Погибающая миссия

«А что, батюшка, у нас, в Москве, колокола-то, наверное, большие и звонят хорошо?» Это спрашивает своего священника полуалеут, полукреол селения Афогнак на Аляске.

В другой раз, другой житель этого же селения, обращаясь к батюшке же, говорит: «Вот у нас в Москве, наверное, большие морозы сейчас!»

Однажды приезжает в селение правительственный чиновник и спрашивает жителей: «Вы на каком языке говорите?» Те с недоумением отвечают: «известно, на каком, на своем». «То есть на каком это?» – спрашивает опять чиновник. «На русском», – отвечают те.

Это говорят люди, в которых нет ни одной капли русской крови, которые не только сами, но и предки их никогда в России не бывали и имеют о ней самое смутное представление.

И это не исключение. В Кадьяке, в Кенае, Уналашке и во многих мелких селениях алеуты, кенайцы и креолы в большинстве своем довольно порядочно говорят по-русски. Мало того, в Кенае, например, я был очевидцем такой картины: играют на улице черномазые дети кенайцев и креолов. Среди них выделяются две-три белые головки детей норвежцев-эмигрантов. Все эти дети ходят в правительственную школу, где все преподается, конечно, на английском языке. Но здесь, на улице, не только дети кенайцев и креолов, но даже и этих норвежских выходцев говорят по-русски. В с. Нинильчике, где живут одни только креолы и два-три семейства чисто русских, вы и на улице и в домах услышите одну только русскую речь.

Люди, живущие вот уже 50 лет под американским флагом, бок о бок с американцами, отстоящие от России на тысячи миль, чувствуют себя все-таки гораздо ближе к России, нежели к Америке. Россия для них своя, как бы родная страна, а Америка – чужая. Россию они любят и больше знают, нежели Америку. Ко всему доброму, что связано с русским именем, аляскинские туземцы относятся с особенной любовию и благоговением. Эта любовь аляскинцев ко всему русскому доходит даже до мелочей. Русские чашечки, ложечки, лампадки, самовары и многое другое – все это приобретается часто весьма недешево, все это бережется, как самое дорогое и ценное.

Но это еще далеко не все. Правдивость и полнота характеристики будет нарушена, если мы не упомянем еще об одной, очень важной черте православных аляскинцев, а именно: о любви их к русскому царю. Зайдите вы на Аляске в любой дом креола, индианина, алеута, кенайца, эскимоса, и что вам сразу бросится в глаза, это портрет русского царя или всей царской семьи. И глубоко несправедлив был бы тот, кто подумал бы при этом, что такое «царепочитание» есть результат «жандармской» дейтельности на Аляске русских миссионеров. О, нет, аляскинские миссионеры здесь не причем. Даже когда они снабжали свою паству царскими портретами, то вовсе не навязывали их, а были лишь исполнителями горячих просьб своих пасомых.

Откуда же все это? Чем объяснить такое настроение в отношении к России и ко всему русскому аляскинских туземцев? Ведь если бы даже кто и занимался здесь руссофильской пропагандой и обрусением этого края (что могло быть, конечно, только 50 лет тому назад, т.е. до продажи Аляски Америке), то ведь нельзя же искуственно привить и навязать тех чувств, какие мы видим ныне. Значит, должны быть более глубокие и существенные причины такого настроения. Где же они, в чем?

Ответить на этот вопрос, по нашему убеждению, может быть только следующий: Россия просветила Аляску светом Христовой истины. Аляскинские туземцы усвоили и полюбили всей душой именно русское православие. Многие русские обычаи были усвоены ими в связи с русским православием наравне с обрядами и церковными установлениями. Все доброе русское они так же полюбили горячо, как возвещенное русскими миссионерами христианство. Россия, русские и все русское по их понятиям должны быть так же хороши, так же прекрасны, как прекрасно русское православие. Россию они считали и считают своей благодетельницей и в глубокой благодарности преклоняются пред нею за то, что она возродила их к новой, светлой жизни. И русского царя они любили и благоговели перед его именем, потому что, по их мнению, глава такого великого и славного народа, исповедующего такую дивную религию, должен быть, самый умный, самый добрый, самый благородный и лучший человек в мире.

