою отдаются в сердцах готовящихся встретить шаловливую и непостоянную гостью в свои дома и убогие хаты. «На завалинках» то здесь, то там идут оживленные разговоры и переклички, несутся остроты, вспоминаются прошлые годы, и частные эпизоды из жизни приволжских соседей в устах какого-либо занимательного рассказчика приковывают к себе особенное внимание слушателей. Пред умственным взором последних проходят «дела давно минувших дней». Вот грандиозный разлив 1888 года. Живые картины половодья воскресают в памяти крестьян, бывших его свидетелями и очевидцами. В этот год река вышла из берегов с такою непостижимой быстротой, что многие рыболовы, увлеченные своим делом на берегу Волги, мгновенно оказались отрезанными от села, потому что прилегающая к последнему низина сразу была залита водой, хлынувшей из ручьев в разные стороны. Это случилось, как говорили потом, вследствие остановки ледохода, получившейся верстах в десяти от данного места ниже по Волге. В результате погибло много скота, а люди находились в страшной опасности, от которой они избавились только благодаря тому, что вода так же скоро оставила залитую ею поверхность, как и заняла ее. Тысячу первый раз, и всегда с новыми оттенками, передаются события, всем известные, но в настоящее время приобретающие какую-то особенную важность и значение. С большим интересом слушается рассказ про одного старичка-крестьянина, чуть было не погибшего в собственном доме в тот памятный год. Живя одиноко на краю села, он находился на печи в то время, когда так неожиданно пришла Волга. Разбуженный шумом волн, бушевавших кругом избы, бедняга решил узнать, в чем дело: «кто тот злодей, который в неурочный час, дерзко так и смело, вздумал нарушить старчества болезненный покой». Но каково же было его изумление, когда, поднявшись со своего теплого ложа, он опустил ноги прямо в воду. Последняя была уже в избе и грозила придти к старичку на самую печь. Что делать, куда деваться? Спасения не видно ни откуда. Вода застигла всех врасплох, и каждый спешил скорее убежать от столь коварного врага, думая лишь о себе и своей скотине. К тому же на улице – темная ночь… Горячо помолившись Богу, злополучный домохозяин сообразил, что есть выход крещенному человеку и в эту критическую минуту: собрав все свои силы, он начал поднимать «потолочину», кое-как пробрался к окошечку «под князьком» и стал кричать о помощи, сколько хватило духу: услыхали православные, и благодетельная лодка спасла его.

В таких воспоминаниях незаметно проходит вечер первого дня разлива. Кучки людей начинают постепенно редеть. Оставшиеся крепко озабочены решением самого животрепещущего отныне вопроса: «как-то успеем, в случае заторной воды, выбраться из дома, отвести в безопасное место скотину». Наконец, и они мирно кончают день поселянина и, условившись при первой тревоге оказать помощь друг другу, расходятся по домам. Здесь многие, взяв Евангелие или какую-либо другую семейную, по большей части церковно-славянскую, книгу, до «помянника» включительно, считают долгом записать на первом или последнем листе такую заметку – на память потомству: «в 1908 году Волга тронулась 9 апреля» …

Ночью волга поднялась выше берегов и начавшийся сильный ветер погнал воду реки прямо на село, а на утро взорам сельчан сразу представилось две Волги: одна, это главная и подлинная Волга, по которой сплошною массой шел лед, и другая – это та, которая шла параллельно по всей низкой плоскости между селом и берегом, по своей ширине равная нормальной – летней Волге. В этот день – Великий четверг, и в сельском храме были последние причастники, из которых живущие в деревнях – на расстоянии 3–4 верст от села – немедленно же после службы спешили скорее возвратиться к своим домам, справедливо опасаясь, что Волга может отрезать им всякое сообщение со своими деревнями: еще сегодня рано утром маленькие ручейки сделались многоводными; за отсутствием мостов переправа через них становилась трудной и даже рискованной; многие предпочли сделать обход лесом, прибавив лишних пять-шесть верст, чтобы не оказаться где-либо жертвой водной пучины. При том же еще только другой день от начала ледохода, а Волга уже «удвоилась». Назавтра – Великая пятница, и многим не придется в этот великий день быть в своей родной церкви. По крайней мере, женщины и дети будут лишены возможности пробраться из деревень по глубоким болотам, канавам и рытвинам-колдобинам, и на этот раз должны будут предоставить полную свободу своим мужьям и отцам сходить в храм и поклониться «нас ради Распятому».

В ожидании всевозможных осложнений с разливом, по причине которых в храм может быть затруднен доступ со стороны Волги (западной), сельская администрация распорядилась разобрать решетку на церковной ограде с севера и устроила импровизированный ход для богомольцев через ограду. Важность наступающих великих дней вытеснила из сознания крестьян обычные – житейские интересы: весь день прошел в размышлениях о том, как-то Господь приведет встретить грядущие дни Святой Пасхи Креста и Воскресения. Сельские рыболовы покинули свое кратковременное вчерашнее занятие, потому что за невозможностью попасть на самый берег, виднеющийся издали на подобие длинной, но очень узенькой – черной полоски, – ловить рыбу было негде. Некоторые жители низкой части села уже выбрались на пригорку, куда постепенно – с годами – выселялись их соседи, образовав совершенно новую улицу. Но были люди, которые и теперь, после многих уроков прошлого, понадеялись на русское «авось», самообольщаясь тем, что Волга, «дойдя до двора, не взойдет во двор, взойдя во двор, не пойдет на крыльцо, придя на крыльцо, не откроет дверь в избу, не сядет на лавку, не ляжет на печь». Наконец, и эти последние, с приближением сумерек, начали совершать свое подневольное и нежелательное переселение на гористую местность. Шум волн и ветра, рев и крики испуганной скотины, влекомой из насиженного места, большею частью водным путем, то тут – то там мелькающие фонари, отражающиеся в воде, как бы тонущие и вновь загорающиеся, – все это в целом оставляет тревожное и какое-то гнетущее впечатление. Чувствуется, что борьба со стихией невозможна, что и для человека есть непредотвратимые вещи и явления, которые господствуют над ним и которым он – царь природы – должен подчиняться. Находящиеся вне опасности и уверенные, что она их минует, в качестве простых зрителей многозначительно смотрят на движущихся по воде людей и животных, время от времени вставляя свое замечание по поводу нашей русской неподвижности, – подходят ближе к самой воде, уже захватившей главную сельскую улицу, – ставят самодельные водомерчики, которыми определяется степень прибыли на каждый час. Иногда, по окончании исследования, глубокомысленно и серьезно произносится: «Волга играет», когда данные наблюдения показывается, что вода или поднимается выше намеченного пункта или снова отступает, т. е. как будто идет на убыль. Вторые сутки всколыхнутая жизнь крестьян понемногу затихает к ночи, и только часто повторяющиеся удары сторожевого колокола заставляют тревожно прислушиваться к ним и спрашивать себя: «все ли благополучно, уж не набат ли»?!

Прошло несколько томительных часов. Чуть заметные отблески света на востоке говорили, что наступает глубокое утро. Но вот раздался с колокольни благовест, необыкновенно звучный и пленительный в это время, – благовест, призывающий всех верующих в храм, чтобы поклониться Божественным Страстям Господа.

Раннее утро. Небо, распростертое темным ковром и усеянное мириадами угасающих звезд, Волга туманно-безбрежная, а среди них громко и торжественно несущиеся победоносные звуки благовеста – эта дивная картина глубоко волнует душу.

Проснувшийся крестьянский люд спешит идти в храм, группируясь около изготовленного накануне нового пути с северной стороны его. Многие с большим искусством и ловкостью пробираются к церковной ограде через тонкие и длинные «жерди», наподобие воздушных мостиков, наскоро перекинутые через канаву, заметно полнеющую с каждой минутой. Другие приехали верхом на лошадях, вводя последних «по-водя» в церковную ограду и привязывая их к деревьям на время службы.

В храме кругом еще темно. Какая-то грустная пелена подернула собою все его своды и уголки. Самые лики святых как бы закрылись от взора людей, сошедшихся «на Голгофский позор, чтобы видеть кончину Творца всяческих». Только здесь, в центре храма около громадного Распятия, – целый поток света. Посильными приношениями тружеников земли украшенный Животворящий Крест Христов, весь в цветах и лентах, высоко поднимается к небу, и кажется, что Лик Неземного Страдальца ниспосылает мир и благословение всем, с любовью почитающим Его Божественные Страсти. Началась служба, единственная в году, исполненная необыкновенных благодатных ощущений. Умильно запел крестьянский хор незабвенный тропарь: «Егда славнии ученицы»… Весь народ подпевает хору, не нарушая гармонического единства в исполнении… Читаются Евангелия… Храм обливается светом от множества свечей богомольцев, который, в промежутках между чтениями, опять сосредоточивается на Распятии, как бы в знак того, что человек не может вмещать в себе всего Евангельского света; наша жизнь являет смену дней радости и горя, светлых дней праздника и дней греха, падения и покаяния: этими двумя противоположностями невидимо и таинственно отображается в жизни людей Крест Христов. Но вот уже прочитано и последнее Евангелие о запечатании Гроба Жизнодавна. Над душою присутствующих прозвучал последний напев светоносной стихиры: «Искупил ны еси от клятвы законныя…», прозвучал и слился с торжественным «красным» звоном, знаменующим собою конец службы, посвященной трогательному воспоминанию всего того унижения и позора, на который «подвигся человек к своему Богу, воздвигнув на Него пяту свою».

