Избранные слова

Егда же прият оцет Иисус, рече:

совершишася и преклон главу; предаде дух.

Ин.19:30

Собравшись в сей храм священный, празднуем мы, благословленные Христиане! смерть Страдальца неповинного, который тем для нас любезнее, что он в сём виде нам представляется, не для того, акиб мы ему таким родом смерти умереть желали; но что его смерть есть светлейшее любви его к нам доказательство; что его смерть есть действительное смертности нашей врачевание. Знаю я, что непричастные таинств Христианских могут дивиться, и причитать нам в стыд, что почитаем мы распятого; могут они говорить: Иныя спасе, себе ли не может спасти? аще сын Божий есть, да снидет со Креста (Мф.27:42). Такие стрелы бросают на нас Иудеи: сим поносит нас язычник. Но наше к нему благоговение тем есть непорочнее и святее, что ни стыд ложный, ни наружность обманчивая нашу истину не колеблют; что мы утверждаемся на внутренности, на сокровенной премудрости Божия силы, которая людям невнимательным часто кажется слабой. Дух Божий давно сие предвидел, и чтоб мы на таковое мира мнение не преткнулись, благовременно предострёг. Видите звание ваше, братие, – говорит нам устами Павловыми, – яко буяя мира избра Бог, да премудрые посрамит: и немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая: и худородная мира и уничиженная избра Бог, и несущая, да сущая упразднит, яко да не похвалится всяка плоть пред Богом (1Кор.1:26–29). На сем основании той же Апостол пишет к возлюбленному ученику своему: Не постыдися чадо! страстью Господа нашего Иисуса Христа, ни мной союзником его (2Тим.1:8), не постыдися; ибо преодолеть таковой стыд, которой с нами встречается, когда надобно идти против повреждённых мира мнений, преодолеть сей ложный стыд, есть светлейшая победа.

Но обратим мы очи свои к солнцу правды, заходящему на горизонте крестном, и послушаем, что он при последнем дыхании блаженной жизни своей говорит. Говорит он: Совершишася. Что же сие слово значит, научи нас крестной кафедры ты сам, великий Архиерей, прошедый небеса и входяй во внутренние премудрости Божия завесы: раздери покрывало, которое от нас скрывает святилище истины, и даждь нам видеть сокровенные тайны твоя!

Совершишася.

Понеже в слове сем не изъяснено, что совершилось, для того надлежит исследовать, что такое в совершенство и в окончание приведено; тем паче, что слово сие от великого нашего Учителя при последнем часе сказано; и потому должно оно в себе заключать содержание важное: и мы обыкновенно те слова памятуем и повторяем часто, которые от любимых нами умирающих слышали мы.

Совершишася.

Совершились, во-первых, все Спасителя нашего страдания, какие злость человеческая выдумать, и человек претерпеть может. Первые младенчества дни были началом его жизни, и вместе началом его гонения. Тот, который на небеси уготовлял нам вечные обители, не имел на земле где главу приклонить. Тот, который бессмертной истины пищей насыщал человеческий род, был гладен, и жажден через всё течение лет своих. Тот, которого лицо делает радость ангелам, был оплёван, по ланитам бит и весь окровавлен. Тот, который взял на рамена свои бремя грехов всего мира, был отягощён крестом, и мучительно пригвождён на нём. Подлинно облечён он был в порфиру, но в порфиру поругания, дан был в руки скипетр, но которым сокрушали его главу; возложен был и венец, но венец терновый. Мучение тем несноснее, что соединено с поруганиями! ибо одно терзает тело, другое пронзает дух. Пилат, сколь, впрочем, ни был к милосердию мало преклонён, не мог не быть тронут сим позорищем. И для того вывел его, текущею кровью обагрённого, пред собрание, и сказал: Се человек! Ежели ваше сердце мучением ненасытно, видите, что всё его тело сделалось одной язвой, и ежели вас не умягчает его неповинность, да умягчит общее человечество. Се человек!

В каком виде от Пилата представлен Иисус, в таком его давно предусмотрел Исайя Пророк: Видехом его: и не имяше вида, ниже доброты: но вид его безчестен, умален паче всех сынов человеческих: человек в язве сей, и ведый, то есть, от младенчества привыкший терпети болезнь, яко овча на заколение ведеся, и яко агнец пред стригущим его безгласен, тако не отверзает уст своих: по смирении его суд его взатся (Ис.53:3, 7). Премудрость божественная вознесённая на Крест воображая, или паче терпя все таковые мучения в плоти, несправедливо ли, рассудите, возопила, Совершишася! Егда же прият оцет Иисус, рече: Совершишася: и преклов главу; предаде дух.

Совершились, второе, все дела великого посольства его. Волю небесного Отца открыл, истину всем благовествовал, от заблуждения отвёл, основал славную церковь, состоящую из всех народов сущих под небесем, а наконец всё сие запечатал кровью своей, и через то примирил небо и землю; как то изъясняет божественный Павел: Благоволи Бог тем примирити всяческая с собой, умиротворить Кровию Креста Его, через него, аще земная, аще ли небесная (Кол.1:20). И для того сам Спаситель, отходя к испитию смертной чаши, говорил к Отцу своему: Отче! дело соверших, еже дал еси мне, да сотворю (Ин.17:4). А на Кресте в том же разуме возопил: Совершишася.

Совершилось, третье, чаяние языков. Все народы ожидали себе утешения от Бога, утешения Израилева. Ибо кто страстями, смущаемый, совестью не беспокоится? и кто, преступая богописанный на сердце закон, не убоится Господа Саваофа? Сей страх все народы засвидетельствовали своими жертвами. Ибо к чему б проливать животных кровь, и таковым ужасным зрелищем служить божеству, есть ли б сие не было знаком трепещущей совести, которая смущаясь воображением суда нелицеприятного, думала удовлетворить вечной правде пролитием неповинных животных крови вместо своей, и тем бы себя успокоить? Хотя сие средство само через себя ко оправданию было недействительно; ибо по основаниям Христианским, не возможно крови тельчей и козлей отпущати грехи (Евр.10:4), однако оно доказывало, что весь мир повинным себя признавал пред верховным Законодателем; следовательно доказывало нужду и чаяние утешения Божия.

Сие чаяние на Кресте совершилось. Что мы исполнить не могли, исполнил то вместо нас великий Ходатай наш. Ибо, взяв лицо человека, Божиим гневом поражаемого, принёс себя в жертву, и пролитием своей неповинной крови гнев неба погасил. Обратив на себя всё действие правосудия, оное обезоружил, а оставил для нас едино милосердие. И мы можем теперь с дерзновением веры нашей сказать: Отче небесный! может ли твоя правда в нас поразить что-нибудь, которое не окроплено было дражайшею Сына Твоего кровию? Может ли совесть наша не успокоиться, видя удовлетворение за грехи наша приносимое Тебе через Единородного Твоего? Кто поемлет на избранныя Божия? Бог оправдаяй. Кто осуждает? Христос Иисус за нас есть умерший (Рим.8:33–34). Сего вожделеннейшого для нас действия Спаситель, висящий на Кресте, видя исполнение возопил: Совершишася.

Совершились так же все пророческие предсказания, все ветхого завета жертвы и проображения. Се твой, церковь! Исаак отеческой рукой за нас жертвуемый! се окровавленная Иосифа твоего не риза, но пречистая плоть! се агнец пасхальный в твоё спасение закаляемый, которого верой причащаемся мы! се поражаемый камень, и источающий не воду, но токи крови! се истинная жертва и всесожжение, по принесении которой все прочие жертвы устыдились и скрылись: ибо, все они, по разумению Апостольскому, были только тень грядущих благ, а не самый вид вещей (Евр.10:1). Окончились при том и пророческие предсказания, и тем себя оправдали. Исполнились сии слова Исайины: Предана бысть на смерть душа его и со беззаконными вменися (Ис.53:12). Исполнилось предвещание Моисеево: Узрите живот ваш, висящ пред очесы вашими (Втор.28:66). Исполнилось и оное пророчество Давидово: Даша в снедь мою желчь и в жажду мою напоиша мя оцта (Пс.68:22). И для того Искупитель наш, когда вкусил оцта с желчию смешенного, и при том видел, что всё, о нём сказанное, исполнилось, сим словом заключил: Совершишася.

Окончание получил и сам закон; закон, написанный в сердце нашем правосудной рукой Божиею; ибо кончина закону Христос (Рим.10:4). Вы несте, приветствует нас Апостол, под законом, но под благодатию (Рим.6:14). Не должно думать, акиб сими словами отвергаем был закон Божий, верующий не находит себя под игом закона, который своего преступника поражает проклятием, что над Христианином, признающим немощи своя, и к благодати прибегающим, закон строгости своей исполнить не может.

Совершились же и все Божия определения о спасении верующих и о неверующих осуждении. Ибо как приемлющие сию великую жертву определяются в живот, так отвергающие оную в смерть, по свидетельству Евангелия: Веруяй в он, несть осужден; а не веруяй, уже осужден есть (Ин.3:18). Сии слова с одной стороны наполняют дух наш утешением и радостью: с другой трепетом и ужасом. О! отврати Спасителю! чтоб мы исключаемы были из сей молитвы Твоей: Аз о сих молю, не о всем мире молю (Ин.17:9).

Совершились наконец все дела милосердия и долготерпения Божия. Ибо висеть на Кресте Существу всех тварей святейшему, есть доказательство милосердия и любви Божия к нам, которую ни язык изъяснить, ни мысль понять совершенно не может. И потому справедливо сие Божественного лица страдание от церкви называется, истощание, акиб сказать: Бог столь к нам милосердым себя оказал, что, кажется, истощил себе источник благости своей. И понеже совершилось и его долготерпение. Ибо когда Бог не может показать больше своего милосердия, и если бо кто и сие милосердие пренебрёг, то больше для него долготерпения Божия быть не может, как свидетельствует писание: Волею согрешающим нам по принятии разума истины, к том о грехах не обретается жертва (Евр.10:26); и сие вообразив Спаситель со страдательным духом возопил: Совершишася.

Видим мы теперь, Слушатели, как произнесённое Христом слово понимать нам должно, и какой в нём таинственный разум заключается. Но вот новое затруднение! Затруднение, требующее великого и строгого исследования. Все совершившиеся смертью Спасителевой дела, о которых сказали мы, ещё остаются, некоторым образом, несовершенными, коли в нас не совершились вера и любовь. И для того дражайший Избавитель, желая спасения нашего и совершенного делам своим окончания, требует от нас изъяснения, можем ли мы сказать: Совершишася?

Совершились его страдания. Так перестал ли ты своими пороками уязвлять уязвлённого Христа, и тем в другой раз распинать Сына Божия? или ещё он в тебе страждет, чего не страдал от Иудей? Ибо тягостнее ему грехи Христианские, нежели мучения Иудейские. Несноснее для него преступление завета, в которой ты с ним вступил, нежели то копие, которым было прободено ребро его.

Совершились все дела посольства его. Так совершилось ли в тебе благое изволение последовать гласу небесному? И перестал ли ты противиться Духу Святому, к добродетели тебя возбуждающему? Ибо святая веры истинна остаётся для нас бесплодной, ежели благим сердца изволением оную не объемлем?

Совершилось чаяние всех языков. Так совершилось ли в тебе желание, осиянну быть лучом благодати? Чувствуешь ли в сердце своём утешение? слышишь ли в душе твоей вопль: Прииде Господи Иисусе! Прииди; готово сердце моё, Боже! Готово (Пс.56:8)? Или в некотором глубоком сне погружаешь себя, и нечувствителен к истинной и вечной пользе твоей?

Совершились все Пророков предсказания. Так совершилось ли в тебе познание Христианской истины, и довёл ли ты своё познание до такова совершенства, чтоб сердце твоё можно было назвать книгой Христовой? Или ещё млеком питаешься и младенец в училище Иисусовом? Или ещё сомнения колеблют твою мысль, и корабль твоей веры клонят жий. Никак! но через сие Писание даёт нам знать, что истинно к погружению?

Совершились определения Божия. Так привёл ли ты добродетель свою в такое состояние, чтоб написанну тебе быть в книгах живота? или Херувим с мечом пламенным возбраняет тебе вход во врата райские, и отгоняет тебя от селения праведных?

Совершились дела милосердия и долготерпения Божия. Так содрогаешься ли ты от сего великого милосердия? Боишься ли ты правосудия Божия, но не больше ли надлежит тебе бояться милосердия сего? Ибо, находясь кто под единой правосудия строгостью, если б преступил закон, может быть, представил бы в своё извинение сию самую строгость, которая его поразила унынием; но ты, видя излиянный пред тобой весь источник благости и снисхождения, если б со всем тем нарушил сей завет, завет любви, что тогда можешь принести в своё извинение? И чтобы всё вкратце заключить; совершилось ли в тебе намерение доброе, желание похвальное? приведено ли ко окончанию начатое благое дело? бросил ли ты совсем худую привычку, от которой столько раз тщетно отставал? Восходишь ли на высоту добродетели, и отверзаешь ли себе дверь в незаходимое? Ах! Слушатели, сколь все сии вопросы важны! а при том с каким затруднением должны дать на них свои изъяснения не малая часть Христиан! Однако повествовать надлежит. Христос повелевает, умоляет церковь, польза наша требует.

Что же на сие ответствовать будешь ты, Христианин, ты участник нового завета и призванный в царство благодати? Ежели с помощию Божиею одно из того совершил, другое покаянием исправил: то слыши глас с Креста тебе глаголющий: Днесь будеши со мной в раи (Лк.28:43). Благий рабе и верный, вниди в радость Господа твоего (Мф.25:21). А ежели не исполнил, и непрестанным во зле пребыванием ожесточил ты сердце своё; горе тебе! Преступник ты завета: крови Господней презритель: смерти его суетный проповедник, и осужденный испить чашу нескончаемый горести.

Но чтоб всею своей тяжестью не поразили нас такие слова, истинным покаянием да облобызаем раны Спасителевы, и слезами своими да засвидетельствуем, что мы винны в немощи, что мы во грехе неожесточенны, и возопием к нему: Спасителю Христе! Твои заслуги суть дражае, нежели чтоб мы за них возблагодарить Тебе могли. Смерть Твоя сколь сильна была в приведении нас в веру Твою, во вечный с Тобой завет: таяж да споспешествует нам, веру сию, сей завет до конца непорочно соблюсти; чтоб мы, достигши последнего часа нашей жизни, достигши же и до возможного нам степени добродетели, могли с Тобой сказать: Совершишася. Аминь.

Сказано в присутствии Ея Императорского Величества

в придворной церкви в Москве

1767 года, Апреля 6 дня

Мы проповедуем Христа распята: иудеем убо соблазн, еллином же безумие.

1Кор.1:23

Предлежащая пред очами нашими сия мёртвая плоть, не знаю, слов ли источником есть или молчания. Ибо, рассуждая столь странное и от века не слыханное позорище, чтоб видеть Сына Божия, висящего на Кресте; а притом помрачаемо солнце и все естества законы изменяемы, надобно бы с самым сильным чувствием сердечной горести, молчанием запечатать нам уста свои, и только бить в перси со оными у Луки поминаемыми, которые своими глазами видели позор сей. Но с другой стороны сего небесного Учителя верный ученик и избранный сосуд и сам проповедует, и нам велит велегласно проповедовать распятого Христа; да и сего не сидящего одесную отца во светлостях святых, не окружаемого чины Ангельскими, но висящего на Кресте, точащего из рёбер своих кровь и отягощаемого руганиями; и сего распята (Лк.93:48).

Но о несчастливых нас проповедников! Сия, которую мы более всего проповедовать должны, спасительная мира смерть, Иудеям есть соблазн: сия во искуплении нашем сокровенная Божия премудрость, Еллинам кажется безумие: сей претвёрдый веры камень другим есть претыкание: сей пресветлый истины свет иным есть ослепление.

Но пускай соблазняется Иудей; пускай смеётся язычник. Нам смерть Иисусова есть первая похвала, и мы паче Египетских сокровищ почитаем поношение Христово. Но ко утверждению благочестивый нашей веры кратко рассмотрим, что Иудеев и Еллинов столь много смущает? А ты Сыне и Слове Божий простёртыми Твоими на Кресте руками наше намерение благослови!

Когда воображаем порядок предвечных Божиих советов и рассуждаем слабость человеческого ума: тогда ясно усматриваем, что яко же отстоит небо от земли, тако отстоит, путь Божий от путей наших, и помышления человеческие от мыслей его (Ис.33:9). Вот Иудеи от смерти Христовой соблазняются, и которого в пророчествах своих почитали; того умирающего за них презирают: а то потому, что больше хотят верить своим страстным рассуждениям, нежели покорить себя глубине премудрости Божия. Но мы, благословенные Христиане! в смерти сей находим тайные судеб Божиих пути, и очами веры усматриваем в ней Божественную силу от высокоумных скрытую, а младенцам открываемую.

Иудеи воображали себе, что ожидаемый ими Христос будет сильный и храбрый, да храбростью телесной, какую, например, имел Сампсон, или Македонский Александр. И как они тогда находились под владением Римским: то ласкали себя, что Мессия воинской рукой избавит их от сего тяжкого ига, и сделает их в свете так славными, какие были Македоняне, а после Римляне. Но как сего в том, который не имел где главы приклонить (Лк.9:58), нимало не усматривали, то соблазнялись. Вот плотское рассуждение! Они, видно, за ничто поставляли духовную силу и славу, которая состоит не в пролитии крове, не во взятии городов, не в опустошении земель, но в перемене внутреннего человека, чтоб победить страсти, потоптать плотские склонности, и не радоваться тогда, когда духи нам повинуются, но, когда имена наша написана суть на небесах (Лк.10:20).

Но мы сего, не имеющего где главы приклонити, исповедуем, что он носит всяческая глаголом силы своея (Евр.1:3). Мы сего мужа болезней и сего уязвлённого признаём за славы Господа, и бесчестием его превозносимся: язвою бо его мы все исцелехом (Ис.53:5). Знаем мы, что его мышца с силой, крепка рука его и вознесенна десница его (Пс.88:14); но благоволил он смирить себя, и сим таинственным истощанием избавить нас не от ига Римского, но от ига греха, от ига гнева Божия, и сделать нас славными в царствии своём, сделать сынами воскресения.

Иудеи думали, что Мессия будет богат, каков был Соломон, и удивит весь свет флотами и своими огромными зданиями. Плотские глаза ищут наружности, которая обыкновенно их поражает. Но мы в сей нищете находим сокровенное благодати богатство и с Павлом вопием: что Господь наш обнища богат сый, да мы нищетой его обогатимся (Кор.8:9). Мы лобызаем его пелены, почитаем вертеп, превозносим ясли и бесчестием Креста хвалимся. Ибо в видимых сих снисхождения Спасителева знаках усматриваем невидимую красоту.

Иудеи знамения просят, то есть, желают, чтобы Иисус Христос удивительнейшими чудесами доказал им Божество своё. О, окаянный Иудей! не видел ли ты столько чудес, сколько надобно для уверения жесточайшей души? не видел ли ты больных, одним словом исцеляемых, выгоняемых бесов, прозирающих слепых и восстающих мёртвых? Не слышал ли ты, что велегласно другие вопили: николиже явися тако во Израили (Мф.9:33). Однако со всем тем Иудеи знамения просят; а ожесточения своего не отлагают, и все божественные Христовы чудеса неприязненной силе приписывают.

Но мы, верующие, находим в Евангелии неисчислимые знамения, которые внутренне нас уверяют о божественном Иисуса Христа посольстве. А притом видим, что время пришествия Мессиина исполнилось, скипетр или власть владения от Иуды отнята, седьмицы Данииловы окончались, проображения совершились, и все древнейшие пророчества сбылись; а сверх того языки призваны к Богу, и все народы участники стали благословения Авраамова. Могут ли быть сильнейшие сих уверения благодати Евангельские?

Иудеи защищают закон, и через него ищут оправдаться пред Богом; а не рассуждают несчастливые притом, что ежели человек хочет через закон пред судом Божиим стать праведным, надобно, чтоб он ни в малом закона преступлении обличен не мог. Но кто из человек такой святостью может похвалиться, а не паче с Давидом говорит: не вниди, Господи, в суде с рабом Твоим; яко не оправдится пред Тобой всяк живый (Пс.142:2)? Если бы Иудеи хотели вникнуть в высокую Христианскую Богословию: то узнали бы, что закон пестун нам бысть ко Христу (Гал.3:24), то есть, показывает токмо наши раны, а для исцеления отсылает к милосердию Избавителя.

Но мы держимся благодати, и с Павлом восклицаем: яко благодать и человеколюбие явися Спаса нашего Бога, не от дел праведных, ихже сотворихом мы; но по своей его милости спасе нас (Тит.3:4). Не отвергаем закон, но опять же не подвергаем закону благодать. Не отвергаем закон; понеже благодать подаёт силы исполнять его: не подвергаем же закону благодать; ибо от дел закона не оправдится перед Богом всяка плоть (Рим.3:20).

Иудеи защищают свои кровавые жертвы, храм и алтари; хотя и храм их разорён, и алтарь опровержен, и жертвы сами собой перестали. Да и возможно ли крови козлей или тельчей очистить грехи и приношением бессловесных животных умилостивить Божество? (Евр.10:4). Почему необходимо надобно было Иудеям подумать, что была некая сокровеннейшая причина, для которой установил Бог приношение жертв.

Но что они оставили без испытания, то Евангелие нам открыло. Мы проповедуем жертву Единородного Сына Божия на Алтаре крестном за нас Богу принесённую, в которой сделалось чудное милосердия и правосудия Божия растворение. Возможно ли, чтоб Ты, небесный Отец! на жертву сию не умилился? чтоб сия пречистая Агнца Божия кровь не очистила наши грехи, и чтоб риза плоти его не была нам вместо покрывала от Твоего праведного гнева? ибо, по учению Павлову, Христос пришед, Архиерей грядущих благ, не с кровию козлею ниже тельчею, но своей кровию вниде единой во святая, вечное искупление обретый (Евр.9:11–12).

Вот видим мы причины, для которых Иисус Христос Иудеям есть соблазн. Но посмотрим ещё, для чего сия Божия премудрость Еллинам, то есть Язычникам, кажется безумие.

Еллины премудрости ищут (Кор.1:22). Они хотят, чтоб высокие спасения нашего тайны утверждены были на основаниях мирские философии, следовательно хотят покорить Божию премудрость своим слабым, но пышным рассуждениям. Не приятно им слышать о вере, о правосудии Божии, о спасении, а паче о Кресте. По их рассуждению, нечто несносное для вольных и на все отважных человеческих мыслей, спасение не употребительная вещь, Христос не слыханное имя, Апостол не знатной человек, проповедь его проста и с витийственными правилами несходна, вся поступка не благородна, то есть, мирской политике противна. С презрением всё сие они отвергали, и слышать о том не хотели. А искали тонкостей Аристотелевых, Демосфеновых высокоречий, Архимедовых умствований; и жадно хотели слышать рассуждения о концах, о движениях, о родах, о видах, о качествах, о количествах, о существе, о случайностях и о прочем, чем языческая философия надумалась. И в сих мелкостях столь суетный запутался язычник: что только не искал способа умилостивить праведное божество, но и во внутренность души своей мало когда заглядывал. Но о бедный язычник! ты ли, оставив большее, за сенью гонишься, и других за худое осуждая, сам избежишь ли суда Божия?