Вот почему и все великие события в жизни России последнего времени, – удачи и неудачи на войне, революция, низвержение царя – все это находило глубокий отклик в сердцах нашей православной паствы на Аляске. Наша русская скорбь является одновременно и их скорбью и наша русская радость – их радостью.

Один американский турист, исколесивший половину света, объехавши почти все аляскинское побережье и побывавши на Алеутских островах, говорил нам: «От путешествия по Аляске у меня осталось такое впечатление, что на Аляске существует одно только православие; в сравнении с ним все остальные религии слишком незаметны, если судить, конечно, по количеству православных церквей на Аляске».

Хотя этот турист вывел такое заключение на основании чисто внешних наблюдений, но оно нисколько не расходится с действительностью и вполне справедливо по существу.

У меня после поездки по Аляске осталось уже не внешнее впечатление, а глубокое внутреннее убеждение, что православная вера на Аляске, особенно на Алеутских островах и на дальнем севере, как по численности, так и по непоколебимой стойкости и преданности православной Церкви местного населения, несомненно занимает исключительное, господствующее положение.

Из посещенных мною 30 приблизительно населенных мест только 3–4 не имеют православных храмов и то это – недавно образовавшиеся на Аляске города с исключительно американским населением; во всех же остальных местах или храмы или часовни, нисколько не уступающие храмам по своей величине и скромному благолепию.

Что меня особенно приятно удивило, так это поразительная чистота, какой-то необыкновенный молитвенный уют и своеобразное благолепие почти всех храмов и часовень аляскинских без исключения. И это – вовсе не та чистота и не тот порядок, какие можно заметить часто в наших российских храмах при «ревизии» архиерея. Нет, там все чистится, моется и украшается специально для грозного святительского ока, а здесь на всей чистоте, порядке и красоте лежит печать искренней, безкорыстной любви и ревности о благолепии дома Божия. В самых глухих и отдаленных селениях, где мое посещение было полной неожиданностью, я видел в часовнях такую чистоту, какая может быть только в храмах женских монастырей.

Замечательно еще, что почти все аляскинские часовни (а их всего 74), стоящие иногда очень недешево, выстроены, снабжены утварью и благоукрашены на скудные средства прихожан. Сами живут впроголодь, питаются почти круглый год одной только юколой (вяленая на солнце рыба) и все же не жалеют последних грошей своих на благоукрашение храма или часовни.

Посещение селения и часовни священником, а особенно епископом, это – для православных аляскинцев величайшее событие, праздник из праздников. В это время все обычные житейские занятия и работы оставляются, и вся жизнь сосредотачивается около храма, миссионера или епископа. А в некоторых селениях жители, узнав о приезде епископа, бросают даже на рыбных фабриках работу, рискую совсем потерять ее, спешат домой, проезжая иногда по бурному морю несколько десятков миль на лодках и байдарках.

Нельзя не заметить при этом, что миссионерская поездка епископа по Аляске почти ничего общего не имеет с «обозрением епархии» епископом в России. По должности епархиального миссионера мне приходилось учавствовать в трех архиерейских поездках по епархии, и не скажу, чтобы у меня осталось от них приятное воспоминание. Суетливо-торопливая скачка, как на пожаре, толкотня, вызывающе-безобразное поведение полиции и выражение страха и недоумения на лице народа, вот то впечатление, какое сохранилось у меня до сих пор от этих «обозрений епархии». На Аляске же такое обозрение немыслимо, немыслимо прежде всего по чрезвычайной разбросанности аляскинской паствы на несколько тысяч миль, а затем и по многим другим причинам. На Аляске между паствой, пастырями и архипастырем с первого же дня приезда последнего в любое селение устанавливается самое тесное общение в молитве, в назидании, в разделении радостей, а больше, конечно, скорбей жизни. В России я ни разу не заметил, чтобы архиерейское «обозрение» вызвало в ком-либо духовную радость, умиление; между тем при посещении аляскинской паствы я у многих на глазах видел слезы умиления. (Конечно, может быть, бывает это и в России, но мне-то не приходилось ни видеть, ни слышать об этом). В какой бы час дня или ночи я ни покидал селение на Аляске, почти все идут прощаться, каждый спешит получить благословение, всем селением провожают до моря и долго смотрят на удаляющуюся шлюпку или пароход; более же мягкосердечные, особенно женщины, не могут и здесь удержаться от слез... Да и у меня всегда в такие минуты невольно навертывались слезы на глазах и как-то тоскливо становилось на душе... Пароход или шлюпка все дальше и дальше отходит от берега, а эти дети веры все стоят и глядят и как бы ждут какого-то чуда, какой-то милости и утешения...