Кончилась служба. Народ начал выходить из храма. Но, Боже, что сделала Волга! Выхода с церковной паперти нет во все стороны. Храм, построенный в виде корабля, в настоящую минуту оправдывал свое назначение не только в мистическом, но и в реальном смысле этого слова. Церковь-корабль казалась плавающей по Волге. Необозримая водная ширь открывалась взору вышедших из храма. На западе небосклона творилось что-то необычайное. Оттуда надвигалась сплошная стена туч: она грозно застилала горизонт из края в край и медленно приближалась к зениту. Эта воздушная гора безмолвно и всею своею массой росла в высоту и ширину. Эти надвигающиеся тучи, еле заметные в своем поступательном движении, производили грозное и зловещее впечатление. Бледное солнце без лучей –болезненно выглядывало из полупрозрачного тумана. Туча заволокла половину небесного свода. Как будто наступало торжество мрака. Казалось, будет ночь среди белого дня. В самой природе находила себе отражение Великая пятница, и слова церковного песнопения: «Да молчит всякая плоть человека…», – как нельзя более гармонировали с окружающей действительностью. К церковной паперти подавались плоты и лодки наскоро организованной дружиной гребцов и перевозчиков. Все говорили, что разлив принял огромные размеры, – незапамятные. В самом деле, прошло каких-нибудь два часа от начала службы, а воды прибыло настолько, что храм оказался совершенно отрезанным от села, вдоль которого могли свободно совершать рейсы большая лодка и грандиозный плот. Когда все богомольцы благополучно были переправлены к своим домам, немногие, оставшиеся в храме, занялись приготовлением к Великой вечерне. Поднявшийся ветер быстро рассеял гнетущий мрак, и часам к девяти утра небо, походившее до сих пор на аспидную доску, приняло постепенно серый, белый и, наконец, голубой цвет. Проглянуло солнце, и светлые – животворные лучи его, проникнув в дом Божий, наполнили сердца присутствующих трепетным предчувствием наступающих великих минут искупительного плача о грехах своих пред Живоносным гробом; сознание говорило, что здесь, – пред Святою Плащаницею – все соединятся в братской молитве за грешный мир, и свет от Востока всех озарит своею благодатною силой, возрождающей нас в грядущую, духовно-радостную жизнь. В это время в храме совершались Царские Часы; за трудностями переправы было мало богомольцев.

Но вот незаметно приблизилась минута, когда святою Церковью вспоминается снятие со Креста Пречистого Тела Господа для погребения. Снова послышался призывный благовест колокола к Великой вечерне. Соседние села ответили тем же, и понеслись над многоводной рекой торжественно-печальные, мелодические звуки. К этой Великой вечерне крестьяне имеют обычай приводить и приносить своих детей для поклонения пред Плащаницей. И вот к церковному входу стали приплывать целые семейства. В воздухе царили радость и оживление детей, крайне заинтересованных оригинальным путешествием; им вторили утопающие в синеве небес и громко поющие жаворонки. Весеннее ослепительное солнце, казалось, пристально глядело на всю эту картину, как бы оберегая своею теплотой такие существа, для которых достаточно малейшего холодного дуновения ветра, чтобы прервать их столь недавнее существование. Тянувшийся с Волги ветерок был теплым и живительным дыханием весны. Плывшее по прозрачной синеве неба солнце бросало отвесные лучи. Теплота света проникла в храм и передалась всем присутствующим.

Началась Великая вечерня. Множество детей действовало умиротворяющим образом на души взрослых богомольцев – вселяло уверенность, что искупительная жертва, однажды принесенная за нас на Кресте, примиряет всех с Богом не по заслугам нашим, а ради «воздыхания этих невинных младенцев». После чтения Апостола и Евангелия о страданиях, смерти и погребении Иисуса Христа и ектении со стихирами, из алтаря выносится на средину храма Св. Плащаница… Вот запели трогательный канон Симеона Логофета, так называемый «на плач Пресвятой Богородицы», в святых тропарях которого Церковь влагает в Ее Пречистые уста скорбные слова, могущие исходить только из глубины уязвленного материнского сердца при виде Сына Своего и Бога «мертва и бездыханна». Души верующих охватывает глубокое волнение: многие не в состоянии удержаться от слез. Сердца верных слились с плачем Церкви и Пречистой Матери, зовущей всех присоединиться к Ее скорби такими словами: «срыдайте Ми и сплачьтеся горько: се бо Свет Мой сладкий и Учитель ваш гробу предается»…

Исполнен христианский долг. Матери и дети возвращаются тем же способом из храма. Опять та же Волга, то же солнце! В то время, как последнее продолжало расточать свои жгучие ласки, – первая выражала тихий ропот, который в данную минуту хочется сравнить с колыбельною песнью матери, убаюкивающей свое дитя… Чем ближе к вечеру, тем становится свежее: сырость начинает ощущаться больше и больше. В виду трудностей сообщения с храмом, на приходском совете последовало такое решение: «Завтра, в Великую субботу, утреню совершать не в час пополуночи, а часа в три-четыре утра, т. е. с рассветом, что даст возможность свободнее обращаться со всеми препятствиями, которые может сделать Волга, продолжающая идти на прибыль в среднем на один вершок в час, по точному наблюдению». «Кто знает: может случиться такой подъем воды, что она проникнет в храм, и о том, чтобы войти в него, нельзя будет и думать». С этою мыслью все печально возвратились в дома свои после Великой вечерни.

Утро великой субботы.

Темная ночь спустилась на землю. Взволнованная впечатлениями минувшего дня душа долго не может успокоиться. В легкой дремоте проходит час-другой накануне того Великого Дня, в который «Единородный Сын Божий смотрением еже на смерть плотию субботствовал». Но чу!.. послышался благовест из соседнего села, расположенного на высоком правом берегу реки. Согласно нашему решению с прихожанами, мы должны дожидаться рассвета. Между тем время показывает еще только один час по полуночи и, следовательно, наступило самое глубокое – раннее утро. В селе многие не спят, что заметно по тем огонькам в домах, которые мелькают и вздрагивают при каждом движении обитателей последних. Небольшой ветерок, едва заметная зыбь на черной-водной поверхности – не нарушают величавого спокойствия Волги, и отлив уже давал себе предчувствовать. В начале третьего часа утра к церкви проплыл первый плот. С сознанием глубокой важности переживаемых святейших событий приблизились мы к святыне народного сердца – храму. У дверей его, на паперти, уже дожидалась кучка богомольцев. Тихо вошли первые христолюбцы в свою родную церковь, в ее примрак вспоминая Иерусалим, Голгофу, Гефсиманию. Вокруг Плащаницы на уготованных местах тотчас же зажглось несколько свечей, к которым вновь прибывающие спешили добавить свои, выражая этим любовь к «Умершему нас ради». Усердные простецы, приближаясь к Св. Плащанице, с поучительным благоговением молятся и с любовию лобызают Пречистые Язвы Господа. Послышался погребальный благовест колокола. Когда храм уже достаточно наполнился людьми, имевшими возможность преодолеть все препятствия сообщения, началась незабвенная Божественная Утреня. Вот окончилось шестопсалмие. Произнесена великая ектения. Раздалось умилительное пение хора: «Благообразный Иосиф»… Отверзлись царские врата. Совершается каждение, а хор поет: «Егда снизшел еси к смерти Животе Безсмертный»… «Мироносицам женам при гробе представ Ангел вопияше»… Весь храм осветился огнями. Благоговейной мыслью верующие углубляются в пение и чтение «непорочных с похвалами» Умершему и Погребенному. Дивные «статьи» окончились: запели тропари: «Ангельский собор удивися, зря Тебе в мертвых вменившася»… «Волною морскою»… зазвучал хор. Душа приходит в возбуждение. Песнопевцы приводят нам на память древние события. Вот дети – потомки Израильтян, спасенных от ига фараонова, сокрыли ныне под землею Того, Кто волною морскою покрыл в древности преследовавшего мучителя. Но мы, как отроковицы, воспоем Господу, ибо Он торжественно прославился… Родные, радостотворные, священнейшие песнопения! Сколько мысли, мира и чувства в каждом звуке вашем! Кто из верующих забудет эти чудные песнопения: с раннего детства в памяти глубоко запечатлевается их Божественная мелодия! «Слава в вышних Богу»…, славословит хор. Припадая ниц, молятся все, повторяя текст «великого славословия». С захватывающим чувством поется: «Святый Боже». Погребальный звон колоколов наполнил своды храма. Люди предстоящие и молятся, и плачут, прося у Господа всяческих «оставления прегрешений всем почитающим Его Божественные Страсти»… За невозможностью совершить крестный ход вокруг храма Св. Плащаница была обнесена вокруг Св. Престола и возложена на прежнее место. Так закончилась эта дивная, достолюбезная утреня.

Вечер великой субботы.

Часов в девять утра послышалось радостное слово: «Волга убывает!» «Слава Богу – мы спасены!» Невольно передается эта счастливая весть из уст в уста. Все энергично следят за каждым отступательным движением реки. К полудню убыло на три вершка. И только жестокий ветер несколько нарушал гармонию всех охватившего радостного чувства. Но и вода, беспредельная и как бы раздраженная, еще набегала на дома, заливала закоулки, проникала внутрь жилого помещения и снова выливалась назад, унося с собою то, что, по непредусмотрительности какого-либо хозяина, «плохо лежало» в его дворе или даже и в самой избе. Комки пены мелькают в воздухе, словно клочья белой шерсти, раздуваемой ветром. Чем ближе к вечеру, тем более грозит разыграться буря на Волге. Мысль стремится угадать те драматические картины, которые, вероятно, происходят в большом количестве и разнообразнейших формах на всем протяжении разлива этой многоводной реки. Сколько бед и горя несет она людям во время половодья, сколько жертв на дне ее погребено!

Вечер, от окончания литургии до полуночи, по церковному Уставу, верующие должны проводить в храме, не расходясь по домам, в посте и слушании Слова Божия (89 пр. VI Всел. Собора). И вот, как бы в соответствие с этим правилом, побуждаемый местными критическими обстоятельствами, народ заблаговременно стал направляться к церкви, готовясь к встрече спасительного Христова Воскресения. Живущие в деревнях крестьяне еще засветло приплывали на лодках в село. Одетые по праздничному, с яркими красками нарядов, представляющих собою смесь вкусов города и деревни, – люди всякого пола и возраста трогательно направлялись к храму, имея лодки нагруженными всевозможными яствами: под разноцветными платками скрывались куличи, творожные пасхи, яйца и другие сырные продукты. От церкви то и дело приплывали в село плоты и лодки, возвращаясь обратно с богомольцами, направляющимися в храм же из сельских домов. С наступлением темноты картина движения вокруг храма приобретала особенную прелесть: многочисленные и разноцветные огоньки мелькали во всех направлениях. Нет сна, нет скорби в эту «спасительную, всепразднственную и светозарную ночь», «ибо восстал Христос – веселие вечное»!

В половине 12-го часа началась полунощница… Где-то далеко-далеко послышались удары в колокол… Проходит несколько выжидательных минут… Но вот благовест начался и на местной колокольне. Вздрогнула вся церковь, народ мгновенно оживился: все крестятся… Крестный ход вышел на паперть. Немногие счастливцы могли видеть первую минуту церковного-пасхального «начала»: выхода на землю еще не было. С плотов и лодок ярко и красиво освещена была группа людей с иконами и хоругвями в руках.

«Христос воскресе!» – раздалось в притворе, пронеслось над великой рекой, принесено было в храм… «Христос воскресе!» – говорят родным своим, лежащим в могилках, теперь залитых водою, возвращающиеся усердные богомольцы, плывя мимо церковного погоста. «Христос воскресе!» – все шлют привет не бывшим у Светлой Утрени по старости, по болезни или по другой како-либо нужде.

