История деяний в заморских землях

Вильгельм, Божьим милосердием, недостойный служитель святой Тирской церкви, преподобным во Христе братиям, до которых дойдет настоящий труд, желает вечного о Господе спасения!

Никто из людей благоразумных не усомнится в том, что описывать деяния королей и опасно, и весьма рискованно. Помимо работы, усилий, бессонных ночей, с которыми бывает сопряжён труд подобного рода, историку угрожают ещё пропасти с обеих сторон, и едва ли кому удастся избегнуть одной, без того, чтобы не попасть в другую: уйдя от Харибды, он встретится со Сциллой, которая, будучи опоясана собачьими головами, умеет не хуже первой подвергнуть крушению. Историк или стремится исследовать истину содеянного и таким образом разжигает ненависть к себе во многих; или, желая избегнуть неудовольствия, умалчивает о целом ряде событий; но это уже порок, ибо стараться обойти истину и иметь намерение скрыть ее признаётся противным обязанностям историка. Отступить же от обязанностей, без всякого сомнения, значит впасть в вину, если только справедливо разумеют под обязанностью такую деятельность лица, которая вполне согласуется с обычаями и постановлениями отечества. Но исследовать деяния, не искажая их и не отступая от правил истины, значит, всего чаще, вызывать негодование, как то выражено в старинной поговорке: «Угодливость рождает друзей, а истина ― врагов». Итак, историку предстоит или отступить от обязанностей своего призвания, проявляя недостойную угодливость, или, следуя истине, ему придется вызвать ненависть, матерью которой и бывает истина. Вот те две опасности, которым подвергаются историки, и которые по очереди преследуют их. И наш Цицерон выразился так по этому предмету: «Тяжела истина, ибо из неё рождается ненависть, эта отрава дружбы; но ещё более тяжела угодливость, снисходительная к пороку, ибо она ввергает друзей в пропасть»; эти слова, очевидно, относятся к тому, кто из угодливости, против долга и обязанности, скрывает истину. Если же кто, льстя другому, бесстыдно примешивает к случившемуся ложь, то такой поступок считается до того унизительным, что подобный историк не должен допускаться в число писателей. Утаивать истину деяний неверно и противоречит обязанностям писателя; тем более грешно пятнать истину ложью, и ложное передавать доверчивому потомству. Есть ещё одна и даже более ужасная опасность, которой следует избегать всеми силами тем, которые пишут историю: а именно, они обязаны не допускать, чтобы скудость речи и бедность содержания унизили достоинство деяний. Слово должно соответствовать делу, о котором идёт речь, и язык писателя не должен отставать от возвышенности предмета. Потому следует весьма опасаться, чтобы богатство содержания не пострадало от скудости изложения, и чтобы неумение рассказчика не сделало ничтожным и вялым того, что само по себе важно и полновесно. По словам нашего знаменитого оратора, в его первой Книге Тускуланских бесед, «взять на себя облечение в литературную форму своих размышлений и не уметь ни расположить их, ни отделать, ни обставить интересно для читателя, может только человек, злоупотребляющий и досугом, и писательством».

По-видимому, и нам в настоящем труде предстоит и та же дилемма, и те же многообразные опасности. В том труде, что мы держим в руках, мы сказали многое о нравах королей, их жизни, привычках; иное в этом заслуживает похвалу, иное вызывает осуждение, но мы говорили обо всем подряд: может быть, их преемники прочтут это с неудовольствием и незаслуженно нападут на летописца, обвиняя его в зависти и лжи, во, видит Бог, мы избегаем гибельности и того, и другого. Зато мы не будем оправдываться, если нас обвинят в том, что мы имели бесстыдство принять на себя труд не под силу, и что наша речь недостаточно достигла уровня событий; тем не менее, мы сделали кое-что. Ведь сначала люди, слабые в живописи и непосвящённые в тайны искусства, первыми линиями намечают контуры изображения и используют для фона грубые краски, а затем уж рука мастера более тонкими оттенками доводит произведение до совершенства; так и мы употребили весь наш труд, чтобы заложить фундамент, на котором более искусный архитектор, соблюдая все правила истины, от которых и мы ни в чём не отступали, сможет выстроить изящное здание. Конечно, среди стольких затруднений и двойных опасностей было бы безопаснее успокоиться, смолчать и дать отдых перу; но нас побуждает ревностная любовь к отечеству, за которое честный человек, если только того потребует необходимость, обязан пожертвовать жизнью. Эта самая любовь со свойственной ей силой и требует от нас, чтобы мы не допустили овладеть забвению тем, что y нас совершилось в последние почти сто лет, и что оставалось под спудом молчания; мы должны все это, тщательно обработав, передать памяти потомства. Итак, мы повиновались и приложили свою руку к труду, от которого не могли отказаться без оскорбления своей чести; мы не много думали о том, что скажет о нас потомство, и чего заслужит наша ничтожная речь о таком великом предмете. Дай Бог, чтобы мы повиновались с успехом, равным нашему желанию, и столь же достойно, сколько благоговейно! Мы более принимали в расчёт нежное влечение к родному месту, нежели соразмеряли свои силы с предпринимаемым трудом; мы полагались не на умственные свои способности, но на теплоту и искренность наших чувств.

Ко всему этому присоединилось повеление государя короля Амальрика славной и благочестивой памяти – да насладится покоем его святая душа – и я не мог не уважить такого повеления; его настояния, повторявшиеся несколько раз, особенно побудили меня взяться за труд. По его же предложению, я написал другую историю от времён обольстителя Магомета до года от воплощения Господня 1184, обнимавшую 570 лет; сам Амальрик доставил мне для того арабские манускрипты. Я следовал главным указаниям преподобного мужа Сеида, Александрийского патриарха. В настоящем же труде, не имея такого главного руководителя ни в греческой, ни в арабской литературе, я излагал по одним преданиям, за исключением немногого, виденного мною самим; исход доблестных мужей и князей, Богом возлюбленных, которые, выйдя по призыву господню из западных стран, сильною рукою завоевали Обетованную землю и с нею почти всю Сирию, я принял за начало и довёл с великим тщанием до правления государя Балдуина Четвёртого, который в порядке королей занимает 7-е место, включая в это число государя герцога Готфрида, бывшего первым на царстве – всего 84 года.

Чтобы дать любознательному читателю полное понятие о состоянии восточных стран, я предпослал в кратких словах объяснение, в какое время и каким образом эти страны подпали игу рабства; каково было положение в то время верных, живших среди неверных, и по какому случаю, после продолжительного рабства, западные князья, стремясь к освобождению тех стран, возложили на себя столь великое бремя пилигримства. Если кто обратит внимание на мои утомительные и разнообразные занятия, как по делам возлюбленной и богоспасаемой Тирской метрополии, во главе которой я стою не по избранию за достоинства, но по одному божескому милосердию, равно и по делам государя короля, при дворе которого я занимаю место канцлера, и по другим заботам, которые увеличиваются с каждым днём, то, конечно, всякий окажет мне снисхождение, если случайно найдёт в моем труде, что могло бы по справедливости его оскорбить. Ум, занятый многими предметами одновременно, является утомлённым для тщательного обсуждения отдельных вопросов, и, рассеянный по всему пространству, не может так внимательно сосредоточиваться на частностях, как бы то можно было при специальной работе, когда ум бывает направлен к одной цели; а потому мой труд заслуживает тем более извинения.

Я разделил все сочинение на 23 книги, из которых каждую подразделил на главы, чтобы ещё легче было читателю отыскать требуемый для него раздел, и предположил, если продлится мой век, присоединить ко всему описанному историю настоящего времени, от которого зависит превратность будущего, и увеличит число книг, сообразно увеличению материала. Я уверен и не обманываю себя в том, что настоящий мой труд останется памятником моей неопытности; исполняя свой долг и берясь за перо, я выдаю свои недостатки, которые остались бы скрытыми при молчании; я предпочёл обнаружить в себе недостаток знания, которое вызывает гордость, нежели недостаток любви, которая нас назидает. Без знания многие вошли на брачный пир и были найдены достойными царского стола; но тому, кто очутился среди гостей без любви, пришлось услышать вопрос: «Как ты вошёл сюда не в брачной одежде (Мф.22:12)»? И да избавит милосердный Господь меня, чтобы со мною не случилось того же, ибо для него одного это возможно. Зная, однако, что «многословие не избавлено от греха» (Прит.10:20), и что язык бедного человека, поставленного в опасность говорить, всегда легко заслуживает наказание, я братски прошу и убеждаю о Господе своего читателя, если он найдёт повод к справедливому упрёку, то пусть при этом сохранит умеренность и любовь, чтобы, исправляя меня, в то же время и самому наследовать награду жизни вечной: пусть он, помянув меня в своих молитвах, упросит Бога, чтобы мне не было вменено в смертный час то, чем я мог прегрешить в настоящем труде; да снизойдёт ко мне Спаситель в своей неистощимой благости; мы, презренные и бесполезные рабы в его доме, мучимые голосом совести, не без причины страшимся его суда.

Как повествуют древние летописи и подтверждают восточные предания, во времена, когда император Ираклий управлял Римской державой, пагубное учение Магомета, первенца сатаны (который лживо выдавал себя за посланного Господом пророка и совратил восточные страны, и особенно Аравию), столь возымело силу и распространившаяся зараза столь охватила все провинции, что его преемники уже не увещеваниями и проповедью, но мечом и насилием принуждали народы против их воли склоняться к своему заблуждению. Ибо когда упомянутый император, вернувшись победителем из Персии (откуда он с почестями возвратил Крест Господень), ещё пребывал в Сирии, и повелел через Модеста, достопочтенного мужа, которого поставил епископом в Иерусалиме, выделив необходимые средства, восстановить из руин церкви, которые злодейски разрушил Хосров, самый нечестивый из персидских сатрапов, – Омар, сын Катаба, 3-й после упомянутого соблазнителя, преемник и в заблуждении, и во власти, с бесчисленными полчищами арабов уже захватил славный палестинский город Газу. Оттуда впоследствии он вторгся во владения дамасцев со своими легионами и бесчисленными полчищами, которые вёл за собой, и взял Дамаск, в то время как упомянутый император все ещё ожидал в Киликии исхода дела. Когда же ему донесли, что арабы, охваченные высокомерием и полагающиеся на свою многочисленность, не убоялись вторгнуться в пределы римлян и покорить себе их города, он, видя, что у него не хватает сил противостоять столь великому множеству и для того, чтобы утолить их самомнение, предпочёл в целости вернуться в свои владения, нежели, уступая в силе, вверять себя сомнительным превратностям войны. Поэтому, после того как отступил тот, кто должен был защищать страдающих граждан, арабское насилие возымело такую силу, что внезапно, в самое короткое время, они завладели всеми землями от Лаодикии Сирийской вплоть до Египта. Кто же был упомянутый Магомет, и откуда и как дошёл он до такого безумия, что осмелился лживо выдавать себя за пророка и говорить, что послан Богом, каковы были его жизнь и нрав, сколь долго он царствовал и где, и каких, наконец, имел преемников, и как последние едва ли не весь мир наполнили его губительным учением – мы подробно изложили в другом месте, как явно можно понять из последующего.

Способствовало же их замыслу то, что за несколько лет до того упомянутый Хосров, вторгшись с насилием в Сирию, разрушал города, предавал огню предместья и, уничтожая церкви, уводил народ в плен, а после покорения Святого Града злодейски истребил в нем мечом тридцать шесть тысяч жителей и Крест Господень с епископом того места Захарией и остатком населения окрестной страны и города забрал с собой в Персию. Ибо этот могущественный персидский царь взял в жёны Марию ― дочь государя императора Маврикия (с которым столь близок был блаженный папа Григорий, что воспринял от купели одного из его детей); благодаря этому браку он обрел купель возрождения в крещении и был самым большим другом римлян, пока был жив упомянутый император. Когда же тот был предательски умерщвлён Фокой, который занял после него императорский престол, он, возненавидев вероломство тех, кто допустил столь нечестивого мужа, ещё обагрённого кровью убийства своего господина, царствовать над собой, и как бы считая их виновными в тайном соучастии в этом преступлении, побуждаемый женой, с насилием вторгся в пределы империи, яростно и свирепо обрушившись на их достояние и желая отомстить за убийство тестя. Он подчинил прочие области, которые находились под властью римлян, и, наконец, как мы прежде сказали, захватил Сирию, часть её народов истребил мечом, а другую увёл с собой в Персию. Итак, арабы, придя, нашли землю обезлюдевшей и обрели тем бо́льшую возможность подчинить её себе. Таким образом захватив возлюбленный Богом град, то есть Иерусалим, испытывавший такие же бедствия, они пощадили молящееся в нем немногочисленное население, чтобы оно, став их данниками, служило им на самых тяжких условиях, однако позволили им иметь своего епископа и восстановить церковь, которая, как сказано, была разрушена, и свободно сохранять христианскую веру. Когда же этом городе остановился вышеназванный правитель, он начал тщательно расспрашивать граждан и особенно досточтимого местного епископа Софрония (который наследовал уже умершему достопамятному Модесту), где находится место, на котором стоял Храм Господень, который, как известно из книг, был разрушен вместе с самим городом римским императором Титом. Они указали ему, место и некоторые сохранившиеся следы древней постройки. Тогда, назначив достаточные средства и созвав мастеров, после того как, по его желанию, был доставлен материал весьма разнообразный и в сортах мрамора, и в породах деревьев, он повелел возвести храм. Благополучно завершённую в кратчайшие сроки церковь, которая и поныне известна в Иерусалиме, он обогатил бесчисленными владениями, из которых брались бы средства на постоянное поддержание в исправности и обновление её кровли и стен, а также содержание светильников руками тех, кто служил бы в том же храме. А каков вид этого храма и изящество работы, не стоит здесь обсуждать, поскольку это почти всем известно. В том здании храма, внутри и снаружи, выделяются выложенные мозаикой древние надписи на арабском языке, как полагают, относящиеся к тому самому времени. В этих надписях явственно указан и строитель, и понесённые издержки, и время начала и завершения работ.