Но мы, смиренные Христиане, со священным Павлом удивляемся и сознаём, яко буяя мира избра Бог, да премудрые посрамит, и немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая; и худородная мира и уничиженная избра Бог и не сущая, да сущая упразднит, яко да не похвалится всяка плоть пред Богом. Слово же наше и проповедь наша состоит не в спорливых человеческие мудрости словах, но по явлении духа и силы; да вера наша не в мудрости человеческой, но в силе Божией будет (1Кор.1:27). Не могу я изъяснить Евангельский истины превосходство лучше, как сими великого Апостола словами.

Еллины всё испытывать предпринимали, и самые тайные советов Божиих стези исследовать покушались. И для того послышав Павла о воскресении проповедующего смеялись, и чтоб Бог в воспринятой плоти за нас умирал, не верили.

Но мы пленяем ум свой в послушание веры, яко не испытанны суды Божии и не исследованны пути его (Рим.2:33). Не так, чтоб мы без всякого основания не знали, чему верили: но слово Божие подаёт в сердца наша твёрдое Святого Духа свидетельство, ему же внимаем яко светильнику, сияющему в тёмном месте.

Еллины не хотели, чтоб в принятой ими вере какая-нибудь была перемена: и для того философы учили, чтоб веру содержать так, как содержит простой народ, и в признанной совестью истине не открываться. В рассуждении сего в Сенате Римском определено было, чтоб никого вновь за Бога не признавать, кого высокий Сенат Римский в этом достоинстве не подтвердит. А как Иисус Христос без их высокого подтверждения за Бога признаваем был; да ещё за Бога, пред которым все прочие боги были только идолы и ничто: то до самой внутренности сим прободались, и такое учение ненавидели, гнали и называли безумным. Ибо как Римляне думали о себе, что они превосходнее всех во вселенной людей; так думали и о богах своих, что они превосходнее всех богов: и как победили Иудеев, то думали, что вместе и полонили и Иудейского Бога, и рассуждали, что ежели царствовать Иудейскому Богу, то надобно опровергнуть основание Империи, и возненавидеть победы и силу Римского народа.

Но мы не только покоряемся зовущему Богу: но и усердным духом благодарим ему, что он благоволил нас призвать из тьмы в чудный свой свет. Признаём мы свои недостатки, и в истине лицемерить не хотим.

Еллины страшились тесного Аристианской жизни пути. Евангелие объявляло, что все люди пред Богом винны и страстями мертвы, и учило, что во время гонения за истину (а истина мало когда бывает без гонения), вместо тех утех, забав, увеселений, вместо всех прибытков надобно приниматься за Крест, суровую жизнь, предуготовить себя на поношения и гонения. О, боги бессмертные! кричали язычники: о гремящий Юпитер, и весёлый Бахус, и ты забавная Венера! возможно ли, чтоб мы вас оставили, и приняли учение, которое столь нас окаевает, и столь жестокую проповедует жизнь? нет: сие противно нашему рассуждению и нашим склонностям; а наипаче, что-то будет по смерти, нам неизвестно. Так суетные кричали язычники.

Но истинные Христиане вопиют: мы есмы яко овцы заколения: всем попрание доселе. Вся побеждаем ради возлюбившего ны. Многими бо скорбьми подобает нам внити в царство небесное (Рим.8:36–37; Деян.14:22).

И так видели мы причины соблазна Иудейского и смеха Языческого. Видели, как Иудеи о камень веры разбились, и как Язычники осуетились помышлениями своими и омрачось неразумное их сердце. А мы со благоговением взирая в высокое смерти Христовой таинство, с Павлом вопием: о глубина богатства и премудрости и разума Божия (Рим.2:33)! Слово крестное погибающим, ибо юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть (1Кор.1:18). Мы почитаем Твои, Христе! страсти; лобызаем Твои раны; поклоняемся благоутробию Твоему. Хотя Иудей и Тебе и соблазняется; но ты мне Бог, и не стыжусь: хотя Еллин и смеётся, но я не срамляюсь: Крестом Твоим хвалюсь. Смерть бо Твоя живот мне. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского Величества

в придворной церкви

1764 года, месяца Апреля 9 дня

Аз на сие родихся, и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину.

Ин.18:37

Слыша сии слова, который произносит самая истина, должен мир несказанно возрадоваться, предуготовить сердце своё к принятию столь неоценённого сокровища, и благодарить неизреченному Божию милосердию, яко не по беззакониям нашим сотворил есть нам, ниже по грехом нашим воздал есть нам (Пс.102:10). Но о, нечаянного и ужасного случая! Как только родилась истина, тогда же Ирод смутился и весь Иерусалим с ним (Мф.2:3). Пришла в мир истина; и мир её не познал. Вознесла любезный свой глас истина; и все начали, затыкая уши, говорить: что сей тако глаголет хулы (Мк.2:7). И для того жалуется истинна: Господи! кто верова слухи нашему, и мышца Господня кому открылась? (Ис.33:1). Почему и не знаю я, чему здесь больше удивляться надобно? Божиему ли крайнему снисхождению, или человеческому несказанному ослеплению? истине ли, гонимой даже до смерти, или человеку, гонящему даже до потери последнего чувствия? Ах мир неблагодарный! И так ли ты принимаешь истину? Вместо того, чтоб скрыть её во внутренности души своей, скрываешь ты её в темноте подземного гроба. Напрасно же ты и приходила в мир, любезная истина! Сидеть было тебе при молниелучном славы несозданные престоле: а сойти было в мир Божиему нелицеприятному правосудию, и обличить его всей строгостью во ослеплении и жестокосердии. Но ей, Отче! Яко тако бысть благоволение пред тобой. (Лк.10:21). Большее есть милосердие Твоё, нежели злоба наша. Выше есть премудрость Твоя, нежели сколько слабая мысль наша понять может.

Сошла с небес истина, и сотканную от премудрости Божия плоть на себя надев мир сей посетить благоволила. Посмотрим же, как мир истину принял и понимает? А ты сошедшая с небес и умолкшая на Кресте истина, оживи теперь в устах наших, да видит мир, что глас пролитые крове Твоя не умолкает никогда!

Аз на сие родихся, и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину.

Когда надобно миру засвидетельствовать истину, следует, что мир или не знал истины, или отвергал истину, или содержал истину в неправде, то есть, лицемерил. Сам ныне нами проповедуемый истинны страдалец говорит, что он имеет дух, который обличит мир о грехе и о правде, и о суде (Ин.16:8). Сей мира грех был крайнее мира развращение.

Подлинно человек создан по образу Божию и по подобию; но напоследок в сей по образу Божию созданной твари не можно было усмотреть ни следов образа Божия, но некоторый страшный мрак, которым покрывшись блудила по стезям непроходимым. Истинное богопочтение было опровергаемо или безбожием, или многобожием, или суеверием, или лицемерием. Порок преодолевал добродетель: приятное предпочитаемо было полезному, а полезное нужному: прибыток ругался честности, и наружная красота за ничто ставила внутреннюю доброту. Искренность от ласкательства была уничтожаема; и безрассудная смелость имела верх пред истинным великодушием. О настоящей пользе было нерадение; а о том, что кидалось в глаза, излишние заботы: в судах присутствовала несправедливость; а дружеские обхождения опорочены были хитростями: в приобретении собственной чести и славы доходили до свирепостей бесчеловечных; а общее блаженство почитал всяк для себя ненадобным. Кратко: всем управляли чувства; а разум был опровержен и совесть насильствована. Сие рода человеческого развращение причиной было, что преславные империи, цветущие республики и знаменитые правительства разорились и погибли. Сколько ни было издаваемо законов, сколько ни было употреблено строгостей, но не могли удержать нагло текущий поток беззаконий: и скорее сами законы через злость человеческую истребились, нежели чтоб она через законы истребиться могла.

Рассуждение сие тем есть меньше сомнительно, что оно повседневным опытом доказывается. А если бы кто совсем тем сего не усматривал, то сие было бы новым доказательством развращения человеческого, который со всеми своими недостатками думает, что он совершенен.

Оставим мы теперь изыскивать, откуда сие повреждение своё взяло начало: а только непосредственно отсюда заключим первое, что Бог, яко преблагий, всего сего причиной быть не может. Второе, что он же яко премилосердый в этом заблуждении нас оставить не хочет. Ко отвращению сего, кажется, даровал он самый свет разума и здравую философию: но разума свет, как видели мы, был потемней, и философия непристойнейшими мнениями была опорочена. А хотя и промелькал в некоторых светлого разума луч; но он не доволен был преодолеть оную тьму, которая покрывала всю вселенную. Были подлинно от начала мира боговдохновенные мужи, были пророки, были и в самом язычестве просвещённые люди: но сии капли животные воды пожирала бездна пороков. Почему самая рода человеческого бедность, казалось, вопияла к Богу, чтоб он сам тую тварь, которую создал, как она была ничто, помиловал, как она же пред ним по добродетели стала ничто.

Дошёл вопль до небес, подвиглась милосердная Божия утроба, и посредством бесконечной премудрости самая предвечная истина сходит на землю, приняв на себя покрывало человеческого естества, дабы пред самыми нашими чувствами путь спасения представить. Сын Божий Августейшую сию, чтоб быть избавителем человеческого рода, на себя приемлет должность. Мир никогда не может видеть великолепнейшего и милосерднейшего Божия действия, как есть сие Сына Божия на землю посольство.

Сей истинный Проповедник, который пришёл в мир, чтоб засвидетельствовать истину, открыл на земли свою небесную философию и чистейшее учение, какова род человеческий никогда ни от кого слышать не мог. Показал, в чём состоит истинное человеческое блаженство, и оное поставил в нищете духовной, в слезах и смирении, в кротости и милости, в гонении и поношении, что совсем было противно мудрствованиям мира сего. Изъяснил понятие о добродетели и пороке, и их подлинности повелел искать не в наружных делах, но в самых намерениях и мыслях внутренних: протолковал, какая противность между Богом и миром, между истиной и лжой, между добром и злом: опроверг богомерзкие суеверия и лицемерия: обличил человеческий род в жестокосердии, и в безместнейших заблуждениях, уверил о несказанных будущей жизни благих: и объявил, что он есть посланный для избавления мира Спаситель. Кто бы мог подумать, что сие столь высокое и непорочное учение мир презрел и отверг? однако совсем тем небесный посланник и великого совета Ангел по своя прииде и свои его не прията (Ин.1:11).

Иудеи, коих предкам и потомству не однократно обещан Мессия избавитель мира, его пришедшего не познали, не приняли, отвергли, почли за льстеца и гнали даже до смерти. Напоследок просьбами своими, оклеветаниями и угрозами склонили Понтийского Пилата, чтоб он неповинного Иисуса осудил на бесчестнейшую крестную смерть. Ходатай Бога и человеков, призвав в свидетеля небо и землю, по принесении небесному Отцу самых горячих молитв, которыми вручал ему верующих, по претерпении всяких ругательств, и по излиянии всей крови вознесён на Крест и пригвождён на нём. Вот видим первого за истину мученика! видим и ужасаемся. Ибо самой истине заграждены уста, и умолкла та, которая есть веселие Ангелов. Ужаснись небо и вострепещи земля! благовременно ты солнце померкаешь, и ты луна прелагаешься в кровь. Да и Ты, Отче небесный, оставил истину без защиты! она к тебе с Креста вопиет: Боже мой, Боже мой, вскую мя еси оставил (Мф.27:46)? Но судьбы твоя, Господи, бездна многа. Осужденная истинна сколь много осуждает нас, столь больше прославляет милосердие Твоё.

Видим мы теперь, Слушатели, окончание происшествия, как истинна принята от Иудейского рода, от возлюбленного Израиля, от первородного Сына. Мы не можем их осудить, чтоб вместе не осудить и самих себя. Их печальному примеру подражает мир. Как там Иуда истину продал, Архиереи её предали, народ кричал: распни, распни (Лк.23:21); воины, ругаясь, сплетали ей терновый венец; Пилат самый разбой предпочёл ей. Так, а не иначе и везде истину принимают. Из алтаря выгоняет её неблагочиние и скверный священников прибыток; а из храма – бесстрашие христиан и холодная молитва: до великих домов не допускает её ласкательство; а впущенную презирает гордость, или пренебрегает невежество: до судебных мест не даёт ей приступу мздоимство; от купеческих лавок отгоняет обман: а простые дома́ давно уже заняты ссорами, грабительством и пьянством. Нет нигде истине места: или и есть, но в темницах, в изгнаниях, на крестах, во гробе. Когда таким образом мир гонит истину, не до́лжно думать, что он гонит только пустое имя; нет: гонит он Бога, который есть самая истина; он паки распинает Христа, главнейшего истины проповедника. И потому надобно опасаться грешной душе, что, празднуя она теперь смерть Христову, не есть ли причиной сама смерти сея?

Но понеже мир своего нрава и доселе не переменил: всегда одинаков, или может и хуже становится; так, кажется, напрасно в мир приходила истина. О! да не будет сие. Кровь пролитой истины во многих душах изобильный произрастила плод. Свидетельствует то сама себе истина: аминь, аминь глаголю вам: аще зерно пшенично, пав на землю, не умрёт, то едино пребывает: аще же умрёт, мног плод сотворит (Ин.12:24). От сего благословенного семени, сколько возросло благочестивых Царей, сколько просвещённых Пастырей, сколько добродетельных мужей, сколько воздержных праведников, сколько мужественных истинны поборников! Но и ныне сила пришедшей на землю истины во многих действует благочестивых душах. Оставим мы дальние примеры. Ваше благочестивое собрание тому свидетель. Это действие истины, что вы с усердием притекли в сей священный храм; вы празднуете смерть неповинности; вы оплакиваете человеческую слепоту, признаёте свою бедность, проповедуете Божие милосердие. А наипаче Ты, всеавгустейшая Матерь наша! подражая блаженной Иисусовой Матери, мыслью своей возносишься к распятой истине; Ты не оценённой непорочного Агнца кровью обагряешь благочестивую душу Свою: а через то причастницей бываешь страданий Аристовых, и подаёшь нам действительный к благочестию пример.

Но в самое сие время, как вы, благочестивые Слушатели, в столь Богоугодном упражняетесь деле, другие заботятся о мирских днях, чтоб в оные воскресить страсти свои: а иные, чего без воздыхания нельзя сказать, ругаются сему веры таинству, и всю христианства истину смешной представить стараются. Не знаю, копие ли проходящее до сердца было болезненнее Христу, или такие ложных Христиан мысли? желчь ли, которой напояли Христа, горче была ему, или такие беззаконные слова? (Ин.19:26) Стоит при Кресте возлюбленный Иоанн; стоит же и болезненная Мать. Умирающий Спаситель, указывая на ученика, сказал Матери; сё сын твой! указывая на Мать, сказал ученику: се мати твоя. Блаженная сия Матерь была образом церкви, которая от умирающей главы своей принимала последний завет: а возлюбленный ученик представлял тебя, христианин! что ты должен повиноваться спасительным церкви советам. Как Иоанну, так и тебе, истинна указывая на церковь с Креста вопиет: се мати твоя. Её недра да будут тебе, христианин! упокоением, её животворный сосцы питанием, её лице утешением, её глас наставлением.

Но опять, при этом о гонении истинны рассуждении, может скажет кто: Как не знать истины? Она сама через себя светла. Как гнать истину? Она властью своей всякого поразить должна. Но смотри хитрость мира. Он это знает: но как страсть сильнее в нём действует, нежели признание совести, то ищет он для сего наружных видов. Посмотрим, как воплощённая истина осуждается. Архиереи её предают, акибы ревнуя по законе; народ тож: Пилат, акибы наблюдая покой общества. Ежели со стороны посмотреть, кажется, все святые, все праведные. Но, о! мир лукавый! ежели усматриваешь истину, почто её гонишь? Ежели хочешь гнать, почто прикрывательств ищешь? Мир своего нрава не переменяет. И ныне, когда кто хочет кого свести, выдумывает какие-нибудь прикрывательства. И так благочестивый пропадает под видом суевера, справедливый под видом упорного, разумный под видом высокоума, смиренный под видом лукавого, искренносердечный презирается под видом глупого. Но кто может исчислить все хитростей человеческих виды? Праведно Евангельское слово: сынове века сего мудрейший суть паче сынов века оного (Лк.16:8). То есть, доброй человек не может столько выдумать способов к достижению до справедливого благополучия, сколько хитрый человек к исполнению своих несоветных намерений. Однако и из самых сих мира хитростей усматриваю я, сколь глубоко напечатал Творец истину на сердце всякого, что почти не может человек гнать истину, разве против совести.

Но перестаньте уже истину гнать, вы лицемеры, вы веры презрители, ласкатели и грабители. Вы уже истину вогнали во гроб. Посмотрите на плоть сию, как она вся уязвлена, вся растерзана, вся сделалась одной язвой. Вы, ласкатели, сии сладчайшие уста заградили. Вы, клеветники, его уши растерзали. Вы, грабители, последнюю ризу на нём изодрали. Вы, лицемеры, копием прободили сердце его. Вы, презрители веры, источили из него всю кровь. Не слышите ли, что сей Муж болезней к вам говорит? я вознесён на Крест, чтоб вас падших поднять. Я распростёр руки, чтоб вас рассеянных несогласиями собрать воедино. Я жажду: жажду спасения вашего. Я вас призываю искренно. Свидетельствует сие сердце копием открытое. Кровь моя да омоет скверны ваши: жертва моя да очистит беззакония ваши. А ежели совсем тем до конца будете нераскаянны, не думайте, чтоб я остался всегда в этом истощения моего виде? Нет: будет время, когда сия кровь воскипит гневом: сей Крест будет на обличение; сии раны на посрамление. Слова сии милосердого избавителя слыша ты, грешная душа! вострепещи.

А вы, которых гонит мир истины ради, вы лишённые всей человеческие помощи, примером сим утешайтесь. Вы проливаете слёзы: а глава ваша – кровь. Вы терпите скудость: а он висит совсем наг на Кресте. Вы в гонении, а он во гробе. Помыслите убо таковое пострадавшего от грешников на себе прекословие, да не стужаете, душами своими ослабляемы (Евр.12:3). Подумайте, печалиться ли вам больше надобно, что страждете, или радоваться, что сообразуетесь столь великому страдальцу? плакать ли вам гонимым от людей, или играть утешаемым от небесного Отца? Божественный Подвижник ваш, как на Кресте о грешных молился, чтоб оставлены им были грехи; так всякому из вас говорит: днесь со мной будеши в раи (Лк.23:43). А страданий его подражатель Павел и подтверждает то: аще, говорит, с ним страждем, с ним и прославимся (Рим.8:17).

Спасителю Христе! Ты на Кресте о одних молился; а других утешал. Что ж, радость наша, скажешь нам! Скажи и нам милосердие: Мир оставляю вам, мир мой даю вам (Ин.14:27). Аминь.

Сказывано в присутствии Её Императорского Величества

в придворной церкви 1765 года, Апреля 1 дня

Течёт время непрестанно, яко приснотекущая вода, и после упадает в бездну вечности, и в ней скрывается. Но, по мнению почти общему, паки вода, из моря через разные проходы земные протекая, открывается на поверхности земли источниками, и паки составляет реки, и своё течение в море совершает. Так пишет славный испытатель природы Соломон: Вси потоцы идут в море, и море несть насыщаемо: на место, аможе потоки идут, тамо они возвращаются ити (Еккл.1:7).

Любопытный при этом приметил, что хотя сладкая вода, впав в море, становится солёной, ко вкусу неприятной и к питию неспособной; но она же, протёкши через разные каменистые и песчаные места, паки от своей солёности очищается и является на поверхности уже сладкой, к питию нам и животным способной и приятной.

Не усматриваем ли мы в этом образ жизни нашей? Истекает она из Божественных рук Создателя сладкой, ибо всяк дар совершен исходит свыше (Иак.1:17); но как впадёт в сие житейское море и смешается с мутной и солёной его водой, то становится нечистой, солёной и отвратительной.

Мы приемлем, что вера нам принимать повелевает, яко в беззакониях зачинаемся, и рождаемся в грехах (Пс.50:7). Посему бы и должно заключить, что нечист есть и самый источник жизни нашей. А отчего это, я теперь не объясняю: поскольку всем христианам есть то не безызвестно. Но тотчас премудрая благость Божия изготовила нам действительный образ возрождения или крещения. Мы через оный очищаемся, выходим из купели чисты и непорочны, и втекаем уже в сие житейское море, от всякой греховной мутности и горести очищены, как точно то утверждает Божественный Павел: И вы сими убо нецыи бысте, то есть, и вы всеми, выше от него исчисленными, пороками были осквернены: но омыстеся, но освятитеся, но оправдистеся именем Господа нашего Иисуса Христа, и Духом Бога нашего (1Кор.6:11). Итак, став отрождены Духом Божиим, мы выходим в мир сей чисты и непорочны. Но тотчас сей чистый источник впадает в житейское море, исполненное солёности и горести: трудно, чтобы, при этом, чистый оный источник не заразился разного рода солёностью и горестью житейского моря. Под солёностью и горестью я разумею различные пороки, со всех сторон готовые напасть на бедного человека. Во-первых, сретит его воспитание. Оно, быв пренебрежено или худым примером родителей и домашних, руководимо, или развратным, а паче иноплеменникам поручено, – не может быть так чисто, чтобы не впечатлели в него худых мыслей, – чтобы не приклонили его склонностей на вредную сторону, не расположили бы его к удобному принятию всяких сретающихся мирских прелестей.

Что же потом? Вступает он в самое житейское море, то есть, во всегдашнее и близкое с людьми всякого рода обращение. Известно, что, по Писанию, весь мир во зле лежит (1Ин.5:19). Да и по общему мнению и опыту, больше худых людей, нежели добрых; много не только худых, кои сами собой развратны, но и таких, кои хотя и не развращены, однако, следуют правилам мирским, взирая на множество примеров других людей. Они взирают на них, последуют им не только, чтобы не почесться, как бы отличными и общего поведения отвращающимися, но чтобы через то не потерять и своих мирских выгод. Трудно, весьма трудно, чтобы таковыми примерами и правилами не быть увлечену.

Прибавьте к сему, что свидетельствует слово Божие, яко всяк помышляет в сердце своём прилежно на злая во вся дни (Быт.8:21), – что всяк, от природы повреждённый, более склонен ко злу, нежели к добру. Вот, уже всё готово! хворост иссушен, и к возжжению расположен: подложи только искру, – всё тотчас возгорится и произведёт пожар великий. Весьма удобно зараза мирская пристанет: весьма удобно всякому от неё развратиться. Житейское море всё исполнит своей солёностью и горестью; чистый источник, освящённый Богом, потеряет всю свою приятность и сладость, а наводнит всё потоком беззаконий.