«Христос воскресе!» – Привет и Вам, дорогой наш читатель.

Священник Василий Бажанов

Литургия в Великую субботу, соединяемая с вечернею, оканчивалась в Московском Успенском соборе в старину, в эпоху патриархов, поздно, да и начиналась она в 1 час и даже в 2 по-полудни. По окончании литургии, в распоряжении патриарха было, однако, некоторое время для отдыха до повечерия.

В 5 часов вечера («за час до ночи») раздавался на колокольне Ивана Великого благовест к повечерию, в один из больших соборных колоколов (в «лебедь», или в «новгородский»). Когда патриарх приходил в собор, на колокольне звонили в два колокола, и очередной иерей («недельный поп»), не дожидаясь прихода в церковь царя, благословлял начало повечерия. На повечерии пели канон с ирмосом, на 6. По отпусте повечерия, соборный протопоп начинал чтение Деяний. За протопопом читал протодиакон, потом соборные священники и диаконы. «А патриарх сидит на своем месте, и власти¹⁵² сидят же по местам».

По прочтении Деяний, очередной иерей облачался с белыя ризы и начинал полунощницу. Особого звона на полунощницу не полагалось. По третьей и шестой песни канона Великой субботы, поемого на 12, читались положенные в уставе чтения. По девятой песни – трисвятое, Отче наш, тропарь: «Егда сниде», ектения и отпусте субботний.

Тогда выходят на средину храма к «гробу Господню», покрытому плащаницею, соборный протопоп и соборное духовенство в белых ризах с кадилами, с витыми свечами, с рипидами и крестами. Приближаются патриарх и с ним власти в мантиях, и «подъемлют с патриархом власти гроб Господень на главы». При каждении фимиама, патриарх относит гроб Господень на обычное его место и, покрыв покровом, отходит в свою келлию, или в церкви ожидает благовеста к заутрене.

До благовеста, соборные ключари делают необходимые приготовления к пасхальной службе: приказывают сторожам поставить на свое место, против царских врат, амвон, сами ставят аналои для иконы Воскресения Христова, находящейся в покоях патриарха и на Пасху приносимой оттуда в собор¹⁵³, и для евангелия. Аналои покрываются цветными пеленами с вышитыми на них серебром крестами. Всю церковь ключари приказывают сторожам вымести, предварительно «попрыскав», вероятно-душистою «Гуляфною водкою», которая употреблялась в подобных случаях в Успенском соборе¹⁵⁴.

В одиннадцатом или в двенадцатом часу ночи ударяли в самый большой соборный колокол к заутрене. Благовестили «довольно», до тех пор, пока не последует царский выход из дворца в собор. Ранее прихода царя, в собор приходил патриарх с властями и облачался в алтаре. Когда все оказывалось готово к началу службы, патриарх посылал весть о том в дворец через крестового дьяка. А тем временем, ключари приготовляли ризу Господню и отдавали приказание зажигать свечи по всей церкви.

В сопровождении придворной свиты и бояр, царь шествовал в собор к заутрене при колокольном, иногда, звоне. Войдя в собор, царь прикладывался к иконам и к ризе Господней и становился у патриаршего места. Патриарх выходил из алтаря и преподавал царю благословение.

При торжественном звоне всех колоколов начинался, затем, крестный ход. Впереди несли хоругвь, четыре рипиды, крест хрустальный, крест «письмянный» и, иногда, запрестольный образ Богородицы. Два священника несли на пеленах святыни: один евангелие, а другой – икону Воскресения Христова из келлии патриарха. Поддьяки шли с витыми свечами, с подсвещниками и с лампадою. Певчие «государевы царевы и патриаршие» пели: «Воскресение Твое, Христе Спасе». Патриарх с властями и со всем духовенством выходил из собора в северные двери и направлялся к западным, идя, таким образом, «но единой стране церкви». Царь не сопровождал процессию, но выходил из собора, с боярами и с народом, в западные и, в ожидании прихода сюда духовенства, становился у дверей с правой стороны. Тем временем, соборные ключари «церковные двери затворят и людей всех (из церкви) вон вышлют». Патриарх во главе крестного хода подходил к затворенным западным дверям собора и останавливался здесь. Духовенство с образами, крестами и рипидами размещалось в порядке, «хребтом к дверям». Ключари давали знак («свещею велят ключари замахати»), и звон на колокольне прекращался. Тогда патриарх брал возжженные свечи и начинал раздавать их государю, боярам и властям. По раздаче свечей, патриарх принимал крест с кадилом и кадил иконы, государя, бояр, властей и весь народ. Потом, обратясь лицем к востоку, патриарх возглашал: «Слава святей единосущней животворящей и неразделимей Троице всегда, и ныне, и присно, и во веки веков». Клирики отвечали: «аминь», и начиналась пасхальная заутреня.

Между тем, один из ключарей ставил у западного угла собора или у Грановитой палаты сторожа с билом, а сам, со свечею в руке, становился у западных дверей собора, с правой стороны, возле столба. Такие приготовления делались для того, чтобы своевременно можно было подавать знаки на колокольню относительно начала и прекращения звона при патриарших возгласах.

Другой ключарь внутри собора приготовлял аналои и пелены для евангелия и образов.

Когда клирики на начальный возглас патриарха ответят: «аминь», патриарх поет: «Христос Воскресе». Патриарх поет этот пасхальный тропарь дважды весь до конца, а третий раз поет его до половины; правоклиросные певчие оканчивают тропарь и после этого на оба клироса начинают петь: «Христос Воскресе» 18 раз. Патриарх произносит стихи к тропарю, и тут-то ключарь машет, по числу стихов, свечею, а сторож, соответственно этому, ударяет в доску. На колокольне отвечают ударами в колокол. Когда патриарх пропоет половину тропаря в последний раз, и певчие закончат тропарь, – «крестом отверзает патриарх двери» и, при многочисленных ударах в било и продолжительном звоне всех колоколов на колокольне Ивана Великого, входит с духовенством в собор. За ним входит царь с боярами и народом. Патриарх, окруженный духовенством, становится на уготованном среди собора мест с крестом в руке; пред ним – аналой с евангелием и иконами, около которых всю заутреню стоят подъяки с витыми свечами и лампадой. Царь не восходит на свое царское место, но становится у правого западного столба «на своем подножии, на рундучке триступенном, против патриарха; а подножие то обито червчатым бархатом».

Архидиакон произносит великую ектению.

После ектении, «патриарх начнет сам высоким голосом: «Воскресения день» – ирмос канона. «На клирос певчие дьяки ирмос примут и поют канон по уставу»». В это время звон на колокольне прекращается. Патриарх совершает каждение вокруг аналоев и кадит, затем церковь, государя, бояр, властей и весь народ. При каждении, пред патриархом идут подъяки с двумя витыми свечами и с лампадой, и архидиакон со свечею, а протодиакон и диакон поддерживают патриарха под руки. В том же порядке кадят, в свое время, сослужащие с патриархом власти. Возгласы на ектениях делает сначала патриарх, а потом делают власти. По третьей песни канона соборный протопоп в ризах читает положенное по уставу чтение; по шестой – читает диакон.

Когда начинается пение «Плотию уснув», диаконы относят евангелие с середины церкви в алтарь, а ключари переставляют аналой, на котором лежало евангелие, к патриаршему месту, чтобы положить на этом аналое образ праздника, вынесенный из алтаря, для поклонения государю. «И как певчие стихиры начнут пети на хвалитех, патриарх с властями пойдет в алтарь и становится там за престолом». Совершается обряд христосования. Патриарху подносят на блюде золотой крест. Двум митрополитам подносят евангелие и икону Воскресения Христова. Прочим сослужащим с патриархом властям и священникам вручают иконы. «И станут по ряду в алтаре, а патриарх с крестом. И тогда патриарх прикладывается к святым иконам и целует во уста всех и глаголет: Христос воскресе! И отвечают все: Воистину воскресе Христос! И дает (патриарх) по яичку, по червленому. И по нем пойдут власти, по тому же чину творят».

Совершив обряд целования в алтаре, патриарх выходит на средину церкви и благословляет царя крестом. «И пойдет государь царь прикладыватися ко святым иконам и жалует, дает по два яичка. И по нем пойдут боляре и весь народ».

Патриарх возвращается в алтарь и, затем, в царских дверях алтаря начинает читать поучение на Пасху, обратясь лицем к народу. «А государь слушает, стоя близ царских дверей. И как прочтет, глаголет ему (патриарху) государь царь: Много лет ти, владыко»!

После поучения – ектенья и отпуст заутрени. При отпусте, патриарх благословляет крестом только государя, который, приложившись к образам, идет из Успенского собора на поклонение в Архангельский собор и в Благовещенский¹⁵⁵. В Успенском соборе «говорит диакон первый час». Отпуст на первом часе делает патриарх.

По окончании утрени, до начала литургии патриарх ходит в дворец с крестом и святою водою. Патриарха сопровождают власти. Поддьяки поют «Христос воскресе», «Светися, светися» и прочие положенныя песнопения. «И пришед патриарх пред Золотую палату, и государь царь встретить его. И патриарх государя царя благословит крестом, и водою святою кропит, и шапочку кропит же». По входе в Золотую палату, поддиаки поют: «Светися, Светися» и «Плотию уснув». Патриарх, взяв крест, говорит: «Светися, светися» и отпуст. Поддиаки поют кондак пасхального тропаря: «и сущим во гробех живот дарова». Благословив крестом государя, патриарх отдает крест ключарю и, приняв св. воду, совершает окропление икон. «И сядут (царь и патриарх) близ себя и повелят властям сесть по правую сторону патриарха, а бояре сядут от государя по левую страну. И посидев мало и восстав, патриарх пойдет к себе и глаголет: «Светися, светися», и отпуст с крестом, и благословляет государя крестом и кропит святою водою. И государь провожает к сыновьям патриарха, и патриарх десницею своею благословляет государя».

По выходе из дворца, патриарх благословляет благовестить к обедне. Благовестить начинают в большой соборный колокол «довольно». Благовест продолжается во все время часов и во время совершения проскомидии. Прерываясь звоном во все колокола при выходе царя в собор и оканчиваясь таким же звоном «во вся», «как начнут покрывать святая» на проскомидии.

Придя в собор во время часов, царь прикладывается к иконам, принимает благословение и окропление св. водою от патриарха и становится на царском месте.