Итак, после того как богоугодный и священнейший град по причине наших грехов был подчинён власти неверных врагов, он в течение четырёхсот девяноста лет непрестанно терпел тяготы чуждого ему рабства, хотя и при разных условиях. Ибо в результате частых перемен обстоятельств, он и властителей менял столь же часто, и в зависимости от их распоряжений, испытывал то светлые, то пасмурные времена и, подобно больному, то изнемогал, то получал облегчение в зависимости от них. Но не мог он вполне выздороветь, ибо был подавлен жестоким владычеством неверных правителей и народа, чуждого Богу. Однако в дни того удивительного и достославного мужа, а именно Гаруна, прозванного ар-Рашидом, который владел всем Востоком (щедрости, необычайному благородству и исключительно похвальному нраву которого и поныне дивится весь Восток, восхваляя в непрестанных гимнах), по ходатайству в высшей степени благочестивого и достойного вечной памяти мужа, государя императора Карла, к великому утешению народа Божия городу были дарованы покой и благосклонность правителя, так что людям казалось, будто они живут скорее под властью императора Карла, нежели под властью названного повелителя. Ибо эти мужи, часто обмениваясь посольствами, утвердили между собой взаимное согласие и дивный союз, о чём так читаем в Житии упомянутого славного императора: «С Гаруном, персидским царём, который, кроме Индии, владел почти всем Востоком, он имел такое согласие в дружбе, что тот его милость предпочитал дружбе всех королей и князей мира, и считал, что лишь его должно почитать честью и великолепием. И потому, когда его послы, отправленные с дарами к святейшему Гробу Господа и Спасителя нашего и к месту Воскресения, пришли к тому властителю и изложили ему волю своего господина, он не только позволил исполнить просимое, но и согласился отдать в его власть тот священный и спасительный край и, присоединив к возвращавшимся послам своих людей, помимо одежд, ароматов, и прочих богатств восточных земель, отправил ему огромные дары, в то время как несколько лет назад, исполняя просьбу, послал ему единственного слона, которого тогда имел». И не только тем верным, которые обитали в Иерусалиме под властью неверных, но и тем, которые в Египте и в Африке пребывали под нечестием сарацин, он часто направлял утешение от своих щедрот и совершал дела благочестия. Как можно прочесть в его жизнеописании: «В отношении поддержания бедных и безвозмездной щедрости (которую греки называют милостыней) он был крайне благочестив, так что заботился творить это не только на родине и в своём королевстве, но и за морями, в Сирии, Египте и Африке, в Иерусалиме, Александрии и Карфагене, всюду, где только узнавал, что христиане живут в бедности, сострадая их нужде, он обычно посылал деньги. По этой причине более всего он искал дружбы заморских королей, чтобы христианам, живущим под их владычеством, проистекало от этого некое утешение и облегчение». А то, какими и сколь многими переменами в делах, временах и власти был бичуем в это шаткое время упомянутый богопочтенный град и вся прилегающая к нему область, если кто пожелает узнать, пусть перечтёт историю, которую мы с великим тщанием составили о деяниях восточных правителей от времени названного соблазнителя Магомета до нынешнего 1182 года от Воплощения Господня, охватив события пятисот семидесяти лет.

В то же самое время между египтянами и персами существовало крайне ожесточённое и упорное соперничество за верховную власть. Подпитывало их ненависть и служило большим побуждением к тому следование противоречащим друг другу преданиям, из-за чего и по сей день оба народа во взаимных спорах называют друг друга нечестивцами, не сообщаясь между собой, так что желают даже иметь различие в именованиях. Те, кто следует восточному суеверию, на их языке называются суннитами; те же, кто предпочитает предания египтян, именуются шиитами, которые, как будто, более согласны с нашей верой. Какова же между ними разница в заблуждении, не время сейчас разъяснять. Наконец, когда египетское царство усилилось и захватило провинции и области вплоть до Антиохии, Святой Град вместе с прочими подпал под его власть на общих основаниях. Под этой властью (поскольку и пленникам иногда даруются времена послабления) он начал получать некоторое облегчение в своих тревогах, пока по причине умножившейся человеческой злобы во главе царства не встал халиф Хаким. Он же, далеко превзойдя в злокозненности как своих предшественников, так и последователей, стал для потомков и читающих о его безумии притчей во языцех. Столь выделялся он всяческим нечестием и злодейством, что жизнь его, ненавистная Богу и людям, требует особого повествования. Он среди прочих многочисленных пагубных поступков повелел разрушить до основания храм Господня Воскресения (который был воздвигнут по повелению государя императора Константина досточтимым мужем, епископом той области Максимом, а впоследствии восстановлен при государе Ираклии преподобным Модестом). Рескрипт этого повеления получил правитель Рамлы по имени Ярух, и приведя царский приказ в исполнение, разрушил церковь до основания. Надзирал же в ту пору над той церковью достопочтенный муж по имени Орест, дядя того самого нечестивого царя, брат его матери. Говорят же, что Хаким совершил это для того, чтобы дать неверному народу доказательство своей стойкости в нечестии. Ибо ему в вину вменялось звание христианина, поскольку он родился от матери-христианки; желая сбросить с себя это обвинение, он отважился совершить упомянутое злодеяние, полагая, что не останется никакой клеветы, которую можно было бы возвести на него, и не возникнет у его завистников повода для нападок, раз он ниспроверг родник христианской религии, колыбель вселенской веры.

С того дня положение верных в этом городе стало значительно ухудшаться, как из-за праведной скорби, которую они испытывали от разрушения церкви Святого Воскресения, так и из-за удвоения притеснений. Ибо помимо чрезмерных налогов и поборов, которые взыскивались с них сверх обычая и вопреки привилегиям, дарованным их предшественникам, им были запрещены и богослужения, которые они до того дня под властью других правителей совершали достаточно свободно – и тайно, и открыто. И чем знаменательнее была дата, тем сильнее они были ограничены пределами своих жилищ, не смея показываться на людях. Даже дома не были для них безопасными убежищами, но их донимали метанием камней, забрасыванием нечистотами и насильственными вторжениями. Более того, по любому пустому слову, по любому навету какого-нибудь обвинителя и без малейшего разбирательства их подвергали распятию и иным казням, имущество отнимали, а их сыновей и дочерей, похищенных из домов родителей, побоями, а иногда лестью и обещаниями принуждали к отречению от своей веры или же пригвождали ко кресту. Их тогдашний патриарх первым принимал на себя оскорбления и поношения, а потом, и открыто, и тайно призывая их к долготерпению, обещал взамен претерпеваемых временных зол венцы вечные. Воодушевлённые его словами и примером, презирая ради Христа преходящие обиды, они утешали друг друга взаимной любовью. Было бы долго перечислять по отдельности, сколько мучений в собственных телах претерпели упомянутые рабы Божии, чтобы стать наследниками в доме Господнем, стараясь исполнить заветы отцов. Однако приведём здесь один рассказ из тысяч, дабы было понятно по сколь ничтожным причинам их подвергали смертным казням. Один из неверных, человек коварный и злобный, преследующий христиан с ненасытной ненавистью, чтобы создать какой-либо повод для предания их смерти, тайно бросил труп собаки во двор храма, для сохранения чистоты которого его стражи и весь город прилагали всяческое старание. Утром пришедшие в храм для молитвы, обнаружив нечистый и зловонный труп, пришли почти в неистовство и наполнили весь город криками. Тотчас сбежался весь народ и стал утверждать, что это сделали христиане. Что же далее? Столь гнусное злодеяние решено было покарать их массовой казнью. Верные же, уверенные в своей невиновности, были готовы принять смерть за Христа. И когда уже явились палачи с обнажёнными мечами, чтобы истребить народ, выступил юноша, исполненный духа, сказав: «Есть опасность, братья, что так погибнет вся эта Церковь. Лучше, чтобы один умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб (ср. Ин. 11:50). Пообещайте мне, что вы будете, благословляя, ежегодно поминать меня и всегда воздавать подобающий почёт моему роду, я же, с помощью Господа, отвращу от вас эту гибель». Итак, они с благодарностью приняли его слово и охотно пообещали то, о чём он просил, подтвердив, что в Вербное воскресенье, в вечную его память, его единоверцы будут в торжественной процессии вносить в город масличную ветвь, символизирующую Господа нашего Иисуса Христа. После этого юноша является к правителям города и провозглашает одного себя виновным в случившемся. Услышав это, судьи, отпустив остальных, предают его мечу. И так, положив душу за братьев, он с благочестием принял упокоение, получив наилучшую награду у Христа Господа нашего.

Наконец явилось божественное милосердие и, сжалившись над страждущими, принесло немалую отраду отчаявшимся. Ибо когда упомянутый злой государь был удалён от дел человеческих, притеснения в некоторой степени ослабли, ибо царство получил его сын Дагер. Он же, по прошению Романа, императора Константинопольского (который был прозван Илиополитом и с которым он, восстанавливая нарушенный отцом договор, заключил дружбу), дозволил верным восстановить упомянутую церковь. Тогда верные, жившие в Иерусалиме, понимая, что их сил для восстановления столь великого сооружения недостаточно, отправили посольство к преемнику упомянутого Романа, господину Константину Мономаху. который тогда владел скипетром, в смиренном прошении объясняя, в какой печали и в каком опустошении после разрушения церкви пребывал народ и умоляя, чтобы император приложил свою щедрую руку к восстановлению церкви. Посольство же их исполнял некий Иоанн по прозвищу Карианит, константинополец по рождению, благородный по плоти, и куда более благородный нравом. Он, отринув мирское достоинство, последовал за Христом, приняв монашеский образ и жил неимущим ради Христа в Иерусалиме. В качестве посланника он с должной настойчивостью, неленостным усердием, верно трудился пред упомянутым господином императором и добился, чтобы боголюбивый Август повелел выдать из собственной казны необходимые и достаточные средства на надлежащее строительство. Итак, добившись по просьбе верного народа желаемого, он радуясь возвратился в Иерусалим и, возвестив об успехе предприятия и об исполнении прошений, словно даровал всему духовенству и мирянам выздоровление от тяжкого недуга. Возглавлял же тогда тамошнюю церковь досточтимый муж, патриарх Никифор. Итак, получив разрешение на строительство и средства, доставленные из императорской казны, воздвигли ту церковь Святого Воскресения, что и поныне стоит в Иерусалиме, в год от Воплощения Господня 1048-й, за пятьдесят один год до освобождения города, спустя тридцать семь лет после её разрушения. Когда она была воздвигнута, они получили ободрение перед лицом надвигающихся опасностей и тысячи смертельных угроз. Вместе с тем, по отношению к обществу верных не прекращались частые обиды и новые виды притеснений: плевки, пощёчины, оковы, темницы, наконец, всякого рода казни, которым непрестанно подвергался народ Божий. И это же клеймо налагалось на обитателей не только Иерусалима, но и Вифлеема и Фекуи, где жили одни лишь верные. Ибо сколько раз являлись новый наместник и управляющий, посланный халифом, столько раз возводились против народа Божия новые клеветы и изыскивались различные предлоги для вымогательства. И сколько раз они грозились разрушить церковь, если не удавалось что-либо насильственно вытребовать сообща от патриарха и народа или по какому-либо случаю исполнение их требования откладывалось. И это христиане терпели почти каждый год, ибо правители лживо утверждали, будто имеют под рукой некое предписание царского величества, которое разрешало разрушить их церкви до основания, если возникнет какое-либо затруднение или промедление в выплате дани или налогов. И все же, пока держалась власть египтян или персов, под их владычеством верные находились в лучших условиях. Но поистине, после того как постепенно начало усиливаться господство турок, и их власть над пределами египтян и персов возросла, так что под иго подпал и Святой Город, в течение тридцати восьми лет, в которые они удерживали его, народ Божий изнывал под бóльшими тяготами, так что то, что они претерпели под гнетом египтян или персов, почиталось за лёгкое.