Сильны ли против сего стремления устоять добрая совесть, правила Божии, примеры честных и добродетельных людей? Весьма не сильны: добрая совесть страстями и пороками скоро будет заглушена; правила Божии или мало сведомы, или не так поражают, как то, что всегда – в глазах, и чувства более пленяют; а примеры добрые редки и гораздо меньше, нежели худые. Добрые примеры подобны малым потокам, а худые – морю, которое скоро всё поглощает. Пишут, что святой Антоний видел весь мир, испутанный сетями диавольскими, и, видев сие, в горести духа возопил: «О, Боже! кто же может избежать сетей сих?»

Какое же при этом Божие благое намерение? То ли, говорю, чтобы Его воля была, дабы мы сей греховной заразе были подвержены, и чтобы навсегда оставались в ней? Положив Божие премудрое и отеческое о нас промышление, никак сего допустить не возможно. Хотя бы, по безумию своему, мы просили у Него, вместо хлеба, камня; но не даст Он, яко отец, нам камень, а хлеб. Хотя бы просили мы у Него, вместо рыбы, змию; но не даст Он нам змию, а рыбу.

Вспомните вы на сей час, что жизнь сия не для того от Него для нас устроена, чтобы только мы жили и, кроме земли, ни о чём бы более не думали, и в одном сем страдательном плавании по житейскому морю окончили бы живот свой. Сие было бы дать нам не хлеб, но камень; сие было бы дать нам не рыбу, но змию. Не такова к нам благость Божия, не таково Его о нас промышление. Его святая и благодетельная воля есть, чтобы мы жизнь сию почитали подвигом, на краткое время для нас назначенным, – и чтобы усильным упражнением в этом подвиге очищали себя от солёности и мутности житейского моря, и потом сделались бы чистым и сладким источником; а через то удостоились бы соединиться с другим морем, то есть, с морем блаженной вечности, или паче с бездной бесконечных совершенств Божиих.

Каким же образом можем мы достигнуть сего великого конца? Вспомните вы, что реки, втекающие в море, делаются солёными, но после паки истекают из моря внутренними земными проходами, и через то очищаются, – очищаются, проходя через тесные, каменистые и песчаные места. Пример ясный и точно сходственный с правилом Евангельским. Оно точно предписывает нам приходить в пространное царство неба «узкими и тесными вратами». Вот – каменистые и песчаные бесплодные места!

Я не имею нужды толковать вам, что означают врата узкие и тесные. Вам известно, что сим означается Крест Христов, то есть, различные труды, скорби и гонения: сими-то вратами подобает шествовать христианам в небо. Нет иного пути, сим одним способом можно переплыть житейское море, и, очистившись от его заразительной солёности, и достигнуть, наконец, тихого и спокойного пристанища.

Но, скажет при этом кто, что и без наставления Евангельского сей Крест, сии труды, скорби и страдания в житейском сем море сретят и окружат человека, и до конца жизни преследовать его не престанут.

Сие есть сущая правда, но конец и намерение венчает всё дело. Не в том – сила, чтобы только подвизаться и страдать, но в том, с каким намерением кто предпринимает и сносит всё сие. И самые злые люди много трудятся, страдают и сносят, не для иного чего, как только относят к сей же жизни, единственно для своих выгод и для приобретения излишней корысти, или суетной славы; а есть и такие, которые сие предприемлют, чтобы нанести другим вред и разорение, дабы через то достать себе некоторые мнимые выгоды, или чтобы удовольствовать свою страстную злобу.

Таковые подвижники суть жалки, ибо всуе трудятся, да не только всуе, но и к большему несчастью своему. Плавают они по этому житейскому морю, но не только от горькой мирской солёности не очищаются, но ещё более её умножают. Весьма изрядно в этом случае апостол Пётр напоминает: Да не кто убо от вас пострадает яко убийца, или яко тат, или яко злодей, или яко чуждоноситель, аще ли же, яко христианин, да не стыдится, да прославляет же Бога в части сей (1Пет.4:15–16). Кая похвала, аще согрешающе мучими терпите? но аще добро творяще и страждуще терпите, сие угодно пред Богом, на сие бо и звани бысте (1Пет.2:20–21).

Се – истинное между страданием и страданием различие! оба страждут, но не равное их намерение. Одни – или за свои вины, или для правды Его, то есть, чтобы очистить себя от солёности греховной. Страдание одних бесполезно и бесчестно, а других – спасительно и славно. Одни после страданий никакой отрады не получают, разве ещё вящшему страданию подвергаются: ибо, по Апостольскому слову, аще кто и постраждет, не венчается, аще не законно мучен будет (2Тим.2:5). А другие увенчаваются и, прошедши огонь и воду, входят в покой свой. Итак, надлежит нести Крест Христов для очищения в этом житейском море солёности греховной, но для Бога, для правды, и единственно взирать на будущую вечную жизнь, не почитая сию жизнь жизнью, нам принадлежащей.

Страдание таковое есть и тягостно, и легко. Тягостно, по мнению мирскому, и неутверждённым в вере; а легко по сущей истине, и в вере крепким. Почто его почитать тягостным? – для сего не требуется от тебя ни оружий, ни храбрости, ни крепких стен и валов, ни меча, ни огня, ни отличной силы телесной, ни коварств и хитрых выдумок, чтобы отразить удары и нападения врага; а требуется одно только терпение. Сим одним способом все стрелы лукавого разожжённые можем погасить.

Но одно-де таковое терпение есть зело тягостно. Признаю и я. Но кажется, что ежели изобретать все способы, как отразить и отомстить вражеские нападения, ежели к тому делать все приуготовления, ежели после сего вступать с сильным врагом в сражение, – кажется, что сие больше измучит, нежели одно только терпение.

Но положим, что таковое терпение и зело тягостно; однако, надобно взирать и на конец, что после сего последует. Последует честь и слава не от человека, но от Бога, и венец бессмертной награды; а, может быть, сим средством и самого врага твоего усмиришь, и через то облегчишь своё терпение.

Но, как бы то ни было, непременно сим путём надлежит шествовать, ибо никак без него не можно очиститься от греховной солёности житейского моря и стать чистым и сладким источником.

Но, о горе нам! сколько бы мы своими силами ни тщились очиститься от сей пагубной солёности, но совершенно не можем. Ибо кто есть человек, иже поживёт и не согрешит? И праведник семижды на день падает (Притч.24–16); а мы пием беззаконие, яко воду. И сия зараза не отстаёт от нас до последнего нашего издыхания.

Что же нам делать? Отчаиваться ли? О! никак. Сию конечную работу приемлет уже на Себя Сам Господь; сей недостаток наш уже Он Сам дополняет, наше немощное ношение Креста Он исправляет и совершает Крестом Своим: ибо Он грехи наши носит и о нас болезнует. Он Сам есть за нас умилостивительная жертва, ибо Он есть Агнец, вземлющий грехи мира.

Очистив таковым образом от последней и конечной солёности греховной, Господь учинит уже нас источником самым чистым и сладким, и таковых уже совокупит с морем вечности, с морем безмерной благости Своей. И самое сие море не есть солёное и горькое, но сладости несказанной исполненное, – чего да сподобимся мы, благодатью и человеколюбием Его. Аминь.

Иже хощет по мне итти, да отвержется себе, и возмет Крест свой.

Мк.8:34

Благочестивейшая Государыня!

Зная, что Ваше Императорское Величество, и вы, примером своей Монархини возбуждаемые, Слушатели, всегда с охотой слышать слово Божие желаете, и что сия спасительная жажда побуждает вас, дабы оную утолять живой учения водой, почерпаемою из источников Израилевых; зная сие, погрешил бы я против самой истинны, если бы ничего из Святого Писания ко удовольствию вашему не представил. Ибо как желания вашего ничто не может быть справедливее, так и духовного сего упражнения ничто не может быть приятнее. Какую же трапезу вашим, алчущим правды, душам представим мы? Дух Святый в ныне читанном Евангелии изобильное предлагает вам угощение: но угощение странное! Ибо кто желает участником быть сего духовного пира, тот должен отречься самого себя. Иже хощет по мне итти, да отвержется себе. Чтоб быть истинным последователем начальника веры нашей, надобно совсем себя переменить, надобно выйти из самого себя. Предложение тёмное: гадание, запечатлённое печатью премудрости Евангельской. Почему молим Тебе, Источниче всякого просвещения! Отверзи нам ум разуметь писания, и научи нас, как отвергшись самих себя, преселиться нам в Божественный Дух Твой?

Отречься самого себя, по-видимому, есть вещь невозможная; ибо кажется, что в этом заключается некоторое противоречие, чтоб быть мне самому, и отречься мне же самого себя. А хотя бы и можно было, то опять, кажется, не должно. Ибо отречься самого себя, видится, что надобно б было отказаться от тех Создателевых законов, на которых движения нашего тела и души основаны. Такие Святого Писания недовольно ясные места, если надлежаще истолкованы не будут, бывают для других случаем к соблазну. Ибо некоторые мало просвещённые умы, не возмогши, или не хотя взойти в глубину Божественного Писания, когда находят в нём некоторые видимые противоречия, сомневаются о истине Богом нам преданного слова, и за что бы должны осуждать свою слабость, в том оскорбляют Духа Святого, Творца всякой истины.

Но надобно же признаться, что и худые толкования много подают случая к развращению и к несправедливому о истине Святого Писания заключению. Приведённое нами о отвержении себя Христово слово одни толкуют, что отречься себя, есть все склонности, не делая между ими справедливого различия, умерщвлять и иссушать, так сказать, источник человеческих действий. Другие думают, что нельзя самого себя, разве себя удалить от всякого с людьми сообщения, и оградиться горами от опасности мирских соблазнов. Иные, толкуя оное же слово, рассуждают, что для отвержения себя не довольно исполнять обязательства, какие мы на себя приняли, вступив в число благословенного Христианства: но надобно ещё себя обременять другим не знаю чем; и для того Христово слово, чтобы отречься себя, относят не до всех обще Христиан, но токмо до некоторого известного людей состояния. Такие и подобные толкования дают случаи остроумным подлинно, но не довольно рассудительным людям, не свято думать о истине Христианской, вместо того чтобы так думать о несправедливых её толкователях. Но посмотрим уже, какой есть настоящий и с Евангельским Духом сходный Христова слова разум.

Чтобы истинное о отвержении себя получить нам понятие, надобно наперёд уверенным быть (о чём, думаю, никто и усомниться не может), что человек часто предпочитает худшее лучшему, что нередко последует чувственным склонностям в предосуждение здравому разуму, и что не всегда есть точным исполнителем закона совести; а через то выходя из подвладычества добродетели, делает себя невольником порока. Приняв истину сию за несомнительную, нетрудно узнать, в чём состоит отвержение самого себя. Ибо когда идёт кто против несправедливого усилия своих страстей; когда приятность чувств приносит в жертву пользе, утверждаемой разумом, и когда наружные выгоды порока почитает меньше тех трудов, которые ведут к добродетели: тогда он разрывает самый крепкий узел предрассуждения и пристрастия; тогда он принуждает себя оставить приятность и пользу для чувств, весьма лестную; тогда он побеждает самого себя, и тогда-то отвергается себя самого по слову Евангельскому; а по выражению Апостола Павла, тогда он скидает с себя ветхого человека и с худыми делами его, а одевается в нового, и тщится достигнуть до того совершенства, в каком создан первый человек. И потому отречься себя, значит, просто сказать, не слушаться самого себя, когда бы мы в самих себе чувствовали побуждения, противные истине, противные совести и разрушающие истинное блаженство наше. А что не сказано в Евангелии, чтоб отвергаться нам худых склонностей, но самих себя: через сие означается, чтоб мы от них так отреклись, как бы они совсем нам не надлежали, и их льщения так бы были для нас мало чувствительны, как бы они находились в другом ком, а не в нас. И в этом точно разуме пишет премудрый Апостол: И вы помышляйте себе мертвых, убо быти греху, живых же Богови о Христе Иисусе Господе нашем (Рим.6:11).

А отсюда видно, что кто отвергается себя, тот отвергает себя и не отвергается. Отвергается в изъяснённом нами разуме; а не отвергает себя, поскольку через сие отвержение избирает, что больше полезно себе, поскольку через то ближе становится к Богу: а вещь, приближающаяся к своему центру, не отступает от естества своего, но следует ему. И понеже мы, отрицаясь себя, больше находим себя; для того Спаситель наш в нынешнем же Евангелии сказал: Иже хощет душу свою спасти, то есть, не отрещись себя, погубит ю: а иже погубит душу свою, то есть отвержется себя, спасет ю. А из всего сказанного заключить надобно, что если бы человек всегда точно последовал закону своей совести, и оной ни в чём бы не преступил, то и не было бы причины Спасителю сказать: Иже хощет по мне итти, да отвержется себе: понеже исполняя точно закон его, тем бы самым следовал за ним.

Познав теперь, в чём состоит отвержение самого себя, боюсь, чтоб не показалось кому весьма строго учение сие: однако положив, что оно подлинно такое есть, надобно почитать ту строгость, которая нас ведёт к совершенству. Но, впрочем, может ли то учение назваться строгим, которое исполнили люди, подобным с нами немощами подверженные? Предстань здесь ты, Авраам, ты, отец верующих! предстань, и дай нам самим собой пример отвержения себя. Сей праведный муж по несчастью времён жил между людьми, кои, отступив от благочестия, развращённую вели жизнь, и своими худыми примерами не токмо праведного смущали душу, но и добродетель его приводили в опасность. Глас Божий, обитающий в непорочной совести, тогда ему возопил: Изыди от земли твоей, и от рода твоего, и от дому отца твоего, и иди в землю, юже ти покажу (Быт.12:1), то есть оставь видимое и известное, и предпочти невидимое и неизвестное. Повинулся избранный муж трудному сему повелению, последовал гласу тому, оставил место рождения, дом, сродство и житейские выгоды, и всему тому предпочёл благочестие: а через то отвергшись самого себя, яснейший миру оставил пример, как побеждать препятствия, кои с нами встречаются в пути добродетели.

Той же божественный глас вопиет и тебе, возлюбленный Богу Христианин! и говорит: Изыди не из земли твоей, но из самого себя, из внутренности тления твоего: изыди не от рода твоего, но от вредного с худыми людьми обращения: изыди не из дому отца твоего, но разорви крепкий узел, которым связывает тебя худая привычка, и иди в землю, высшую небес, в которой обитает Бог, в землю, кипящую мёдом услаждения вечного и млеком спокойствия совести. Таким образом совершается отвержение себя: таким образом следовать надобно за Избавителем своим.

И кто бы не захотел бежать в след гласа сего? Но делают нам в том затруднение следующие Евангельские слова: И возмет Крест свой; а сим означается, что за отвержением себя тотчас следует Крест, то есть различные искушения. Крест двоякий: внутренний и внешний, внутренний Крест есть оное сражение плоти и духа, сражение, которое находим мы в самих себе; когда склонности чувств противятся разуму, когда видим лучшее и похваляем, а худшему следуем, когда и то и другое оставить не хотим, а и то и другое вместе получить не можем. Крест тем тягостнее, что он пронзает сердце наше и отъемлет покой совести. Другой Крест есть внешний, которым нас с стороны обременяют: ибо отрёкшись себя и следуя добродетели, надобно на себя поднять целый полк страстью порабощённых людей. Никто бо не любит противное себе. Твоё, Христианин! благочестие вооружает против тебя нечестивого: твоя справедливость не мила мздоимцу: твоя прозорливость досадна хитрому ласкателю: твоё воздержание беспокоит роскошного: твоя тщательность постоянно мучит человека распутного: Аще от мира бысте были, говорит Спаситель своим ученикам, мир убо своё любил бы; но якоже несте от мира, но аз избрах вы; сего ради ненавидит вас мир. (Ин.16:19).

Неси убо Крест сей великодушно: иди на Голгофу за твоим подвигоположником, и в терпении твоём полагай спокойствие духа твоего: докажи миру, что сильнее есть твоё терпение, нежели его гонение. Знаю, что мысль иногда тебе говорит подобно, как говорил Исаак отцу своему, когда хотел он его в жертву принести: Отче! се огнь и дрова! а где есть овча на всесожжение? (Быт.22:7). Говорит иногда мысль и тебе: Отче небесный! се огнь и дрова, се огнь искушений и напастей и дрова оной огнь разжигающая, а где есть утешение Твоё? где есть всесильная помощь Твоя? Но могут ли сии слова произнесены быть, чтоб в тот же час сердце твоё не наполнилось сладчайшим небесного утешения нектаром?

Мы в самых печальных обстоятельствах утешаемся, во-первых, благой совестью, которая живо увеселяет дух наш. И если бы кто сим не доволен был, то позволил ли бы он мне желать себе всякого благополучия с худой совестью? Второе, утешаемся твёрдым упованием, что добродетель наша в своё время в полном сиянии откроется. И если бы кто сим не доволен был, то позволил бы мне он желать себе всякого счастья, которое бы наконец обратилось, в горесть и печаль? Аще кто приобрящет мир весь, а душу свою отщетит, кая польза человеку тому? (Мк.8:36).

Но почто я утруждаю Слушателей моих, и увещеваю к той добродетели, к исполнению которой они обязали себя в крещении; и то же всегда подтверждают в причастии, да и самым делом отправляя должности, возложенные от церкви и от общества, воинствующих под знаменем Креста Христова? А, во-первых, Ты, Благочестивейшая Монархиня наша! нося на Священных Своих раменах тягостное великого правления бремя, склоняешь на Себя очи не токмо всех нас, но и самого Владеющего светом; и Самой Собой доказываешь, сколь великие дела может понести и совершить душа, посвятившая себя небесной помощи. По чему осталось мне молить токмо великого Подвигоположника, да облегчает Вам спасительное иго Ваше, и сим славы путём да введёт Вас в обитель вечного покоя, Аминь.

Сказывано в Москве в присутствии Её Императорского Величества

и Их Императорских Высочеств в придворной церкви

Марта, 1767 года 11 дня.

Не умре девица, но спит.

Мф.9:24

Празднуем мы ныне, Слушатели, со всей Христовой церковью блаженное, блаженной Девы, родившей Спасителя нашего, преставление. Преставление, говорю, и Успение, а не смерть; бойся бо назвать смертью то, через что Преблагословленная оная Матерь и Дева прешла в живот, преселилась в небесный чертог, которому себя предуготовила: взошла Невеста к Жениху своему, которого любовью сердце её уязвлено было; взошла Матерь к Сыну своему; взошла и верная раба к Господу своему; соединилась с радостнейшим блаженных душ ликом, или паче с самим Богом, которой есть источник неотъемлемый радости; начала приобщаться бессмертной трапезы, и сладчайшего вечных увеселений нектара наслаждаться в невечернем дни царствия Христова. Почему благопристойно теперь преображённую сию Деву и Матерь приветствовать можем оными Давидовыми словами: Слыши, дщи, и виждь, и приклони ухо твое, и забуди люди твоя и дом отца твоего. И возжелает Царь красы твоея (Пс.44:11–12); почему и предстала ты, Царица, одесную его в ризах позлащённых одеяна и преиспещрена.

А когда, увенчанная царствием вечным, Богоотроковица Успением своим святым отдала долг тлению естества человеческого: то сие возбуждает и нас на память себе привесть, или лучше сказать, всегда в памяти содержать наше, некогда быть имеющее, преставление и будущее прославление праведных, что и мы, которые утверждены упованием непостыдным (Рим.5:5) о получении живота вечного, к сему пути предуготовлять себя должны. Того ради мало о будущем нашем блаженном успении, побеседуем, рассматривая великое оное сходство, какое есть между сном и смертию и что смерть праведных более покоя, нежели смущения и страха в себе заключает, дабы через то спокойные совести увеселить, а страшливые утешить. Ты же, живот наш и воскресение, Христе Спасителю, споспешествуй нам твоею благодатью, которая и неразумная умудряет, и наши к себе обращает сердца.

Иных, как кажется, малодушных, не токмо самая смерть, но и одно воспоминание оные смущает и в великой приводит страх. И такие ежели есть Христиане: то они через сие подобятся язычникам, которые должны были бояться смерти, яко никакого известного не имеющим упования. Но нам истиннейшее Евангелие сей страх разгоняет, и объявляет смерть быть желательну больше, нежели страшну. Ибо блаженнейший Учитель наш, в предложении нашем, о Иаировой дщери говорит, что не умре девица, но спит: и в другом месте сказал, что Лазарь друг наш не умре, но успе (Ин.11:11). А сим сну уподоблением показал весьма ясно, что нас смерть не смущает, но как сладкий сон успокоевает. Что бо сна приятнее в трудах, и что сладчайше егож, после печали? Но рассмотрим обстоятельнее, какое есть между сном и смертью сходство.

Яко же сон случается в человеке от того, когда по принятии пищи пары восходя к мозгу, оной помрачают, а тем останавливают действие чувств: так и смерть начало своё влечёт от греха содеянного в раю, когда прародители наши, от смертоносного плода, против запрещения Божия, вкусили, а от того как бы некий ядовитый пар, по телу и всем членам разлившись, как их, так и весь человеческий род смерти подверг, по оному великого Апостола слову: Единым человеком грех в мир вниде, и грехом смерть; и тако смерть во вся человеки вниде, в нём же вси согрешиша (Рим.5:14).

Когда хотим ложиться спать; то одежду с себя скидаем, и от сего бремени облегчаем нас: так и смерть нагих нас посылает во гроб, какими мы из чрева материя произошли. Скидывает с нас все гербы нашего достоинства, и принуждает расстаться с любезными пожитками: ничто же внесохом в мир сей яве, яко ниже изнести что можем (1Тим.6:7), как рассуждает инде и Божественный Павел: Об этом, говорит, воздыхаем в жилище наше небесное облещися желающе. Аще точию и облекшеся не нази обрящемся. Ибо суще в теле сем воздыхаем отяхчаеми, понеже не хощем совлещися, но вооблещися да пожерто будет мертвенное животом (2Кор.5:2–4). То есть: когда здесь под бременем тела и житейских сует воздыхаем и стонем, то тем самим хотим, чтобы с нас сие бремя снято было: однако, когда через смерть от сея тела тяжести избавится, то не нагими останемся, но будем прикрыты одеждой бессмертия.

Яко же сон часто на нас нечаянно находит, так что частицу ту времени, в которую засыпаем, обстоятельно приметить не можем: так часто смертный человек в то время умирает, в которое нимало о смерти не помышляет, и скорее, нежели как бы думал, душа его из тесного жилища вылетает, так что ни он сам, ни предстоящий заметить не могут. Вот слышим, что Исаак говорит: Се состарехся, и не вем дне скончания моего (Быт.47:4). Ежели состарившиеся и дряхлые часа смертного узнать не могут: то кольми паче те, которые наподобие неувядаемых цветов цвести себе кажутся. Смерть есть известна, но ничего нет не известнее смертного часа: что имею умереть, о том я не сумнюся; а где, когда, и каким образом, о том нимало не знаю.