Литургия совершается вообще торжественно, но особенною торжественностью отличаются некоторые ее моменты. Так, прежде всего, большою торжественностью обставляется чтение евангелия. Патриарх принимает участие в чтении евангелия. Он полагает начало чтения, стоя в алтаре, на горнем месте. За ним читает на амвоне архидиакон¹⁵⁶; по сторонам собора читают диаконы на особых возвышениях. Пасхальное евангелие читают по частям. «И где возгласит патриарх», ключарь, стоящий на пороге «полуденных» дверей собора, «махнет единожды сторожу, и сторож ударит в доску единожды, а на колокольнице ударят в колокол поединожды; а на последнем возгласе архидиаконов ключарь замашет много сторожу, и ударяет сторож много же в доску. И ударят вдруг и учнут звонить во вся, час довольно, покамест ектенью проговорят: Рцем вси».

Торжественно и благоговейно совершается великий вход. На выходе несут три дорогие жемчужные воздуха (плащаницы) и два серебро-позлащенные «иерусалима»¹⁵⁷. Иногда присоединяют сюда еще и покровы с гробниц святителей, почивающих в Успенском соборе: Петра и Ионы. Потир из зеленой яшмы. «И пришед» в алтарь, «полагают плащаницы на престол на всю неделю святую».

Отпуст литургии творит патриарх среди церкви. «И государя патриарх благословляет (при этом) крестом, и поднесет государю царю просвиру». Войдя в алтарь, патриарх разоблачается, а царь прикладывается к иконам. После царя прикладывается к иконам патриарх, становясь затем на свое обычное патриаршее место. Протопоп от придворного собора Благовещения Пресв. Богородицы освящает пасху и яйца. Государевы стольники подносят ее и яйца, по освящении, патриарху, и патриарх «благословит государя царя пасхою и яичком, да и сам кушает, и посем подает болярам и диаком, и властем, и священником». После вкушения пасхи, царь и патриарх выходят из собора, царь идет во дворец, патриарх – к себе, в келлию.

Мало помедлив, паки патриарх приидет от себя в церковь соборную, в предшествии поддиаков, со свечами и с пением: «Воскресение Твое, Христе Спасе». Очередной священник износит из алтаря артос, приемлемый на руки протодиаконом, а с аналоя ключарь берет образ Воскресения Христова на богатой пелене. С артосом и иконой духовенство, имея во главе патриарха, направляется через полуденные двери собора во дворец, «к государю за стол». Пред патриархом идут поддиаки со свечами и поют: «Христос воскресе» и девятую песнь пасхального канона: «Светися, светися». На соборной колокольне звонят во все колокола.

Царь и бояре встречают в сенях патриарха, окруженного собором духовенства. «Святейший» благословляет царя, и все идут в столовую. Поддиаки оканчивают пение «Светися, светися» и «Христос воскресе». Патриарх творит отпуст.

Прежде, чем сесть за стол, трижды поют «Христос воскресе» и читают «Отче наш», «и благословит патриарх трапезу, и сядут кушать у государя царя».

По окончании трапезы, царь и патриарх встают из-за стола. Встают и все присутствующие. Поддиаки начинают петь: «Христос воскресе» трижды, «Светися, светися», Слава: «Предвариша утро», и ныне: «Аще и во гроб сниде». Таже архидиакон возмет блюдо с артусом, и подъемлет вверх блюдо с артусом трижды и глаголет: Христос воскресе! И поднесут артус государю царю, и государь царь артус поцелует, и посем патриарх, снем клубок, целует артос. И отступив мало, держат блюдо с артосом за столом, и власти, и священники служащие целуют, сняв скуфии».

Патриарх с духовенством возвращается в собор при звоне колоколов и при пении «Светися, светися». В соборе ключарь, или протодиакон, воздвизает артос с блюдом, возглашая: «Христос воскресе!» По воздвизании, артос передается недельному иерею в царских вратах, который относит его на жертвенник¹⁵⁸. «И потом патриарх пойдет к себе». Вслед за патриархом, и прочее духовенство отправляется по своим домам на отдых до вечерни.

В 3 часа дня благовестят к вечерне в большой колокол. Вечерню служит патриарх. Он с властями приходит в собор и облачается на своем месте, среди церкви. Облачаются и власти. Ключари ставят среди церкви аналой для евангелия и аналой для иконы праздника. Звон во все колокола обозначает начало службы. Патриарх начинает на средине церкви вечерню по уставу и совершает вокруг аналоев и по всей церкви положенное каждение. «И бывает выход с евангелием; а выходят черные власти и возьмут его (патриарха) под руки, и идет в алтарь». В положенное время сам патриарх читает евангелие. Он же и отпускает вечерню, благословляя крестом властей и весь народ.

После вечерни поется по уставу повечерница, которою и оканчивается в Успенском соборе вечерняя служба в первый день Пасхи.

Н. Пальмов

Во втором приложении немецкой газеты Stelliner abend post (Штетинская вечерняя почта) в № 84 от 9 апреля 1909 года напечатано следующее: «Недавно сделано открытие величайшей важности. Оно касается исторического сообщения относительно смерти И. Христа. В капелле Казерты (in der kapelle won Caserta) находится одна доска, надпись на которой имеет громаднейшее значение для всего христианского мира. Доска эта имеет надпись на древнееврейском языке, изображающую текст смертного приговора, произнесенного наместником Понтием Пилатом. По переводу комиссии французского «Общества Искусства» в Париже приговор этот гласит следующее: «Приговор, произнесенный Понтием Пилатом, наместником Нижней Галилеи, гласящий, что Иисус из Назарета должен понести смерть на кресте. – В семнадцатый год правления Кесаря Тиберия и в 25 день месяца марта в священном городе Иерусалиме, когда Анна и Каиафа (Anania und Kaiphas) были священником и первосвященником Божиим, Понтий Пилат, наместник Нижней Галилеи, сидя на президентском стуле, приговаривает Иисуса из Назарета к смерти на кресте между двумя преступниками, так как большие и достоверные свидетельства народа говорят, что 1) Иисус – совратитель; 2) Иисус – возмутитель; 3) Иисус – враг закона; 4) Иисус – ложно именует себя сыном Бога; 5) Иисус – ложно именует себя царем Израиля; 6) Иисус вступил в храм, окруженный толпой народа, несущего в руках пальмовые ветви; – и приказывает первому центуриону Квирилию Корнелию вести Его на место казни и воспрещает всем, как бедным так и богатым людям, препятствовать смерти Иисуса. Свидетели, подписавшие приговор против Иисуса, суть: 1) Даниил Робании, Фарисей; 2) Иоанн Зарабатель; 3) Рафаил Робани; 4) Капер, Книжник. Иисус будет выведен из города через Серенские ворота (Särena)».

На стороне текста стоит заключение: «Подобная доска посылается каждому роду (колену)». Но до сих пор не сообщено, где эти доски-памятники и вообще уцелели ли они. (Ставроп. е. вед.).

Серг. Никольский

Вопрос о клятвах собора 1667 г. имеет важное значение в современной противораскольнической полемике. Убедившись в невозможности доказать, что введенные патр. Никоном обряды содержат в себе что-либо еретическое, и что русская Церковь не имела права вводить эти обряды, раскольнические начетчики стараются в чем-нибудь обвинить Православную Церковь, чтобы оправдать отделение от нее свое и своих предков. Одним из таких обвинений и является указание на клятвы собора 1667 г., которые будто бы были положены Церковью совершенно несправедливо и незаконно на старые обряды, ничего еретического в себе не заключающие; указывают начетчики и на то, что Православная Церковь будто бы стала в явное противоречие сама с собою, дозволивши единоверцам употребление старых обрядов, которые она сама предала анафеме. Православные полемисты вполне основательно отвечают на эти обвинения, что на соборе 1667 г. первые расколоучители и их последователи преданы анафеме не за содержание старых обрядов, а за неповиновение законной церковной власти, о каковом неповиновении Сам Спаситель говорит: «аще и Церковь преслушает, буди тебе якоже язычник и мытарь». Но как бы в защиту раскольнического мнения выступает проф. Н.Ф. Каптерев, специально изучающий эпоху деятельности патр. Никона и возникновения раскола. «Собор 1667 г., руководимый восточными патриархами», говорит он, «не только безусловно запрещает употребление старого обряда, но и налагает соборную клятву, вечное отлучение от Церкви на всякого, кто бы впредь стал держаться обряда, налагает клятву именно только за употребление старого обряда, который ни под каким видом не должен существовать впредь в Православной Церкви»¹⁵⁹.

Для подтверждения такого мнения пр. Каптерев приводит два основания. Прежде всего, он ссылается на то, что восточные патриархи, руководившие собором 1667 г., не были сами хорошо знакомы с русскими богослужебными книгами и с начинавшимся расколом (но патр. антиохийский Макарий был раньше в Москве при патр. Никоне в 1655 г. и тогда уже осудил двуперстие), а потому находились под сильным влиянием архим. Дионисия грека, пробывшего в России около 15 лет и приставленного к патриархам в качестве переводчика. Это влияние подтверждается тем, что некоторые соборные постановления буквально сходны с местами из рукописи архим. Дионисия. А последний в старых обрядах, защищаемых расколоучителями, усматривал тяжкие ереси, что видно из той-же рукописи. Но приводимые самим пр. Каптеревым выдержки из означенной рукописи достаточно разъясняют, в каком смысле архим. Дионисий мог считать защитников старых обрядов еретиками. Архимандрит говорит, напр., что двуперстное сложение неправильно выражает учение о Пресв. Троице, так как в нем Лица Пр. Троицы обозначаются разделенными пальцами – первым, четвертым и пятым и притом неравными: «зане есть един перст первый – болши, и четвертый – менши, и пятый еще зело менее»¹⁶⁰; посредством ухищренных и не вполне правдоподобных толкований, он старается усмотреть в двуперстии и другие ереси. Относительно сугубой аллилуйи он говорит: «дважды аллилуйа таже: Слава Тебе, Боже, являет по вашему трижды Слава Тебе, Боже. Се трижды Слава Тебе, Боже, являет токмо Троицу, а единицу ни. Идеже бо исповедуется Троица просто без единицы, разумеется зло: зане вменится сия Троица три бози, а не един Бог… Идеже Троица и единица, православное есть исповедание; и идеже Троица без единицы, многобожие еллинско есть»¹⁶¹. Из этих и подобных рассуждений ясно видно, что архим. Дионисий смотрел на обряд совершенно правильно, а не так, как Аввакум и другие расколоучители, которые в самом изменении обряда видели печать антихристову; арх. же Дионисий усматривал ересь не в обряде самом по себе, а в том догматическом учении, которое в этом обряде выражается, так что ошибка его заключалась лишь в том, что он старым обрядам старался усвоить такое знаменование, которого с ними не соединяли сами защитники этих обрядов. Следовательно, если восточные патриархи разделяли взгляд архим. Дионисия, то они осудили старые обряды не сами по себе, а как неправильное и неточное выражение православной веры; относительно же единоверцев известно, что они посредством старых обрядов выражают истинное учение.