О народе турок нам в настоящем сочинении предстоит сказать весьма многое: как о том, что они сами часто совершали против наших, а наши – против них, мужественно и с великой славой, так и о том, что они и поныне весьма дерзко продолжают нападать на нас. Поэтому не покажется, думаю, неуместным нашему замыслу вставить в настоящее повествование нечто о происхождении и первоначальной истории этого народа и о восхождении его на ту ступень могущества, на которой, как известно, он пребывает уже много лет. Итак, народ турок, или туркоманов (ибо они имеют одно происхождение), изначально был народом северным, совершенно невежественным и не имеющим постоянного местопребывания. Скитались они, переходя с места на место, ища удобных пастбищ, не имея ни городов, ни крепостей, ни каких-либо постоянных поселений. Желая же двинуться в путь, выступали вместе все, принадлежавшие к одному племени, имея над собою кого-либо из старших своих соплеменников как бы князем, который разрешал все возникающие в том племени споры, чьему слову повиновалась каждая из спорящих сторон; и чьего суда не дозволялось безнаказанно избегать. Переходя же с места на место, они перевозили с собой все своё имущество: коней, стада овец и волов, рабов и рабынь; ибо в этом состояло все их достояние. Нигде не занимались они земледелием, не ведали договоров купли и продажи, но лишь путём обмена добывали себе необходимое для жизни. Желая же, привлечённые обилием травянистых мест, где-либо разбить шатры и некоторое время пребывать без неудобств, они через некоторых своих соплеменников, которые считались мудрейшими, обычно вступали в соглашение с правителями земель и, заключив договор на определённых условиях и за уплату определённой дани, пребывали, согласно уговору, под властью князя, управлявшего той областью, на пастбищах и в лесах. Случилось же так, что великое множество этого народа, двигаясь отдельно от прочих, вторглось в пределы персов и нашло там область, весьма для себя подходящую, и, уплатив тогдашнему царю условленную дань, задержалось там на более продолжительное время. Увеличивался же народ их чрезвычайно, и умножению их не было конца; так что царю и местным жителям, имевшим рассудительный ум, стало подозрительным их соседство, отчего они, посовещавшись, решили насильственно изгнать их из пределов царства. Но затем, переменив решение, они сочли более осуществимым отягощать их умножением поборов и обычных притеснений, беззаконно добавляя новые, до тех пор, пока те добровольно и без принуждения сами не удалятся. И когда они, уже много лет снося тяжесть обид и чрезмерность взимаемой дани, по общему решению постановили более не терпеть, и это стало известно царю, глашатаями было объявлено, чтобы все они в определённый срок покинули царство. Тогда, перейдя реку Кобар, которая с другой стороны ограничивала царство, они увидели бесчисленное множество своего народа; ибо прежде, живя порознь, не знали ни своего числа, ни своей силы. И подивились они, как столь великий и столь неисчислимый народ мог сносить высокомерие каких-либо правителей и терпеть жестокость поборов. И показалось им, что они без сомнения и персидскому народу, и любому другому племени не уступают ни числом, ни силами и что для того, чтобы силой овладеть соседними областями, им, в отличие от прочих народов не хватает лишь одного – царя. Стремясь же по общему желанию избрать себе владыку, пересчитав все своё множество, они нашли среди себя сто семей, более знатных, чем остальные; от каждой из них повелели принести по одной стреле, и по числу семейств связали пучок из ста стрел. И, накрыв его, призвали некоего невинного отрока, приказав ему опустить руку под покров, скрывавший пучок, и вынуть из него одну-единственную стрелу, чтобы из того семейства, был взят царь, на которое выпадет жребий. И случилось так, что отрок вынул стрелу семейства Сельджуков, и всеми было решено, что, как условились, из того племени будет избран будущий царь. Вновь было приказано, чтобы из этого племени было избрано сто человек, которые бы и возрастом, и нравами, и доблестью превосходили прочих своих соплеменников, и чтобы каждый принёс по одной стреле с начертанным на ней своим именем. И вновь сделав из них пучок и тщательно покрыв его, призвали отрока, или того же, или иного, но столь же невинного, и он, как и прежде, вынул одну, на коей было начертано имя Сельджук. Был же этот муж весьма видным, благородным и знаменитым в своём племени, преклонных лет, но крепким силами и имеющим большой опыт в военном деле, всей осанкой своей являвшим величавость, подобающую правителю. По общему решению поставив его над собой, возвели они его на царский трон, оказывая подобающее царям почтение, и обязались исполнять его повеления договором и принесёнными клятвами. Он же, немедленно пользуясь властью, предоставленной ему в достаточной степени, через глашатаев повелел всенародно объявить, чтобы, вновь перейдя реку и переправив все свои войска, они силой заняли пределы персов, откуда прежде вышли, и овладели соседними царствами, дабы впредь не были принуждены скитаться по чужим землям и терпеть невыносимую для них спесь других народов. И случилось так, что в течение немногих лет они подчинили себе силой не только персидское, но и все восточные царства, сокрушив арабов и иные народы, которые ранее имели первенство. Так народ ничтожный и презренный внезапно вознёсся на такую высоту, что завладел всем Востоком. И произошло это едва за тридцать или сорок лет до того, как наши западные князья предприняли поход, о коем здесь надлежит говорить. А чтобы было хоть какое-либо различие в именованиях между теми, кто избрал себе царя, достигнув через то великой славы, и теми, кто пребывает ещё в своём невежестве, не оставляя прежнего образа жизни, первые ныне называются турками; вторые же по древнему наименованию ― туркоманами. Подчинив же восточные царства, они вдобавок вторглись в весьма могущественное царство египтян и, проникнув в Сирию и Иерусалим с некоторыми другими окрестными городами, насильственно подчинили их себе, верных же, которых там нашли, обременили по своему обычаю жестокими притеснениями и множеством поборов, как мы прежде сказали.

И не только на Востоке притесняли так верующих нечестивцы, но и на Западе, и почти по всему кругу земли. Случилось же это потому, что среди тех, кто носили имя верных, оскудела вера и страх Господень: правда исчезла из дел, была попрана справедливость и господствовало насилие. Всё опутали обман, коварство и лукавство. Всякая добродетель уступила своё место и удалилась, словно негодная, когда проникло зло. Поистине, казалось, что мир склонился к закату и что 2-е пришествие Сына Человеческого уже близко. Ибо у многих охладела любовь, и не находилось веры на земле: при смешении порядков все неслось стремглав, и мир, казалось, желал возвратиться в первобытный хаос. Ибо вельможные правители, которые обязаны были вести своих подданных к спокойствию, пренебрегая союзом мира, по ничтожным причинам вступали в распри друг с другом, предавали целые области огню, повсюду чинили грабежи, добро бедных отдавали на разорение своим нечестивым приспешникам, так что среди стольких несчастий не было в безопасности чьё-либо достояние, и достаточным основанием для уз и мучений считалось владение каким-либо имуществом. Не щадились владения церквей и монастырей, и дарованные благочестивыми государями святым учреждениям привилегии не приносили никакой пользы и привычной защиты. Подвергались разграблению святилища, и утварь, предназначенная для небесных нужд, отбиралась силой. Святотатственная рука не отличала священного от мирского, но, когда различие было упразднено, добычей становились облачения алтарей, одежды священников и сосуды Господни. Из недр дома Божьего, из внутренних приделов, из притворов базилик тех, кто искал в них убежища, влачили на мучения и смерть. Общественные дороги держали в своей власти вооружённые мечами злые разбойники, которые устраивали засады путешествующим, не щадя ни странников, ни людей духовных. Но не были свободны от этих бесчинств и города, и поселения, в которых убийцы подкарауливали невинных в переулках и на площадях. И более невинный подвергался большему числу несчастий. Любого рода блуд, словно дело дозволенное, повсюду и без стыда творился безнаказанно. Но и в среде свойственников или родственников брачные союзы не находились в безопасности. Воздержание, любезное небесным силам и угодное Богу, словно вещь презренная, было осуждено на изгнание. Не было места бережливости или трезвости там, куда роскошь, пьянство и ночная игра в кости получили доступ и завладели чертогами. И духовенство не отличалось от народа более высокой жизнью, но, как читаем у пророка: И что будет с народом, то и со священником (ср. Ос.4:9; ср. Ис.24:2). Ибо епископы стали нерадивыми, немые псы, не могущие лаять (ср. Ис.56:10); лицеприятствуя, умащали головы свои елеем грешника, вверенные им овчарни покидали, подобно наёмникам, когда приходили волки. И забыв слово Господне «Даром получили, даром давайте» (Мф.10:8), не отвращались симонианской ереси, запятнанные скверной и мерзостью Гиезия. Что более? Если сказать вкратце, «всякий грех был превознесён», и «всякая плоть извратила путь свой» (Быт.6:12). И не могли отвратить от зла склонных к нему знамения Господа, грозящего чудесами на небе вверху и знамениями на земле внизу. Ибо были моровые поветрия и голод, и ужасные явления с неба, и землетрясения великие по местам (Мф. 24:7), и прочее, что Господь подробно перечисляет в Евангелии. Но ожесточившись в мёртвых делах, как свинья в грязи (ср. 2Пет. 2:22), как скоты истлевали в помете своём, злоупотребляя благим долготерпением Господним, словно те, о ком Господь сказал: Я поражал их, но они не чувствовали боли, Я лечил их, но они не хотели принять исцеления (ср. Иер.5:3).

Итак, за это и ему подобное разгневанный Господь попустил не только верным, жившим в Земле Обетованной, нести упомянутое выше ярмо рабства и претерпевать скорби сверх сил, но и другим, которые ещё, казалось, радовались своей свободе и для которых всё, по их чаяниям, складывалось удачно, воздвиг противника – бич народов, молот для всей земли. Ибо когда у греков царствовал Роман, прозванный Диогеном, и при всяком благоденствии управлял Константинопольской империей, из сокровенных пределов Востока вышел весьма могущественный сатрап персов и ассириян по имени Белфеф, ведя с собой бесчисленное множество неверных народов, которое, как говорили, превосходило всякое число и покрывало всю поверхность земли. Итак, на колесницах и конях, со стадами и табунами, в великолепнейшем убранстве вступил он в пределы империи, покоряя себе всё – от пригородных равнин до городов, обнесённых стенами, и самых защищённых крепостей. Не было никого, кто бы сопротивлялся, не было никого, кто, ратуя за спасение, за детей и жён, и (что тяжелее) за свободу, выступил бы против. Между тем императору возвещают о нависшей угрозе и об опустошающей христианскую империю превосходящей силе вражьего воинства, и он, в тревоге за государство, созывает конные и пешие полки в таком количестве, какого требовала насущная необходимость и какое могла предоставить вся империя. Что же далее? Собрав легионы и многочисленную конницу, он выступает навстречу врагам и тому, кто уже захватил внутренние земли империи и продвинулся вглубь её, противостоит ему с сильной дланью, но оставленный Божественным благоволением. Стороны ведут жесточайшие бои почти равными силами, с той разницей, что боль от святотатства и ревность по вере обычно внушают большую ненависть. Что много говорить? Гибнет христианское воинство, повергается строй верных, кровь, искупленная Христовой кровью, проливается нечестивыми, и что ещё прискорбнее – император уводится в плен. По частям возвращается уцелевшая рать, возвещая о случившемся поражении. Слышавшие это приходят в смятение, предаваясь тяжким стенаниям и отчаиваясь в жизни и спасении. Между тем муж неверный, но могущественный, вознесённый столь великим успехом и ставший надменнее от одержанной победы, повелел представить к себе императора, и в поругание христианского имени и веры, восседая на царском троне, приказал повергнуть его к своим ногам, и, пользуясь телом императора вместо скамеечки для ног, восходил на трон и сходил с него в присутствии князей. Наконец, за столь великое послушание он возвратил этому страдальцу свободу, отпустив его с немногими из вельмож, которые с ним вместе были взяты в плен. Услышав же об этом, знать империи поставила над собой другого, сочтя недостойным, чтобы тот, кто претерпел такое унижение над собственным телом, владел скипетром и обладал августейшим достоинством. Более того, лишив его зрения и бесчестно обойдясь с ним, ему едва позволили влачить частную жизнь. А вышеназванный властитель, свободно осуществляя свой замысел, занял все области от Лаодикии Сирийской до Геллеспонта, что возле Константинополя, – в тридцать дней пути в длину, а в ширину в десять или пятнадцать, – с их городами и поселениями, и весь народ был уведён в плен. «Предал их в руки язычников, и ненавидящие их стали обладать ими» (Пс.105:41). В числе которых последним был захвачен и стал платить неверным дань (ср. 2Цар.8:2) знаменитый и превосходный город, руководивший многими провинциями, князь городов и 1-й престол князя апостолов. Вот так Келесирию, обе Киликии, Исаврию, Памфилию, Ликию, Писидию, Ликаонию, Каппадокию, Галатию, и оба Понта, Вифинию, и часть Малой Азии – знаменитые провинции, выдающиеся благоустройством и населённые верными народами, – в короткое время получил он в свою власть, уводя жителей в плен, разрушая церкви и с яростью истребляя христианское благочестие. А если б имел неприятель достаточно кораблей, то и сам царственный город, без всякого сомнения, подчинил бы себе. Ибо столь великий страх навёл он на греков, что они с трудом верили в защиту стен царственного города, и море, лежавшее между ними, считали недостаточным препятствием. Итак, это и подобное сему прибавляло верным, которые обитали в Иерусалиме и в его пределах, много бедствий, которые погружали его в пучину отчаяния. Ибо когда империя прежде пребывала в благоденствии, как было сказано выше, не оскудевало у них от императорского дома частое утешение в нуждах, и целое и невредимое состояние государства, и благополучная жизнь близлежащих городов, особенно Антиохии, поддерживали в них некую надежду на свободу, которая когда-либо наступит. Но ныне, узнав и о своём, и о чужом положении, и доведённые зловещими слухами до крайнего изнеможения, желая более смерти, нежели жизни, они изнывали от удручения, будучи уверены в вечном рабстве.