Как сон занимает только телесные члены и внешние чувства, но между тем душа внутренние свои действия отправляет беспрепятственно, как сие довольно дознать можно из сновидений; да и совсем нельзя, чтоб в душе всякая погасла мысль, в которой её и существо и состоит: так и в смерти, тело, расставшееся с душой, в землю обращается, но душа переносится в недро Авраамово (Лк.16:22), где не только действия её не престают, но ещё бо́льшую приемлют силу. Ибо душа блаженная не имеет уже тех препятствий, каким имела в теле, а именно, различные плотские страсти и воображения чувственные, которые понятиям разумным в настоящей силе своей действовать мешают. Надобно от очес нашего ума отрясти тину вещественную, дабы ясно узреть неприступный свет Божества, а в нём так, как в светлейшем зеркале усмотреть и прочие вещи в своих совершенствах. И для того Спаситель наш, ко утешению нашему, увещевает нас, чтоб мы не боялись убивающих тело; ибо они вместе с телом душу убить не могут (Мф.10:28).

Яко же младенцы и не совершенного смысла отроки не разумеют пользы и приятности сна, и для того с трудностью и со слезами ложатся спать: так те, в рассуждении духовные христианские мудрости, пред Богом младенцы, и твёрдой небесного учения пищи не вкусили, которые не разумеют, сколь есть Честна пред Господе смерть преподобных его (Пс.115:6), и для того смерти крайне страшатся. Дражайший Учитель наш, отходя к испитию смертные чаши, о сей спасительной материи сладчайшую с учениками своими имел беседу: но как они ещё были младенцы о Христе, и совершенного, о будущих по смерти благих, понятия не имели; то не токмо об этом не радовались, но ещё и советовали Христу, чтоб он отменил то действие, в котором состояло спасение человеческого рода; почему Он, любезнейше их обличая, так им говорил: Яко сия глаголах вам, скорби исполних сердца ваша: но аз истинну вам глаголю; лучше есть вам, да аз иду: аще бо не иду аз; Утешитель не приидет к вам (Ин.16:6–7).

Яко же после сна телесные и душевные силы как бы возобновляются, и человек поутру охотнее и веселее за своё принимается дело: так и смерть праведных есть некое возобновление всех сил. Почему воскресшие от мёртвых, некогда в последний день, пред имеющим воссиять солнцем правды Христом предстанут весёлыми и радостными; очистятся их чувства, просветится ум, все душевные и телесные силы прославятся: еже бо сеется, как мудрствует высокая Христианская Богословия, в немощи, то востает в силе; сеется в тление, восстаёт в нетлении, сеется не в честь, восстаёт в славе (1Кор.15:42–43). И яко же сон не есть непрерывное некое упокоение, но в известное время от сна пробуждаемся: так и мы не всегда пребудем в смертном гробе, но приидет час, понеже вси услышат глас Сына Божия, и изымут сотворшии благая в воскрешение живота, а сотворшии злая, в воскрешение суда (Ин.5:28–29).

Яко же спящие никакими более телесными не смущаются страстями; позабывают свои печали, оставляют свои заботы, не чувствуют болезней, не боятся страхов, ибо всем таким смущениям любезной сон самим собой преградил к ним дорогу: так и праведные через смерть успокоеваются, гонения терпеть перестают, гнева и зависти человеческой более не боятся, скучные и досадные мысли исчезают, страстей волнение утихает, житейские попечения все отходят, а вместо того блаженную и спокойную у Бога начинают жизнь, и телами во гробах, как в спальнях, сном смерти наслаждаются, радостного воскресения дня в мире ожидают: приидут бо по предсказанию Исайину, в небесный Сион с радостью и с веселием вечным: на главе бо их и веселие и хвала, и радость приимет я, отбеже болезнь, печаль и воздыхание (Ис.35:10). Ежели мы таким блаженным, будущего нашего воскресения и упокоения, упованием обнадежены не были, то нам жизни нашей ничего бы не было тягостнее, и окаяннее мы бы были паче всех животных на земли. Что бо жизнь сия имеет покоя? не печали ли и несносных забот полна есть, и едва ли не проходят в суете все дни наши?

Как пробудившись от сна, обыкновенно одежду на себя надеваем, и украшаем себя, чтоб пред людьми явиться не гнусными: так и праведные, пробудившись от сна смертного трубой Архангельской, блистать будут всякими непомрачаемыми красотами, и украсятся ризой бессмертия, по оному великого церкви Учителя слову: подобает тленному сему облещися в нетление, и мертвенному сему облещися в бессмертие (1Кор.15:53). В таком нетленном украшении приметил некоторых в откровении возлюбленный Христов ученик: видех, говорит, и се народ мног, его же изчести никто же может, от всякого языка и колена и людей и племен, стояще пред престолом и пред Агнцем, облечены в ризы белы, и финицы в руках их (Откр.1:9).

Яко же спящие легко и без всякого затруднения от сна пробуждаются другого гласом: так и мёртвые в последний день гласом Христовым весьма легко возбудятся. Никто из нас не возбуждает так легко лежащего во гробе, написал Августин. Вси бо не успнем, вси же изменимся, вскоре во мгновении ока, в последней трубе: вострубит бо, и мертвии востанут нетленнии, и мы изменимся (1Кор.15:51) Несказанно будем удивляться внезапной нашей перемене, увидя нас самих выходящих из гробов и сени смертной, возносящихся на воздух в сретение Господне, и его божественной славою озаряемых.

Как приметить не можем, каким мы образом от сна пробуждаемся, и как заключённые наши отверзаются чувства и растворяются нервы; так не можем постигнуть, каким образом имеет быть наших истлевших тел восстание, как сгнившие и в прах уже обратившиеся, нашей плоти, части паки свой вид приимут, как рассыпанные кости соберутся, как изорванные жилы сошьются, как весь телесной состав по прежнему свяжется и кожей покроется: все сие каким образом случится, скудная наша и в тайны Божия не проницающая мысль понять не может, хотя без сомнения чаем воскресения мёртвых. Наше есть дело веровать сему; а всемогущества Божия есть дело изыскивать к произведению того способ. Почему великий Павел и запрещает человеку входить в такое тайн Божиих испытание. Речет некто, пишет он к Коринфянам, како мертвии востанут? коим же телом приидут? безумие, ты, еже сееши, не оживет, аще не умрет: и еже сееши, не тело будущее сееши, но голое зерно; Бог же даст ему тело, яко же восхощет (1Кор.15:35–38).

Как пробудившись от сна, кажется, что мы очень краткое спали время, и хотя бы несколько часов, или целой день во сне нашем прошёл, но нам всё сие показалось бы мгновением: так и в последний день, пробудившимся от смертного сна, весьма краткое покажется тое время, которое между их смертью и воскресением прошло. Как без сна никто пробыть не может, так и смерть – необходимый всем конец; и как сон некогда против воли нашей нас спать склоняет; так неотменно умрём все, хотя б, может, некоторые умереть и не захотели.

Как напоследок не все сладко и спокойно засыпают, но те только, которые имея спокойной дух и тело невоздержанием не отягощённое, ложатся спать; а которые от забот сохнут, от невоздержания расслабли, которых совесть беспокоит, тех сон не покоен, но мучителен: так неправедным злодеям и нераскаянным грешникам смерть не есть сладкий сон, но паче начало смерти вечные; выносят бо из жизни сей с собой грызущий совесть их и неумирающий червь: а только праведные, которых единственная утеха был Господь, приятно упокоеваются от трудов своих. Через истинное бо покаяние и веру во Христа Иисуса слагают с себя бремя греховное; Христа, жизни Начальника и Победителя смерти, твёрдым сердца упованием объемлют, и жизнь свою так учреждают, что приходящую смерть спокойным и весёлым ожидают духом. Тот только смерть весело встречает, которой давно себя к ней приуготовляет.

Толикое усмотрев между сном и смертью сходство, не можем более, Слушатели, дивиться, для чего праведные и надеждой будущих благ укреплённые люди, смерти, как некоего сладчайшего покоя, желали, блажени мертвии, вопиет Богослов, умирающие о Господе отныне: ей, глаголет дух святый, да почиют от трудов своих. Также не можем удивляться, для чего некоторым жизнь сия столь скучна была, что её, как некое тягчайшее бремя, свергнуть с себя хотели. Увы мне, с плачем взывает Давид, яко пришествие мое, то есть, странствование в жизни сей, продолжися. Да и некоторые из язычников подобных были о смерти мыслей. Цицерон, в книге о старости, написал: «смерть мне так приятна, что чем более к ней приближаюсь, тем более оказывается, что я с волнующегося моря усматриваю землю, и некогда к пристанищу, по долгом плавании, пристану». Но сие в язычнике происходило от смелого и хвастливого более, нежели от основательного уверения.

Почему и нам, благословенные Христиане, осталось не бояться смерти, но с радостью себя приуготовлять к оной. Когда смерть к Христианину, давно себя к ней приуготовившему, придёт: что ему сделает, как токмо закроет его очи, дабы он более уже не видел суеты мирские? Того ради и Мать наша Церковь о нас чадах своих вопиет к жениху своему: Несть, Господи, рабом твоим смерть, исходящим нам от тела, и к Тебе Богу нашему приходящим, но преставление на полезнейшая и сладостнейшая, и на упокоение и радость. Которым блаженным покоем, в надежде воскресения праведных, и нас некогда обрадует владеяй животом и смертью Господь, ходатайством, и молитвами, ныне вшедшия со славою в горний чертог, преблагословленные Девы Марии. Аминь.

Сказывано при Высочайшем Её Императорского Величества

присутствии в Санкт-Петербурге в придворной церкви

Его Императорского Высочества

Учителем Иеромонахом Платоном

1763 года Августа 15 дня.

Блажени мертвии умирающии во Господе отныне: ей: глаголет Дух: да почиют от трудов своих.

Откр.14:13

Сей печальный гроб представляет пред очи наши общую человеческую судьбу, которой никто из смертных избежать не может. Но почто я сказал, избежать? ибо о смерти разные суть человеческие мнения. Иные подлинно смерти страшатся, и всемерно оные избежать желали бы. А другие, напротив, не только смерти не ужасаются, но некоторым образом оные и желают. Одни говорят: О, смерть! коль горька есть память твоя (Сир.41:1), а другие вопиют: Мне еже жити, Христос: а еже умрети, приобретение есть (Флп.1:21). Увы мне! яко пришельствие моё, то есть, странствование в жизни сей, продолжися. Сия о смерти мнений человеческих разность происходит от того, что одни будучи пленены страстями, чрезмерно привязывают себя к жизни сей: другие будучи пленены любовью Бога, совершенного с ним ищут соединения. Мы, Слушатели, суще чада церкви и дети воскресения, благочестивых да подражаем примеру, и приходящую смерть небоязненным должны встречать духом. Но чтоб нам в том больше уверенными остаться, посмотрим, что мы через смерть теряем в жизни сей, и что приобретаем в жизни будущей?

Смертью разрушается сей наш телесный состав, и душа, аки обнажённая, из жилища своего выходит. Но вемы, яко аще земная наша храмина тела разорится, создание имамы от Бога, храмину нерукотворену, вечну на небесех (2Кор.5:1). Почему не о том скорбеть надобно, что одежду тела на время с себя скидаем, но паче об этом воздыхаем, в жилище наше небесное облещися желающе.

Смертью лишаемся жизни сей, которая сколь многими горестьми есть наполнена, кому из вас неизвестно. Через всё течение краткой жизни сей боремся мы с болезнями, с бедами, с несчастьями, а паче всего со страстями. Сколько в свете есть болезненных Лазарей, страждущих Иовов, сколько несчастливых Иосифов! яко в Океане, волнуемся житейскими попечениями, и одна, так сказать, волна не успеет пройти, как надобно встречать другую. И сии тяжкие удары дотоле не престают нас поражать, пока напоследок не опровергнут во гроб, яко разбитый корабль в пристанище. Такой мы через смерть лишаемся жизни.

Но вместо той приобретаем жизнь вечную, безболезненную, жизнь, в которой нет страсти смущающей, нет зависти иссушающей, нет бед оскорбляющих, в которой нет дряхлой старости, нет же и младенческой слабости, но состояние присноцветущее, никаким переменам не подлежащее, пребывание блаженное никаких пределов неимущее, житие непорочное от всяких несовершенств удалённое. Сие в высокой мысли своей воображая, блаженный Давид с радостным восторгом возопил: Господи сил! блажени живущи в дому твоём! в веки веков восхвалят Тя! Лучше день един в дворех Твоих паче тысящ!

Смертью лишаемся мы всех богатств. Ибо как наги взошли в мир сей, известно, что наги и выйдем. Но не знаю, до́лжно ли нам печалиться о сей утрате, ежели рассудим, сколько надобно суетиться, чтоб их приобрести, а не меньше заботиться, чтоб оные сберечь. Ежели богатство честным образом снискивать, надобно весьма много труда; ежели бесчестным, надобно отяготить совесть свою; ежели его ни на что не жалеть, надобно впасть в беспутную роскошь; ежели его чрезмерно беречь, надобно обесславить себя гнусным скупости пороком. Но положим, что богатство здесь для всяких житейских нужд есть полезно; да можно ли сказать, что оное теряем мы, когда его промениваем на богатство небесное? Не в наших ли ушах слышно всегда оное Евангельское слово: Не сбирайте себе сокровищ на земли, идеже червь и тля тлит, идеже татие подкапывают и крадут, но сбирайте же себе сокровища на небеси, идеже ни червь, ни тля не тлит, и идеже татие не подкапывают, не крадут. Идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше (Мф.6:19–21).

Смертью лишаемся мы честей. Подлинно надобно здесь оставить все гербы нашего достоинства и проститься со всеми титлами славы нашей. Но не высочайшей ли есть чести степень, чтоб удостоиться участником быть сокровенных Божиих советов, и пребывать в его вечной любви? Святый Богослов видел в откровении блаженных, сидящих на престолах, облечённых в белые ризы, носящих торжественные ветви, и имеяху венцы златые на главах своих.

Смертью лишаемся мы приятелей и другое. Но каких? Часто неверных, часто ласкателей, которые больше пользу свою, нежели нашу смотрят; а хотя и подлинно лишаемся искренних приятелей и верных другое: но вместо того входим в сожитие с чистейшими Ангелами, с Пророками, с преславным Апостольским ликом, с торжествующими мучениками, с увенчанными преподобными и со всяким праведным духом. Их обращением будем веселиться, услаждаться беседой, играть от шума празднующих. Да ещё и того нельзя сказать, чтоб мы верных друзей лишались: нет! мы только им предшествуем, и за несколько времени наперёд как бы из потопления на берег выплываем. Рано ли, поздно ли, все к единой мете поспешаем.

Смертью наша телесная красота помрачается, все части сгнивают и в прах обращаются, рассыпаются кости, разрываются жилы, и весь состав истлевает.

Но некогда в последний день воскреснем со славой, и тогда пред имеющим воссиять солнцем правды Христом предстанем весёлыми и радостными; очистятся наши чувства, просветится мысль, все душевные и телесные силы прославятся, Еже бо сеется, по Апостольским словам, в немощи, то востает в силе, сеется в тлене, востает в нетлении: сеется не в честь, востает в славе (1Кор.15:42–43).

Смертью расстаёмся мы с светом, и все вещи при западе нашем из глаз наших пропадают. Но вместо того входим торжественно во врата вечности, и соединяемся с крайним добром, Богом. Сей блаженного с Богом союз столь будет крепок, что Бог будет в нём, а он в Боге, будет обожжён, или, по Павлову слову, да будет Бог всяческая во всех (1Кор.15:28), то есть, он будет разуму свет, сердцу веселье и тишина, очам радость, вкусу сладость, приятность ушам, он будет телу красота, пища и одежда; он будет всяческое во всех. И тогда исполнится пророчество Исаино: Приидут в огонь с радостью и веселием вечным: на главе бо их и веселие и хвала и радость приимет я: отбеже болезнь, и печаль, и воздыхание (Ис.35:10).

Теперь видеть мы можем, Слушатели, сколь смерть мало есть страшна человеку, христианским упованием утверждённому, и потому можно заключить, что кто лишаясь жизни сей, получает жизнь вечную, безболезненную; лишаясь богатства земного, восприемлет богатство небесное, лишался другов, удостаивается сожития святых; кто расставшись с светом сим, сподобляется участником быть блаженного лицезрения Божия: тот не умирает, но преставляется от смерти к жизни, и от земли к небеси; на малое время сном смерти засыпает, чтоб светлее воскреснуть в соборе святых, тот не умирает, но возобновляется, прославляется, и от всех своих трудов упокоевается. Блажени мертвии умирающии во Господе отныне: ей: глаголет Дух: да почиют от трудов своих.

Таковой блаженной кончиной опочил в Бозе сей высокопочтенный и многими титлами прославленный муж, имярек, которого тело предаём земли, из коей оно и создано, а дух молитвами всей церкви препоручаем щедротам и милосердию Божию. Блажен тот, – по словам Писания Святого, – за которым благие дела в след его ходят! Муж сей знаменитыми своими делами ещё в жизни сей заслуживал сие бессмертие, и собирая сокровище добродетелей, предуготовлял себя через то к сокровищу небесному некрадомому. От самых младых лет посвятил он себя общей пользе своего Отечества, и так восходил по степеням честей, что одно достоинство другого было основанием и заслугой. Был он уже в знатнейших должностях ещё при оном бессмертия достойном Государе Петре Великом: и к сему преславному Монарху отправлен был от Королевского Аглицкого Двора с кредитивом Министра: чем как премудрого оного Самодержца сердце было особливо обрадовано; так и он отменную получил себе славу, и от щедрого Государя награждение. Был также Министром и при других разных иностранных Дворах, и отличал себя прозорливою политикой в неопущении пользы дражайшего Отечества своего. Потом будучи возведён на высокое главного Министерства достоинство, тяжесть многих государственных дел на раменах своих нёс столь благополучно, что тем чувствительно Атласа Российского бремя облегчалось. И по всему тому был верный Самодержцов Всероссийских слуга, общества полезный член, Отечества истинный Патриот.

Все сии добродетели может не так бы видны были, ежели бы Бог, по неведомым своим судьбам, не посвятил его некоторыми несчастьями: но которые он столь великодушно снёс, что показал себя безропотным судеб Божиих послушником, и благочестивым Христианином. Почему наконец и обрадовал его Бог в награждение терпения его высочайшим к нему благоволением ныне благополучно царствующих Всепресветлейшей Великой Самодержицы нашей. В этом состоянии последние свои дни посвятил богомыслию и приготовлению себя к вечному покою, и в глубокой старости достигнув 73 лет преставился благочестиво. И может с Павлом сказать: Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох (2Тим.4:7). А мы со всей церковью помолимся о нём, да воздаст ему Господь праведный судия венец правды, и в лике блаженных да устроит его в святой своей вечности. Аминь.

Говорено в Невском монастыре,

1766 года, Апреля 15 дня.

Таковые случаи, в коих мы своих собратьев и чад Церкви псалмопениями препровождаем к Богу, – таковые случаи заставляют нас возлюбомудрствовать о смерти и воскресении. Чем более слабость природы представляет нам смерть страшной, тем усильнее одолжена Церковь Христова сей страх разгонять и показывать, что он есть мечтательный. А притом и весьма удовольственно, ежели урон умершего тела вместо того, чтоб причинить вред, доставить для души великое приобретение.

Кто плачет и рыдает о смерти, тот унижает заслуги Христовы: ибо Христос победил смерть. Ежели бы и неверующие рыдали и плакали, предосуждать бы их в том надлежало: ибо казалось бы, что они поступают против устава естественного; но что, когда бы сие творил и самый верный, после толиких и ясных доказательств о воскресении? И неверующие воскресению изобретают на случай смерти слова утешительные, говоря: сноси великодушно, понеже переменить того невозможно; а паче говорить: сноси великодушно, ибо умерший воскреснет, конечно. Лазарь друг наш успе, а не умре: умолк на время, на не погиб, ибо встретят его воскресение и живот, жребий ангельский. Не слышиши ли, что Церковь при погребении велегласно воспевает: Обратитеся, душе моя, в покой твой, его Господь благодействова тя (Пс.114:6)? Вот, Бог называет смерть благодеянием, а ты плачешь. Если же и плачешь, то слёзы твои раствори радостью духовной и благодарением: ибо отчаянный плач и терзание принадлежат единому врагу спасения нашего. Пусть он плачет и терзается от зависти, что его козни не успели воспрепятствовать нам к достижению лучшего. Смерть есть тихое пристанище.

Ныне чтённое Евангелие описало нам страдание и исцеление человека беснуемого. Беснование в человеке есть, когда его мысль помрачена и расстроена, а дух развращён и мятежен. При таковом страшном расстройстве мысли и сердца нельзя, чтобы, по тесному между ними союзу, и тело осталось спокойно: оно также должно быть превращено и в волнении.

Тело тогда всё колеблется и трясётся, очи искривлены и взор их дик смущён и препинается, уста яко огнём возожжены, лицо яростно и багрово, руки – в непостоянном и к убийству склонном напряжении, глас, или паче, вопль – не человеческий, но зверский. Глава, яко с основания своего совращённая, кружится и кидает грозное на всех стремление. Словом, из человека делается он ужасным страшилищем и лютейшим паче всякого зверя: никто к нему приблизиться не смеет: ибо всяк боится от него растерзан быть. Стоят сродники, и ближние сожалеют, плачут; однако, со всем тем, его вяжут и приковывают, остерегая и себя и других и самого его от крайнего вреда.

Объяснять, сколь таково состояние человека есть бедственно и несчастливо, я нужды не имею: довольно она видно из одного вышесказанного описания сей мучительной болезни. Скажу то только, и скажу утвердительно, что никак нельзя быть в теле таковому страданию и превращению, разве, когда мысль расстроена им сердце мятежно. Ибо никак нельзя понять, чтобы мысль была в целости своего просвещения и рассудка, а сердце было бы спокойно и мирно, и совесть ничем не угрызаема; никак нельзя, чтобы тело тогда было столь расстроено и толикому страданию подвержено. Душа здрава и тело здраво. А хотя и случаются в человеке болезни и при душе здравой, но оные болезни суть не такого рода, и при душе здравой бывают они сноснее, поскольку дух, совестью не мучимый, или облегчает здравым рассудком и упованием на Бога, или сносит их великодушно; притом же всякого возбуждает к сожалению о нём и заставляет подавать ему возможную помощь. А беснование есть болезнь, или страдание совсем иного рода. Редко в человеках мы видим такие страдания.

Редко! Должны бы мы почесть сие счастием нашим и благословением Божиим; но что, ежели мы осмелимся сказать, когда видим часто, – и весьма часто видим и не признаём ни мы, ни сам страждущий. Ибо беснованием самая справедливость велит почитать все же действия человеческие, которые происходят от мысли помрачённой и развратного сердца, – от совести, не чувствующей страха Божия.

Приняв сие положение, о, сколь много найдём мы ежедённо беснуемых! Когда судия продаёт правду, муча невинного, и повергает его бедствию, – он тогда беснуется. Когда жадно кто ищет корысти и обогащения, не полагая тому ни меры, ни конца, – он тогда беснуется; а когда ещё с нарушением правды и с обидой других, то и зело беснуется, и едва ли в нём не – легион нечистых духов. Кто потопляет себя в сладострастии, не храня ни стыда, ни здравия, ни совести, – тот беснуется; а если ещё с нарушением ближнего супружеского ложа, то и зело таковой беснуется, и в нём – бесов легион. Кто единственно помышляет о возвышении своём, и каким бы то ни было, хотя подлейшим, образом, да и то, чтобы попирать ногами всех ему подверженных, а не пользовать их, – тот беснуется. Кто так сребролюбив и скуп, что от великого имущества нимало не помогает, видя пред очами своими страждущих, яко Евангельский богач Лазаря, – тот беснуется. Кто гневлив зельно и в гневе творит много бесчинств, с оскорблением других и с собственным своим терзанием, – тот беснуется.

