Благолепие богослужения при бедности обстановки

Одну из существенных обязанностей, указуемых духовенству и правилами Церкви, и Верховною Властью¹, является охранение благолепия в богослужении. Но при этом может возникнуть вопрос, возможно ли благолепное богослужение в бедном храме, каких очень много, при убогих облачениях и при крайне малочисленном клире. Не оставляет ли благолепие богослужения исключительной принадлежпости богатых городских храмов, сияющих иконами в золотых окладах, храмов, блистающих в праздничные дни от бесчисленного множества свечей и оглашаемых пением многочисленного клира и благоустроенного хора? Чтобы решить эти вопросы, посмотрим, что нужно разуметь под благолепием вообще и под благолепием богослужения в частности.

Несомненно, что в понятие благолепия (εὐπρέπεια) входит чувственная красота, о которой псалмопевец говорит: «Господи, возлюбих благолепие дому Твоего» (Пс.25:8). Конечно, такая красота в высшей степени приличествует храму, как жилищу Того, Кто облекается славою и великолепием (Пс.103:1). Не менее приличествует она всем прочим предметам, действиям и словам, которые человек посвящает Господу и в которых телесно выражает свое стремление к Нему. Мало того: о Господе сказано, что «красота в деснице Его» (Пс.15:11); Он есть самоисточная Красота; а посему только то истинно прекрасно, что имеет некоторое отношение к Нему, в плодах же человеческого творчества только то, что посвящается Ему, что освещено и согрето религиозно-нравственным чувством. Поэтому, если бы красота подверглась изгнанию из храма, то рано или поздно к этому присоединилось бы изгнание ея из человеческой жизни, из человеческого творчества. Что все художественно-прекрасное имеет связь с религией, и что храм есть колыбель красоты, насколько она принадлежит человеческим созданиям, это всего лучше видно из того, что всякое искусство дает лучшие плоды тогда, когда оно служит религии, и посему лучшая живопись, несомненно, религиозная, лучшая архитектура – церковная, лучшая музыка (пение) – священная.

Но в понятие благолепия входит не одна только чувственная красота. Св. Писание говорит нам также и о великолепии святости. «Род и род восхвалят дела Твоя, – говорит псалмопевец, – великолепие славы святыни Твоея возглаголют» (Пс.144:4–5). Если всякое искусство, как мы выше сказали, приносит лучшие плоды тогда, когда служит религии, то это именно потому, что в этом случае чувственная красота одухотворяется красотой духовной, что в согласном соединении красок, звуков и архитектурных линий сказывается человеческому духу что-то неземное, бесконечно чистое и возвышенное, – словом, святое. Зримая или слышимая красота является тленной оболочкой нетленного и вечного блага, иной неувядаемой красоты, и от этого кажется еще прекраснее, еще сильнее действует на человека. Это нетленное благо, эта неувядаемая красота святости, которая одна только и может возвысить, оживить и одухотворить всякую чувственную красоту, и составляет важнейшую и неотъемлемую стихию истинного благолепия. Без нее красота чувственная превращается в простую красивость, которая только глаза приятно раздражать может, как приятный узор, как изящный наряд. Напротив, благолепие святости может быть и без чувственной красоты. Оно может соединяться с внешним унижением и бесчестием, как это было с Богочеловеком в часы Его страданий. О Нем было сказано у пророка, что Он не имел тогда «ни вида, ни величия, не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему – Он был презрен и умален пред людьми – и мы отвращати от Него лице свое» (Ис.53:2–3). Но можно ли отрицать в страждущем Сыне Божием благолепие святости? Не это ли благолепие действовало на загрубелую душу разбойника, когда последний говорил: «мы – достойная по делам наю восприемлева – Сей же ни единого зла сотвори – помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем» (Лк.23:41–42)? Это благолепие праведности привлекло к Христу сотника, сказавшего: «воистину человек сей праведен бе» (Лк.23:47). При этом мы разумеем, конечно, не такую святость, которая открыта только Божиим очам и сокрыта от очей человеческих, но такую, которая бывает видима людям, выражаясь во внешности, и чрез наблюдение действует на нравственное чувство человека так же, как красота на чувство эстетическое. Так подействовало на разбойника и обратило его ко Христу нравственное величие и высочайшая святость Господа, выражавшияся в Его кротком и незлобивом виде, в Его сетовании о судьбе дщерей иерусалимских и наипаче в Его молитве за врагов (Лк.23:28–31, 34).