Среди таких невзгод этого опасного времени к святым местам по обету прибывало немалое количество благочестивых греков и латинян. И им, прошедшим через тысячи смертельных опасностей во вражеских землях, отказывали во входе, если привратники не получали от них золотого, который был установлен в качестве подати. Но те, кто на пути потеряли всё и с трудом достигли в целости желанных мест, откуда могли взять золото для подати? Таким образом, получалось, что истощённые голодом и наготой, собравшись в количестве тысячи или более и ожидая позволения войти, они гибли прямо у ворот города. Эти паломники, как живые, так и мёртвые, были для несчастных горожан нестерпимым бременем, ибо и живых они старались поддерживать каким-либо пропитанием, и мёртвых стремились предать погребению, хотя и собственными делами были озабочены сверх сил. Те же, кому за обычную цену позволяли войти в город, причиняли гражданам тем бо́льшую заботу, ибо они боялись, чтобы тех, неосторожно ходящих в желании видеть святые места, не подвергли плевкам и пощёчинам, и в конце концов, чтобы они не погибли, будучи тайно задушены. Поэтому, желая предупредить это зло, горожане, с братской любовью заботясь об их жизни и безопасности, следовали по стопам паломников, спешивших к святым местам, опасаясь, чтобы с ними не случилось какого-либо несчастья. Был же в городе монастырь амальфитанцев, который доныне называется именем Святой Марии Латинской, и близ него странноприимный дом, где была небольшая молельня в честь блаженного Иоанна Милостивого, Александрийского патриарха, находившаяся под попечением аббата этого монастыря, в котором подобным бедным пришельцам, как от монастыря, так и от щедрот верующих, так или иначе подавалось пропитание. Ибо едва один из тысячи потерявших путевые припасы и истощённых чрезмерными тяготами был в состоянии себя содержать. Итак, не было покоя гражданам ни вовне, ни внутри, ибо им грозил изо дня в день любой род смерти, горше которого – только тяжкое и несносное лежавшее на них рабство. Прибавлялось также к множеству бедствий и то, что в тех церквях, которые они с такими великими трудами отстроили и сохранили, враги, врываясь силой во время совершения богослужений, яростью и криком наводили на верных ужас, не различая мест, восседали на алтарях, опрокидывали потиры и предназначенные для богослужений сосуды попирали ногами, мрамор разбивали, а клир подвергали оскорблениям и побоям. Самого же тогдашнего господина патриарха, как лицо презренное и низкое, схватив за бороду и волосы, повергали оземь с собственного престола. Часто хватали его, и волоча, будто презренного раба, без причины ввергали в темницу, чтобы тем самым угнетать народ, сострадающий своему отцу. Итак, это столь лютое рабство Богу преданный народ благочестиво терпел на протяжении четырёхсот девяноста лет, как мы выше сказали, со стенаниями, слёзными воздыханиями и непрестанным молением взывая ко Господу, чтобы Он пощадил покаявшихся, милостиво отвратив от них бич Своего гнева. Ибо они сошли в пучину зол, откуда «бездна бездну призывает» (Пс.41:8), бездна бедствий – бездну милосердия, –и сподобились быть услышанными Тем, Кто есть Бог всякого утешения. Господь же их, милосердно взирая с престола Своей славы и желая положить предел столь великим тяготам, отеческим попечением подал утешение по их желанию. А способ и порядок Божественного устроения, которым Он восхотел облегчить долговременную скорбь Своего народа, мы положили описать в настоящей книге для вечной памяти тех, кто верен Христу.

В то же время, когда вышеупомянутый богоугодный град был подвержен таким, уже описанным нами, бедствиям, среди тех, кто ради молитвы и по благочестию приходил к святым местам, прибыл в Иерусалим и некий священник по имени Пётр, из Франкского королевства, из Амьенской епархии, который и по сути и по имени был Пустынником. Был же этот муж мал ростом, и в том, что касается внешнего человека, вызывал, скорее, жалость. Но «великая доблесть царствовала в малом теле». Ибо он обладал живым умом и, имея взор проницательный и приятный, не был лишён и свободно льющегося красноречия. Он, по общему правилу, однажды введённому для христиан, желающих войти в город, уплатил подать, и вошёл в городские пределы и был принят на постой у некоего верного, который и сам был из числа исповедников Христовых. Расспросив у него тщательно о положении народа (поскольку был мужем деятельным), он узнал не только об опасностях настоящего времени, но также и о гонении, которое претерпевали предки иерусалимлян с давних времён. И если чего недоставало для полной словесной картины, впоследствии ему это восполнило увиденное собственными очами. Ибо, задержавшись в городе и обходя церкви, он сам полнее удостоверился в словах рассказчика. Услышав же, что патриарх города ― муж благочестивый и боящийся Бога, он возжелал с ним побеседовать о нынешнем состоянии дел и узнать от него больше о некоторых других вещах от него, пришёл к нему, и тогда они утешились взаимными беседами через верного толмача. Имя же патриарха было Симеон, и был он, как можно заключить из слов Петра, мужем осмотрительным и имеющим опыт во многих делах, а также способным в деле и слове. Этот Симеон начал откровенно излагать всё, что тяжелее всего угнетало пребывающий в городе Божий народ. И когда Пётр, сострадая братской скорбью, не мог сдержать слез и усерднее вопрошал, может ли найтись какой-либо путь спасения от этих напастей, праведный муж ответил: «О Пётр, праведный и милосердный Господь отказывается внять нашим слезам, стенаниям и воздыханиям по причине наших грехов, ибо ещё не вполне очищена наша неправедность, потому и бич Божий не утихает. Но если, о истинный почитатель Бога, ваш народ (чьи силы по преизбыточной милости Господней ещё свежи, а держава процветает, и который врагам нашим страшен) пожелал бы сострадать нам братской любовью и отыскать средство против тех несчастий, что нас гнетут, или хотя бы заступиться за нас пред Христом, была бы надежда, что наше бедствие вскоре прекратится. Ибо от Греческого царства, хотя оно нам ближе и по родству, и по местоположению, и изобилует богатствами, более нет нам никакой надежды утешения. Ведь они едва могут заступиться за самих себя, и вся их доблесть иссякла, как мог ты слышать, брат, так что в немногие годы они потеряли более половины царства». Пётр же отвечал ему: «Да будет ведомо тебе, святой отче, что если Римская Церковь и правители Запада будут иметь ревностного и достойного доверия свидетеля тех бедствий, какие вы претерпеваете, то, вне всякого сомнения, и словом, и делом как можно скорее попытаются найти средство против этих ваших зол. Напиши же об этом подробнее как владыке папе и Римской Церкви, так и королям и правителям Запада, и написанное утверди своей печатью. Я же, ради спасения души моей, не отрекаюсь принять на себя сей труд и, при содействии Господнем, готов всех посещать и уговаривать, как можно настоятельнее свидетельствовать о тяжести ваших бедствий и каждого усердно призывать к поспешному отысканию помощи». Понравилась и благой показалась эта речь и господину патриарху, и тем из верных, кто присутствовал на встрече; и воздав великую благодарность мужу Божию за его сострадание, они вручили ему просимое послание.

Воистину велик Ты, Господи Боже наш, и милосердию Твоему нет конца. Воистину, благой Иисус, не будет стыда надеющимся на Тебя. Ибо откуда у этого бедного и неимущего, и лишённого необходимых средств странника, находящегося далеко от родных пределов, столько дерзновения, что он берётся за дело, превышающее его силы, имея при этом уверенность в исполнении обета? Разве только оттого, что на Тебя, Защитника своего, возложил он задуманное; разве только оттого, что распалённый пламенем любви, сострадая братьям и любя ближнего как самого себя, старался исполнить закон? Сил недостаточно, однако любовь побуждает к действию. И хотя казалось трудным и невозможным то, что поручали ему братья, любовь к Богу и ближнему это делала лёгким, ибо «сильна, как смерть, любовь» (Песн.8:6). Вера же, действующая любовью (ср. Гал.5:6), имеет у Тебя достоинство, которое не праздно. Потому не позволяешь Ты рабу Твоему долго колебаться, но Сам Себя ему являешь и, дабы он не пошатнулся, утверждаешь его решимость Твоим откровением, укрепляя его для исполнения дела любви. Случилось же в некий день, когда вышеупомянутый раб Божий более обычного размышлял о возвращении в свои земли и об исполнении порученного посольства, что вошёл он в церковь Господня Воскресения, прибегая со всей преданностью к Источнику милосердия. Проведя там ночь и будучи чрезвычайно утомлён молитвами, трудами и бдением, он прилёг на полу, чтобы предаться нахлынувшему сну. Когда же сон объял его глубже, привиделось ему, будто перед ним предстоит Господь наш Иисус Христос, и возлагает то же самое поручение, говоря: «Восстань, Пётр, поспеши; и возложенное на тебя соверши бесстрашно: ибо Я буду с тобой. Ибо уже пришло время, когда должны быть очищены святыни и оказана помощь Моим рабам». Пробудившись, Пётр, укреплённый Господом в этом видении, сделался более склонным к послушанию и, следуя Божественному внушению, без всякого промедления препоясался в путь. Совершив же подобающие молитвы, получив от владыки патриарха разрешение и испросив благословение, спустился к морю, обретя там корабль купцов, которые намеревались переправиться в Апулию. Взойдя на него и совершив благополучное плавание, Пётр прибыл в Бари, а оттуда отправился в Рим, поблизости от которого нашёл владыку папу Урбана, которому вручил письма патриарха и верных обитателей Иерусалима и описал их бедствия и мерзости, творимые в святых местах нечистыми народами, и так исполнил верно и разумно своё посольство.

За несколько лет до этого Генрих, король германцев и император римлян, претерпел немалый спор и распрю с владыкой папой Григорием VII, предшественником Урбана, из-за кольца и посоха умерших епископов. Ибо обычай, особенно в империи, укоренился такой, что после смерти прелатов церквей кольцо и пастырский жезл отсылались императору, отчего впоследствии, назначив кого-либо из своих приближенных и капелланов, он направлял его на вакантное место, дабы тот отправлял там обязанности пастыря, не дожидаясь избрания клира. Папа, считая это противным всякой чести и видя в этом попрание церковных законов, в 1-й, 2-й и 3-й раз убеждал императора, чтобы он отступил от столь гнусного притязания. Но поскольку спасительными предписаниями вразумить его не смог, он опутал его узами анафемы. Тогда император, негодуя на этот поступок папы, начал преследовать римскую церковь и воздвиг господину папе противника в лице Гиберта, равеннского архиепископа, мужа весьма учёного и весьма богатого. Тот, полагаясь на силы императора и уповая на обилие богатств, насильно изгнав упомянутого досточтимого мужа, захватил апостольский престол. Отступив от здравомыслия и обезумев, он верил, будто является тем, кем его лживо называли. И тогда несчастный мир, пребывая во зле, как мы сказали прежде, и так следовал опасными и бесполезными путями, а из-за этого раскола склоняясь к худшему, отринул всякое почтение к Богу и людям, следуя вредному и отвергая спасительное. Хватали епископов и какие бы ни были прелаты церквей, их, как виновных в убийствах, заключали в темницы, а имущество конфисковывали, если кто из них не был согласен с императором в этом его извращении. И не только на время им наносились обиды, но, поскольку они изгонялись навечно, на их место водворялись преемники. Бежав же от гнева императора, владыка папа Григорий удалился в Апулию, где был с честью и милостиво принят господином Робертом Гвискаром, герцогом Апулии, по милости которого и избежал рук упомянутого правителя. Наконец, прибыв в Салерно, там он и завершил свою жизнь, там и погребён. Ему после владыки Виктора, который занимал престол лишь два месяца после него, наследовал упомянутый владыка Урбан, который, однако, избегая ярости Генриха, сына вышеназванного Генриха, упорствующего в том же зле, что и отец, и нигде не чувствуя себя в полной безопасности, скрывался в надёжных местах у верных ему людей. Он, находясь в этом своём бедственном положении, милостиво принял упомянутого досточтимого мужа Петра, вернувшегося из Иерусалима и уже исполнявшего обязанности посланника, и обещал стать ему верным сподвижником в надлежащее время в слове, вестником которого тот был. Пётр же, обойдя всю Италию, воспламенённый божественным рвением, переправляется через Альпы и обходит поодиночке всех западных князей, усердно настаивает, уговаривает, обличает и, вразумляя при содействии благодати, некоторых убеждает, чтобы они не медлили помочь братьям, находящимся в столь великом бедствии и не позволяли дольше неверным осквернять святые места, которые Господь соблаговолил освятить Своим присутствием. И не считал он достаточным для себя возвещать это среди князей, ибо также и простой народ, и людей низкого звания воодушевлял к тому же самому благочестивыми уговорами. Итак, проходя народы и царства с благочестивой проповедью, верно исполняя своё посольство перед бедными и самыми отверженными, он благовествовал то же самое. И ему Господь, взирая на заслугу его веры, даровал такую благодать, что редко когда его проповедь перед собравшимся народом оставалась бесплодной. И был он весьма нужен в том же самом деле господину папе, который решил без промедления следовать за ним за горы. Ибо, исполнив должность предтечи, Пётр подготовил умы слушателей к послушанию, дабы другой, желающий убедить в том же самом, легче достиг задуманного и скорее склонил к себе души всех.