Многих видим мы беснуемых: ибо всякая страсть, всякий порок и грех не может быть, разве, когда мысль превратится, и сердце с правого пути соблудит. Видим мы таковых беснуемых, – видим, но не признаем. Ибо по наружности видим мы их здравых и не страждущих так, как в Евангелии поминаемый беснуемый: так почему же их почитать за беснуемых? Мы не так расположены, чтобы не благодарить Бога, что благодетельная Его десница удерживает их внутреннее беснование души, дабы оно не сообщило свою заразу и телу их. Сие отнесём к судьбам Божиим, хотя не можем удержаться, чтобы с Апостолом не сказать: Ярость и гнев, скорбь и теснота на всякую душу человека творящего зло (Рим.2:8).

Но желаю я, вкупе с вами, взойти в размышление, кто счастливее: тот ли, кто и духом и телом беснуется; или кто только беснуется одним духом, а тело от того страдания свободно? Без сомнения, всяк из вас скажет: «сохрани Бог, чтобы бесноваться не только духом, но и телом; таковое страдание было бы сугубое и несравненно мучительнее, нежели только беснование одного духа». Беснование духа есть людям неприметно; да и сам тако беснуемый не только сего не чувствует, но и не признаёт, а беснование тела мучительно не только для самого страждущего, но и других всех приводит в страх и ужас.

И я желал бы быть такого мнения, но принуждён думать, что беснование одной души, без беснования и страдания наружного тела едва ли не есть несноснее и опаснее. Всякий, мню я, признает, что беснование, прямо сказать, есть одной души без тела: ибо беснование души есть причина, что мучится и тело. Тело само собой не грешит, ибо есть только машина души; а страдает тело, когда беснуется душа. Сравним же теперь беснуемых только духом, тело коих остаётся без всякого страдания, – сравним с теми беснуемыми, кои страждут и духом и телом.

Беснуемые телом и духом возбуждают во всяком сожаление о них и склоняют всех подавать им возможную помощь, ибо страдание их бывает хотя по праведным, но неиспытанным судьбам Божиим; но нет их в том воли и произволения. Кто таковым мучительным образом захочет сам страдать? Но беснуемые духом страждут произвольно и не только сами на себя охотно наводят сие мучение, но некоторым образом ещё и услаждаются им. Беснуемый, например, сребролюбием, или похотью, или гордостью не чувствует своего беснования, но ещё находит в нём своё удовольствие. Кто же о них сожалеть будет? Всяк добрый отвращается их, ненавидит, даже проклинает, что они охотно отдают себя такому беснованию, и ещё находят в том удовольствие, и оного избавиться не желают, которого тотчас избавились бы, если бы только восхотели. А таковое отвращение всех от них и проклятия должны заставить каждого думать, что их беснование есть несчастливее, нежели беснуемых и духом и телом.

Духом и телом беснуемые сами только страждут, а никому вреда причинить не могут. Ибо ежели они иногда вредят и другому, но непроизвольно, и то могут уязвить одно тело, ежели кто не предостережёт себя; но не могут вредить душе, а, напротив, некоторым образом душу каждого пользуют. Ибо, взирая на таковое страдание, человек может прийти в умиление, помыслить о своих грехах, и истинным покаянием в них и удалением от них может отвратить от себя гнев Божий. Но беснуемый только духом, о, сколько вреда, сколько бедствия может причинить всем! Ибо его беснование только в том и состоит, чтобы умножить свою мнимую пользу и насыщать своё мечтание на счёт других, или с соблазном их со вредом и разорением. И трудно в том предостеречь себя от него: ибо по наружности, кажется, он не опасен, приятен, дружен, но всё лукавство в мысли, а в сердце злоба суть сокровенны. Как же его предостеречься? Ловить в тайне, яко лев во ограде своей, ловить еже восхитити нищего, и, егда привлечет его в сети своей, смирить его (Пс.9:30–31).

Беснуемый духом и телом, терпя таковое страдание, даёт нам помыслить, что не есть ли сие Божие милосердие к нему: ибо, хотя очистить его от грехов и облегчить его судьбу наказания в вечности, Он насылает на него сие страдание. Сим временным и кратким наказанием грехов его правда Божия будет удовольствована, и суд обратится на милость. Но беснуемый только духом, а не телом, носит на себе и всем показывает явные признаки гнева Божия на него: ибо Бог как бы забыл его и яко нерадит, чтобы каким-либо чувствием привести его в раскаяние и исправление. Забыть его и нерадеть о нём Бог не может; но видно, что благодать Божия в его ожесточённом сердце не находит никакого места к принятию, никакой надежды к исправлению; и потому оставляет дом его пуст (Деян.1:20) и одно жилище бесов.

Представьте себе двух сынов единого отца: оба они развратны. Но одного из них отец наказывает и употребляет все способы, даже наказательные, чтобы его исправить и на путь правый привести; а другого совсем оставляет и попускает ему жить по воле своей, по прихотям своим. Кто из сих двух счастливее? Конечно, первый, а не второй: первый не лишён отеческой любви и попечения; и потому подаёт надежду исправления; а второй может почитаться яко назначенный на погибель.

Беснуемый духом и телом удобнее может быть исцелён от Врача душ и телес: беснование его духа страданием тела как бы облегчается и очищается. А не имея по беснованию воли и произволения, не имеет и ожесточения, и сопротивления Богу: весь остаётся в воле управляющего судьбами всех тварей Бога. Богу свободно оказать ему Своё милосердие, когда с его стороны нет никакого против того препятствия, или сопротивления. А мучительное страдание его тела приводит всех в сожаление и заставляет молиться о нём Богу, чем отеческая и человеколюбивая утроба может быть подвижена к помилованию, так же, как и открылось на ныне исцелённом беснуемом. Но беснуемого одним духом не только не удобно, но, смею сказать, и не можно исцелить Богу, по оному, всеми за истинное признаваемому, слову, что Бог мог создать нас без нас, но не может спасти нас без нас. От беснуемого духом требуется его произволение, его согласие; требуется, чтобы в своих грехах он принёс истинное покаяние, оставил бы свои страсти, положил бы твёрдое намерение отстать от них и паки к ним не возвращаться. Но сего от беснуемого духом, как беснуемого, и доколе своё произвольное беснование не отложить, ожидать трудно. А потому Божие, хотя, бесконечное милосердие остаётся без действия. Стоит Врач при дверях сердца его и толкает в них, да отверзнутся, но не отверзаются; и так, по многом долготерпении, Врач отходит скорбя, а больной умирает.

Смотрите вы на фарисеев. Беснуемого и духом, и телом Христос исцеляет; а фарисеи, беснуемые завистью, злобой, лицемерием и сребролюбием, остаются не исцелены в бесновании; да не только в бесновании своём умирают и погибают, но ещё, движимые тем же беснованием, и самого Врача, к ним для исцеления с небеси посланного, умерщвляют и распинают. Таково-то есть едино беснование души! И вы могли видеть, сколь оно несчастнее и пагубнее, нежели беснование души и тела.

Сказали мы прежде, что беснуемых духом и телом мало где случается нам видеть; но беснуемых только духом едва ли не исполнена земля, и мы сами едва ли от сего недуга совсем свободны.

Что же нам делать? что делать? Се – свиньи! Из беснуемого вышли бесы и вошли в свиней; и свиньи взбесились и утонули. Ты – человек, а не свинья. Ты – христианин, и выше человека. Оставь сие беснование свиньям; нечистые животные пусть будут жилище нечистых духов. Порочные страсти не суть свойства души, по образу Божию созданной; но суть свойства нечистых животных. Изжени их от себя, яко не свойственных тебе. Почто тебе столь унижать благородство своё и из человека, даже из христианина, делать себя свиньёй? Пусть бесы живут в беснуемых, яко, судя по нечистому своему житию, в свиньях; а ты соблюди человечество. Ты возносись выше человечества, ты приближайся к Богу, да и моли Его непрестанно не о себе токмо, но и о всех беснуемых, да исцелит их всесильным словом Своим. Аминь.

Ей, Господи! Человека не имам.

Ин.5:7

О, горького несчастия! быть в беде, а не иметь утешения: быть в злоключении, а не иметь отрады: быть в болезни, а не надеяться помощи. Одно рождает печаль; другое приводит в отчаяние: одно наносит рану; другое делает её смертоносной. Не знаю, чему здесь больше удивляться надобно, жестокости ли мучения, или терпению мучимого. В таком состоянии бедных находился расслабленный. Лежит несчастливый сей при спасительной купели через тридцать, как надобно думать, и восемь лет: лежит же, все свои уды имея недугом расслабления связанные, всего действия лишённые: живой мертвец, которому собственное тело сделалось гробом; и ежели что его оживляло, то была одна надежда, которую он на знаемых, на приятелей и на сродников полагал, что от них со своего прилепившегося к нему одра снят будет, и брошен в воду, Ангелом чудесно возмущаемую. Жди, бедный расслабленный! не без того, чтоб у тебя не было прежде приятелей; так сию малую услугу в таком печальном состоянии откажут ли? в самое короткое время твои расслабленные члены поднять и бросить в воду за труд себе почтут ли? Но лживы сынове человечестии (Пс.61:10). Прошёл год, прошёл другой, прошёл третий, прошло тридесять и восемь лет: но никто не мог сыскаться, который бы ему хотя не по приятству, так по человечеству сие благодеяние оказал. И для того расслабленный наш из расслабления телесного впал в расслабление душевное; начал воздыхать, стенать, вопить и жалобными сими словами наполнять воздух весь: человека не имам, человека не имам. Да и правда, что уже ему нечего осталось ожидать от человек; ежели бы Богочеловек Господь Иисус, который пришёл спасти погибшего, и болезни наши на себе понёс (Мф.18:9), не умилосердился над ним.

Так здесь-то ясно оказалась суетность надежды, полагаемой на человека, и твёрдость надежды, полагаемой на Бога: здесь-то открылось, сколь далеко между собой отстоят сии два пункта; надеяться на человека, и надеяться на Бога. По приличию убо, кажется сказать теперь, что надежда полагаемая на человека есть обманчива, или, по крайней мере, сомнительна, разве токмо на единого Бога. Ты же, Душе Святый, отверзи моя уста, и когда слова мои будут ударять слушателей ушеса; тогда ты ударяй своим действием их сердца!

Сладка сама по себе надежда: но презельно огорчает, когда противное чаянию нашему представляет. Такова рода есть надежда, положенная на человека; а почему она столь слаба и опасна, то откроют нам причины следующие.

Во-первых известно, сколь люди непостоянны и в мыслях своих переменны. Чего ныне хотят; того заутра отвращаются: чего ныне отвращаются, того заутра с великим идут желанием. Обещают нам златые горы; а делом то исполнять ленятся: великолепными своими обещаниями столь наш умащают слух, что уже мы себя заблаговременно в числе блаженных считаем; но как до дела дойдёт, с стыдом обманываемся. Бедный человек по сим блистательным уверениям прибегает к ним как к священному якорю, и прежнею их лаской ищет воспользоваться; но они холодной к нему обращают вид. Пропала надежда, исчезли обещания! И я думаю, Давид в рассуждении сих обстоятельств возопил, что всяк человек ложь (Пс.115:2). А с ним согласуясь и великий Павел сказал: что беды не токмо в море, но и во лжебратии (2Кор.11:26), то есть, в тех, которые будучи нашими врагами, честным братства именем прикрываются. Но что более? Спаситель наш и самую на сродников полагаемую надежду объявляет быть опасную: врази, де, человеку домашние его (Мф.10:36). Так куда же нам прибегнуть? на кого твёрдо положиться? нет никого. Почему всякой из нас с расслабленным может сказать: человека не имам, человека не имам.

Но пойдём мы далее, и посмотрим, какие б были причины толикого в людях непостоянства. Известно, сколь многие на собственные свои прибытки падки и алчны, и пользу свою предпочитают всякой других пользе. Они в самой дружбе и обещаниях смотрят прилежно, есть ли им какая из того польза: чего когда не усматривают, кидают дружбу, и обещания свои исполнять почитают за неполезное. Когда мы счастием процветаем; много круг себя приятелей считаем: а как цветы нашего счастия опадут, то и други наши все вдруг пропадут. Всяк знает, что наипаче недостатки наши принуждают нас надеяться на других, и что ни есть от них ожидать: но вот видим, что люди не очень охотно под покров надежды своей нас тогда принимают; когда усматривают скудость нашу и недостатки. Такие люди хитры: они охотно в море льют воду, то есть, охотно обещают тем, да может и исполняют, которые всяким довольством изобилуют, но чающе равное или ещё и большее восприять: а где человек от скудости иссыхает, там ни капли милосердия своего не хотят пролить.

Так теперь, слушатели, положим, что мы-то те скудные и недостаточные, которым нужда велит в других помощи искать и на других надеяться. Прибегаем мы к ним и умилённо просим о заступлении. Что ж они тут с нами делают? первее всего кругом нас осматривают: есть ли в нас им польза, богаты ли мы, высокой ли честью почтены мы. Мы клянёмся, что в нас того ничего нет; иначе, если бы мы то имели, не было бы нужды прибегать к вам. Но когда сие услышат: нечаянно яко облак пропадают, и ниже милостивого взгляда удостаивают. Где ж нам искать человека, на которого бы надежда наша была тверда и неподвижна? Негде. Человека не имам.

Апостолы, как ещё оным великодушием, которое через сошедшего Святого Духа получили, не утверждены были, бывши со Христом на горе Фаворстей и видевши его небесной осиянна славой, сказывали: Добро нам зде быти (Мф.17:4), а после и чашу страдания с ним вместе пить, и никогда его не оставить обещались. А как повеяла с горы Голгофской смерти Христовой буря: то никто с ним не остался, но все рассеялись. Да и наш несчастливый расслабленный не без того, чтоб прежде своей болезни не имел какого ни есть приятеля: но теперь, когда ищет соскорбящего, да нет, и утешающего, но не обретает: почему жалуясь говорит: что человека не имам.

Правда, что люди пользу свою наблюдая, нашу надежду делают тщетной: но часто же случается, что и не могут нам того подать, чего б мы от них ожидали. Причина тому есть, что сами люди разным переменам и несчастиям подлежат. Многие с престолов преселились на гноища: многие, которых слава по всему свету гремела, в плачевное пришли состояние. Давид Святый многих видел превозносящихся и высящихся, яко кедры Ливанские, и мимоиде, и се не беша, взыскал их; и не обретеся место их (Пс.36:35). О, суетного человеков упования и предприятия неизвестного! через которых думали обогатиться, те сами обнищали; через которых надеялись вознестись, те сами с высоты своей упали; от которых помощи просили, те сами оной от других теперь ожидают. Так в таких случаях не научает в нас расслабленный сию жалобную песнь повторять: человека не имам, человека не имам.

Но хотя бы люди и подлинно были к нам без лицемерия всякого искренны; хотя бы и могли всё то нам подать, чего бы мы от них ожидали: но всю сию нашу на них надежду неотменно смерть пресечёт: смерть, последняя мета всех наших замыслов: смерть, конечная граница, через которую ни собственный человеческие желания, ни наши на них надеяния более не переходят. Не надейтеся на Князи на сыны человеческие, глаголет Дух Святой устами Давидовыми, в них же несть спасения: изыдет дух его и возвратится в землю свою, в той день погибнут вся помышления его (Пс.145:3). Одной косой и одним замахом смерть подсекает и жизнь человека, и моё на него положенное упование. И так того, на кого наша надежда была, смерть от нас взяла, восхитила, скрыла; а мы бедные остались надеждой обмануты и посмеяны: на подобие корабля, которой по вольной плавая воде, вдруг по стечении вод остался бы на суше; или на подобие цвета, которой по захождении солнца его согревающего, нечаянно увял бы.

Поэтому суетны вы, сынове человечестии! мы на вас как на неких богов надеялись: а вы яко человецы умираете, и яко един от Князей падаете (Пс.81:7). Мы на вас как на твёрдых столпов опирались; а вы как слабые трости сокрушаетесь. Где же теперь тот человек, на которого была надежда наша? ах нет! его смерть от нас на веки похитила: так пускай же всяк из нас скажет: человека не имам.

Но чтоб не остаться нам вовсе в отчаянии; на кого надежду положим, слушатели, и к кому безопасно прибегнем? разве токмо к тебе, о, Боже, крепосте наша и хвала Израилева! на Тя уповаша отцы наши: уповаша, и избавил еси их: к Тебе воззваша, и спасошася; на тя уповаша, и не постыдешся (Пс.21:4). Бог един есть не сумнительная надежда человеческая. Не имамы человека, да имеем Бога. Предзрех Господа предо мной выну, яко одесную мене есть, да не подвижуся (Пс.15:8). Он во обещаниях своих твёрд и постоянен; Он есть милосерд: яко же бо щедрит отец, сыны, ущедри Господь боящихся его (Пс.102:13), а со всем тем Он есть бессмертен; Его жизнь не пресекается: убо и нас надежда на него никогда не посрамит: убо Он будет надежда и по смерти нашей: аще убо живём, аще умираем, Господни есмы (Рим.14:8). О, надежда наша непостыдная! мир тебя не разумеет; и для того патронов ищет: обходит Тебя источника воды живые, и надеется жажду свою из ямин неимущих воды.

Охозия, Израильский Царь, разболевшись жестоко, послал спросить у своего идола Ваала, что имеет ли он надежду освободиться от болезни. Попался навстречу сим посланникам ревности исполненный Илия, остановил их и спросил: или несть Бога во Израили, яко грядете вопрошати Ваала, скверного бога во Аккароне? (4Цар.1:3). Сим же вопросом должно останавливать всех тех, кои миновав Бога, в суетных вещах полагать хотят своё упование. Человече! или несть Бога во Израили, что ты на смертного надеешься? человече! или несть Бога во Израили, что ты вверяешь тому, которого и мысль непостоянна и сердце неизвестно? Благо есть надеятися на Господа, нежели надеятися на человека (Пс.117:8). От стражи утренния до нощи, от стражи утренния, да уповает Израиль на Господа (Пс.129:5).

Правда, что нечестивые нашей на Бога надежде ругаются. Сие поношение претерпел кроткий Давид, который надежде своей молился так: Да не постыдятся о мне терпящие Тебе Господи, Господи сил! ниже да посрамятся о мне ищущии Тебе Боже Израилев; яко Тебе ради претерпех поношение. Вси видящии мя поругашася ми, глаголаша устами, покиваша главою; упова на Господа, да избавит его; да спасет его, яко хощет его (Пс.21:8). То же пострадал и Павел, который к Тимофею пишет так: верно слово и всякого приятия достойно; на сие бо и труждаемся и поношаеми есмы. А за что? яко уповахом на Бога жива (1Тим.4:10). Но от сих поношений поколебались ли сии священные столпы? никак: они до смерти не преставали к Богу вопить: ты еси исторгий мя из чрева, упование моё от сосцу матере моея: к Тебе привержен есмь от ложесн, от чрева матере моея Бог мой еси ты (Пс.21:10). Пускай поносят нечестивые, но некогда живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им (Пс.2:4), а надеющийся на Господа, яко гора Сион, не подвижутся во век (Пс.124:1). Аминь.

Сказывано в присутствии Её Императорского Величества

в придворной церкви 1764 года, Мая 2 дня

В терпении вашем стяжите души ваша.

Лк.21:19

Хотя бы мы и не слышали учения Евангельского, которым столь много похваляется терпение; то довольно бы от самых дел тому научиться могли. Ибо не успеем произойти на свет сей; как и встречают нас многоразличные труды, сопровождаемые терпения добродетелью. Человек, впрочем, превосходнейшая тварь, созданная для вечного покоя, начало жизни своей имеет началом скучные борьбы, которая через всю жизнь должна продолжаться. Много бы жалости, нынешнему дню не приличные, речь наша умножила, ежели бы говорить о терпении, которое бывает правды ради, или по общему человеческому пределу. Почему оставив сие, довольно принять в рассуждение одни труды, которые так привязаны к жизни сей, что без помощи их ничего мы получить не можем. Знает всяк, что для приобретения добродетели и познания, также для довольства жизни, надобно много нести труда, много терпеть нужд, потом обливать своё лице, отрясти от очес приятный сон, и нежные увеселения переменить на честные упражнения.

И хотя сие чувственным нашим склонностям может быть скучно, но увеселяет дух наш. Сии труды снискивают покой; сим потом напоевается благорастущая добродетели ветвь, с надеждой собрания изобильных плодов. Того ради, дабы мы в трудах не ослабевали, но с прилежанием всяким упражнялись бы в делах своей должности, о том настоящую беседу иметь почитаю за полезное. А ты, терпения нашего надежда, Боже! недостаточному слову подаждь силу Твою, и тем покажи, яко у тебе и нищии благовествуют (Мф.11:5).

Всяк бы, думаю, сказал, что мы жить начинаем тогда, когда рождаемся. Но справедливое рассуждение не отвергая сей, всем животным общей, жизни учит, что мы истинную жизнь начинаем тогда, когда самую душу оживляем добродетелью, и внутреннюю её силу не угашаем, возжигая всегдашним честных упражнений движением.

Когда рождаемся, тогда подлинно получаем жизнь; но какую? жизнь слабую, члены немощные, защитить себя не могущие, силы телесные и душевные не действительны, жизнь, истинного вещей различия не имеющую. И се ли человека, разумный твари, жизнь? не обща ли она и животным всем, или ещё в некоторых и совершеннее?

Но когда возрастаем во упражнении добродетели и начинаем через труды снискивать свет познания: тогда не токмо полученную жизнь сохраняем, но и приводим её в состояние совершенства пристойное человечеству. Тело без движения честными трудами возбуждаемого приходит в расслабление и бывает подвержено мучительству болезней: ибо не текущая вода загнивает; а душа некоторым образом лишается жизни своей, не имея пристойного питания. Ибо не понимаем душу иначе, разве как существо непрестанно на добро движущееся; без чего она находится в некотором состоянии смерти. И по тому в Евангелии чадолюбивый отец, увидев сына, которой в беспутной праздности препровождал жизнь свою, сказал: сей сын мой мертв бе, и оживе (Лк.15:24), и священный Павел о вдовице в роскоши живущей говорит, что она жива умерла (1Тим.5:6). Сходно с сим сделал и оный старик, который жив семьдесят лет во всяком своевольном невоздержании, семь токмо последних лет жизни препроводил в исправлении прежней жизни своей; почему умирая приказал над гробом своим положить следующую надпись: здесь лежит семидесятилетний старик, который жил токмо семь лет. Вот видим, что он дни в праздности изнурённые не полагает в число жизни своей. Не в том ли разуме, и ты, блаженный Давид! уподобляешь жизнь нашу суете и сени? Ибо мы, впрочем, знаем, что добродетельного человека жизнь такими подобиями описать не можно: но напротив приличествует ему оная похвала: Скончався в мале, исполни лета долга (Прем.4:13). Но поступим далее.