Не знаю, как в великороссийских епархиях, но в тех двух малороссийских, в которых мне пришлось служить, я не видел, чтобы кто из православных умел подходить к священнику или к архиерею под благословение. Здесь же на Аляске все почти от мала до велика знают, как следует подходить под благословение.

Но особенно я был изумлен, когда превоначально в одном очень глухом алеутском селении, а впоследствии и во многих других селениях Аляски я услышал, как почти весь народ в храме прекрасно поет наизусть воскресные стихиры, догматики, многие тропари и кондаки, прокимны на глас и все песнопения всенощной и литургии. Стихиры, тропари и кондаки поются всегда на глас правильным московским напевом. А в некоторых селениях многие песнопения исполняются по особенно умилительному напеву, несомненно монастырского происхождения. (Первыми просветителями Аляски были, ведь, главным образом иноки Валаамского монастыря, да и впоследствии немало трудилось здесь иноков). Не могу не передать здесь следующий, весьма поразивший меня, случай. Приезжаю я в одно отдаленное небольшое селение, в котором алеуты вместо прежней ветхой часовни выстроили новую. Часовня еще не была освящена, и на освящение ее алеуты все поджидали к себе миссионера. Последнему трудно было почему-то приехать, и вместо него, по пути из Уналашки в Ситху, прибыл я. Священник-благочинный, в ведении которого находится эта часовня, говорил мне, что в селении, кажется, кто-то говорит немного по-русски и может отправить службу. Я немножко опасался, как бы не вышло какого недоразумения и смущения, если вдруг такого человека там не окажется. В селении меня уже немного поджидали. Сейчас же собрались все в удивительно молитвенно и с любовью украшенную небольшую часовню. Нашелся один приезжий парень, из наших бывших приютских учеников, довольно сносно говорящий по-русски, но из местных жителей на этот раз почти никто по-русски говорить не мог, хотя чтец часовни меня немного понимал. На маленьком клиросе стало человек восемь-десять. Объяснил я им, что прежде будет освящение часовни, а затем всенощная, сказал достать октоих и открыть седьмой глас, так как была как раз суббота. В ожидании козлогласования, ошибок и всяких искушений начал я службу. Каково же было мое удивление, когда с клироса послышалось сперва тихое и робкое, а затем более громкое и уверенное монастырское, почти пустынное пение. И все богослужение прошло почти без ошибок, правильно, по уставу, с ровным, спокойным исполнением на глас всех песнопений октоиха. А едва понимавший меня алеут весьма порядочно читал не только псалтирь, но и канон.

Митрополит Иннокентий (Вениаминов) (Апостол Аляски)

Я чрезвычайно заинтересовался и расспрашивал старых аляскинских миссионеров, откуда берутся в таких глухих маленьких селениях подобные чтецы, которых обычно епархиальное начальство не назначает, но которые отправляют аккуратно все церковные службы, разрешаемые отправлять церковно-служителям? Кто обучает их церковно-славянской грамоте и всем премудростям псалмопения? И я узнал следующее. Все это у них блюдется и держится по преемству. Когда чтец начинает стариться, он намечает из среды помощников своих более способного и прилежного и деятельно готовит его в преемники себе. После смерти его этот ученик его и заступает его место, конечно, с благословления священника.