Итак, в год от Воплощения Господня 1095-й, в 4-й индикт, в царствование господина Генриха Четвёртого, короля германцев и императора римлян, в сорок 3-й год его царства, 12-й же год империи, и при короле франков господине Филиппе, сыне Генриха, который царствовал во Франции, ― упомянутый владыка Урбан, видя, что злоба человеческая превзошла всякую меру и всё вокруг осыпается, словно низвергаясь ко злу, после весьма необходимого собора, созванного в Пьяченцу со всей Италии для исправления людских прегрешений, бежал от гнева упомянутого императора, покинул Италию, перешел Альпы и вступил в королевство франков. Там, видя, как он и прежде слышал, что Божественные заветы повсеместно попираются, учение Евангелия предано забвению, вера погибла, любовь и всякая добродетель в опасности, а царство враждебной силы и князя тьмы, напротив, простирается далеко и чрезмерно широко, ― весьма встревоженный, как того требовал долг его служения, и озабоченный тем, как можно противостоять стольким чудовищным порокам, стольким ужасам грехов, так плачевно разраставшимся и охватившим весь мир, он решил созвать вселенский собор, сначала в Везеле (Vigiliacum), затем в Ле-Пюи (Podium). Но, в конце концов, при содействии Божественной благодати, священный собор был созван в ноябре месяце в Клермоне, городе Оверни, куда со всех заальпийских провинций собрались во имя Господне епископы и аббаты, а также присутствовали некоторые князья упомянутых областей. Там, утвердив по общему решению прелатов церкви и богобоязненных мужей постановления, которые, казалось, приведут в должное состояние шаткое положение Церкви, и обнародовав каноны, которые могли послужить к восстановлению добрых нравов и к исправлению чудовищных прегрешений, а также те, которые восстановили бы повсеместно утраченный мир (по выражению Петра Пустынника, который с должным усердием исполнял возложенную на него проповедь), наконец, папа обратился к такой увещательной речи:

«Возлюбленные братья, вашей любви надлежит знать, что Восстановитель рода человеческого, ради спасения всех нас приняв плоть и, как человек, пребывая среди людей, Обетованную Землю, которую издавна обещал отцам, освятил Своим присутствием и деяниями принятого на Себя домостроительства, сделав её одновременно особенно драгоценной частым совершением чудес. Ибо этому учат почти во всех своих строках книги как Ветхого, так и Нового Завета. Возлюбил Он её, несомненно, некоей, поистине, особенной любовью, так что эту часть света, вернее, частицу, удостоил назвать Своим наследием, хотя Ему принадлежит вся земля и полнота её (ср. Ис.34:1). Оттого через Исайю говорит: «Наследие Моё – Израиль» (Ис.19:25); и ещё: «Виноградник Господа Саваофа есть дом Израилев» (Ис.5:7). И хотя всю её, как главнейшую часть, посвятил Себе от начала, однако особо избрал Себе во владение Святой Град, по свидетельству Пророка, который говорит: «Господь любит врата Сиона более всех селений Иакова» (Пс.86:2). Именно об этом славном граде говорится, что в нем учив, пострадав и воскреснув, Спаситель совершил спасение посреди земли, для этого избрав его от века, чтобы он был свидетелем столь великих событий и стал сокровенным местом таинств. Он, несомненно, ― избранный, о чём свидетельствует Сам Избравший, говоря: «И от Иерусалима, города, который Я избрал, придёт к вам Спаситель». И хотя этот город по грехам жителей и по попущению праведного суда Божия многократно предавался в руки нечестивых и терпел временное жестокое ярмо рабства, не до́лжно, однако, думать, будто он отвергнут и отринут Богом. Ибо написано: «Господь, кого любит, того наказывает» (Евр.12:6); гнев же Его копится на того, о ком говорит: «И отступит от тебя негодование Моё, и успокоюсь, и уже не буду гневаться» (Иез.16:42). Любит же Он град сей, и не остыла к нему теплота любви, о которой говорит: «И будешь венцом славы в руке Господа и царскою диадемой на длани Бога твоего. Не будут уже называть тебя «оставленным», и землю твою не будут более называть «пустыней», но будут называть тебя: «Моё благоволение к нему», а землю твою ― «замужней», ибо Господь благоволит к тебе» (Ис.62:3–4).

И этой колыбелью нашего спасения, отчизной Господа, матерью благочестия, насильственно владеет народ, чуждый Богу, сын египетской рабыни, и, взяв в плен сынов свободной, налагает тяжкие бремена, которые, по заслугам, должен был бы носить сам. Но что написано? «Выгони эту рабыню и сына её» (Быт. 21:10). Ибо нечестивый последователь мирских преданий ― народ сарацин, святые места, на которых стояли пречистые ноги Господни, с давних времён угнетает жестоким тиранством, обрекая верных на рабство. Вошли псы во святилище, осквернена святыня, унижен народ, чтущий Бога, терпит недостойные поборы избранный род, служит в глине и кирпиче царственное священство, князь над областями, град Божий, сделан подданным. У кого не растает душа? У кого не истлеют внутренности при помышлении об этом? Кто может слышать это с сухими глазами, возлюбленные братья? Храм Господень, из которого, ревнуя, Господь изгнал продающих и покупающих, дабы дом Отца Его не сделался вертепом разбойников (ср. Мф.21:12–13), стал седалищем демонов. Это самое и Маттафию, великого священника, прародителя святых Маккавеев, возбудило к похвальной ревности, как сам он свидетельствует, говоря: «Храм его сделался, как муж бесславный, драгоценные сосуды его унесены в плен» (1Мак.2:8–9). Город Царя всех царей, Который передал другим правила непорочной веры, вынужден служить против воли суевериям народов. Церковь Святого Воскресения, упокоение уснувшего Господа, терпит их языческое владычество, оскверняется нечистотой тех, кто не будет иметь участия в Воскресении, но, как солома, будет предан вечному огню. Благоговейно чтимые места, предназначенные для божественных таинств, которые приняли Господа во плоти как гостя, видели знамения, испытали благодеяния, ― все они являют в себе полные доказательства веры, – сделались яслями для стад, стойлами для скота. Похвальный народ, который благословил Господь горних воинств, стонет утомлённый под бременем податей и гнусных поборов. Похищаются сыны его, драгоценный залог матери-Церкви, чтобы служить скверне народов; отрекаясь от имени Бога живого, они принуждаются к хуле святотатственными устами, или же, отвергая нечестивые повеления, поражаются мечом, как овцы, дабы присоединиться к святым мученикам. Нет для святотатцев различия в местах, нет уважения к лицам: в святилищах убиваются священники и левиты, девы принуждаются к блуду или же погибают под пытками, и зрелый возраст замужних женщин не служит им защитой. Горе нам, вступившим в бедствия столь опасного времени, о которых, предвидя в Духе, избранный Господом Давид, верный царь, скорбит, говоря: «Боже! язычники пришли в наследие Твоё, осквернили святой храм Твой» (Пс.78:1). И ещё: «Попирают народ Твой, Господи, угнетают наследие Твоё» (Пс.93:5). «Доколе, Господи, будешь гневаться непрестанно, будет пылать ярость Твоя, как огонь?» (ср. Пс.78:5; 88:47) «Где прежние милости Твои, Господи?» (Пс.88:50) Неужели правда то, что говорится: «Неужели Бог забыл миловать? Неужели во гневе затворил милости Свои?» (Пс.76:10) «Вспомни, Господи, что над нами совершилось; призри и посмотри на поругание наше» (Пл.Иер. 5:1). Горе нам, зачем родились мы видеть погибель народа нашего и разорение города святого, и сидеть там, когда святыни предаются в руки врагов? (ср. 1Мак.2:7)

Вы же, возлюбленные, вооружитесь ревностью о Боге. «Препояшьтесь каждый мечом своим по бедру своему, сильные» (ср. Пс.44:4). Препояшьтесь и будьте сынами Сильного. Ибо лучше умереть на войне, чем видеть бедствия нашего народа и святых. Если у кого есть ревность по законе Божием, да пристанет к нам. Поможем братьям нашим! Сорвем узы их, и свергнем с себя ярмо их! (ср. Пс.2:3) Выходите, и Господь будет с вами! Оружие, которое вы незаконно обагряли во взаимных убийствах, обратите на врагов веры и имени Христова! Кражи, поджоги, грабежи, убийства и прочее, ― а творящие это Царства Божия не наследуют, ― искупите этим богоугодным служением, дабы эти дела благочестия и общая молитва святых снискали вам скорое отпущение грехов, которыми вы подвигли Господа к гневу.

Увещеваем же и убеждаем в Господе, и во отпущение грехов повелеваем, чтобы вы братьям нашим и сонаследникам Небесного Царства (ибо все мы взаимно члены друг другу, наследники Божии, сонаследники же Христу [ср.Рим.8:17]), которые живут в Иерусалиме и пределах его, сострадали в скорби и в трудах их, дерзость же неверных (которые домогаются подчинить себе царства, начальства и власти) укротили должным наказанием и противостали со всем мужеством тем, кто замыслил стереть имя христиан. Иначе случится вскоре, что Церковь Божия, неся ярмо незаслуженного рабства, понесёт ущерб в вере по причине преобладания языческого суеверия. В какой же скорби сейчас находятся верные, знают некоторые из вас, кто воочию видел то, о чём мы говорим, тому же учит нас и настоящее их послание, доставленное нам через Петра, досточтимого мужа, который здесь присутствует. Мы же, уповая на милосердие Господа и власть блаженных апостолов Петра и Павла, верным христианам, которые поднимут против них оружие и возьмут на себя тяготу сего паломничества, отпускаем наложенные на них за их прегрешения епитимии. Те же, кто скончаются там в истинном покаянии, пусть не сомневаются, что обретут отпущение грехов и плод вечной милости. В то же время мы принимаем под защиту Церкви и покровительство блаженных Петра и Павла, как сынов истинного послушания, тех, кто с жаром веры для поражения нечестивых возьмёт на себя этот труд, и постановляем, чтобы они пребывали в безопасности от всяких притеснений, как в имущественных, так и в личных делах. Если же кто дерзнёт обременять их и отважится беспокоить, да понесёт отлучение через местного епископа, и да соблюдается всеми этот приговор, доколе и отнятое не будет возвращено, и причинённые убытки не будут подобающим образом возмещены. Епископы же и пресвитеры, которые таковым мужественно не воспротивятся, да будут наказаны отлучением от служения, доколе не обретут милости апостольского престола».

Сказав это, он окончил речь, повелев присутствующим прелатам церквей, чтобы те, возвратившись по своим местам, со всей настойчивостью и должным усердием убеждали и призывали паству свою к тому же более прилежно. По завершении собора, простившись друг с другом, все возвратились по своим местам, прежде всего верно блюдя постановления собора, и стараясь, чтобы мир (который на простонародном языке называется «Божьим перемирием») соблюдался всеми нерушимо, дабы желающим отправиться и устремиться к необходимому делу, не чинилось никакого препятствия.