Когда рождаемся, сие есть благодеяние единого Бога. Ибо мы прежде бытия своего ничего у Бога заслужить не могли. Кто бо прежде даде ему, и воздастся ему? вопиет Апостол (Рим.11:35). И для того сей же учитель рассуждает, что ни единая тварь не может сказать своему Творцу: почто мя сотворил еси тако? (Рим.9:20).

Но через честные упражнения и труды мы благодетельствующему Богу содействуем. Ибо хотя то самая правда, что Божий промысл во все всех вещей дела входит: однако со всём тем не сомнительно, что как человек есть свободен, то самопроизвольно избирает действие и непринуждённо стремится к добродетели. А в этом не усматриваем ли мы благость и премудрость Божию, что он в самых своих дарованиях даёт нам место к заслуге? Ибо что есть украшающая нас свободность, что искра разума, когда не благодеяние милосердого Бога? да опять можем ли мы что-нибудь и малейшее сделать без вспомоществования его? Однако со всем тем наши дела почитает он так, как бы они единственно от нас происходили, и как бы они же к достойному награждению его обязывали. И по сей же причине требует он, чтоб мы свои желания и нужды ему в молитвах предлагали; не для того, аки бы не знал Бог и прежде прошения нужд наших, но дабы мы оказали ему своё усердие, непринуждённый произволения нашего плод, и тем желания свои как бы за некоторые заслуги получили. О, благость премудрого Бога! самое своё милосердие почитает справедливым награждением ко утешению и ободрению нашему, дабы мы его дарования употребляли в свою пользу. Какие же дарования?

Когда рождаемся, тогда получаем от Бога семена добродетели и пристойные способности, которыми Бог как бы напутствует нас входящих в мир сей. Ибо по естеству своему несёмся мы желанием к добру, и чувствуем в себе некую искру, требующую, чтоб она возожжена была большим познания пламенем. Мы не спокойны, пока сия естественная склонность не будет удовольствована. И потому человек работающий порокам, или не имеющий просвещения, как бы сквозь некоторой густое облако усматривая лучи истины, смущается, и другим, сих недостатков не имеющим, завидует. А сие показывает, что мы естественно ко всякому расположены добру.

Но что же требуется, чтоб сии спасительные семена в нас произросли и благословенный принесли плод? требуется труд и прилежание. Сим средством мы способность понятия обогащаем познанием вещей, волю приобучаем к действительному последованию добра, память изощряем, уясняем язык и снискиваем как бы некоторую привычку к честности. Почему, кажется мне, не всегда справедливы жалобы тех, которые не находят в себе к некоторым делам способности. Правда, не все способны ко всему; но не по тому, акибы они того от благого Создателя не получили; но получив, или пристойным воспитанием не возрастили, или нерадением и леностью со всем сию Божественную погасили силу. А хотя бы и подлинно были в ком естественные препятствия; но и те самые нередко трудом побеждаются. Когда пронеслась в язычестве о добродетели Сократовой слава, некоторой физиогномик подвижен был тем, чтоб повидать Сократа. И как черты лица Сократова усмотрел, нимало не быть сходными с рассеянной славой, тогда, уведав про то, Сократ сказал: Подлинно, по натуре чувствую я себя быть склонна к порокам, но трудом и учением то победил. Да что много? мы трудом не укротимых укрощаем зверей, и птиц человеческим научаем словам: то кольми паче можем мы снизойти на то, к чему хотя трудная, но естественная лежит нам дорога. Почему жалующиеся на свои неспособности и тем некако ропщущие на Бога, ежели не все, поистине многие суть не извинительны, яко Божий талант скрывающие в земле нерадения. Но вот приходит нам и другое рассуждение!

Рождением получаемая жизнь есть обща всем. Подлый и благородный, богатый и убогий, учёный и невежа, мужественный и боязливый, все единым образом рождаются, и никакого тогда един от другого не имеет различия. И аз, – говорит Царствующий Соломон, – рождён восприях общего аэра, и на подобострастную землю спадох: первый глас подобный всем испустих плача: в пеленах воскормлен есмь и с великим прилежанием: ни един бо Царь ино име рождения начало (Прем.7:3). Так что же нас различает? Правда, добродетель; но она без труда не получается. И для того трудолюбивый изобилует богатством; а праздный истаивает скудостью: рачительный муж снискивает себе дух благородный; а нерадивый потемняет сияние благородства своего: прилежный обогащает учением свой разум; а ленивый возрастает в невежестве. Почему хотя б и подлинно в рождении некоторое пред другими получали мы преимущество; через нерадение оное теряется: так, как напротив низкость породы прославляется трудом. Ибо бодрый и леностью неслабеющий дух есть плод высокой философии и истинный достоинства человеческого характер. А как сносить труды, надобно иметь терпение: так вот и видим, для чего Евангелие советует нам в терпении стяжать свою душу, то есть, украшать оную добродетелями; а через то сыскать себе и здесь благополучную жизнь, и к будущей бессмертной твёрдое положить основание.

И хотя подлинно горестны труды, но плоды их сладки: скучно терпение, но приятно воздаяние; сеющие слезами радостью пожинают (Пс.125:5). О, вы нежные и малодушные! которые по постланной цветами дороге всегда ходить хотите. Добродетель на мягкой постели не опочивает; и сия роза терниями есть ограждена. Посмотрите на тех, которые отдавшись порокам, бесчестные свои стараются удовольствовать склонности: о сколь много суетятся, и сколь многие сносят трудности! Поистине, для приобретения добродетели половины их трудов было бы довольно.

Всё сие рассуждение касается наипаче младого юношеского возраста. Их душа, яко мягкий воск, всякую вещь легко в себе изображает; их ничем не занятые мысли весьма способны к принятию истины; их златая весна посеянное семя удобно возращает; их лета не свирепствуют бурею страстей, чтоб в сие спокойное время научались побеждать оные. Истинная родительская любовь увещание сие да употребит в свою пользу.

А недостаток моего слова силен дополнить действительнейший Вашего Императорского Величества пример. Ибо нынешним поучением проповеданные истины в Священной Вашей Особе совершенное находим исполнение. Ваша корона отягощена есть попечениями: Ваша Порфира всегда есть омочена по́том неусыпного о всех нас промысла; чем, Ваше Величество, яко Священный Наш Атлас, поддерживаете Российское небо. Наш покой есть плод трудов Ваших: наша безопасность есть произращение трудолюбивого и мудрого Вашего царствования. Кто убо не исповесть, с коликим терпением всё сие сносит мужественная Ваша душа, единой на Бога укрепляя себя надеждой, и поя ему с Давидом: Бог препоясуяй мя силой, и положи непорочен путь мой (Пс.17:33). И сия непостыдная надежда да опроверждает всегда скипетр Ваш. Ибо верховный твари Правитель великим Государям поручив на земли награждать других, награждение же их предоставил для себя самого.

А Вы, младой Герой, дражайший Всероссийский Наследник, виновник нынешнего нашего торжества! не видите ли отворяемое вам пространное к преславным подвигам поле? ибо со умножением течения Ваших лет, больше и больше открываются высокие Ваши дарования, с тем, чтоб сии спасительные семена, рукой Божиею посеянные, Ваше Императорское Высочество пристойным трудом возрастили; а возрастивши во своё время обогатили бы Россию сею благословенной жатвой. И сим да не устрашается Ваше непорочное сердце. Ибо хотя предлежит Вам подвиг; но предлежит и награждение подвиг превосходящее: предлежит течение, но предлежат и венцы; предстоит труд, но предстоит и всегда готовая и Вышнего помощь. Да Вы уже и действительно проходите подвиг сей. Ваше Высочество с особенной охотой предписываемые науки принимаете, и с довольнейшим успехом продолжаете оные, но которые зрелые Вашего Высочества плоды, хотя ещё не в зрелых летах, взирая радуемся, а наперёд лобызаем будущее наше благополучие.

Всемогущий Боже! сохраняй всегда под крилами святого промысла Твоего Благочестивейшую Самодержицу Нашу с Любезнейшим Сыном Её, и сотвори, чтоб, сколько бы высочайшая Матерь сия радовалася о Чаде Своём, столько бы мы радовались об обоих. Аминь.

Сказывано в присутствии Её Императорского Величества

в придворной церкви 1764 года, Сентября 20 дня

Мнози суть звании, мало же избранных.

Лк.14:24

Созывает нас днесь Евангелие на преславный духовный пир, на котором предлагается бессмертная пища сам Агнец Божий, закланный прежде сложения мира со всеми оными плодами, который он страданием своим и дражайшей смертью приобрёл. Сего преславного пира величество, богатство, оживляющее и услаждающее наши души действие, нет нужды описывать. Ибо вы, благословенные Христиане, спасительной благодатью не токмо на оной призваны, но действительно видите очами веры славу его, и устами его, и устами души своей вкусили от его сладостей. Вы просвещённы, и причастились Духа Святого: вы чувствовали сладчайший вкус Божия глагола, и силы грядущего века. Вас приветствует святой Пётр, что вы род избран, Царское священие, язык свят, люди обновления, яко да добродетели возвестите из тьмы вас призвавшего в чудный свой свет (1Пет.2:9). А когда призваны и неисследимого богатства благости Божия сподобились, то вот тот же Пётр увещевает нас, сию великую благодать содержать в чистой совести. Потщитеся, – говорит, – братие, известно ваше знание и избрание творити: сице бо обильно подастся вам вход в вечное царство (2Пет.1:1–11).

Но как много и таких, который не суть от двора сего, то есть, или звание Божие отвергают, или и получив дар сей, но оной употребляют во зло; а как благость Божия ни кому не хочет погибнуть, то каким же образом она сие спасительное производит действие; ты, милосердия неисчерпаемая бездна, Боже, вразуми нас, и дай нашему сердцу слышать внутренний глас зовущей благодати Твоей!

Различными образы зовёт милосердый Бог человека ко спасению, и неисследимыми нам судьбами предуготовляет всякому путь к добродетели. Зовёт Он нас через добрых родителей, через разумных учителей, через пристойное воспитание, через постоянных товарищей и верных друзей, через похвальные примеры, через чтение или слышание полезных книг и учение. Иного отводит от зла страхом, другого приводит к добру награждением; сего исправляет нищетой, того поощряет к добродетели богатством; одного усмиряет несчастьями, другого слабость и уныние в добрых предприятиях ободряет честью. Но кто исчислить может различные милосердого о нас попечения Божия образы? мы теперь, слушатели, за довольное почтём, хотя только знатнейшие узнать звания Божия пути.

Зовёт, во-первых, нас Бог к добродетели и к истинному благополучию через закон естественный. Известно бо, думаю, всякому, что Бог, созидая человека, вкупе влиял в него вечный закон свой, то есть, способность к различению добра от зла, и посеял на сердце его семена добродетели. Все народы в прочем дикие и несогласные нравами, обыкновениями, языком, законами, но в том без учителя и без книг довольно согласны, что иное есть само через себя честно и похвально, другое бесчестно и срамно. Сие рассуждение засвидетельствует нам великий Павел: языцы, – говорит, – не имуще закона, естеством законная творят: сии закона не имуще, сами себе суть закон; иже являют дело закона написано в сердцах своих, спослушествующей им совести, и между собой помыслам осуждающим или оправдающим (Рим.2:14).

А отсюда усматриваем спасительное намерение Создателя, дабы сим закона впечатлением сделать нам добродетель любезну, а порок ненавистен, которого закона сила тем действительнее, что мы, сделав какое добро, самое живое внутрь себя чувствуем утешение; но сделав худое, хотя б ни от кого никакого не опасались наказания, жестокое внутри претерпеваем от совести обличение и самих себя стыдимся и срамимся. А сие врождённое нам о добре понятие, сия чувствуемая в сердце нашем по со делании добра радость, сие совести грызение, неразлучное порока наказание, не есть ли сильное к добродетели ободрение, и ясное знания Божия знамение? да и подлинно, каким бы мы страстям и злодеяниям ни подвергли себя, ежели б нас не обуздывала ни совесть, ни стыд; когда и совестью обличаемы и поражаемы стыдом, не престаём худыми обременять себя делами.

Однако сие Божие звание, сколь само по себе ни действительно, не приводит человека в надлежащее совершенство, но только предуготовляет к благодати Христовой; ибо самим искусом познаём, что мы не можем быть беспорочными закона естественного исполнителями. И по сей-то причине закон естественный, или что то̀ же есть, не повреждённая философия называется служительницей благодати Евангельской, закон пестун нам бысть во Христа, да от веры оправдимся (Гал.3:24), – вопиет языков учитель. А чтоб врождённый закон совершенно исполнить, в том препятствуют нам недостатки нашего естества и страсти внутри нас воюющие, которые единого человека на две противные части раздирают, так что принуждены бываем с Павлом вопить: не еже хощу, сие творю, но еже ненавижу, то соделоваю: еже бо хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе не обретаю (Рим.7:18).

Сия война подлинно препятствует Божию званию, но и помогает в некотором разуме. Приводит бо нас в признание своей немощи и бедности; а через то велит нам искать целителя и избавителя; не требуют бо здравие врача, но болящии. И для того-то святой Апостол написал, что, идеже умножится грех, преизбыточествова благодать (Рим.5:20), то есть, множество грехов приводит человека к признанию своего окаянства; а признание сие сподобляется великого милосердия Божия множество грехов отпущающего. И сей есть первой путь звания Божия.

Второе, зовёт нас Бог к исправлению строгостью закона, которой нераскаянного грешника гневу его и различным наказаниям повергает. Известно бо каким страшным изречением запечатал Бог закон свой: проклят всяк, иже не прибудет во всём писанном в книге закона (Втор.5:20), Сие проклятие тем есть ужаснее, что оно нас удаляет от Бога, в котором всё наше состоит блаженство, и ввергает в пропасть всякого несчастия.

Но как сие страшное Божие определение род человеческий не весьма поразило, то посылал Бог Пророков, которые обличили бы несчастие человеческое, и устрашили бы наказаниями, какие они заслужили. Вот я на тебя, о нераскаянный грешник! – говорил через Пророков Бог: – проведу тя через огнь напастей, уморю тебя гладом, умучу жаждой, разорю твёрдые грады твои, и потопчу вожделенные нивы твои, предам тебя всяким болезням, предам неприятелям, которые возьмут чад твоих, самое любимое возьмут от тебя. Аще не обратитеся, оружие своё очистит, лук свой напряже и уготова его (Пс.7:13). Да и действительно наказывал и наказывает болезнями, отнятием любезных детей, несогласиями, войнами, пожарами, землетрясениями, мором, гладом, скудостью, печалями; но сие наказание мы принимать должны не иначе, разве как отеческое, которым благость Божия на покаяние нас зовёт.

Однако страшные сии Божия угрозы, и очевидные его примеры, не весьма возбуждают нас от глубокого сна нашего. Пророки вопили: гнев Божий, гнев Божий; но другие, напротив, говорили, мир, мир, и ничего не будет. Мы или грозам тем не верим, или случайностям некоторым всё приписываем, или отдаём необходимостям. Корабль, в котором плыл Иона в Фарсис, от страшного морского волнения сокрушался; но в самое сие время Иона спокойно опочивал, что ты храпишь, Иона! сказал ему кормчий, – востани и моли Бога твоего, яко да спасет ны Бог, да не погибнет (Ион.1:6). Что ты, человече! скажет и нам Бог, глубоким нерадения и безопасности спит сном, когда корабль жизни твоей по морю мира сего плавающий всякой час близок есть к сокрушению? не видишь ли что весь мир волнуется, весь мир во зле лежит и беды везде, беды от разбойников, беды от сродних, беды в сёлах, беды во градах, беды и в пустынях, беды во лжебратии (1Ин.5:19). Но, Господи! признаёмся мы с твоим Иеремией, очи твои зрят на веру нашу; бил еси нас и не поболехом, сокрушил еси нас, и не восхтехом приняти наказания (Иер.5:3).

Так ужели Бог оставил нас, ужели всё истощилось богатство благости его? нет, нет, благословенные Христиане! как закон естественный не силен стал нас удержать единственно при добродетели, как угрозы и наказания не сделали нас лучшими, то премудрость Божия изобретает ещё средство, но самое действительное да и последнее; а оно есть благодать Евангельская.

Звание благодати Евангельской потому сильнее, что оно уже не строгостью, но удивительной благостью и несказанным снисхождением наше ожесточение умягчает. Закон проклинает, а благодать благословляет; закон говорит: око за око и зуб за зуб; но благодать сказывает; аще кто не имать греха, да вержет на грешника камень; тот говорит: отыдите от мене проклятии во огнь вечный; сия сказывает: приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии, и аз упокою вы. Закон представляет нам Бога во образе строжайшего Судии; но Евангелие – под видом благоутробнейшего Отца.

Сей небесный Отец, призывая нас к вечному счастью, объявляет, что Он не помянет всех грехов наших, милостив будет к самим неправдам нашим; обещает благая, которые нам на мысль никогда прийти не могли, царство небесное, сладость райскую, увеселения нескончаемые, показывает тех внутреннюю тишину, которой любящие его наслаждаются, представляет раны Сына своего, пролиянную его кровь, страдания и поносную смерть, что всё предпринято единственно, дабы погибшего спасти человека. Приидите убо, приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии, и аз успокою вы (Мф.11:28).

Сие призывание столь сильно, что надобно тому быть твердейшу камня, которой бы и сим не подвижен был. Он говорит: приидите ко мне; ты должен говорить: готово сердце моё Боже! готово. Я бы хотел, Христе мой! и прежде твоего призывания в Тебе одном искать себе покоя, а теперь ли не послушаю, когда Ты сам, сладчайший Иисусе! Сам к рабу твоему снисходишь. Сим гласом позваны разбойники, блудницы, мытари, сребролюбивые, радостно наподобие жаждущего еленя в след его бежали, и достигли тихого в небесном отечестве пристанища.

Почему вещь удивления или паче сожаления достойная, что иные величающийся Христианским именем, сей радостнейший глас мимо ушей пускают, и желанием будущих благ не восхищаются. Сему причиной есть, или что совершенного не имеют понятия о высоких таинствах Христианских, или и понимают, но заботами мирскими, богатством и сластями житейскими сия истина подавляема бывает. В нынешнем Евангелии читано, что званные на вечерю Господню, то есть, в живот вечный, за покупками волов и сёл, или за поятием жены, как бы согласившись все отказались, и всяк из них особенно сказал: не могу прийти. А сии краткие слова значат то, что я, за приятностями и за прибытками, не хочу отпущения грехов, ненавижу Христианства, гнушаюсь Евангелием, не любо мне небесное царство, отрицаюсь Христа, сочетаюсь диаволу. О, страшное слышание! которое да не падёт на нас, верующих в тя Господи! Ты Евангельским твоим благословенным гласом сподобил нас быть в числе твоих званных; сподоби же нам быть и в числе избранных. Аминь.

Сказано 1763 года, месяца Декабря 14 дня

Одно слово, коим нынешний праздник именуется, уже много в себе заключает. Вознесение значит подъятие от земли на высоту. Сему противополагается унижение или понижение, то есть, когда что с высоты на низ опускается. Чем легче тело, тем подымается выше; чем же тело тяжелее, тем опускается ниже.

Но о телах говорить не наше дело, а мудрецов мирских. Наше дело – говорить о делах или о существах духовных. Всё в круге веры, всё есть духовное. Бог есть Дух, душа есть дух, а служение Богу требуется не делом, но духом и истиной (Ин.4:2), как будто служение Богу одним телом есть неистинное или ненужное. Таинства все совершаются духом: все обряды означают что-нибудь духовное. Например, свеча означает светлость и горячность души; курение кадила – молитвы наши, возносимые духу Богу. Чтение церковное и пение учреждены не для того, чтобы только ударять уши и услаждать слух, но чтоб просветить мысль и возбудить, подъять к высоте сердце. Самые церковные облачения не для того устроены, чтоб ими украшать тело, но чтоб служили напоминанием, дабы мы облекали души в ризу правды и в одежду спасения, и представляли бы её Жениху Христу не нагую, но яко царицу, в ризах златых одеянну и преиспещренну.

Всё в Церкви есть духовное. Хотя в ней совершается много действий наружных и видимых, но их главное намерение не есть то, чтоб одни чувства телесные ими или трогать или услаждать, и одной наружностью всё кончить; но их намерение и напряжение единственно есть то, чтоб наши душевные чувства возбудить и, подняв от низкости телесной и земной, возвысить их к высоте духовной, приблизить их к Богу и соединить с Ним, яко с Богом Духом и с Богом духов. Когда же так, то и настоящий праздник Вознесения должен означать что-нибудь духовное, и нас ведёт к чему-нибудь духовному.

Вознесения или возвышения в душе суть различные. Пророк Давид их назвал восхождениями: Восхождения в сердце своём положи (Пс.33:6). Не сказал он: вознесения или возвышения, но сказал восхождения, ибо восхождение бывает по малу и по степеням; нельзя вдруг вознестись, разве по малу и постепенно. Притом, сие восхождение полагает Пророк в сердце, то есть, по изволению, желанию и усердию сердца, яко сердце есть их вместилище.

Как никто не бывает вдруг великим грешником и беззаконником, – начинает сперва болеть неправдой, потом зачинает болезнь греховную, наконец, родит беззаконие: так никто из такового грешника не может вдруг стать святым и праведником. Чтобы от сей пропастной низкости подняться, должно восхождения в сердце своём положить, постепенно восходить на высоту.

Так желаете ли вы почтить сей праздник и сделать его для себя светлым и торжественным? – Восхождения в сердце своём полагайте. Стыдитесь оставаться в мрачной низкости, а подымайтесь на высоту, на гору совершенства, и приближайтесь к свету. В пропасти адской – одна темнота и мрак, а свет воссиявает с высоты небесной. Се, вам и предшествует Господь Иисус. Возносится Он на небо: призывает и нас последовать Себе. Идеже есмь Аз, тамо, говорит, и слуга Мой будет (Ин.12:26). Туда же посылает нас и избранный Его сосуд: наше, – говорит, – житие на небесех есть (Флп.3:20).

Сказали мы, что слово Божие велит нам восхождения в сердце своём полагать. Довольно будет для нашего наставления, ежели сии два слова – восхождения и в сердце подробно и обстоятельно теперь объясним.

Восхождения. Не можно восходить, ежели прежде не положить два места – одно низкое, другое высокое: ибо восходят от низкости на высоту. Что же есть низкость? что – высота? Невежество есть низкость, а просвещение – высота. Угождение плоти и телу есть низкость, а попечение о душе есть высота. Приверженность к тленным благам мира сего есть низкость, а искание небесных, вечных благ есть высота. Пребывание во грехе есть низкость, а убегать от него есть высота; нераскаяние есть низкость, а покаяние есть высота. Покаяние есть первая степень к нашему от низкости возвышению, так как к исцелению от болезни первая степень есть признание себя больным. Кто не призна́ет себя больным, тот лечиться не станет: кто не призна́ет себя грешником, тот каяться не будет.