Яснее всего отношение восточных патриархов к ревнителям старых обрядов видно, конечно, из соборного определения 1667 г. Это определение приводит и пр. Каптерев, как второе подтверждение вышесказанного им мнения. Он особенно подчеркивает то обстоятельство, что патриархи не ограничились подтверждением постановления собора 1666 г., на котором присутствовали одни русские иерархи, а дополнили это постановление и на нарушителей его наложили анафему. Но приводимый пр. Каптеревым текст соборного постановления 1667 г. так явно противоречит защищаемому профессором мнению, что прямо отказываешься понимать, как сам он мог не заметить этого противоречия. Указавши, как должны совершаться пререкаемые расколоучителями обряды, отцы собора, во главе с восточными патриархами, продолжают так: «Аще ли же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святой восточной Церкви и сему освященному собору, или начнет прекословити и противитися нам, и мы такового противника данною нам властию от всесвятаго и животворящаго Духа, аще ли будет от священнаго чина, извергаем и обнажаем его всякаго священнодействия и проклятию предаем, аще же от мирскаго чина (будет), отлучаем и чужда сотворяем от Отца и Сына и Святаго Духа, и проклятию и анафеме предаем, яко еретика и непокорника¹⁶², и от православнаго всесочленения и стада, и от Церкви Божия отсекаем, дóндеже уразумится и возвратится в правду покаянием»¹⁶³. Ясно, что анафема налагается здесь именно за неповиновение Церкви; когда речь идет о догматических разногласиях, тогда требуется не только послушание, но и правая вера, что и выражается в вероопределениях вселенских соборов: кто не верует согласно изложенному учению, да будет анафема. Может быть, профессора смутило употребленное здесь слово еретика, которое он особенно подчеркивает; но это слово достаточно объясняется как предшествующей речью, так особенно стоящим рядом словом непокорника: невозможно же допустить, чтобы восточные патриархи были настолько невежественны, чтобы называть еретиками, в буквальном смысле этого слова, людей, иначе складывающих пальцы для крестного знамения и т. п.

Итак, рассматриваемая статья пр. Каптерева доказывает только, что и многоученые мужи, под влиянием каких-либо предвзятых взглядов, способны впадать в заблуждение.

Н. Гумилевский

I.

Широко и привольно раскинулось местечко Белые Горы: казалось, природа полной пригоршней рассыпала здесь свои щедрые дары, желая устроить человеку лучший уголок для жилья. Разрезая глубокий чернозем и широкие луга, хлопотливо мчит мимо Белых Гор светлые воды говорливая речка Рось. В старину, какой не запомнят и деды, отделился от нее беспокойный сын Роток; захотел он сам посмотреть на широкий мир Божий, на синее небо и дойти до глубокого моря, но не рассчитал сил: наткнувшись на камни возле Белых Гор, вернулся он к матери и уже вместе с нею помчался к старому деду – Днепру.

Вдали за местечком, где синее небо сходится с землей, где прячется солнце от труда, синеют в дымке леса с вековыми дубами, и тянутся те леса на десятки верст, давая приют редкому теперь зверю – волкам, диким кабанам и козам. Всем этим, что только видит глаз на десятки верст вокруг, – широкими лугами и черноземом, вековыми лесами с дичью и вольной птицей, Росью с жирными карасями владеет граф Крайницкий, отпрыск знаменитого польского рода. Ему принадлежит и самое местечко Белые Горы, выросшее в целый городок на графском чинше.

Местечко заметно разделяется на три части. Внизу, в котловине – бойкая, торговая часть; здесь – магазины, конторы, бесчисленные аптечные склады; от утра до поздней ночи здесь слышится гортанная еврейская речь. В грязных лачугах переулков, в обширных каменных домах главной улицы здесь растет та сила, что в последнее время прибрала к своим цепким рукам все лакомые куски Юго-Западного края. Сотни тысяч пудов хлеба вывозит еврейство из графских имений, отправляя его заграницу; выдавливает сотни пудов рыбы из Роси, рубит вековые леса, на всем шибко зарабатывая, и об одном особенно скорбит, скорбит, что не получило пока права прицепиться к земле – этому вековому источнику народной силы и богатства. На север тянется русская часть местечка – здесь почта, участок, расквартирован полк; тут стоит обширная православная каменная церковь во имя Св. Троицы, называемая здесь собором. В шестидесятых годах, вместо ветхой деревянной, сооружена она щедрым графским даянием. Тяготевший в те времена до лясу граф, заметая щедрыми даяниями после повстанья свои следы, соорудил и православную церковь, а чтобы правоверные католики не заподозрили его в сочувствии схизме, отпустил одновременно изрядную сумму и евреям на синагогу.

Церковь выглядит нарядно: белая ажурная ограда, высокие белые стены с колоннами, широкие окна и главы с золоченными крестами приветливо улыбаются, особенно в погожий светлый день. – Еще дальше идет аристократическая польская часть местечка: здесь графский дворец, палаты всевозможных управителей, конторы. А еще выше, на отлогом каменистом холме, стоит величественный костел, с огромными колоннами, с почерневшими от времени стенами, стрельчатыми, хитро глядящими окнами, с надгробными чугунными плитами, на которых теперь трудно разобрать надписи. Место для костела не совсем удобно, но поляки им довольны. Трудно на гору, даже в легкой коляске и на кровных рысаках, подкатить к костелу с полным шиком – впечатление получается не полное; еще труднее взбираться на гору седоусым панам и старым паням, идущим пешком, но они не ропщут, так как хорошо помнят и одобряют мысль строителя – соорудить костел на самом высоком месте, в знак высоты святой католической веры, и с радостью замечают, что недалеко стоящий хлопский храм даже главою и крестом не касается той линии, на какой стоит подножие святого костела.

Много на своем веку видел и много знал костел Св. ап. Петра. Видел он шумные ратные сборы против москалей, и оживленные съезды на сеймики во времена королей; помнит смелого графа, мечтавшего о польской короне; принимал казацких гетманов; помнил, как рекою лилась польская благородная кровь во времена Гонты и Железняка, слышал вздохи, молитвы и благословения поляков, посылавших в 60 году своих детей в безумную по смелости и, наверно, последнюю авантюру.

На другой стороне реки, по отлогому берегу, унылыми рядами тянутся хаты крестьян – хлеборобов. Бедность здесь проглядывает в дырявых свитках, какие начали носить в местечке сто лет тому назад, в унылых дворах, без служб и растительности, и в приземистых хатках, покрытых старой соломой. Бедность и вековая зависимость от иноверцев не подавили в хохлах белогорцах казацкого духа, наследованного от дедов: спокойны и уверенны движения белогорцев; смело смотрят очи на загорелых лицах; со вкусом, долгими зимними вечерами, рассказывают матери детям повести о казацких войнах и казацкой славе.

Лет двадцать тому назад в белогорский костел был назначен новый молодой ксендз Октавиант Стаковский. Ежегодно отсылавший в Рим изрядную лепту, известный и самому святейшему престолу, граф ксендза выбрал по собственному вкусу – лучшего из тех, каких он знал. Стаковский, окончивший католическую академию, на первом же приходе заявил себя как умный политик, практичный деятель и превосходный оратор, слава о котором шла далеко.

Умным красивым лицом, изящными манерами и уменьем говорить он произвел на Крайницкого отличное впечатление, и тот забрал его к себе в Белые Горы.

У церкви Св. Троицы в те времена служил суровый и болезненный старик протоиерей. Умевший всем угодить и быть со всеми в отличных отношениях Стаковский делал не малые попытки к тому, чтобы сойтись с протоиереем, но не успел в этом. Духовным оком глядевший в иной потусторонний мир, старик за долгую жизнь научился понимать людей и на все ухаживанья ксендза отвечал в храме простыми, но выразительными обличениями католических заблуждений. По-иному несколько дело пошло, когда старик года через три умер и на его место был назначен новый священник о. Николай Рубинский.

II.

В провинции всякое новое лицо надолго занимает внимание общества, и каждый шаг нового человека служит предметом всестороннего обсуждения. Местная интеллигенция, познакомившись с батюшкой, заметила, что о. Николай избегал Стаковского и визита ему не сделал: одни его за это одобряли, другие осуждали, считая за гордого человека.

Первый указал о. Николаю на этот промах местный мировой судья. Большой добряк и любитель церковности, он скоро сошелся с Рубинским: знакомил его с местной жизнью, кое-что советовал, кое в чем помогал.

– Отчего вы, о. Николай, не познакомитесь с ксендзом и не сделаете ему визита? Многие поставили вам это в упрек.

– За что же меня упрекают?

– Находят вас гордым. Ксендз раньше вас приехал в Белые Горы, пользуется большим влиянием у графа и симпатиями в обществе. Следовало бы его уважать.

– Зачем мы друг другу? Общего у нас с ним нет ничего, а заводить светские знакомства я не думаю.

– Ксендз у нас умный и общественный человек и пригодиться может. Помочь, услужить, похлопотать перед графом он любит.

– Фанатик, наверно?

– Что вы? Католической нетерпимости и польского гонора в нем совсем нет; этим он и подкупает местное русское общество. Дамы – те, кажется, поголовно влюблены – неотразим святой отец! Уверен, что он и вам понравится, когда познакомитесь.

– Не покажется ли это знакомство соблазнительным моим духовным детям?

– В другом месте, в глубокой России – может быть, а в нашем краю – не думаю: тут народ культурнее и терпимее, всякие виды видал!

Знакомство, однако, состоялось и без визитов. При помощи графа в местечке была открыта амбулатория для крестьян. Освящать ее пригласили о. Николая; в числе почетных гостей был Стаковский; здесь они и познакомились. Неизбежную при первом знакомстве неловкость загладил ласково и приветливо ксендз.

– Очень рад познакомиться, и давно уже пора; с полгода живете вы у нас, и мы до сих пор не встретились. Думал сам явиться к вам с визитом, да, правду сказать, боялся; может быть, мое знакомство вам будет не совсем приятно.

– Что вы! Я очень рад!.. Со смущением стал оправдываться о. Николай.