Итак, Господь даровал верному рабу Своему, проповедующему с великой силой и в высшей степени достойно слово благодати, по заслугам веры его – слово действенное и речь, достойную приятия в очах всех. И увидел Господь, что дело пошло так, что повеление Его, хоть оно и казалась чрезвычайно тяжким и трудным, с величайшим рвением восприняли как знатные, так и простолюдины. И не только тех, кто присутствовал при этой проповеди, речь зажгла горячим желанием этого похода, но и, распространившись далеко окрест, равным образом воспламеняла к тому же и отсутствовавших. Епископы же, как и было им заповедано, являли себя верными помощниками, призывая к тому же свою паству и, обходя свои приходы, сеяли в народе слово жизни, и не падало ни одно зерно на землю без плода: так что поистине можно было сказать, что исполнилось слово Господне: «Не мир пришёл Я принести, но меч» (Мф.10:34). Ибо разделялся муж с женой, жена с мужем, отцы с сыновьями, сыновья с родителями, и не было уз любви, которые могли бы помешать сему рвению: так что многие монахи выходили из монастырей, и затворники – из темниц, в которые они сами себя заключили ради Господа. Однако не для всех был причиной Господь, и не всех побуждала к обету мать добродетелей ― рассудительность, но некоторые, чтобы не покидать друзей, некоторые, чтобы не слыть праздными, другие по одной лишь легкомысленности или чтобы избежать и обмануть своих кредиторов (которым они были обязаны множеством долгов), присоединялись к ревностным. Все они спешили по различным причинам. Не было в западных королевствах такого, кто вспоминал бы о возрасте, или поле, или положении, или состоянии, или же, устрашённый какими-либо уговорами, отказался бы от начатого, но к нему присоединялись все без различия. Все единодушно сердцем и устами стремились исполнить обет. Казалось, буквально свершалось написанное в книге Товита: «Многие народы издалека придут к имени Господа Бога с дарами в руках, с дарами Царю Небесному; роды родов восхвалят тебя с восклицаниями радостными» (Тов.13:11). Из присутствовавших же на соборе многие с радостью приняли внушённое слово, и первым среди них был господин Адемар, епископ Пюи, муж доброй памяти и досточтимой жизни, который впоследствии исполнял служение легата Апостольского Престола в походе столь же верно, сколь мудро предстоял народу Божию; также и господин Вильгельм, епископ Оранжский, муж поистине набожный и богобоязненный. Отсутствовавшие же на соборе князья обоих королевств, воспламенённые тем же рвением, готовились в путь, взаимно и часто ободряя друг друга, и назначили особый день, чтобы, собрав необходимое и созвав спутников, отправиться в путь. Подлинно кажется, что то дело, о котором мы говорим, устроено было Божественным промыслом, и слово это истинно исходило от Господа, ибо толпами стекались народы туда, где слышали, что какой-либо из князей дал обет отправиться в путь, чтобы присоединиться к его свите и призывали имя его в продолжение всего странствия, обещая послушание и верность. И поскольку говорилось повсюду «Пусть последний займёт место прокажённого, мне же стыдно оставаться», они усердно старались запастись необходимым, желая опередить друг друга. Подлинно всё это устроено было Божественным промыслом, ибо был необходим сей очистительный огонь, которым омылись бы прошлые, сверх меры многочисленные прегрешения и отвращались бы будущие. Ибо не было тогда среди смертных ни уважения к Богу, ни почтения к людям. Было же всеми условлено, и то же самое было велено папой, чтобы все, кто отправлялся в путь по обету, налагали на одежды свои знак спасительного и животворящего креста; и на плечах своих носили память о Том, место страданий Которого вознамерились посетить, подражая Тому, Кто, спеша искупить нас, имел, как сказано, «владычество на раменах Его» (Ис.9:6). Так же не без оснований может быть понято это место у Исаии: «И поднимет знамя язычникам, и соберет изгнанников Израиля» (Ис.11:12). И, казалось, исполнялась буквально заповедь Господня: «Кто хочет идти за Мной, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мной» (Мф. 16:24).

Итак, из обоих королевств, в залог предстоящего паломничества, знаком креста ознаменовали себя: муж знаменитый, господин Гуго Великий, брат господина Филиппа, короля Франков; господин Роберт, граф Фландрский; также господин Роберт, граф Нормандский, сын господина Вильгельма, короля Англов; господин Стефан, граф Шартрский и Блуаский, отец графа Тибо Старшего; господин Адемар, епископ Пюи; господин Вильгельм, епископ Оранжский; господин Раймунд, граф Тулузский и Сен-Жильский вместе со многими другими славными и знатнейшими мужами, также муж доблестный и знаменитый, господин Готфрид, герцог Лотарингский, и с ним братья его, а именно господин Балдуин и господин Евстахий: равным образом Балдуин, прозываемый де Бург, их родственник, сын господина Гуго, графа де Ретеля: также граф Гарнье де Грез; Балдуин, граф Эно; Изоар, граф Дижонский; Райнбольд, граф Оранжский; Вильгельм, граф де Форе; граф Этьен д’Омаль; Ротру, граф Першский; граф Гуго де Сен-Поль. Но и из мужей высшего сословия, которые, однако, не были графами, тому же самому богоугодному служению добровольно последовали мужи славные и благородные: Генрих де Аш, Рауль де Божанси, Эбрар де Пюизе, Жантон де Беар, Вильгельм Аманьен, Гастон де Бедер, Вильгельм де Монпелье, Жерар де Руссильон, Жерар де Керийак, Роже де Барнавиль, Ги де Пуассье, и Ги де Гарланд, сенешаль короля Франков; Томас де ла Фер, Готье де Шомон; а также вышеупомянутый Пётр Пустынник с огромным множеством народа, который он с великим тщанием собрал как из королевства, так и из империи. А из приальпийских мест – господин Боэмунд, князь Тарентский, сын господина Роберта Гвискара, герцога Апулийского; также господин Танкред, его племянник по сестре; и многие другие, чьи число и имена нам неизвестны. Все они, выждав подходящее время, с огромными полчищами воинов должны были выступить и по обету посвятить себя трудам великого паломничества ради имени Христова.

Итак, когда минула зима, наступили первые дни следующей весны, и после изгнания стужи на землю возвратилась приятная погода, они готовят коней, натачивают оружие, собирают поклажу и, отправляя посланников, приглашают друг друга ― тех, кому предстоит отправиться вместе, тщательно и заблаговременно устанавливая, когда им надлежит отправиться в путь, где собраться и какой дорогой идти безопасней и удобней. Ибо они не могли найти себе всё необходимое для столь бесчисленных тысяч народа в каком-либо одном краю. Потому было намеренно так устроено, чтобы каждый из знатных князей вёл свои легионы отдельно, и отправлялись они не одной дорогой, и до того, как достигнут города Никеи, их войска не соединялись. Ибо, как будет сказано ниже, герцог со своими легионами через Венгрию, граф Тулузский и епископ Пюи – через Далмацию, прочие же князья – через Апулию, но в разное время достигли Константинополя.

Между тем приготовлялось то, что, как полагали, могло быть достаточным для столь долгого пути, и стараясь соразмерить свои запасы с протяжённостью дороги, не ведали, что «не в воле человека путь его». Ибо смертная плоть не знает, что принесёт ей грядущий день. Не было нигде во всех провинциях, какие имеет Запад, ни одного дома, пребывавшего в покое. У каждого, согласно его положению, были свои домашние заботы, которыми занимались, пока здесь отец семейства, там сын, а в ином месте весь дом собирался в путь. Часто отправлялись письма, которыми собиравшиеся выступить вместе взаимно воодушевляли друг друга и упрекали в промедлении, убеждая поспешать. И когда прочих призывали те, кто был назначен предводителями дружин, с рыданиями и вздохами разрывались объятия близких, которые, прощаясь в последний раз, расставались с лобызаниями. Мать – сына, дочь – родителя, сестра – брата, жена, несущая на руках малых детей и дающая им грудь – мужа, со слезами и воплями провожали уходящих и, сказав «прощай», тех, кого уже не могли сопровождать ногами, провожали прикованным к ним взором.

Итак, в год от Воплощения Господня 1096-й, в 8-й день месяца марта, некто Вальтер, по прозвищу Сан-Савер, муж благородный и доблестный воин, с огромным множеством пеших отрядов (ибо весьма немногих всадников имел он с собой) первым пустился в путь и, пройдя через королевство Тевтонцев, достиг Венгрии. Венгерское же королевство окружено болотами и великими реками и неприступно, так что кроме определённых мест, и тех весьма узких, желающим недоступен вход в него или выход. Во главе же того королевства стоял тогда весьма боголюбивый муж, король Каломан, который, узнав о прибытии упомянутого Вальтера и будучи извещён о его намерении, одобрил его благочестивое стремление, милостиво принял и разрешил проход через Венгрию согласно его нуждам, не отказав и в праве общественной торговли. Тот же, пройдя через его земли в полном спокойствии и сохранности, достиг реки Моравы, которая считается восточной границей того королевства. Переправившись через неё, он со своими легионами достиг пределов Болгарии, прибыв к месту, которое называется Белград. Однако без его ведома за названной рекой, в местечке по имени Малавилла, остались некоторые из его свиты, чтобы купить провизию и собрать кое-какие необходимые для пути припасы; венгры же, их схватив, обобрали и подвергли побоям и, отняв всё, отпустили к своим. И хотя всё войско с полным сочувствием отнеслось к их беде и весьма скорбело о случившемся с товарищами, однако, видя, что слишком трудно и почти невозможно переправиться обратно через реку и из-за возникших дел откладывать задуманный путь, они сочли, что лучше на время снести обиду, чем безрассудно стремиться к тому, чего достичь не могли. Они возложили надежду в том, что нанесённая рабам Христовым напрасно обида не пройдёт безнаказанной, но от Него последует достойное воздаяние, на Того, кому решили служить, ибо Он обещал верным Своим: «И волос с головы вашей не пропадёт; терпением вашим спасайте души ваши» (Лк.21:18–19). Продолжая таким образом путь, они достигли Белграда, как мы упомянули ранее, где Вальтер попросил у тамошнего правителя болгар разрешение на куплю и, не сумев его получить, расположился станом перед городом. Там он, не будучи в силах удержать своё войско, страдавшее от нехватки продовольствия, потерпел весьма тяжкий урон в людях. Ибо поскольку у болгар они совершенно ничего не могли купить ни за какую цену, его войско вышло, чтобы добыть себе пропитание любым возможным способом и не страдать из-за недостатка необходимой пищи. И они, найдя стада болгар и крупный скот, силой начали уводить их и доставлять в свой стан. Услышав об этом, болгары, схватив оружие, выступили против тех, кто уводил их скот, желая вернуть своё, и завязали битву с грабителями. И одержав верх, они сто сорок из них, неосторожно отделившихся от впереди идущих, подложив огонь, сожгли в некой часовне (где те укрылись, чтобы спастись), остальных же обратили в бегство. Вальтер же, зная, что ведёт за собой народ жестоковыйный и неразумный, оставив тех, кто, следуя собственной воле, сделались неисправимыми, благоразумно и осмотрительно миновав широко раскинувшиеся болгарские леса, с остальными отрядами достиг Струмицы, известного города внутренней Дакии, где, принеся жалобу местному правителю на ущерб и обиду, несправедливо нанесённые народу Божию болгарами, получил полное удовлетворение в отношении всего происшедшего. Более того, тем же правителем, мужем превосходным и богобоязненным, он был принят весьма радушно и получил общее право торговли, так что ему и его народу необходимое продавалось справедливой мерой и за справедливую цену; и чтобы по человеческим законам не было никакого недостатка в гостеприимстве, он даже дал им проводников, которые должны были довести их до самого царственного города. Прибыв туда и будучи представлен государю императору, он получил от его величества позволение до прихода Петра, по чьему велению пустился в путь, держать своё войско в окрестностях города, с дарованным ему правом купли и продажи.

И вот Пётр, вскоре после этого перейдя с бесчисленным войском через Лотарингию, Франконию, Баварию и ту область, что зовётся Австрией, со всем множеством сподвижников, которое он собрал от всякого народа, и колен, и языков, и племён, числом до сорока тысяч, достиг пределов Венгрии. Оттуда, отправив посольство к господину королю, он попросил, чтобы ему было без затруднений разрешено войти в страну, поскольку он желает мирно вступить и без смятения и распрей пройти через его королевство. Получив такое разрешение и одобрив поставленные условия, он со всеми легионами, которые следовали за ним, вступил в королевство. Проходя его со всей возможной тишиной, с большим количеством припасов, предоставленных местными жителями за справедливую цену и на хороших условиях, он достиг вышеупомянутой Маллевиллы. Там, узнав, что его сотоварищам, которые последовали за Вальтером и шли перед ними, обитатели того места причинили великую обиду и проявили к ним немалую жестокость, видя также их добычу и оружие, висящие на городской стене как трофеи, войско его воспламеняется праведным гневом, немедленно хватается за оружие и, воодушевляя друг друга, насильственно врывается в город, при этом почти все жители либо были истреблены мечом, либо потоплены в соседней реке. В этой потасовке, возникшей по их же заслугам, в тот день пало, как говорят, до четырёх тысяч венгров, из войска же Петра, говорят, погибло сто человек. Итак, захватив город силой, они оставались в нем пять дней подряд из-за обилия найденных припасов. А вождь болгар, по имени Никита, который прежде запретил продажу съестного Вальтеру и его легионам, узнав, что маллевильцам за то, в чем и он сам провинился перед ранее прошедшими, хотят воздать идущие следом, бежал из Белграда, не доверяя укреплённости того места, которым управлял. Жители же, каждый со своим семейством, также покинув город, со стадами и скотом удалились далеко вглубь, в глухие чащи лесов и рощ. Пётр же, пока ещё оставался во взятом укреплении, из рассказов некоторых узнал, что король Венгрии, весьма тяжело перенося избиение своих людей, о котором услышал, созывает военные силы со всего королевства и с большим рвением готовится к отмщению за свой народ. Тогда, собрав суда, сколько смог найти по обоим берегам реки, он приказал с величайшей поспешностью переправить свои легионы, уводя с собой и скот, и богатейшую добычу, которую в изобилии вынес из захваченного силой города. Переправив всё это на противоположный берег, он разбил лагерь перед Белградом, который был найден пустым. Оттуда с повозками и телегами, со стадами и скотом, и всеми отрядами, восьмидневным переходом пройдя через чащи широко раскинувшихся лесов, он со своими легионами остановился перед городом Ниш, весьма укреплённым башнями и мощной стеной, который был полон храбрых мужей, и, перейдя через реку, омывающую город, по каменному мосту, разбил там лагерь. И пока его войско, уже испытывая недостаток в провианте, страдало от нехватки продовольствия, отправил посольство к начальнику города с дружеской просьбой, чтобы странствующему с ним люду, посвятившему себя божественному служению, было позволено приобретать съестное и особенно то, что необходимо для жизни, на хороших условиях и за справедливую цену. Тот же отвечал, что это возможно только при условии, если войско прежде даст заложников и обяжется не чинить никакой обиды и насилия местным торговцам. Когда же это условие было принято обеими сторонами и предоставлены заложники, горожане вышли, неся с собой товары для продажи.