Весь труд в том состоит, как привести грешника, чтобы он признал себя быть грешником. Порок сильно привязывает человека к себе: чтобы он греха не оставил, двумя крепкими оковами его связав, к тому не допускает. Сии оковы суть самолюбие и гордость. Признать себя порочным кажется ему, что он себя унизит; кажется ему, что он себя пред людьми постыдит. О, козни вражии! Когда грешник через покаяние возвышается, враг уверяет его, что он через то унижается; когда через раскаяние истинное делает себе честь и славу у Бога и человека, враг ослепляет его, что акибы он через то себя посрамит. Сильные и опасные сии суть на пути покаяния преграды!

А ежели бы кто и не столь грехами был связан и ожесточён, то, по крайней мере, приводит его к тому, чтобы свои пороки извинять и самые беззакония представлять себе малостями, и для всякого человека неминуемыми слабостями. Не сто́ят они того, чтобы в них и каяться: неужели Бог столько жесток и немилосерден, чтобы на таковые слабости обращать высокий взор Свой, и изливал Свой гнев на них? Сие вражеское искушение лучше уразумел святой Давид. Он молится Господу: Не уклони сердце моё в словах лукавствия, еже непщевати вины о гресех (Пс.140:4); то есть, не допусти, Владыко, сердце моё до сей развратности, чтобы я искал, как мне извинять свои грехи.

Таковые извинения означают, что грешник весьма к своим порокам пристрастен и крепко ими связан. И потому тот же Пророк молит Бога: Путь неправды отстави от мене (Пс.111:29). Надлежало бы сказать: от пути неправды отведи меня: ибо, кажется, легче меня с пути отвести, нежели, чтобы самый путь оставить, или на другое место перенести от меня. Но сей «путь неправды» есть злая и долговременная привычка: она весьма крепко к себе вяжет. Не могу я от неё отстать, разве, когда Бог силой благодати Своей злую привычку истребит во мне: тогда я буду свободен, когда сии тяжкие оковы Бог снимет с меня. «Аще она не обладает мной, тогда непорочен буду, и очищуся от греха велика. Путь неправды отстави от мене, и законом Твоим помилуй мя» (Пс.18:14). Призывай убо, человече, благодать Божию, да ослабляет она злую привычку в тебе. А чтобы работа благодати в тебе была успешна, отмени излишнее самолюбие, и истреби гордую о себе мысль, акибы ты был или безгрешен, или малогрешен, или подвержен некоторым только обыкновенным слабостям.

Но всуе мы будем внушать сие такому человеку, который о будущем нимало не думает, а только думает о настоящем, привержен только к миру сему; нет для него другого блаженства, как только на земле. О бессмертии души и о вечной по смерти жизни он или не помышляет, или едва ли то и понимает, – или и понимает, но тому не верит. Всуе сие учение и наставление для такого человека. Да и подлинно, что ему нужды сокрушаться о грехах и в них каяться, когда никакого в них ответа не боится, и, чтобы был какой судия его дел по смерти, не признает? Едва ли не бо́льшая часть христиан таковым живёт образом; и потому мало находим в людях покаяния и в жизни исправления. Грехи нимало не уменьшаются, а только, чем более живёт человек, тем более грехи умножаются; и, наконец, сим бременем отягощён, погрязает, яко олово в бездне бездонной.

К кому же мы своё учение обратим? от кого можем ожидать покаяния? Конечно, от того, который не думает, чтобы он сотворён был только для земли, – который не думает, что с кончиной жизни сей всё кончится, – который со всеми тварями воздыхает, ожидая славной свободы чад божиих, – который сию жизнь почитает морем, создвизаемым напастей бурею, а верует только обрести пристанище на небеси и вечный покой в соединении с Богом. Таковой человек, конечно, не редко помыслит о душе своей, помыслит о грехах, – и, как их уменьшить, от сего тяжкого бремени облегчиться, стать неосуждённым пред праведным Судиею, – важным для себя почтёт попечением.

Сие попечение заставит его взойти на свою совесть, признать свои грехи, взирая на их тягость, сокрушиться и самого себя осудить, искать своего облегчения и оправдания в милосердии Спасителя, пришедшего к нам обрести погибшее овча и, оное взяв на рамена Свои, привести к Богу Отцу. Се есть путь к покаянию; сея есть первая ступень к его возвышению; се есть его восхождение в сердце своём. Вступив в сей путь, далее восходит он, задняя забывая, а в предняя простираяся (Флп.3:13); и начинает праздновать своё вознесение, вместе с Вознесением Господа своего.

Но не забудьте же того, что таковые «восхождения» велено нам полагать в сердце. В сердце – не мимоходом, не случайно, не наружно, но в сердце – внутренне, в самой глубине его, с твёрдым желанием и намерением, чтобы, начав восхождение и подымаясь к высоте, назад не обращаться, а со всем усилием и усердием стремиться выше. Благодать, всегда недостаточное дополняющая, поведёт тебя, яко по лестнице. От человек не возможна, а от Бога вся возможна (Мк.10:27). Что казалось тебе сначала трудно, то будет облегчаться; что казалось тебе сначала страшно, то уже будет казаться привлекательным и приятным. Вся сила, чтобы преодолеть себя при первом предприятии. Доброе твоё расположение и намерение, чтобы производить далее с успехом сию работу, возьмёт Господь на Себя: от тебя более и не требует Он, кроме доброго расположения и твёрдого намерения. А сие-то точно и будет, ежели ты восхождения положил не случайно и наружно, но положил в глубине внутренности, положил в сокрушённом сердце.

Празднуй тогда ты праздник своего вознесения от низкости земной и греховной к высоте небесной и добродетельной. Празднуй, радуясь о Господе, и прославляй чудную измену десницы Вышнего. Ангелы, явившиеся апостолам по вознесении Христовом, сказали им, что сей Иисус, вознесыйся от вас на небо, паки такожде приидет (Деян.1:11). Почто паки приидет? – да идеже Он есть, тамо и слуга Его будет. Почто такожде придёт? – для того, что Он придёт в той же плоти, в какой вознёсся. А когда придёт в том же естестве, какого и ты, то будь благонадёжен, что Он тебя, яко Себе ближнего и сродного, приемлет и с Собой, яко по естеству брата, соединит на веки. И тогда-то совершенно и в полной радости воспразднуем вознесение Господне и Вознесение своё. Аминь.

Как только родился Спаситель, мало того, что Он во своя прииде, и свои Его не прияша (Ин.1:11), – тотчас по рождении, ещё в младенческих пеленах, злость мира на Него вооружается: идут душу Его, да погубят ю (Мф.2:14). Блаженная, но болезненная Мать, сохраняя жизнь, для Неё и для всего мира дражайшую, бежит во Египет, да сохранит Младенца, в теле Коего хранимо было всё исполнение Божества (Кол.2:9).

Странный и неудобно понимаемый случай! Он неутверждённым в вере может послужить соблазном. Возможно ли, – подумает благоверный, – чтобы бренная и ничтожная тварь могла гнать Творца своего? возможно ли, чтобы явившийся во плоти Бог искал удалённого места, дабы сохранить жизнь Свою? Где на тот час сокрылись молнии и громы, чтобы поразить и истребить гонителей? Как не возмутился воздух и бурями своими не опроверг всё? Как от оснований своих не поколебалась земля, чтобы стрясти нечестивых с лица своего? Но сего сотворить не благоволит Тот, Который содержит вся глаголом силы Своея (Евр.1:3). Бежит горестная Мать, кроется предвечный Младенец, и, вместо Его закалается, Ему как бы в жертву приносится несколько тысяч младенцев.

Таковое событие, говорю, неутверждённым в вере может послужить соблазном. Могут слабые подумать, что не был Он Богочеловеком, а был яко един из нас, – да из нас малосильных и презренных, коих, хотя такие же люди, но сильные и великие обыкновенно гонят, и мы, не имея защиты, принуждены только от них укрываться и в терпении всё сносить.

Чтобы таковой соблазн маловерных опровергнуть, а других от того предохранить, взойдём мы в рассуждение и испытаем, сколько можем, на каком основании жизнь человеческую Бог устроить благоволил.

Жизнь наша устроена премудрым Богом, чтобы не столь была жизнью, но подвигом. Мы почитаем жизнь сию, яко жизнь нашу, и столько присвоили её себе, и прилепились к ней, что никогда её оставить не хотели. Но истина Божия и самое событие вещей велит её почитать «странствием» на земли, гостиницей, путём, ведущим к небеси, частицей времени, данной на краткое прохождение. Что есть жизнь наша? Свидетельствует слово Божие: пар есть, иже вмале является, и вмале исчезает (Иак.4:14). Но и без свидетельства истины Божией, мы сами чувствуем, видим, признаём, что жизнь сия весьма коротка, – что её известный предел семьдесят, или восемьдесят лет. Да и сего предела редкие достигают, и многие в самом цвете юности увядают.

Если жизнь сия, яко весьма краткая, есть «странствие», то как можно ожидать, чтобы, странствуя, без дома, на пути, при многих встречающихся затруднениях, недостатках, прискорбиях, опасностях, – как можно ожидать, чтобы человек был совершенно спокоен? Если жизнь сия есть гостиница, то благоразумный захочет ли в ней располагаться, как в своём доме, – и никогда из тесной гостиницы в свой, выгодный и всем снабжённый, дом поспешить не восхочет? Если жизнь сия есть путь, ведущий к небеси, то почто не желать, чтобы сей путь был, сколько возможно, короче, – и радоваться надеждой, что скоро кончается путь, что откроется мне предел и жилище вечное, где отбеже болезнь, печаль и воздыхание? Если сия жизнь есть кратчайшая частица времени, – то почто мы так много заботимся бесконечно собирать и устраивать и охотимся предпринимать, как бы надо нам жить несколько тысяч лет? Да и самая кратчайшая частица времени не зависит от власти нашей, но от Владыки лет и времён.

Когда же жизнь сия есть и странствие, и гостиница, и путь, то уже само собой разумеется, что она есть не столько жизнь, сколько подвиг, или и жизнь, но единственно определённая на подвиг.

Что она есть един подвиг, кажется, нет нужды доказывать. Сие всякий день, всякий час и сретает, и видит. Я теперь не говорю о домашних заботах каждого: о жене, детях, о пропитании, о различных болезнях, о часто прискорбных и неверных, с другими подобными нам связях; не говорю об этом: ибо бесконечное было бы описание сего. Скажу только кратко с Апостолом, – а с ним, думаю, и каждый тоже утвердит: Беды в реках, беды от разбойник, беды от сродник, беды от язык, беды во градах, беды в пустыне, беды в море, беды во лжебратии, в трудах, в подвигах, в бдениях, во алчбе и жажде, в зиме и наготе (2Кор.11:26–27). Довольно сего! я должен бы теперь оплакивать таковую несчастную жизнь; но она премного и поразительно уже описана в разных духовных, даже в светских книгах; и, кажется, они описаны не чернилами, но слезами горести человеческой.

Мы, яко духовные проповедники, должны сей подвиг нашей жизни объяснить. Коли жизнь сия есть странствие, то все и труды, и намерения мы должны принимать не иные, как те, кои прямо ведут нас к тому месту, куда мы дойти предприняли. Если жизнь есть гостиница, то не должны мы привязывать себя к ней, как к собственному дому, – и не о доме, а только о гостинице помышлять. Если жизнь сия есть путь, ведущий к вечности, то не ко времени, но к вечности всё обращать должно.

А посему подвиг человеческой жизни по несчастью должен разделиться. Одни подвизаются, единственно всё относя к тому концу, о коем мы сказали; а другие не меньше заботятся, но всё относят к тленной сей земле, к краткой жизни сей. Истинно сказано: Аще и постраждет кто, не венчается, аще незаконно мучен будет (2Тим.2:5) и в другом месте: Не весте ли, яко в позорищи еси убо текут, един же приемлет почесть (1Кор.9:24)? То есть, в ристаниях и борьбе много все сносят рвения и трудов; а приемлет почесть и венец един тот, который победит или назначенного места достигнет.

Сия истина заставляет оплакивать тех, кои много трудятся, заботятся, мучатся; но понеже все то предпринимают и сносят для тела, для земли, для жизни сей, то весь их труд тщетен и жалости достоин. Сеяй, – говорит Апостол, – тление, и пожнёт тление (2Кор.9:6). То есть, всё приобретённое земное и для земли или истлеет, или другим, да ещё и врагам твоим достанется, и тебе из того пользы никакой не будет. Хотя ты и страждешь, но не венчаешься. В сию нощь душу твою истяжут от тебе; а яже уготовал еси, кому будут? (Лк.12:20) Так не в себя Евангелие велит богатеть, но богатеть в Бога.

Подвиг убо таковой тщетен и сожаления, и слёз достоин. Но подвиг для неба, для вечности, для Бога есть подвиг свят и достохвален. Подвизающиеся для земли и для жизни сей, а пренебрегающие подвиг святой, хотя бы могли извиниться тем, что подвиг для неба есть гораздо тягостнее, нежели подвиг мирской; но сего сказать едва ли по справедливости можно: ибо известно, какими суетами и бедствиями жизнь сия преисполена. По свету живущие люди сколько несут попечений о доме и о семье, сколько опасностей от клевет, сколько утеснений от сильных людей, сколько от превратностей века сего! Я часто помышлял, что хотя живущие в уединении и в отшельничестве, кажется, идут на большие труды и скорби; но едва ли их состояние не есть облегчительнее, нежели живущих в мире и плавающих в буре житейских попечений. Размышляя, я часто молил Бога, чтобы помог им безбедно переплыть сию пучину и облегчить их тягостное состояние. Апостол Павел, не повелевая, а советуя девице не обязываться бременем мирского жития, к тем, кои не восхотели бы послушать его совета, а восхотят привязаться к миру, говорит: Скорбь плоти имети будут таковии: аз же вы щажду (1Кор.7:28); то есть, таковые много понесут мирских забот, скорбей и печалей; а мне вас жаль: Аз же вы щажду.

Но положим, что подвиг мирской для земли есть легче, нежели духовный для неба; но в мирском подвиге нет никого – ни руководителя, ни помощника; а в духовном есть и руководитель, помощник, и самый сильный, надёжный. В мирском подвиге кто есть руководитель? – одни страсти. Какой от них ожидать помощи? Они только что мысли смутят и бремя, и без того тяжкое, отяготят, а искуситель мира сего только что будет прельщать, приманивая различными уловками, с тем только, чтобы после открыть горестное окончание и опровергнуть в бездну погибели. Но подвижник духовный имеет в подвиге своём и предводителя верного, и помощника сильного. Предводитель его и помощник – Бог: кто вернее Его, кто сильнее? Подкрепляет Он терпение, утешает удовольствием совести и подаёт различные способы к преодолению козней диавольских, или искушения его выдержать неослабно.

Се, говорит Пророк Исайя, – работающии Ми ясти будут, вы же взалчете. Се, работающии Ми пити будут, вы же возжаждете. Се работающии Ми возрадуются, вы же посрамитеся. Се, работающии Ми возвеселятся в веселии сердца, вы же возопиете в болезни сердца вашего и от сокрушения духа восплачетеся (Ис.65:13–14). Сею-то помощию ободряемый, оный великий подвижник, в пространстве своего духа, мог изречь: Вся могу о укрепляющем мя Иисусе Христе (Флп.4:13). Итак, лёгок сей подвиг, когда он имеет такового руководителя и помощника.

Теперь следует разрешить общие сомнения, почему бы милосердый наш Промыслитель жизнь нашу устроил быть только подвигом, да и подвигом толико тягостным, так что жизнь сия кажется уже не столь вожделенной, сколько отвратительной и страшной. Ничего не можем мы в этом учреждении видеть, как только одну премудрость, великую к нам благость и промышление о нас пречудное? Ведёт Он нас к блаженству вечному, чтобы с Ним царствовать вкупе и быть обо́женными, – быть как бы другими богами, обладающими небом и землёй. Мог бы Он дать нам сию превосходную честь и славу по единому Своему милосердому изволению; но что же бы было тогда? Мы всё то получили бы втуне, по единой благости Его, а сами по себе должны были бы почитаться ничего не заслужившими. Вся честь была бы и слава единому Богу, а нам ничто: хвалились бы только милостью Божиею, а своим ничем. Премудрый и снисходительный Бог соблаговолил, так сказать, Свою честь разделить с нами. Определил подвиг, чтобы мы сражались с миром, плотью и диаволом, и, победив их с помощью Его, получили бы награду и увенчание, яко бы уже не по единой только милости Его, но и за свои заслуги и мужественные подвиги. А через сие и милость Его прославилась бы, да и сохранено бы было правосудие. Венчает Господь, но подвижников, славных воинов Своих, врага мужественно победивших. И для того венец награды сей Апостол называет венцом правды; и Евангелие утверждает, что Он воздаст каждому по делам его. Сия-то есть мудрая, человеколюбивая и чудная причина, для чего Бог определил жизни нашей быть подвигом.

Теперь, объяснив сие, видим, что на краткость жизни нашей жаловаться мы не можем. Слава Его милосердию, что сократил многотрудный подвиг наш! Мы и сей краткий подвиг сносим или с унынием, или с роптанием: что, если бы он продолжился тысячу и больше лет? мы едва ли бы его снести могли, а изнемогли и пали бы под сим бременем. Всё Бог строит и премудро, и промыслительно для нас.

По объяснении всего сего, не забудем, для чего же Спаситель наш, быв Бог и человек, с самого младенчества Своего начал гонение, через всю жизнь страдал и окончил оную мучительным распятия Крестом. Всё общество избранных Божиих на лице земли составляло и составляет един корпус, или едино тело. Каждый особенно един другому – член, но все вкупе соединяются в единый священный состав. Сие Божественное тело не есть безобразно или уродливо, чтобы не иметь ему своей главы; тело благообразно, и глава величественна. Сия святейшая Глава святого тело избранных, или святой Церкви есть единая Глава, Спаситель наш, Господь Иисус Христос. Сия Глава есть нераздельно и существенно соединена с таинственным телом Своим, ни Глава без тела, ни тело без Главы быть не могут. Се Аз с вами есть, рек Он Церкви Своей, во вся дни до скончания века (Мф.8:20). Глава оживотворяет члены; Её управлением и помощию, члены всяк своё действие отправляют.

Подвиг, как видели мы, для всех членов назначен. Как же могла бы остаться глава без участия в том подвиге, без всякого действия и содействия? Она должна предначинать не только, яко глава, неразлучно соединённая с членами, но и членам предшествовать, и их ободрять, ослабевающих подкреплять. Сия должность для главы есть необходимая, и члены от главы своей сего требовать должны. Они предлежащий подвиг текут не иначе, как взирающе на Него, яко на Главу, яко на Начальника веры и Совершителя Иисуса. И для того-то Он жизнь начал с гонения; для того-то бежит во Египет и сносит все другие страдания, дабы в Своей священной особе явить пример, каковой должен быть подвиг членов Его.

Восставайте, воины, вооружайтесь во вся оружия Божия. Се, Военачальник предшествует вам не только повелением, но и собственным примером особой Своей! Мужайтесь, укрепляйтесь: Глава ваша есть непобедима. От Неё верой будьте неразрывны: ибо сия есть победа, победившая мир, вера ваша (1Ин.4:5). Аминь.

Идеже сокровище ваше, тамо и сердце ваше будет.

Лк.12:34

Сердце наше само через себя есть только простая часть тела; но притом оно есть вместилищем желаний, хотения и избрания бессмертные души. Так вот и видим, что мы, надевая на себя смертное естество, стремимся уже к бессмертию. Первый вход в мир сей есть первая ступень к вечности. Самый Дух свидетельствует духу нашему, яко есьмы чада Божия (Рим.8:16). Плач рождаемого младенца будто доказывает тленность нашу: но во внутренности души зажжённый огнь не может надлежать, разве до невечернего и несозданного света. И для того надобно, по свидетельству Соломонову, да возвратится персть в землю, яко же бе; а дух возвратится к Богу, иже даде его (Еккл.12:7). Почему жизнь сия по справедливости называется гостиница, странствование, поприще, путь и проч. В рассуждении сего Павел о всех древних благочестием знаменитых мужах написал, что они, де, сами признавались, яко страннии и пришельцы суть на земли (Евр.11:13). А из сих слов их заключает Апостол, что они в жизни сей отечества искали: следовательно, прибавим мы, не сыскали они в мире сем оного сокровища, о коем нынешнее поминает Евангелие; то есть, к которому всё сердце наше должно быть привязано. Поищем же мы его настоящей беседой. А ты сокровище благих, Боже! излей на нас луч несозданного света Твоего, и через то привяжи к себе сердце наше.

Идеже сокровище ваше, тамо и сердце ваше будет

Сердце значит здесь желание вещи, попечение, радость, удовольствие. Почему сокровище для всякого из нас будет та вещь, которой мы единственно желаем, о снискании которой наибольше печёмся, получив несказанно радуемся, которой наслаждаясь совершенно успокаиваемся, и чтоб как её не потерять, опасности не имеем. Такая вещь была бы для нас сокровище. Мы теперь можем оставить изъяснять, как люди в избрании истинного сокровища обманываются, когда иной к сему, другой к другому всё своё желание привязывает. Ибо об этом прежде несколько говорили мы. Почему оставив сие, взойдём мы в краткую, но приятную беседу, что един Бог есть истинное человеческое сокровище. Сие можем узнать из рассуждения следующего.

Желание наше всегда к чему-нибудь простирается; но притом столь далеко, что ничем в мире удовольствовано быть не может; и столь нежно, что оно всех вещей одну только поверхность будто прикушивает, но ничем совершенно не насыщается. Перебирает сердце человеческое одну вещь по другой, и мало несколько ими полюбовавшись оставляет: но между тем непрестанно к чему-нибудь большему устремляется. Пускай протекают пред нами реки богатства; пускай оглушает уши наши гром честей: но реки богатства иссыхают, и честей гром пресекается, наконец, некоторым пустым и неприятным шумом. Они прошли: да через то не только не проходит желание наше; но паче раздражается. Ибо есть свойственно нашему желанию, что оно тем более усиливается, чем меньше получает.

Но надобно же, чтоб непрестанно движимое сердце наше имело желаниям своим предел. Сия души нашей сила есть влиянна от Бога: так она не напрасна; так должна она чем-нибудь удовольствована быть; да не услаждением мира сего. Ибо душа есть бессмертна. Почему ищет она такова добра, которое б с нею и по смерти пребывало. Пускай бы нас мир здесь совершенно удовольствовал: но понеже он нас, и мы его должны некогда оставить, то какая из того польза, чтоб мы благополучны были, когда временны были, то есть, когда для нас сносно было быть неблагополучными; а лишились бы всего того, когда б вступили в нескончаемую вечность.

Однако со всем тем многие не узнают сего, что когда душа ничем здесь удовольствовать себя не может, то надобно бы подумать о совершенном её добре. Но многие сего не узнают. А как между тем желание их ни на какой одной вещи не останавливается, то они, чтоб убежать беспокойства сего, то и дело что весёлости переменяют. О, суета, не знаю, смеха или сожаления достойная! тем думают утолить жажду свою, что больше её умножает.