– Разно бывает. С вашим предшественником я никак не мог сойтись – колючий был старик. Ничего я ему плохого не сделал, но он недружелюбно относился ко мне и никогда не упускал случая задеть нашу веру. К чему такая враждебность и подчеркиванье нашего разделения? Хорошо когда-то один из ваших же ученых богословов сказал, что наши религиозные перегородки не доходят до неба.

– Вы, о. Октавиан, тоже так думаете?

– Как же может иначе думать христианин, не засушенный схоластическою мудростию?

Интересный разговор был прерван дамами. Как мухи облепили они ксендза: одна восторгалась последней его проповедью, другая шутливо жаловалась на мужа, третья угощала чаем. Оживленное щебетанье не прекращалось ни на минуту; Стаковский обворожительно улыбался, не без достоинства шутил и для каждой находил ласковое слово.

Бывая иногда в местном интеллигентном обществе, довольно разношерстном и смешанном, о. Николай нередко встречал там о. Октавиана и между ними незаметно, без усилий с той или другой стороны, произошло сближение. Политики в те времена в Белых Горах еще не было. Общество собиралось поесть, попить, поиграть в карты и мирно расходилось на заре, утомленное сражениями на зеленом поле. Национальных и религиозных вопросов не поднимали, но изредка идейные споры все же происходили. Большой либерал и философ, почитатель Толстого, мировой посредник любил поделиться вычитанными мыслями и не раз предлагал разрешить свои недоуменные вопросы служителям религии, как он называл Стаковского и Рубинского.

Вопросы всего чаще были зловредные и ехидные, но служители религии, идя всегда рука об руку, кое-как распутывались в них, а иногда разбивали философа на голову. Рубинский, волнуясь, опровергал посредника доводами от разума и слова Божия, Стаковский спокойно разил иронией и шутками, от которых краснел философ и весело смеялись слушатели. Если споры принимали острый характер, мирил спорщиков, как и полагается по роду службы, мировой судья.

– Бросьте праздные речи – все равно друг друга не убедите. Займемся лучше серьезным делом.

Общество мирно усаживалось за винт. Тут о. Николай был совершенным профаном. На щелчки и на куски сахара играли в семинарии в стуколку и три листика, но о винте семинаристы не имели представления. Ксендз в винт играл мастерски и всегда почти проигрывал: выигрыш часто ведет к спорам, и партнера с постоянным счастьем редко любят.

Возле ксендза присаживался о. Николай и внимательно следил за игрой. Интересы о. Октавиана он принимал близко к сердцу и искренно огорчался, когда тот, доводя дело, после солидных переговоров, до шлема, оставался без двух-трех взяток.

За ужином о. Николая и о. Октавиана сажали рядом в центре стола: изучив их привычки и вкусы, перед о. Николаем ставили старый лафит – любимое вино ксендза, перед Стаковским портвейн, симпатичный о. Николаю; так было удобно: мирно беседуя, они подливали друг другу в стаканы живительную влагу.

Согласием между представителями двух вероисповеданий общество было довольно. Посредник находил, что в Белых Горах практически осуществлено соединение Церквей, и обещал эту на тему написать статью.

Если никто не мешал и Стаковский с Рубинским оставались одни, изредка они обсуждали вопросы церковные.

– Я не понимаю религиозного шовинизма и не признаю его, говорил ксендз. Зачем я стану искать чужих овец, когда и своих дал бы Бог направить на истинный путь?

– Едва ли ваша мысль согласна, о. Октавиан, с евангелием. С вашей точки зрения вовсе не нужна миссия, а мы, по заповеди Спасителя, должны идти и научить все языки.

– Вы расширяете мою мысль, о. Николай, я говорю о христианстве. Скажите откровенно: разве мы не одному Богу молимся, не одного Христа славим? Я думаю, что мы всегда можем мирно ужиться и часто идти рука об руку.

– А как, о. Октавиан, ваше богословие смотрит на православие, – можно ли в нем спастись?

Ксендз беспокойно взглянул на собеседника, почувствовав в вопросе некоторую хитрость, но сразу нашелся.

– Наверно так, как и православие на католичество… А, впрочем, какое нам дело до ученых? Я говорю о жизни, о живой практической деятельности. Грустно смотреть на христиан. Необъятный мир, с миллионами язычников, ждет вести о Христе, миллионы христиан живут как язычники, а мы – представители христианства – ссоримся расходуемся на споры, живя не по началам любви, завещанной нам Христом, а во вражде и ненависти.

– В этом деле, о. Октавиан, православие, кажется, меньше виновато: посмотрите вы беспристрастно на факт разделения, на унию; вспомните положение православия в польском королевстве.

– За тысячу почти лет взаимных обид накопилось не мало: теперь трудно учесть, кто кого больше обидел. Да и нужно ли это? Зачем тревожить старые раны?

Рубинский не забывал совета старика епископа, когда-то сказавшего ему:

– Будете жить вместе с католиками – узнайте и научитесь всему хорошему, что у них есть. Поймите силу католичества, тогда она не будет опасна для вашей паствы.

Но понять эту силу о. Николаю не скоро удалось.

– Скажите, о. Октавиан, в чем ваша сила? Чем объяснить ваше огромное влияние и авторитет среди паствы и почему мы, православные священники, не имеем такой силы влияния?

Стаковский самодовольно улыбнулся.

– Что вы, сердце мое! Вы преувеличиваете наши слабые силы, а себя умаляете, как это у вас говорится: унижение паче гордости?..

– Нет, откровенно, о. Октавиан?..

– Совершенно откровенно, говорю вам… Впрочем, скажу вам, что в нашем положении, думается мне, есть некоторые преимущества сравнительно с вами. У нас строгая дисциплина проведена с верху до низу. Иерархия у нас, действительно, целое, проникнутое послушанием. Забирая мою волю целиком, как у вас в монашестве, у нас за то и церковная власть относится по иному к нам, своим слугам, рядовым работникам. Моя воля есть воля пославшего меня, за которую он отвечает и которую пославший до возможной степени будет отстаивать. Покорный и послушный вполне тем, кто надо мной, я свободен и неограничен в своем приходе.

– Но ведь это может вести к произволу, к злоупотреблениям.

– У нас не ведет. Случаются ошибки, промахи, но у нас разбираются строго и, если с кем случится беда, то наше начальство старается выяснить не степень нашей виновности, как ваши консистории, а степень невинности.

– Мне кажется, о. Октавиан, то, что вы сказали, имеет второстепенное значение.

– Есть у нас и другие преимущества, например, то, что наше духовенство безбрачно… Это большое удобство. Если справедливо вообще, что женатый печется больше о жене, то почему же это не справедливо в отношении духовенства? Свободные от супружеских и семейных обязанностей, мы больше можем отдаваться нашим пасомым и нашему делу.

Против этого о. Николай кое-что мог возразить. Среди ксендзов не мало он знал добрых и родственных людей, у которых жили отдаленные родственницы, всего чаще сестры, с многочисленными племянниками. Подростающих племянников ксендзы воспитывали в средних и высших школах, тратили на них столько же забот, сколько иной на родных детей, и это не мешало им пользоваться авторитетом и влиянием – значит дело не в семье.

– Не объясняется ли это, о. Октавиан, тем, что среди поляков вы являетесь не только проповедниками Христа, но и носителями польской национальной идеи?

– Это старые сказки, о. Николай. Польская политика нас занимает мало. Разумеется, мы не идем против нее, не говорим польскому народу полной правды по этому вопросу, некоторые из нас даже поддерживают их. Можно ли осуждать нас за это? Мы поступаем в этом случае, как отец или мать с ребенком: «верит ребенок, что деревянная лошадка – настоящая лошадь – и пусть себе. «Верят поляки, что еще Польша не сгинула¹⁶⁴» – и на здоровье: подчас и мы им подпеваем, а цель у нас одна – спасать их в святой Церкви. Я говорю с вами откровенно, о. Николай, и надеюсь, что наши разговоры останутся между нами…

За десяток лет, прожитых вместе, Стаковский и Рубинский не раз оказывали один другому приятельские услуги, больше о. Октавиан. В имении строго проводилась польская национальная идея: сотни мест, от главного управляющего до мелкого приказчика, заняты были исключительно поляками; земли в аренду отдавались только полякам. В низшие служащие, на черные работы принимались в имение и русские, в виде исключения и по особой протекции. Такие удачники, как и вся дворня, одевались на графский счет в особые польские костюмы и скоро выучивались говорить по польски. Нужно ли было исхлопотать какому-нибудь бедняку пособие от графа или пристроить кого-нибудь в батраки, о. Николай знал для этого верную дорогу – через Стаковского: тот не откажет помочь, а для о. Октавиана в имении отказа нет. Как-то раз, забытый и неудачливый мужиченко Гарасько Табачук отправился с сынишкой в графский лес за валежником, что не возбранялось желающим. Наложивши полные дровни, он уже думал вернуться домой, но тут его попутал нечистый. Приглянулось молодое деревцо, как раз удобное, чтобы заменить истертую и давно озабачивавшую Гараську оглоблю. Острый топор застучал быстро по молодому дереву; в это время перед мужиком, как из земли, вырос верховой полесовщик.

– Ты что тут делаешь, дьяволов сын, – закричал он на растерявшегося мужика. Тяжелая нагайка быстро захлестала по хохлацкой спине. – Сто́ите вы графской милости…

– С хлопцем?! Сам – вор и сына воровать учишь, собачье вы отродье!..

Нагайка перенесла свою быструю работу на хлопца. Удачный удар пришелся мальчику по лицу, и кровь брызнула у него из носа.

– Ах ты, вражий лях, – вскрипнул рассвирепевший Табачук. Я виноват – меня бей, за что хлопца истязуешь?.

И не выдержала бы ясновельможная голова полетевшего в нее, со всего размаха, топора, если бы испуганный конь не шарахнулся в сторону и не унес лихого наездника.

Через несколько минут Табачука все же арестовали и доставили со всеми уликами к местному приставу.

Этот носитель русской власти душой и телом принадлежал графской экономии и мастер был составлять протоколы. О нагайке, с железным наконечником, в протоколе не было ни слова, глубокого рубца на лице мальчика никто не видел, за то история с топором была изложена в протоколе самым обстоятельным образом со слов правдивого Гараськи и его сына, не умевших врать и запираться.

В те мирные времена, когда экспроприации, грабежи и убийства не были еще ежедневным явлением, случай в лесу, с значительными прикрасами, облетел все местечко.

Гараську о. Николай знал, как смирного мужика, пришибленного нуждой, за спиной которого была семья из жены, матери и шести человек детей. От души он жалел Табачука и хотел облегчить его участь, но дело было не шуточное: не воровство или драка в запальчивости, а покушение хлопа на ясновельможного пана – такой случай замять было трудно. Искать помощи о. Николай направился все к тому же о. Октавиану, прося его об одном – направить дело так, чтобы не были упущены обстоятельства, смягчающие вину преступника. Стаковский к делу отнесся сначала холодно.