И вот во всех отрядах пилигримов возникло полное изобилие припасов, сделки купли-продажи совершались при взаимной доброжелательности обоих народов. И после того, как ночь прошла в полном спокойствии и взаимном мире, на рассвете, получив обратно заложников, они стали готовиться в путь. И когда они уже выдвигались в путь, и большая часть, а вернее, почти всё войско ушло вперёд, некие неспокойные умом люди, достойные Божьей кары, вспомнив о довольно пустячной ссоре, которую они имели накануне ночью с одним болгарином по поводу торговых дел, отделившись несколько от ушедших вперёд отрядов, подложили огонь под семь мельниц, стоявших на реке возле вышеупомянутого моста, и те вскоре превратились в пепел. Эти сыны Велиала, по народности тевтонцы, числом около ста, когда совершённого не хватило для утоления их ярости, вдобавок подожгли с не меньшим злонравием некие жилища, находившиеся за пределами городской стены. И, совершив эти злодеяния, словно невинные люди, не осознающие содеянного преступления, ускорив ход, постарались присоединиться к остальным. Но тот правитель, который достаточно благожелательно обходился с ними прошлой ночью, видя, что они недостойно отплатили ему по заслугам, то есть за оказанное благодеяние он получил наказание, и не совсем справедливо вменяя в вину всем остальным содеянное немногими, считая всех чужестранцев разбойниками и поджигателями, созывает горожан, велит хвататься за оружие и сам, идя впереди с огромным множеством людей, словом и примером убеждает преследовать вышеупомянутые отряды и требовать возмездия за содеянное, как за святотатство. Итак, выступив единодушно, они преследуют ушедших вперёд и свирепо нападают на задние части ушедшего вперёд войска, жестоко орудуя мечами. Так они, найдя вышеупомянутых злодеев, которые ещё не присоединились к своему войску, отдельно от основных сил, в праведном негодовании предали их смерти. Но то ли случайно, то ли намеренно смешивая праведного с нечестивым, они предали равной каре и многих непричастных. Повозки же и телеги, на которых те везли припасы и всякого рода утварь, а также стариков и немощных, матрон с мальчиками и девочками, которые не могли пешком поспевать за остальными, захватив и связав, увели с собой. Так совершив избиение, насытившись кровью убитых и нагруженные добычей, они возвращаются к своим.

Между тем достопочтенный муж Пётр, и все отряды, шедшие впереди, и все знатнейшие мужи похода, совершенно не ведая о несчастье, которое постигло их людей, продолжали начатый путь. Как вдруг некто, принесённый быстрым конём, возвещает о случившемся, по порядку рассказывая о гибели и пленении своих. Узнав об этом, по общему совету разумных, повернув обратно войска и вновь пройдя дорогой, по которой шли весь день, узрев не без слёз и стенаний свидетельства учинённой резни и останки убитых братьев, они остановились перед городом, где прошлой ночью располагались лагерем. Было же в этом деле у Петра и у бывших с ним людей более рассудительных простое око и чистое намерение. Поэтому они вернулись, чтобы после установления причины зла и устранения поводов к раздорам между обоими народами был восстановлен полный мир, и чтобы с очищенной совестью безопасно вернуться к намеченному. Итак, послав благоразумных и почтенных мужей к правителю и знатнейшим гражданам города, они тщательно исследуют, какая же причина послужила такому смятению и столь великому и внезапному пролитию невинной крови. Выяснив причину случившегося, посланцы рассудили, что горожан вынудило взяться за оружие законное негодование, в достаточной степени их оправдывающее, и что просить отмщения за понесённые утраты было бы неуместно. Рассмотрев все это в достаточной степени, они ограничились настоятельными просьбами о восстановлении мира и о полном возвращении добычи, продовольствия, пленных и всего того, что было захвачено у крестоносцев.

И пока они на этом настаивали, а договорённости с обеих сторон были почти достигнуты и дело почти приведено к желанному согласию, вдруг в лагере по случайности, из-за необдуманного пыла и опрометчивой отваги некоторых, вспыхнул мятеж: ибо несколько безрассудных возжелали силой отомстить за причинённую им обиду. Пётр же, желая обуздать их безумие и стремясь избежать новой резни, послав нескольких разумных и весьма уважаемых людей, попытался умерить их враждебность и ярость, с которыми они нападали на горожан. Но поскольку он не возымел успеха, и они не желали внимать его спасительным уговорам, он, воззвав к войску через глашатаев и напомнив о долге обещанного послушания, строжайше повелел, чтобы никто не оказывал помощи и поддержки тем, кто своей дерзостью осмелился нарушить восстановленный мир. Вняв этим словам, войско, словно судья, осталось в стороне, ожидая конца начавшейся смуты и исхода дела. Те же, кто ради благого мира были посланы к правителю, видя, что поднятое в народе волнение унять невозможно, и оно лишь возрастает, и что они не могут преуспеть в своём намерении, вернулись в лагерь, не завершив дела, и вместе с мужем Божьим Петром постарались обуздать толпу. Но и это не удалось совершить. Было же около тысячи тех, кто впал в эту дерзость. Им навстречу вышло столько же горожан, и великая битва разгорелась перед городом с обеих сторон. Увидев же, что среди чужестранцев возникло подобие раскола, и надеясь, что, раз они затеяли ссору против воли и желания Петра, остальная часть войска никоим образом не захочет им помогать, жители города, распахнув ворота, все единодушно вышли и около пятисот наших убили на мосту, а почти всех прочих, как не знавших местности и бродов, утопили в реке. Увидев это и не стерпев столь великой обиды, нанесённой своим соратникам, всё войско хватается за оружие, и, когда отряды сошлись меж собой, началось беспредельное кровопролитие, так что последняя ошибка оказалась хуже первой. Простолюдины же и необученный народ, не выдержав напора болгар, обратились в бегство, и заставили последовать своему примеру и панике тех, кто доблестно бился в сражении. Бежало, таким образом, всё войско, ряды смешались, и не было никого, кто бы оказал сопротивление. В этом смятении часто упоминавшийся выше Пётр полностью лишился всех денег, которые он собрал из щедрых даров верных князей, дабы из них снабжать в пути бедных и нуждающихся, – они остались на телеге, где везли всё его имущество. Болгары же, нападая ещё отважнее, изрубили мечом около десяти тысяч крестоносцев, и захватили повозки и всю поклажу; также было взято в плен великое множество женщин и детей. Те же, кто спасся, укрывшись в лесных чащах и на глухих тропах, лишь на третий день по призыву рожков и труб вновь собрались вокруг Петра и тех, кто бежал вместе с ним и отступил на некую возвышенность.

На 4-й день, наконец, рассеянные болгарами, выйдя из укрытий, где они прятались три дня, вновь собрались вместе в числе около тридцати тысяч и стали готовиться к пути. И хотя они опрометчиво лишились почти двух тысяч телег и повозок, однако, считая позорным отступать от своего намерения, продолжали путь, пусть и с великими трудностями. Когда же они находились в походе, терпя великую нужду в продовольствии, в их лагерь явился посланец господина императора, который, предъявив царский приказ, публично обратился к Петру и другим предводителям того войска, сказав:

«Благородные и славные мужи, слухи донесли до ушей императора нежелательные речи и весьма неприятную молву о том, что вы в его державе творите жестокое насилие над жителями областей и его подданными, возбуждая ссоры и мятежи. По этой причине, если вы желаете когда-либо обрести милость перед лицом его величества, его властью мы вам повелеваем, дабы вы не дерзали задерживаться в каком-либо из его городов более чем на трое суток, но, продолжая путь подобающим, однако же умеренным шагом, направляли свои стопы как можно скорее к Константинополю. Мы же, идя впереди вашего войска, распорядимся, чтобы вам продавали по справедливой цене всё необходимое для пропитания».

Услышав это, они, уже изнемогавшие от недостатка пищи, воспряли духом и, узнав о милости к ним господина императора, весьма ободрились, и, после того как достаточно обстоятельно изложили перед принесшим царское письмо свою невиновность и терпеливо снесённую несправедливость, которую им незаслуженно причинили болгары, последовали за указанным проводником, воздерживаясь от всякого бесчинства, и, ускорив путь, достигли Константинополя. Там, найдя упомянутого Вальтера, который со своими отрядами ожидал их прибытия, и соединив войска, они разбили лагерь в отведённом для них месте.

Пётр же, призванный господином императором, вошёл в город и, представ перед правителем, будучи мужем великодушным и красноречивым, на вопрос о своих намерениях и причине взятого на себя столь великого труда изложил всё подробно и сообщил, что вскоре за ним последуют величайшие и богоугодные князья западных стран. Отвечал он с такой твёрдостью духа и красноречием, что и дворцовые вельможи дивились его мужеству и мудрости, и сам государь император отнёсся к нему с особым благоволением и, милостиво приняв его и щедро одарив, велел ему вернуться к своим. И после того как его войско в течение нескольких дней отдохнуло там и подкрепилось пищей, а по императорскому приказу были приготовлены корабли, они, переправившись через Геллеспонт, прибыли в Вифинию ― первую, выходящую к этому морю провинцию азйского диоцеза. Наконец, достигнув места под названием Цивитот, расположенного на том же море, они разбили там лагерь.

Место же это находилось на границе с вражеской землёй, и так как войско расположилось там почти на два месяца, среди великого изобилия во всём, у них почти никогда не было недостатка в запасах продовольствия и в необходимом отдыхе. Распущенный этим изобилием, а также бездействием, несчастный и упрямый народ, у которого от жирности возникали побуждения к наглости (ср. Пс.72:7), начал против воли начальников отдельными отрядами совершать набеги и обследовать местность на десять миль и более, угоняя с собой стада овец и крупного скота. При этом они нередко получали от господина императора предостерегающие послания, чтобы до прихода главных князей, которые, как говорили, следовали за ними, они не осмеливались слишком удаляться в сторону или привлекать к себе внимание врагов, но чтобы оставались на назначенном месте, ведя себя осмотрительно. Пётр же, очень обеспокоенный за вверенный ему народ, отправился в царственный город, чтобы, если сможет, снизить цену на продовольствие и добиться более благоприятных условий для торговли. Поэтому непокорный и строптивый народ, воспользовавшись его отсутствием, начал буйствовать ещё сильнее, и, собравшись отдельно от войска, сообщники той шайки смутьянов, числом около семи тысяч пеших, присоединили к себе триста всадников и, оставаясь глухими к запретам остальных, стройными отрядами двинулись по направлению к Никее. Собрав из окрестностей упомянутого города стада овец и крупного скота в огромном количестве, они невредимыми вернулись оттуда в лагерь. Тевтонцы же и люди одного с ними языка, видя, что латинянам в том деле сопутствовал успех, возгоревшись страстью к грабежу, и сами решили попытаться сделать нечто подобное, чтобы и снискать себе славу и умножить свои домашние богатства. Итак, около трёх тысяч соплемнников с двумястами всадниками устремились к Никее. А в той местности был город, расположенный у подножия горы, отстоящий от Никеи едва на четыре мили; подступив к нему, они со всей силой и крайней яростью атаковали его со всех сторон, и, хотя горожане оказывали сильнейшее сопротивление, они взяли город штурмом, перебив в нём жителей и завладев всем их имуществом, и прельщённые как красотой его местоположения, так и богатством, со всех сторон укрепили его, намереваясь оставаться в том месте до прихода князей.

Сулейман же, предводитель и правитель той области, услышав ещё задолго о приближении христианских князей, со всего Востока, где только мог – и просьбами, и за деньги, и всеми возможными способами – собрал бесчисленные полки храбрых воинов и вернулся в те края, чтобы оказать желанную помощь гражданам и всей области против вражеских нападений. Услышав, что упомянутый отряд тевтонцев захватил его город и дерзко удерживает его, он со всей поспешностью устремился туда, осадил крепость, взял её штурмом и предал мечу всех, кого нашёл внутри. Между тем слух разнёсся по лагерю, и повсюду разлетелась молва, что отряды тевтонцев, недавно вышедшие из лагеря, полностью пали от руки Сулеймана. Узнав об этом и будучи в великом смятении духа, они засвидетельствовали свою скорбь стенанием и слезами, которых не могли удержать. Наконец, когда истина выяснилась полнее, в лагере поднялся мятеж простого люда: народ кричал и с величайшей настойчивостью требовал, чтобы не оставляли без внимания такую тяжкую обиду, нанесённую братьям, но, схватив оружие, все единодушно ― и всадники и пешие ― выступили бы отомстить за кровь убитых. Начальники войска и те, кто имел в таких делах больший опыт, желая повиноваться совету господина императора, пытались сдержать и умерить неразумный пыл неистовствующего народа, но он неукротимо восстал против них и, воспользовавшись покровительством некоего Годфрида, по прозвищу Бюрель, бывшего вождём этой партии, начал наносить руководителям оскорбления, приписывая то, что они не преследовали с карающим мечом убийц братьев, их трусости, а не благоразумию.