Если благолепие состоит не в одной чувственной красоте, как благолепие цветка (упоминаемое ап. Иаковом, Иак.1:11), но и в святости, проявляемой наружностью и делами человека, если даже благолепие святости имеет преимущество пред благолепием красоты и может обходиться без этого последнего, то вопрос о возможности благолепного служения Богу при самой скудной обстановке решается легко и притом – в положительном смысле. Там, где богослужение не может по бедности отличаться благолепием красоты, оно может отличаться благолепием святости. Пусть христиане, согласно пророчеству Исаии, «придут носяще злато, и ливан принесут, и камень честен, и так вознесутся приятная на жертвенник Господа, и дом молитвы Его прославится» (Ис.60:6–7); но где это невозможно, там, при убожестве храма, при скудости и бедности священных облачений, при отсутствии искусства, которое приносило бы плоды свои на жертвенник веры, пусть тем более сияет благолепие святости, свойственной богослужению по самому существу его. Вспомним, что в первые века христианства верующие, вследствие преследований, собирались для богослужения в мрачных пещерах, называемых катакомбами, при свете факелов, тускло светивших в сыром воздухе подземелья, и что в то время богослужение отправлялось крайне просто, – не украшенное никаким искусством, оно украшалось только святостию истины, выражением которой оно служило. И это богослужение, будучи совершаемо при такой скудной обстановке, которая несравнима ни с чем современным, одним только благолепием святости привлекало верующих и умножало чад Церкви.

Но если богослужение Христовой Церкви служит выражением святейшей истины и, следовательно, само по себе всегда свято, то кто-нибудь может подумать, что в этом отношении излишне какое бы то ни было человеческое старание и совершенно безвредно отсутствие в людях усердия. Нет; богослужение бывает благолепно своею святостью только тогда, когда оно совершается должным образом, когда его святость не скрывается в нерадивом и неусердном совершении. Как возвышенно – свято возглашение священника в начале литургии, когда он благословляет или прославляет царство Отца и Сына и Святого Духа! Как бы ни бедно было его облачение, он представляется величественным: кругозор его простирается далеко за пределы низкого и тесного храма и обнимает вечную и вселенскую Церковь Божию; прославляя ее, он в то же время возносит благодарение за милости, получаемые ею от Троичного Бога и составляющия ея славу. Но эти слова, исполненные высокого и святого значения, могут быть произнесены скороговоркой или таким тоном, которым говорят о вещах, нимало не святых; тогда святость их будет сокрыта от слуха и разумения предстоящих – и благолепия святости не получится. Святы прошения ектении великой: христианская любовь обтекает здесь весь мир и посылает молитвенное благожелание и Царю со всем его домом, и последнему труженику, пловцу, путешественнику. Но эти прошения можно произносить так, что они будут заглушаться пением «Господи, помилуй», и до слуха молящихся будет доноситься только их общее окончание: «Господу помолимся»; святость их не будет слышима и видима, не будет благолепия святости.

В виду того, что произношение, чтение и пение должны в возможной степени соответствовать святости читаемого и поемого, Церковь установила некоторые правила чтения, создала и создает определенные напевы; тем не менее усмотрению, умению и усердию священнослужителей предоставляется еще очень много. Возьмем для примера установленные (не чрез какие-либо определения, но чрез всеобщее употребление) правила чтения Апостола и Евангелия. В основании их лежит взгляд, что всякое читаемое в церкви зачало имеет в себе какую-нибудь одну мысль, одно чувство; в последовательном ходе чтения эта мысль постепенно раскрывается, чувство постепенно усиливается. Посему принято читать Апостол и Евангелие голосом, постепенно возвышающимся, и заканчивать чтение громогласно. В этой громогласности разумеется победа веры, победившей мир (1Ин.5:4). Но вместо благолепия святости получается нечто совершенно противоположное, если чтение начинается голосом глухим и неслышным, а оканчивается криком. – Кроме того, всякое чтение (равно как и пение) становится благолепным от вразумительности. Пусть голос читающего (или поющего) не имеет никакой особенной приятности, пусть это будет дрожащий и дребезжащий голос псаломщика-старца; все несовершенство его чтения или пения будет покрыто, искуплено и сглажено святостью и трогательностью читаемого (или поемого), если каждое слово, отчетливо произносимое, будет как бы влагаться в уши и доводиться до ума и сердца слушающих. Помнится нам пение одного старого псаломщика, голос которого дрожал; но псаломщик пел, отчетливо произнося каждое слово, и полуслепой взгляд его благоговейно устремлен был к иконе, как бы к живому лику Господа; он пел: «Преобразился еси на горе, Христе Боже», – «да возсияет и нам грешным свет Твой присносущный», и пение его было лучше и благолепнее, чем пение иного благоустроенного хора, у которого не разберешь, что он поет; самое дрожание его голоса, казалось, происходило не от дряхлости, но от глубоко потрясенной души, от сердца, объятого святыми мыслями и желаниями священного песнотворца.

Как святость читаемого и поемого сообщает богослужению благолепие при условии чтения вразумительного и благоговейного, так святость действий, входящих в состав богослужения, сообщает ему благолепие при условии благоговейной чинности и неторопливости движений священнослужителя. Часто призывая молящихся стоять прямо (прости), стоять добре, стоять со страхом, Церковь показывает, что и во внешнем положении предстоящих должно отражаться святость богослужебных действий. Но еще более это должно быть сказано о внешнем виде, положении и движениях священнослужителей. Вся их внешность должна свидетельствовать, что они совершают дело святое. Тогда и в этом отношении получится благолепие святости, превосходящее красоту дорогих украшений и одежд и заставляющее забывать об ее отсутствии.

С. Кохомский.