– Едва ли я смогу вам помочь, о. Николай. Судите сами – разбой! Замять такое дело – мужичьё среди бела дня полезет с кольями и топорами…

Рубинский стал говорить о Гараське, как о смирном забитом мужике, о его семье, которая без отца пропадет с голоду.

– Верю вам, о. Николай; но дело уже стало всем известно, попало в руки полиции. Что тут можно сделать, скажите?

– А вы попробуйте. Вы влиятельнее меня, опытнее – вам виднее.

После долгого раздумья, ксендз сказал:

– Хорошо – так и быть – для вас, сердце мое, попробую кое что сделать, только за успех все же не ручаюсь.

Стаковский энергично заработал. Сначала он вызвал к себе Гараську; долго с ним говорил, расспрашивал, что-то советовал. Надлежащему внушению подвергся и объездчик – петый католик, во всем послушный своему духовному отцу. На другой день объездчик и Гараська пожелали дать приставу дополнительные показания, которыми протокол был сведен на ноль. Табачука пристав понимал:

– Отвертеться от тюрьмы, шельма, хочет, но что за перемена произошла с объездчиком?

Долго провозился с ними пристав и, ничего не разобрав в происшедшей перемене, плюнул и уничтожил протокол. Главная контора на движении дела не настаивала. Для остраски Гараське в участке намяли бока, без членовредительства, и отпустили с миром.

Приходилось и о. Николаю кое-когда сослужить службу Стаковскому. Обнаружилось два-три случая крещения о. Октавианом православных детей по католическому обряду. Отец одного ребенка, женатый на польке, поднял целую бурю, обвиняя ксендза в сознательном нарушении закона и обман. В те времена за это по голове не гладили – ксендзу грозили серьезные неприятности. Виноватого найти было трудно, а о. Николай, имевший отношение к следствию, над о. Октавианом, совершенно объявил его и выгородил: разве он не знал, как далек Стаковский от пропагаторских замыслов? Родителей успокоили тем, что детей миропомазали и записали в православные книги.

Так мирно и дружелюбно протекала жизнь двух работников на ниве Христовой в Белых Горах; поставившими там их застали знаменитые освободительные годы.

III.

Революция задела Белые Горы довольно чувствительно: горючего материала в них было не мало. Многочисленное экспансивное еврейство, ultra-национальные поляки, малоземельное крестьянство – для агитации и выступлений была благодарная почва. Тучи прокламаций, митинги с зажигательным речами, шествия с красными тряпками, кровавые экспроприации – все увидели Белые Горы, и в прогрессивных выступлениях не уступали они среднему городу того времени. Все в Белых Горах если не перевернулось вверх дном, то изменилось и наклонилось влево. Посредник довольно скоро образовал прогрессивную партию и везде громил бюрократический строй. Поляки объединились в польское коло. Судья стал хлопотать об основании партии мирного обновления, в которой и объединял в себе председателя, секретаря и всю партию… Мелкое чиновничество перерядилось в вышитые рубашки и широкие шаровары и стало говорить на малорусском наречии с таким же усердием, как прежде на русском доказывало свою культурность и образованность. Переодеванье это настоящие малороссы поняли по своему.

– Дурят паничи и над нашим братом глузуют (смеются).

Крестьяне хлопотали о земле и открыто роптали на несправедливость судьбы, превратившей их на родной земле в польских батраков.

Пристав, не имея свыше определенных инструкций и указаний, перед всеми лебезил и, как сорока, всем твердил:

– Для меня все партии – хороши. Закон – вот самое главное…

Неподготовленный к событиям, довольно растерянный, о. Николай стоял в стороне, болея душой за то, что происходило вокруг.

– Кавардак какой-то, массовое помешательство, твердил он, безпомощно разводя руками.

О. Николая местные интеллигенты подозревали, не без основания, в черносотенстве и стали его несколько сторониться: тогда это было ужасное слово, которого все боялись. Не мало поразила о. Николая перемена, происшедшая со Стаковским. Прежде любезный и обходительный, о. Октавиан как-то сразу сделался замкнутее и величественнее и стал избегать русского общества; за то у него часто теперь собирались паны и о чем-то совещались. При встрече с Рубинским о. Октавиан обошелся с ним холодно и крайне удивил его незнанием русского языка; о. Николай должен был вести беседу на ломаном польском языке.

Стаковский не скрыл перед о. Николаем своей радости по поводу закона 17-го апреля.

– Я не понимаю вашей радости, о. Октавиан, ответил ему Рубинский. Свобода ваша до сего времени не была стеснена, – никто не мешал вам веровать и молиться по своему.

– Вам так кажется; вы привыкли к старым порядкам, и они были на вашей стороне. А что чувствовали и переживали мы, когда каждый наш шаг и действие находились под контролем каждого урядника и священника…

– Бог с вами, о. Октавиан, чем вас священники стесняли; я, например?…

– Об этом не стану говорить… Скажу только, что и вы, господа положения, православные не знали истинной свободы. Обязательное пребывание в вере, в какой родился, – не широка такая свобода и не по плечу свободному народу…

Сюрпризы в последнее время сыпались на о. Николая довольно часто. Одна бумажка из консистории поразила его как гром. В консисторском указе писалось: «вследствие ходатайства нижепоименованных лиц (следовало перечисление 20 человек прихожан о. Николая) о переходе их из православия в католичество, консистория поручает вам преподать указанным лицам пастырские увещания о том, чтобы они оставались верными Православной Церкви, и о последующем донести консистории».

Все заявившие о переходе в католичество были служащие графского имения, часть их устроил Стаковский по просьбе о. Николая; между ними был и Гарасько Табачук с женою. Энергично принялся за дело Рубинский, но скоро понял, что это дело безнадежное; ни к нему идти, ни у себя его принимать совращенные не желали. В одной хате, перед его глазами заперлись на засов и не впустили; в другой – не захотели говорить; в третьей спустили среди бела дня сердитых цепных псов. Добрее других отнеслась к нему Гараськина жена. Измученная женщина пришла к нему вечером тайком и сразу бросилась в ноги с горючими слезами.

– Батюшка, отец мой родной, научи, наставь, что мне делать, погибнет моя бедная душенька…

Кое-как он успокоил женщину.

– Успокойся, сядь и расскажи толком, в чем твое горе?

– Как же, батюшка, муж-то мой – сам в польскую веру ушел, теперь и меня неволит: хочешь, говорит, со мною жить, так держи одинаково со мной веру, а не то уходи. Бьет меня, мучит, синяки на теле никогда не заживают, а мне как умереть не хочется отрекаться от своей веры.

– Гараська-то… А я его сколько лет считал добрым и тихим…

– Добрый он, батюшка, добрый, только настраивают его в экономии. Как придет оттуда домой, так сам не свой становится, лютым зверем делается.

– Кто же его там настраивает?

– Все, батюшка, все; а больше всех почитай что ксендз: чуть не каждый день к себе зовет и о чем-то толкует, а их разговоры все на моей бедной голове откликаются. Теперь, говорит, всем свобода вышла, и скоро все в святую польскую веру пойдут – так будто ксендз сказывал…

– Когда же все это с Гараськой началось?

– Давно, батюшка, с той самой поры, как ксендз его от каторги выручил: тогда еще ксендз ему сказал: «я тебя выручу, только хотел бы я и душу твою спасти».

И стал мой Гараська с того дня вхож к ксендзу. Он же ему после и место дал в экономии. И стал мой Гараська с той поры чудной какой-то – над своей верой и над батюшками посмеивается, в костел часто ходит, польский молитвенник читает. Я думала, что все это так, ксендза за ласку отблагодарить хочет, а он и совсем от своей веры отрекся… Недавно сказал мне: «я уже, говорит, сколько лет от хлопской веры отрекся и до костела пристал: нас много таких, молчали мы, пока нам волю дали на совесть, а не сказывал тебе, потому боялся твоего глупого бабьего языка, и о. Октавиан не велел…

О. Николай стал прозревать; много стало для него понятным после беседы с Гараскиной женой.

Свящ. В. Пестряков

(Беседа преподавателя с воспитанниками)

Чумные заболевания, возникшие в прошлом году в некоторых окраинных местах России, с большою жестокостью развились и доныне продолжаются в Маньчжурии. Начались чумные заболевания в Маньчжурии, по сообщениям русского и иностранного врача, в октябре 1910 г.; появление их приписывают противосанитарной обстановке жизни охотников, занимавшихся ловлею тарбаганов (из породы сурков); для охоты за тарбаганами поселилось у пограничной станции Маньчжурии до 10 тысяч китайцев; жили охотники в промысловых амбарах в ужасной обстановке: скученность, зловоние, темнота господствовали в амбарах; здесь охотники снимали шкуры с тарбаганов, мясо их ели даже сырьем, здесь же и спали; чума началась здесь в легочной форме; заболевшие умерли; многие рабочие стали уходить с места промысла и чума стала разноситься. В конце октября появился 1-й случай чумы в китайском квартале Харбина; постепенно из одиночных случаев развиваясь, эпидемия чумы через 2 месяца давала в Харбине до 100 заболевших ежедневно, захватив уже и европейскую часть Харбина; в конце 3-го месяца число заболевших дошло до 250 в сутки; на 4 месяце эпидемия начинает постепенно ослабевать; всего за 3 месяца эпидемии заболело в Харбине 1109 и умерло 1106; в числе умерших насчитывается 36 европейцев, из них – 3 врача, 2 студента, 1 сестра милосердия, 4 фельдшера и 17 санитаров; гораздо сильнее развилась чума в китайском пригородке Харбина – Фудзядяне, где умерло от чумы несколько тысяч; много деревень северной Маньчжурии вымерло поголовно; всего в северной Маньчжурии считают умершими до 50 тысяч. Обнаружено в Маньчжурии также и чумное заболевание крыс. – Долгое время в продолжении эпидемии китайцы встречали смертные случаи равнодушно и смеялись над принимаемыми предохранительными оздоровительными мерами (со стороны русской администрации); наконец поняли они страшную опасность и в панике стали разбегаться в благополучные по чуме места; встретив в своем бегстве препятствие со стороны администрации, китайцы направились в собственно китайские владения на юг, и таким способом распространилась чумная эпидемия в Мукден, Куаченцзы, Гирин (по грунтовой дороге), образовав себе очаг даже и в Пекине; в новых очагах чумная эпидемия очень сильна; например в Куаченцзы она дает до 150 умерших в сутки, при чем почти ¹/₃ умирает от быстротечной чумы, длящейся всего несколько часов. Русское общество из зачумленной Маньчжурии также переезжает в пределы Сибири и Европейской России, опасаясь возобновления чумы весною. – Кроме того, чумные заболевания существуют в настоящее время в Египте и в Мекке.