В конце концов восторжествовало мнение наиболее озлобленных, и, схватив оружие, все, оставив с женщинами и детьми слабых и тех, у кого не было оружия, собрались числом до двадцати пяти тысяч вооружённых пехотинцев, имея пятьсот всадников в превосходных доспехах. Итак, построив ряды и организовав боевые порядки, они устремились через лес в горные районы, по направлению к Никее. И едва они продвинулись на три мили, как вот – Сулейман с несметным полчищем своих воинов, вошёл в тот же лес, спеша внезапно напасть на лагерь наших, находившийся в вышеупомянутом месте. Услышав же в лесу необычные крики, как только понял, что из лагеря вышли наши легионы для встречи с ним, он, покинув горы и лес, направился на открытые равнины. Туда же дошли и наши люди, совершенно не ведая о приближении врагов. После того же, как узнали, что вражеское войско находится поблизости, ободряя друг друга криками, бросились на неприятеля с обнажёнными мечами, требуя отмщения за кровь убитых братьев. Враги же, встретив наших, нападающих на них с горячим желанием отомстить, встречают их своими мечами, и, зная, что дело идёт об их жизни, сопротивляются мужественно, возбуждённые справедливым негодованием и полагаясь на свою многочисленность. Наконец, когда после мужественной и храброй битвы с той и другой стороны наши расстроенными рядами обратились в бегство, подавленные многочисленностью врагов и не в силах дольше выносить тяжесть сражения, турки неослабно орудуя мечами, преследовали их до самого лагеря, не прекращая побоище. Из знатных мужей, следовавших с Петром, в той схватке пали Вальтер Сен-Савер, Райнальд де Брей, Фульхерий Орлеанский и многие, многие другие. Ибо из двадцати пяти тысяч пехотинцев, вышедших из лагеря, и из пятисот всадников едва ли остался хоть один, который избежал смерти или плена.

И вот, наконец, одержав победу и возгордившись достигнутым успехом, Сулейман, яростно врывается в лагерь, вернее в то, что от него осталось, ибо уже не находилось там никого, кто мог бы оказать сопротивление. Он истребляет мечом старцев, немощных, монахов и все духовенство, а также и престарелых матрон, только мальчикам и девочкам, ещё не достигшим возраста зрелости, чьи года и облик взывали к пощаде, он её дарует, дабы обратить их в рабство. Был же близ лагеря наших старый оплот, расположенный на морском берегу, полуразрушенный и лишённый обитателей, так что не имел он ни запоров, ни ворот; в нем, вынужденные необходимостью, полагая, что смогут там обрести спасение, собрались некоторые из участников похода числом около трёх тысяч. Они, выставив щиты и привалив ко входам большие жернова, преграждают доступ внутрь и, как того требовала крайность положения, вооружаются для своей защиты. И пока при сильнейшем нападении турок осаждённые отбиваются в надежде обрести спасение, жизнь и свободу, некий вестник со всей поспешностью является к Петру и сообщает об избиении его людей и о прочих из почти уже истреблённого народа, осаждённых в некоем полуразрушенном укреплении и страдающих от недостатка оружия и пищи. Тот, обратившись к господину императору и излив смиренные мольбы, добивается, чтобы посланное туда со всей быстротой войско поспешило освободить остатки его людей от угрожающей им опасности, что и было исполнено. Турки же, услышав о приказе господина императора, немедленно прекратили штурм укрепления и, уводя с собой тех, кого заключили в оковы, унося превосходную добычу вместе с шатрами и палатками, конями, мулами и всякого рода утварью наших, возвратились в Никею. Так жестоковыйный и непокорный народ, не умея внимать лучшим увещеваниям, по своей собственной горячности низринулся в полную погибель и, не зная, как нести ярмо спасительной дисциплины, пожал бесполезные плоды путей своих, преданный мечам врагов.

После же перехода Петра в Вифинию, вскоре, по прошествии небольшого времени, некий священник по имени Годескальк, родом тевтонец, следуя за Петром, воспламенённый желанием такого же похода и обладая даром убеждения, многих во всём Тевтонском королевстве побудил к тому. И собрав спутников числом около пятнадцати тысяч, вступил в пределы Венгрии, без труда получив пропуск. Тогда, хотя по королевскому приказу венгры на хороших условиях предлагали приобретать припасы для его войска, они, злоупотребляя изобилием съестного и предаваясь пьянству, стали наносить местным жителям тяжкие обиды, так что занимались грабежами, насильно отнимали товары, привезённые для продажи, и учиняли избиение народа, пренебрегая законами гостеприимства. Когда об этом стало известно государю королю, он, воспламенённый гневом, приказал созвать всё королевство и для отмщения за столь великие обиды вооружить народ, а также и знатнейших людей края. Ибо чужеземцы во многих местах совершили тяжкие и весьма постыдные и недостойные упоминания преступления, которые король не мог оставить без внимания, иначе бы это стоило ему ненависти подданных и клейма человека малодушного Итак, созвав войско со всего королевства, как на врагов, достойных высшей кары, венгры единодушно и поспешно устремляются на них, дабы за столь великие преступления предать их смерти. Наконец, у места, которое именуется Беллеграва, а место это расположено в центре их королевства, находят они беспорядочную толпу вышеупомянутых безумцев, которые, заранее узнав о приближении короля и осознавая его негодование, и страшась из-за своей ущемлённой совести, схватились за оружие, словно готовые отразить силу силой и постоять за себя. Когда же венгры увидели их, полагающихся на оружие и готовых к сопротивлению, и осознали, что не смогут нанести им поражение без большого урона для своего войска, ибо то были крепкие мужи, привычные к оружию и едва ли желавшие даром отдать свою жизнь, они по своему обыкновению пытаются хитростью совершить то, чего не могут силой. Поэтому, отправив посольство к вышеупомянутому Годескальку и вождям войска, они коварно говорили с ними, ведя такие мирные речи:

«До господина короля дошла серьёзная жалоба на ваше войско, о том, что вы причинили его подвластному народу тяжкие и чрезмерные обиды и воздали дурной платой своим гостеприимным хозяевам, которые вас радушно принимали. Тем не менее, мудрости господина короля в полной мере известно, что не все вы виновны в этих преступлениях, но он достоверно знает, что среди вас есть мужи благоразумные и богобоязненные, которым противно беззаконие прочих, и которые совершали всё это, не желая того и сопротивляясь делам, справедливо вызвавшим гнев господина короля. Поэтому, опасаясь приписать вину немногих всем, дабы не погубить праведного вместе с нечестивым, он решил положить предел своему гневу и ныне пощадить собратьев по христианскому званию. А дабы его негодование вовсе утихло, мы советуем, чтобы вы передали в руки господина короля как ваших виновных людей, так и всё ваше имущество, а также оружие, без всяких условий. Иначе ни единый из вас не сможет избежать смерти, ибо, находясь в сердце его королевства, вы не равны ему силой и не имеете возможности бежать».

Итак, Годескальк и предводители отрядов, которым с самого начала была противна безумная дерзость буйного народа, возложив упование на королевскую милость, в простоте духа принудили народ, всеми силами сопротивлявшийся и готовый биться за жизнь, принять решение о том, чтобы с оружием и всем своим достоянием отдаться во власть господина короля, дабы принести ему удовлетворение за всё, чем его оскорбили. Наконец, весь народ согласился, и, сдав оружие и всё своё имущество, порученное начальникам и управителям короля, в ожидании помилования обрёл смерть. Ибо, напав на народ, ничего не опасавшийся, лишённый помощи оружия и не без основания уповавший на милосердие короля, венгры, не отличая праведного от нечестивого, учинили ужасную резню, так что все то место было осквернено телами убитых и кровью поверженных, и из столь великого множества людей едва ли кто-то остался в живых. Однако некоторые спаслись от общей опасности и по предваряющей милости Господней, избегнув мечей венгров и возвратившись в свои земли, сообщили о разгроме своих и о постигшей их злосчастной участи, сделав более осмотрительными тех, кто собирался выступить впоследствии и был связан необходимостью следовать тем же путём, убеждая, чтобы они, всегда помня о коварстве упомянутого негодного народа, двигались с бо́льшим благоразумием и научились вести торговые дела с большей осторожностью.

Вскоре после этого из пределов западных стран собрались несметные толпы и бесконечные отряды пеших, двигавшиеся вразброд и безрассудно без вождя и предводителя. Были, однако, среди них и некоторые знатные мужи: Томас де Фериа, Кларенбальд де Вандолиоло, Вильгельм Карпентарий, граф Герман и некоторые другие, которым народ, не терпящий никакой дисциплины, не подчинялся ни в чём, но, пренебрегая наставлениями людей мудрых и более благонамеренных, повсюду и без разбора свободно предавался непозволительным делам. Потому и случилось, что, хотя до́лжно было им совершать начатое странствие в страхе Господнем и, памятуя о божественных заповедях, блюдя евангельское учение, странствовать ради Христа, они обратились к безумствам и жестоко избивали ничего подобного не ожидавший и пребывавший в беспечности иудейский народ в городах и укреплениях, через которые лежал их путь, Это в особенности произошло в городах Кёльне и Майнце, где и муж могущественный, знатный и прославленный в той земле, граф Эмихо, присоединился к их сборищу с многочисленной свитой не как благородный, не как судья нравов или обличитель беззаконий, но как соучастник злодеяний и подстрекатель к бесчинствам. Все они, пройдя Франконию и Баварию, после того как достигли пределов Венгрии, прибыв к месту, называемому Мезебург и, полагая, что им позволено войти туда свободно и без затруднений, нашли вход запертым и остановились перед мостом. Место же это было крепостью, хорошо защищённой большими реками, Дунаем и Линтаком, и окружённой глубокими болотами, так что даже большому множеству людей при сопротивлении стерегущих вход нелегко было бы учинить насилие. Говорили, однако, что число пришедших доходило до двухсот тысяч пеших, и примерно трёх тысяч конных. Король же Венгрии повелел воспрепятствовать желающим перейти, опасаясь, как бы они, помня об обидах, что он нанёс легионам Годескалька, не возжелали, будучи впущены, взяться за оружие для отмщения. Ибо недавнее событие и ужас кровавой резни, широко разглашённые повсюду, заставляли короля опасаться за себя. Однако они добились от тех, кто был поставлен охранять упомянутую крепость, и от начальников войск, защищавших ту часть страны, разрешения отправить послов к королю, чтобы смиренно испросить мир и получить свободу перехода, а сами между тем расположились станом по сю сторону болот на пастбищных местах, ожидая исхода дела.

Между тем посланные к королю, не исполнив поручения, по прошествии немногих дней возвратились. Узнав из их рассказа, что они не могут снискать никакой милости у короля, вожди войска предлагают опустошить земли, которыми король владел по сю сторону рек и болота, и предать огню предместья, и действовать враждебно против его владений. Пока они старательно занимались этим, случилось однажды, что семьсот человек из войска вышеупомянутого короля, переправившись скрытно и неожиданно для участников похода на судах, дабы защитить край от причиняемых обид, случайно встретились с ними: и поскольку не могли ни уклониться от них, ни вернуться обратно из-за водной преграды, почти все были перебиты, за исключением немногих, которые, отпустив коней в камышах и болотах, позаботились о своём спасении и смогли сохранить жизнь. Воодушевлённые этой победой, участники похода также планируют сооружение мостов и взятие крепости приступом чтобы, проложив себе путь мечом, с насилием вторгнуться в королевство. Согласно этому замыслу, они поднимают отряды и, приблизившись по наведённым ими мостам к стенам, прикрывшись щитами, с большим рвением готовятся сделать бреши в стене и вторгнуться в город. Благодаря их усердному натиску дело доходит до того, что атакующим вот-вот откроется вход через пробитую во многих местах стену. Жители, находящиеся внутри укрепления, совершенно впадают в отчаяние, вовсе утратив надежду сохранить себе жизнь, как вдруг внезапно те, кто казался победителем, по Божественному произволению объятые страхом, оставляют приступ и, бросив бо́льшую часть своего обоза, обращаются в бегство. И тому была не иная какая причина, как говорят, кроме той, что своими многочисленными грехами они прогневали Господа, последовав нечестию, которое обычно вселяет ужас в тех, кто его совершает. Ибо «бежит нечестивый, когда никто не гонится за ним» (Притч. 28:1). Венгры же, оказавшись в лучшем положении и видя, что вражеские отряды обратились вспять, гонят как победители тех, кого прежде боялись, и сами преследуют тех, кого, будучи за стенами и защищённые болотами, они едва могли сдерживать, теперь не только наводя на них страх, но и предавая смерти. Из участников похода граф Эмихо, бежав с большей частью рассеявшихся толп, вернулся в свою землю. Прочие же знатные мужи, которых мы назвали выше, миновав Каринтию, достигли Италии и, пройдя её, вступили в пределы Апулии: откуда, присоединившись к другим вождям, намеревавшимся совершить тот же путь, но по морю в Диррахий, отправились в Грецию.

Вот такими и подобными движениями был взволнован почти весь Запад, и почти все народы отправлялись толпами по отдельности, и одни выступали в путь под начальством вождей, другие же как будто не возглавлялись никем. Кратчайший же путь, который нашли, как известно, те, что шли через Венгрию, из-за их наглости и чрезмерных беззаконий, причиняемых часто и без всякой причины жителям той страны, был совершенно закрыт для проходивших. Что и привело к тому, что следовавшие в путь впоследствии были более озабочены тем, чтобы снискать себе милость короля Венгрии.