Мне очень хотелось бы еще рассказать, как чтится алеутами память их незабвенного просветителя, митрополита Иннокентия, как почти вся Аляска глубоко благоговеет и чтит как праведника, смиренного подвижника, монаха Германа, как жители селений ближайших к месту жизни и упокоения его – (Кадьяка, Афогнака, Узкого, Лесного и других) – любят устраивать на могилку его паломничества, берут с нее с детской верой песочек и из источники, где стояла келья его, воду, хранят все это как святыню, употребляя в случаях болезни и по вере своей получая часто облечение и много другого, чрезвычайно трогательного, светлого, говорящего о несомненной живой вере и глубоком религиозном чувстве, если не всех, то большинства православных аляскинцев, – хотелось бы мне повидать, но, к сожалению, мы должны спешить и быть кратки…

После четырехмесячного путешествия по Аляске я на расспросы некоторых отвечал, что многое из того, что я видел на Аляске, я никогда не видал в России и едва ли увижу уже когда… Да, «ни во Израили толики веры обретох»… Здесь, на несчастной теперь, дорогой родине, при возможности изучения веры на родном языке, при массе церковных школ, при обязательном изучении в школах закона Божия, при существовании почти в каждом селе священника и при множестве других благоприятных условий православная паства часто поражает своим религиозным невежеством и теплохладностью, а там, при чужом и малопонятном языке, а особенно богослужебном, при полном почти отсутствии церковных школ или же при самом жалком положении их, при очень редком иногда посещении селений миссионерами и, наконец, при страшной материальной нужде большинства населения – такая вера, такая любовь к Церкви, такая беззаветная преданность ей! И нет, кажется, в мире такой силы, которая могла бы свергнуть «малых сих» с корабля Иисусова.

Да, наша православная Миссия на Аляске в настоящую пору находится в самом ужасном, нищенском положении. В то время, как проповедники всяких лживых учений тратят сотни тысяч на устройство школ, приютов и содержание миссионеров для совращения в свои сети нашей паствы, для развращения наших детей, – мы, провозвестники истины Христовой, живем нищими среди нищих. Конечно, «бедность не порок», но она – страшное бедствие, тяжкое зло, когда тормозит святое, великое дело.

Полуголодные, оборванные, придавленные нуждой и горем, подвижники-миссионеры наши, как могут они свободно отдаваться святейшему служению просвещения, когда дрожат за каждый завтрашний день, когда изнывают они от непосильного труда в добывании насущного пропитания? Как могут совершать они благовестнические путешествия, связанные с большими расходами, когда нуждаются часто в куске хлеба? Когда мне пришлось своими глазами видеть эту беспросветно-тяжелую жизнь наших миссионеров, мое сердце наполнялось невыразимой тоской, которая еще более увеличивалась и угнетала от сознания нашей полной беспомощности.

Бессильными мы также оказываемся, когда наши православные дети за отсутствием у нас приютов попадают в руки иезуитов и протестантов, которые в своих школах-приютах воспитывают их в своем духе и выпускают врагами веры отцов своих, веры православной. Нас умоляют часто родные и близкие этих несчастных детей взять их на воспитание к себе, но что мы можем сделать, когда нередко нам самим есть нечего?

Так же безвыходно и невыносимо тягостно положение наше в замещении священниками свободных приходов и миссий. На сто почти селений с церквами и часовнями, на пространстве в несколько сот тысяч квадратных миль у нас в настоящее время имеется всего лишь 11 миссионеров, тогда как в сравнительно еще недавнее время Аляскинская миссия имела возможность содержать 19 миссионеров. Некоторые миссии и приходы уже по несколько лет живут без священников, без таинств, без духовного окормления. И нисколько не удивительно, что об одной давнишней Аляскинской миссии (Михайло-Редутской), 5 лет уже не имеющей миссионера, недавно посетивший ее начальник северных миссий пишет мне: «Положение православия в Михайло-Редутской миссии я застал весьма печальным. Иезуиты, воспользовавшись долгим отсутствием православного миссионера, стали вести между православными усиленную пропаганду, со свойственной им иезуитской подлостью. Пуская в ход клевету и ложь, они уверяли православных, что священника к ним больше не пришлют, и все русские миссии будут закрыты, а церковное имущество перейдет к ним – иезуитам. Православные долгое время держались и не поддавались им, но, наконец, многие поверили и около половины нашей паствы отпало от православия»…