Окраинами своими Россия так расположена, что чума из неевропейских ее очагов может быть занесена и сухим путем (через Китай, Персию, Афганистан), и морским (через Черное и Каспийское моря). Как переезд лиц, так и перевозка товаров, и пересылка корреспонденции из неблагополучных по чуме местностей в настоящее время производится. При этом важно иметь в виду, что при транспортах на кораблях из неблагополучных мест завозятся и зачумленные крысы; возможно, что зачумленные крысы могут быть перевозимы и в железнодорожных вагонах, груженных пищевыми продуктами; особенно важно, что в числе товаров большими партиями перевозились, да и теперь еще не запрещены к перевозке, тарбаганы, носители маньчжурской чумы. Кроме того, из зачумленных местностей крысы и сами разбегаются и разносят с собою чумную заразу; в показание значения этого факта можно привести опубликованное сообщение, что в ноябре 1910 г. с прекращением чумных заболеваний в Одессе исчезли и крысы, но за то они в большом количестве появились в соседних с Одессою местностях; и вот в конце ноября 1910 г. в селе Роксомяны, Одесского уезда, появились два чумных заболевания, хотя заболевшие ни в Одессу, ни в другие местности не отлучались. Такими путями и способами чума может дойти и до средины России; кордоны и карантины не в состоянии удержать ее развития и распространения; в помощь правительственным мероприятиям начинают проявляться заботы о санитарном благоустройстве и о противочумных мероприятиях со стороны обществ; но и совокупные правительственные и общественные мероприятия не обещают скорого и прочного успеха в деле предупреждения и прекращения чумной эпидемии, если каждым человеком не будут проводиться в жизнь меры личного и домашнего предохранения от чумы; на каждом гражданине лежит нравственный гражданский долг – оберегая себя, оберегать и сограждан и содействовать тому, чтобы чумная зараза не дошла, а если и появится, то не распространилась и не утвердилась.

Чума в Европу заносилась обыкновенно из Малой Азии, Египта и Индии. В Александрии и в Бомбее чумные заболевания можно считать свойственными этим местностям и при возникновении их там они ни откуда не заносятся. Чумные эпидемии в России известны с давних времен; о них упоминается в летописных сказаниях. До прошлого века чумные эпидемии в России были редки, но тяжки: народ назвал эти заболевания, сопровождавшиеся страшными опустошениями в населении, черною смертию или моровою язвою. В прошлом столетии жестокая чума была в России в 1828–1830 гг. Более памятна чумная эпидемия в Ветлянке, Астраханской губернии, с сентября 1878 г. по март 1879 г.; эта эпидемия дала 430 заболеваний, в ⅓ случаев заболевание проявлялось легочною формою, умерло за время эпидемии 370 (более 86% заболевших; среди умерших было 3 врача и 6 фельдшеров). – В 1898 г. появилась чума в Самаркандской области: заболело 244 и умерло 237 (более 97%). В 1899 г. снова вспыхивает чума в Астраханской губернии (в Колобовке, в Киргизских урочищах): наблюдалось 88 заболевших, из них 84 умерших (более 95%). С этого времени чумные заболевания в Астраханской губ. наблюдаются ежегодно, до настоящего времени, и обнаруживаются то в небольшом (7–8) количестве случаев, оканчивающихся смертельно, то в виде распространенной и жестокой эпидемии: так в 1905 г. в 58 урочищах киргизской степи Астраханской губ. заболело 659 челов. и умерло 621 челов. (более 95%); за все время эпидемий (до нынешней) в Астраханской губ. заболело чумою 1600 и умерло 1459 человек; из них в киргизских урочищах заболело 1077 и умерло 1016 человек; в декабре 1910 г. в киргизских урочищах северного побережья Каспийского моря Астраханской губ. обнаружено 12 заболевших чумою, из них 11 умерло; до февраля 1911 года обнаружено там 29 заболевших чумою, из них 20 умерло; в феврале 1911 г. обнаружено 4 чумных, из них 3 умерло. Другим чумным очагом в настоящем столетии является Уральская область кочующих киргизов; чумные заболевания наблюдались здесь зимою 1904 г. и осенью 1907, 1909 и 1910 г.; всего обнаружено 652 заболевших, из коих 650 умерло. Среди киргизов Семиреченской области чумные заболевания наблюдались осенью 1907 и 1910 г., обнаружено заболевших 70 чел., кои все умерли. В Забайкальской области (Маньчжурии) чумные заболевания наблюдались осенью 1905 и 1907 г.; обнаружено 16 заболевших, кои все умерли. Наиболее тревожно для России (хотя оказалось благоприятно по своему проявлению и распространению) было появление чумных заболеваний в Одессе; наблюдались: в 1901 г. два смертельных заболевания; в 1902 г. (с 27 мая по 23 октября) – 50 заболевших с 18 умершими (36% смертности); в 1907 г. в июне – 2 заболевших с 1 умершим; в 1910 г. (с мая до 13 ноября) – 139 заболевших с 43 умершими (30,9% смертности). Затем в Батуми наблюдалось по 1 смертельному заболеванию чумой в зимнее время 1900, 1901 и 1910 гг.; зимою 1910 г. наблюдалось 1 чумное заболевание в Баку.

Из этого статистического очерка видно, что некоторые места Российских владений являются особенно благоприятными для появления и развития чумных заболеваний. На первом месте стоят урочища степных кочевников и оседлых киргизов, а также беднейшего китайского населения Маньчжурии, – людей не обеспеченных в существенных потребностях жизни, вовсе не культурных и не выполняющих минимальных требований гигиены. Возникновению чумной эпидемии в Ветлянке и других поселках Астраханской губ. способствовало чрезмерное загрязнение почвы, воды и воздуха по речному побережью, когда из года в год после летнего лова и заготовления рыбы остается на берегу масса рыбных отбросов и в течении теплого времени заражает местность гнилью. На основании приведенных данных можно с большою вероятностью допустить, что в излюбленных местах возбудитель чумы (заразное начало) не заносится вновь каждый раз, а остается на месте, замирая при окончании эпидемии и оживляясь снова при благоприятных условиях, подобно возбудителю других заразных болезней (лихорадки, тифа, скарлатины, дифтерита, вероятно – и холеры). Такой местный, постоянный характер чумной эпидемии за последнее время приписывают появившейся в 1909 г. чуме в Марокко. Такой же характер местного, упрочившегося возникновения чумных заболеваний усматривается и в последнюю Одесскую эпидемию: через 2 месяца по прекращении чумы в Одессе появляется одиночное заболевание девочки; еще через месяц появляется одиночное заболевание дворника. – Отсюда вытекает необходимость при всяком появлении чумы для мест неблагоприятных и благополучных (до времени?) тщательно относиться с целью убить заразу и не дать ей возможности укрепиться и развиваться. Особенно это необходимо для больших торговых и промышленных городов, как Одесса, Киев, Харбин и др., где не только происходят частые сношения с благополучными и неблагополучными по чуме местностями, но и где скопляется много бедноты, лишений, грязи, болезненности. Очагами эпидемии среди населения становятся обыкновенно старые дома, многолетне загрязняющиеся, со скученным бедным населением (напр. в Одессе и в Харбине), сараи, подвалы, грязные лавченки с пищевыми продуктами и хламом; обычными в таких местах сожителями с людьми являются крысы и разных видов паразиты. Имея в виду особую склонность крыс к заболеванию чумой, необходимо допустить, что при возникновении эпидемии зачумленные крысы своими извержениями и трупами в широких размерах заражают то, с чем имеют соприкосновение: почву, где их норы, подполье, амбары, конюшни, сараи – где имеют местопребывание, пищевые продукты, посуду, предметы домашней обстановки; на крысах имеются блохи; с крыс зараза может переходить на кошек, собак, свиней; крысы могут кусать людей; таким образом от крыс чумная зараза может переходить на людей и непосредственно, и посредством соприкосновения с зачумленною от крыс почвою, пищевыми продуктами и друг., или посредством передатчиков (кошек, собак, мух, блох, клопов, тараканов, муравьев). Наблюдениями над возникновением чумных эпидемий твердо установлен факт, что в местностях, где развивается чума на людях, во множестве заболевают чумою крысы, и даже раньше, нежели заболевают люди, и во множестве дохнут. Заболевание крыс наблюдается в таком виде: зачумленная крыса выползает из своей норы, шатается, не бежит стремительно, как обыкновенно, а делает 1–2 круговых движения, харкает кровью и околевает.

Но гораздо скорее и сильнее передается чумная зараза человеку от человека; передается и живым больным, и трупом, и вещами, на которые могли попасть какие-либо выделения больного; заразительны: воздух, выдыхаемый больным и окружающий больного, пот, слюна, моча, кал, мокрота, гной, кровь больного; заразительны: белье, одежда, постель, посуда, книга и другие вещи, бывшие в употреблении у больного. Весьма важно знать, что заразительность одежды, особенно меховой, сохраняется долго: наблюдалось заражение чумою спустя два года после смерти чумного от его одежды, присланной в дар. Важно также знать, что заражение непосредственно от заболевшего тяжелой чумой бывает сильнее, нежели заражение от трупа умершего от чумы; заражение чистою, выделенною и концентрированною заразою (разводкою) также очень сильно. Примеры: врач, заразившийся чумою при занятиях в лаборатории, умер; служитель, заразившийся при вскрытии умершего от чумы, выздоровел; другой врач, заразившийся чумою при занятиях в лаборатории, умер; а врач, заразившийся при вскрытии этого чумного трупа, выздоровел. Разительный пример непосредственной передачи чумной заразы от заболевшего здоровым можно привести из истории Ветлянской чумы: 3 декабря из Ветлянки возвратилась А. Е. в село Пришиб, отстоящее в 10 верстах от Ветлянки и чумою еще не пораженное; в Пришибе А. Е. заболела чумою и 11 декабря умерла; 14 декабря заболели одновременно: муж А. Е., свекор, свекровь и деверь; 19 и 20 декабря заболели остальные 3 члена семьи; все умерли. Подобных фактов наблюдалось много и особенно замечено, что скорее заражаются люди, ухаживающие за больными, живущие с больными, погребающие мертвых.

Препод. врач Городецкий

(Продолжение следует).