Разве это не ужас? Нужно или потерять совесть, или потерять веру в единство и спасительность Православной Церкви, чтобы спокойно относиться к подобным фактам. А ведь этого можно ожидать теперь и в других местах Аляскинской миссии, где нет уже священников по несколько лет… Епископ же Аляскинский совершенно бессилен чем-нибудь в данном случае помочь, ибо при полном отсутствии в его распоряжении всяких средств назначать в такие места миссионеров – это значило бы обрекать их на непосильный крест, а то и на голодную смерть.

И страшно и невыразимо больно становится, когда подумаешь, что ожидает нашу бедную Аляскинскую миссию в самом недалеком будущем, если она останется в таком же жалком, нищенском положении? Что ждет наших страдальцев миссионеров, что ждет нашу горемычную паству, этих детей веры, которых тщатся погубить «волки в кожах овчих»?

«Поезжайте, Владыко, в Россию, поезжайте к дорогому нам великому православному русскому народу, к нашим братьям по вере и поведайте им о наших скорбях, нуждах и горе нашем. Если любящая мать не может забыть и покинуть детей своих, то ужели покинет и забудет нас родная мать наша, Русская Церковь, давшая нам жизнь и открывшая очи наши к познанию истины Христовой». С таким приблизительно напутствием провожала меня дорогая паства моя в родную русскую землю.

Знаю, что не в добрый час прибыл я с протянутой рукой на несчастную родину, когда кругом море своего горя, когда всюду видишь одну только скорбь, тоску и отчаяние… Но я знаю также, что широко и любвеобильно сердце верующего русского человека и нетрудно вмещает оно всякого страждущего и скорбящего брата своего, и чем больше его горе, тем с большей чуткостью и отзывчивостью он относится к беде ближнего своего.

Ко всем, кто Бога любит и кто Богу служит, мы обращаемся с горячей, слезной мольбой: помогите нам, чем можете, для торжества Его святой правды, Его великой славы. Помогите во имя равноапостольного подвига наших первых просветителей. Помогите, кто сильным мужественным словом, кто делом, кто материальными средствами, кто искренним, горячим желанием всего себя посвятить просвещению детских аляскинских племен. Не допустите «малых сих» до гибели духовной и телесной. Не дайте посмеяться над святыней нашей всяким иноверцам.

Православная Аляска горячо верит, что ее мольба дойдет до сердца православного русского народа, что он протянет руку помощи и не хватит у него духу оттолкнуть от себя погибающих.

Ужели же русский народ допустит, чтобы все то доброе и святое, что сеялось на Аляске с таким трудом, с такими усилиями, с затратой таких огромных средств, чтобы оно погибло навсегда и безвозвратно? Не будет ли это нашим страшным грехом пред Богом и совестью? Не будет ли это, наконец, позором для русского имени в глазах благородной страны свободы, до сих пор глубоко уважающей религиозную и культурно-просветительскую деятельность на Аляске православных русских миссионеров?

Имя каждого жертвователя, каждого благотворителя, каждого, кто окажет нам братскую помощь, будет с любовью непрестанно возноситься к молитвах устрояемого на Аляске монастыря, а также и во всех Аляскинских церквах. Буду и я грешный в своих молитвах с теплотою сердечной поминать всегда таких Боголюбцев.

И горячо верю, что того, кто отнесется сейчас к нашему святому делу с братским сердечным участием, кто к нам несчастным будет милостив, того и Бог милости помилует и спасет не только в настоящий страшный час налей жизни, но и в будущей, загробной. Ведь только «милостивые будут помилованы» (Мф.5:7), только милостивые и сострадательные услышат вожделенный глас Христов: «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (Мф.25:34)

Филипп, Епископ Аляскинский