Не к тому я говорю, что человек должен быть всегда скучен, и всяких и неповинных увеселений бегать: нет. Но речь мою склоняю к тому, чтоб и самые наши весёлости не оставались без своей пользы. А самая лучшая из них польза для нас есть сия, чтоб усматривая, что никакая вещь здесь для нашего желания не довольна, оттуда заключить: так я миру сему всего сердца отдавать не должен: так я создан не для мира сего: так надобно мне думать о бессмертии, о вечности, о Боге. Сей путь, по которому дух наш идти стремится, есть не новый. По нему шествовали уже все просвещённые мужи, которые, отводя очи свои от временной красоты, обращали оные к красоте вечной. С сладостью чувствуется в ушах наших Давидово пение: имже образом желает елень на источники водные: сице желает душа моя к тебе, Боже (Пс.41:1). Вот сокровище наше! так может ли там не быть и сердце наше? Но посмотрим ещё превосходство сокровища сего, и через то более к нему возгорится дух наш.

Сокровище сие Евангелие называет неоскудеваемым: то есть, таким, в котором все совершенства заключаются. Ибо Бог есть источник неисчерпаемый всех доброт. В нём красота несозданная, премудрость бесконечная, благость неизглаголанная, всемогущество неограниченное, изобилие неистощаемое, услаждение бессмертное, тишина несмущаемая, величество непостижимое: он есть весь желание, весь сладость; весь любовь. Свидетелем тому суть самые твари, которые столь прекрасны, что чувства наши в удивление восхищают. Когда же красотой их услаждаемся: сколько паче Владыка их должен быть лучший: понеже они не могли проистечь, разве из источника красоты. Почему дух наш ничего более желать не может. Ибо нет совершенства, которого бы в Боге не находил он. Вся кости моя рекут: Господи, Господи! кто подобен тебе? (Пс.34:10).

Когда дражайший Спаситель приуготовлялся к подвигу смертному, тогда сладчайшую с учениками своими вёл беседу. И как помянул он им о зрении небесного Отца, тогда вопросил его Апостол Филипп: Господи! покажи нам Отца, и довлеет нам (Ин.14:8). В каком бы разуме сей вопрос от Апостола предложен ни был, только содержит он в себе истину высокую и неоспоримую: а именно, что когда б мы совершенно с Богом соединились, то ничего б нам не осталось больше желать; тем бы самим всё желание наше было удовольствовано. Господи! Покажи нам Отца, и довлеет нам. Теперь нам блистает только малый некий луч оного несозданного света, и некоторым образом предвкушаем, а не насыщаемся нетленные сладости: а когда сподобимся принятыми быть в незаходимые небесного Отца обители, тогда увенчаемся совершенства венцем. Тогда исполнятся радости уста наши и язык наш веселия. Господи! покажи нам Отца, и довлеет нам. Не просим мы, чтоб небесный Отец показал нам себя телесным образом; как-то может просил Филипп: мы желаем и надеемся, чтоб дух наш был един с Господом. У Тебя источник живота; во свете Твоём узрим свет (Пс.35:10). Но возможно ли то совершенно описать, что ни на сердце человеческое никогда не всходило? Почему мало нечто ещё сказав беседу нашу окончим.

Сокровище сие Евангелие называет ещё нетленным и не ветшающим. Сколько б какое добро нас ни услаждало; да ежели надобно когда-нибудь его лишиться, то оная сладость сею опасностью всегда будет огорчена, следовательно, не совершенна. Но сокровище небесное, когда единожды получим, никогда его не потеряем. Не боится оно завистливого неприятеля, не опасается вся истлевающего времени: не смущается печалью, не пресекается болезнью, не знает беспокойства страстей. Не наскучит оно, что будет через всю продолжаться вечность: ибо к чему бы лучшему желание наше могло устремиться, ничего не будет.

Сим-то утешал Спаситель наш своих учеников, когда посылал их в мир, яко Агнцев среди волков. Не бойся, говорил он, малое стадо, яко благоизволи Отец ваш дати вам царство (Лк.12:32). Не смущайтесь, мои ученики, что мир на вас нападает всею своей свирепостью. Утешайте себя тем, что вы имеете наследовать такое состояние, в котором вас обеспокоить не сильна никакая человеческая злость. Не бойся же, и ты Христианин! мирских превращений, гонений, несчастий. Отец небесный тебя усыновил себе: ежели же ты сын, то и наследник, и неоценённого наследства сего не отнимет от тебя никто.

Но при этом нашем рассуждении пришло мне на память оное неудобовразумительное для нас слово, которое сказал Бог Моисею, что нельзя, де, человеку видеть лица моего, чтоб он от того не умер: Не бо узрит человек лице моё, и жив будет (Исх.33:20). Возможно ли, чтоб умирал человек от лицезрения Божия, в чём состоит истинный человеческий живот? Да пускай бы я умер, – говорил Августин, – только бы видел тебя, Господи. Почему оные слова значат только, что человек в жизни сей, пока ещё бременем тела отягощён, пока со страстями борется, пока раб есть греха, не может вместить вечного спокойства и быть в состоянии, удалённом от всякого несовершенства. Того ради из всего сказанного нами заключить надобно: первое, чтобы о снискании помянутого сокровища помышляли мы единственно, не так, акибы уже о других вещах мирских стараться нам нельзя было; но чтоб и самые здешние попечения некоторым образом к получению оного сокровища руководствовали. Второе, чтоб заблаговременно начинали усмирять силу страстей. Ибо как будущее блаженство здесь начинается, а совершается оно на небеси: так надобно же здесь начать и страсти усмирять.

В жизни сей началом будущего блаженства почитаю я любовь добродетели, чистую радость, рождаемую от благих дел и спокойство совести. Сие благословенное начало усматриваем мы в непорочной жизни Её Императорского Величества: что тем пристойнее теперь помянуть мы должны, что мы празднуем благочестивые жизни Её Императорского Величества благополучное начало; день, в который добродетель Её потекла в путь свой. Её Величество всё своё сердце посвятила оному неоскудеваемому и нетленному сокровищу Богову, Её душа уловленна есть красотой добродетели, который всю силу относит до общей пользы, общую пользу утверждает на благочестии, а всё управляет к славе Божией. Украшает Её Величество высокая Монаршая честь не иначе, разве поскольку она есть возвышением Её подданных. Не пленяет Её сокровище богатств, разве поскольку они суть средством ко удовольствованию бедности и заслуг. Её Величество почитает тогда себя совершенно блаженной, когда с блаженством своим соединяет и благополучие наше. Мы в священном Её Величества лице изображаем себе Мать благоутробную, которая, восходя на высоту блаженства, обеими руками вкупе с собой ведёт и чад своих. Церковь и Отечество вседушно бы хотели Её наградить заслуги: но не могут ничего достойного принести, кроме благодарности. Сие признание нашей скудости умножает славу Её. Имеешь ты, благословенная Россия! живой от Божества данный тебе пример к добродетели, к благочестию и к снисканию небесного сокровища. Имеешь и Ты, Пресветлейший Государь Наследник! в Дражайшей Родительнице Твоей, домашнее к добродетели побуждение. Ты, будучи оживляем благородной Её кровью, вкупе оживляй себя и духом Её. А мы, подданные Её Императорского Величества, чувствуя себя обязанных долгом благодарности, будем молить Бога, чтоб он увенчал долгоденствием, здравием и благополучием дражайшую для нас жизнь Её; чтоб он сам горящему к нему сердцу Её был и награждение, и сокровище: награждение – за услуги Отечеству; а сокровище – за любовь Её к нему. Аминь.

Сказано в присутствии Его Императорского Высочества

Апреля 21 дня, 1765 года

Еже аще свяжеши на земли, будет связано на небесех: и еже аще разрешиши на земли, будет разрешено на небесех.

Мф.16:19

Церковь совершает днесь радостную память своих основателей, первоверховных Апостолов Петра и Павла, и всех чад своих к духовному празднованию сему созывает велегласно. К большему же блаженного дня сего прославлению, любезное Отечество наше и другое торжество к тому присоединяет. Различные причины, но едино радости действие производят. С одной стороны представляются священные мужи, коих заслуги и добродетель всегда остаться бессмертными: с другой выходит на театр славы Наследник Всероссийский, которого Августейшая Матерь руководствует по стопам мужей великих добродетелью. Там видим божественного Петра, держащего ключи, яко знак доверенности в делах спасения. Здесь созерцаем Монархиню, отверзающую нам храм блаженства, и во оном богоугодно священнодействующую. С горних стран открывается славный духовной мудростью Павел, поддерживаемый мечом, подвигов своих знамением. Здесь все концы земли видят Россию, мечом мужества врагов своих устрашающую и правосудие торжествующее. О, день радостный! все народы Российские восплещите руками, воскликните Богу гласом радования!

При таковом всех торжестве, чувствуя расширяющееся сердце моё, отверзаю свободно уста свои, и хочу изъяснить вам, слушатели, в начале мной сказанные Евангельские о вязании и решении слова. Ибо как всякое радование происходит от свободности духа и состояния (в порабощении бо всяк молчит и унывает): то некоторое о свободности рассуждение теперь предложить за приличное и полезное почитаю. Ты же, Боже, и мудрости податель и связанный немотой язык разрешаяй, недостойного проповедника слово раствори солью благодати.

Еже аще свяжеши на земли, будет связано на небесех: и еже аще разрешиши на земли, будет разрешено на небесех.

Сии слова Спасителевы хотя означают особливый род вязания и решения, о чём мы после изъяснить не оставим: но нет препятствия, чтоб рассуждением своим простёрлись мы и до всякой свободности и противного ей состояния. Ибо в общем понятии, связан, то же, что раб или невольник; а разрешён то же, что свободный или вольный. И как могут быть различные способы вязания и решения: так потому суть различные и роды свободности и рабства.

Первое место занимает свободност. естественная, которая состоит в независимости от другого и в самопроизвольном всех своих поступок управлении. Таковой свободностью наслаждался первосозданный Адам, а кроме его может быть никто. Ибо как скоро люди, по умножении рода человеческого, оставив поля, леса и горы, собрались в сёла и города, составили общества, и правительству других покой свой и безопасность препоручили: то в сие время свободность естественная вид свой, но не существо переменила. Вид, говорю, а не существо: понеже предлог каждого правления есть, чтобы действия подвластных направить к получению самого большего из всех добра; а сие с естеством свободности естественный точно и сходно.

Почему есть либо кто таковой отвращался зависимости: тот должен от людей удалиться и жить один в лесу со зверьми, лишась всех выгод человечества. А когда б восхотел он жить в обществе, но благоучреждённому правлению себя не покорял: то справедливо должен бы он предан быть своевольству всех наглых, и остаться без защиты всякой; а при том, чтоб не мог и сам вредить другим, должен связан быть. Сия ли есть свободность естественная? Сие ли есть состояние сходное с естеством человеческим? Не в том бо состоит вольность, чтоб делать кому что угодно, но что с законом сходно. В противном случае не была бы вольность, но своевольство. Таким образом, свободный есть настоящий раб и невольник: а зависящий от правительства, когда кажется теряет свою свободность, но самой вещью тогда же оную сохраняет.

Мы здесь разумеем зависимость от правления мудрого, правосудного и человеколюбивого, где всякого право остаётся под святым охранением; где уста невозбранно говорят истину пред теми, коих Бог называет Богами; где беззаконие истребляется с сожалением лица согрешившего, но с большим сожалением общества, дабы его покой чем нарушен быть не мог; где слабость находит прощение и исправление; где молчит одна неправда; где прячется хитрость и ласкательство; словом: где действует благая совесть, и страх или паче любовь Божия.

О, сколь любезна такая зависимость! о драгоценны, ежели могу сказать, узы такового подчинения! подлинно у тебя связаны руки, но к худому: заграждены уста, но к ласкательству: связано сердце, но к хитрости и лукавству: связана и мысль, но к богопротивным воображениям и намерениям. Таковое состояние есть златого века; ибо в то время, когда мы веселишься под древом своим, и под виноградом своим, и под смоковницей своей во всяком довольстве; в то время правитель, коему ты препоручил покои свои, тебя охраняет, и при сладком сне твоём бдительным попечением своим никакой опасности к тебе прикоснуться не допускает.

А из сего кто не видит, что правление есть лучший способ сохранения свободности естественные: и кто ему подчинён, разрешён на земли: ибо сила законов его охраняет. Разрешён и на небесех: ибо сущие власти от Бога учинены суть. Но кто таковому подчинению не покоряется: тот связан на земле; ибо подвергает себя рабству естественному. Связан же и на небесах: ибо противляяйся власти, Божию повелению противляется.

Другая свободность есть моральная, или касательная нравов, которая состоит в независимости от власти страстей и пороков. В рассуждении сего свободен есть, кто следует руководству разума и хранит добродетель: а раб или связан есть, кто работает страсти и ей последует, яко вол ведомый на заколение: им же бо кто побеждён бывает, сему и работен есть (2Пет.9:19), сказал Апостол. Подлинно раб есть. Ибо он не то делает, что хочет; но то, что ненавидит, делает. Понеже трудно кому-нибудь столь развращенну быть, чтоб не видел он красоты добродетели и в самом порока своего действии: но побеждён страстью, и привычкой, насильственно за худым бегает: насильственно, говорю; ибо против естества он тогда стремится, и ложному божеству жертву приносит рукой дрожащей. Печальное состояние! разодранну быть в самом себе, и стать подданным или и пленным мучительнейшие страсти, лишась покоя совести и радости душевные.

Когда Давид страстью порабощён был; сии печальный произносил слова: несть мира в костех моих от лица грех моих: яко бремя тяжкое отяготеша на мне (Пс.37:4). Но когда сила благого промысла извела его из такового состояния; в радости сердца возопил он тогда: о, Господи! аз раб Твой; аз раб Твой, растерзал еси узы моя: и за сие пожну Тебе жертву хвалы (Пс.115:7). Подлинно есть для чего радоваться тому, кто от сего свободен порабощения. Ибо он благое творит без всякого смущения в спокойствии духа: поскольку то делает, что и разум его представляет лучшим, что и Божий и человеческий закон предписывает, что и ему и всем полезно, чему воля без сопротивления последует, и совесть из чего чувствует удовольствие неизглаголанное.

К сей свободности ведут нас все святые книги, все праведных увещания, все добродетельных примеры. И по истине сие дело само через себя есть великого уважения достойное. Ибо, лишась кто этой свободности, не токмо бывает раб порока: но осуждается в рабское состояние и в обществе. Понеже добродетель с заслугой возводит на степень свободности или благородства: следовательно, как добродетельный человек может быть в обществе рабом по случаю; так обесславленный пороками заслуживает, свободности лишён по быть справедливости.

Впрочем, благодарение промыслу, что рабское состояние не мешает быть добродетельным, следовательно, свободным и радостным по духу. Такой муж любезен пред лицом поработивших его, и страшен пред очами связующих его. Павел сидел некогда в темнице во узах: но в полунощи в радости духа воспевал своего Создателя, и темничного начальника ввёл в свободность Евангельскую: а мучителей своих везде по вселенной вязал стыдом и мучением совести; и таким образом связанных предавал суду Божию. Так не видим ли ясно, что служитель порока есть связан на земле? Ибо чаша строгости законов ему приуготовлена. Связан и на небесах: ибо гнев Божий и теснота на всякую душу человека, творящего злое. Но друг добродетели разрешён на земли: ибо почитается он от закона честным членом общества. Разрешён и на небесах: ибо имя его написано есть во граде небесном.

От таковой свободности слово наше прямо течёт к свободности Евангельской: ибо она есть дополнительным следствием свободности моральной. А свободность Евангельская состоит, первое, по освобождении нас от наказания Божия заслуженного законопреступлением; второе – в наклонении сердца нашего ко исполнению закона не по страху, но по любви, не по слепому стремлению, но по ясному добра и худа понятию. О первом говорит Спаситель: аще сын вы свободит, свободни будете (Ин.8:36). О втором рассуждает Апостол: грех вами да не обладает: для чего? несте бо под законом, но под благодатью (Рим.6:14). Благодать в этом месте означает сыновнее радостное состояние, а под именем закона разумеется состояние строгости и страха.

Таковой род свободности есть из благороднейших. Ибо проистекает он из источника чистейшего. Иной исполняет закон, опасаясь за преступление наказания; иной – для пользы чаемой; другой – для снискания славы. Всё может быть не худо; да опасно, чтоб при случае, когда б не предвидел такой за порок свои наказания, или бы не надеялся получить себе чаемой пользы или славы, что не редко случиться может, чтоб говорю, при таковом случае не расслаб он в делании добродетели, или и со всем оную не пренебрёг. Но свободностью Евангельской укрепляемый понимает ясно благо и зло и следствия их; уверен о мудрости и благости Законодателя, чувствует любовь и благодеяния своего Промыслителя и в нём Отца находит: и для того исполняет закон не по силе приказания одного; ибо такой есть временщик: не от страха; ибо таков есть раб и подл: но по любви; ибо он почитает себя сыном: но от ревности; ибо честность почитает паче всякого прибытка: но от благоразумия; ибо он духом святым просвечен есть. И потому нет опасности, чтобы и тогда, когда бы случай за его честность грозил ему вредом и бесчестием, чтобы и тогда сделался он изменником добродетели.

В сем-то рассуждении во святых книгах пишется, что праведнику закон не лежит, что мы избавлены от закона (1Тим.1:9); не для того, аки б праведник закон исполнять не должен был; но что для праведника закон не есть принудительный повелитель, а есть зерцало, живо представляющее его добродетель. О, когда бы таковая свободность больше имела действия в сердцах человеческих! меньше бы законодатели и законоблюстители имели затруднения; меньше бы добродетель имела худой примеси. Ибо недостаток сея свободности причиной есть, что к благочестью пристаёт несколько лицемерия, в дружбу вмешивается прибыток, в благодетельную склонность вкрадывается тщеславие; а под ревностью кроется мстительность собственная. И потому такой есть связан на земле: ибо двоедушно есть сердце его. Связан и на небеси: ибо Бог любит кадило благовонное без примеси всякого зловония.

Остаётся ещё рассмотреть нам последний род свободности, которую можно назвать церковной. О ней особливо говорят в заглавии от нас положенные Евангельские слова, о духовном вязании и решении. О сей свободности разные между разными происходят рассуждения и споры, и всяк оную определяет по мере своего понятия или страсти. Но сообразуясь со основанием Писания и самые истины, до́лжно сказать, что свободность церковная состоит в праве пользоваться всеми преимуществами, соединёнными с церковью. А преимущества церкви суть, быть членом сего святого общества, иметь участие находиться во всех его священных собраниях, с прочими выхваляя общего Владыку, наслаждаться умным зрением Его совершенств; пользоваться дражайшим даром, чтоб быть участником святые трапезы, и под видимыми знаками питаться телом и кровью Господней. В этом состоит решение, или свободность церковная; следовательно, вязание состоит в лишении всех оных преимуществ.

Можно бы было здесь доказать, что выше изъяснённые свободности с сею церковной суть соединены существенно. Ибо как всех свободностей основанием есть едина добродетель, а всех рабств един порок: то лишась кто единой свободности, невозможно, чтоб и прочих вкупе не лишился. Можно бы было сие обстоятельство доказать, но не достанет теперь времени. И потому заключаю только тем, что кто этой свободности лишён, тот связан на земле: ибо не может он почтен быть честным в гражданстве членом. Связан и на небесах: ибо лишён надежды спасения. Но кто свободностью сею пользуется, тот разрешён же на земле: ибо кто верен по совести Богу, тот верен и обществу. Разрешён и на небесах: ибо предстаёт он суду Божию с добрым засвидетельствованием от всего Христианства.

При окончании рассуждения нашего таковым образом, слово моё склоняется уже к вам, слушатели, поскольку вы оного и пример, и утверждение. Вы наслаждаетесь свободностью естественной под богомудрым правительством человеколюбивый Монархини, и под счастливой тенью Её попечения сладко опочиваете. Вы украшаетесь свободностью добродетели: ибо Отечество находит вас верными своими сынами, и усердными должностей исполнителями. Вас Отец небесный признаёт свободными и Евангельскими: ибо требование Его закона есть сходственно с сердечными вашими склонностями. Вы свободны и по церкви: ибо она почитает вас благочестивыми чадами своими и ревностными пользы её и славы защитниками. Да благословит Вышний возрастать в вас сим великим дарованиям, и дать через вас миру пример благочестия к Богу, и верности к Отечеству!

Но прежде всего и паче всего сии небесные благословления обязаны мы призывать на священную Твою главу, Благочестивейшая Монархиня! Ибо свободности, о коих мы рассуждали, и на коих основано истинное блаженство наше, сии свободности Твой самодержавный скипетр и хранит, и утверждает. Твоим попечением правосудие торжествует, и неповинность под Твоею порфирой находит себе убежище. Не сие ли есть благословенное Владычество свободности естественные? Твоими законами руководствуемся к добродетели; а через то избываем бесчестного пороков рабства. Твоя Матерняя к подданным любовь возлагает на нас обязательство свободности Евангельские, чтоб исполнять Божий и Твой закон по чувствию любви к Тебе, и к благодеяниям Твоим благодарности. Твоим благочестием все мы спокойны пребываем в недрах святой церкви, а через то препровождая жизнь на земли благочестно, уповаем и на небеси жить вечно и блаженно. Всё сие воображая будем ли мы столь не чувствительны, чтоб при всяком случае не быть громкими проповедниками Твоих благодеяний, и наслаждаясь приятным покоем не признавать оного Виновницу?

Помутил несколько враг Христианства и мира сладкий покой наш: но уповаем на Бога, весы правосудия в руках своих держащего, что постигнет его судьба древнего фараона, о коем пишется, яко на сие особливо попустил ожесточиться ему Бог, да покажет в низвержении его силу и славу свою. Откроет и ныне, во уповании веры нашей глаголем, откроет небесного круга Держатель силу свою, откроет и славу России любезного достояния своего. Как скоро воссияет солнце его правосудия: луна постыдится со светом своим, и гордые свои рога скроет. Да обрадует убо нас Господь сил увидеть вскоре Главу Твою, Великая Государыня, увидеть главу Твою лаврами увенчанну, лаврами, под тенью коих верным подданным Твоим было бы всегда приятное вкупе же и славное упокоение.

Обратим же мы речь свою и к дражайшему Имениннику нашему. Ты, Благоверный Государь, настоящего России торжества Виновник. О, коль желательно и славно быть причиной радости других! Сие есть свойственно Богу, который ежечасно льёт веселье на тварь свою. Достигай до сего смертных крайнего совершенства. Судьба к тому Тебя произвела в свет: промысл даровал Тебе живые царские добродетели, пример в Великой Родительнице Твоей. Церковь представляет о Тебе ходатаев к Богу, ныне празднуемых Апостолов и всех Святых. Мы желаниями своими того же от щедроты небес уповаем. Но чтоб судьба достигла своего конца, чтоб промысл был действителен, чтоб пример был плодоносен, чтоб молитвы были сильны, чтоб желание наше осталось не постыдно: споспешествуй всему тому, Благоверный Государь! добрым своим произволением. Судьбе соответствуй сохранением благородства природы; промыслу согласием; примеру подражанием; желанию совершением; молитвам добродетелью. Тогда судьба воссияет, промысл вознесётся, пример возгремит, желание наше прославится.

Боже! мы ведаем, яко Ты созерцаешь всю вселенную и десницей своей содержишь все концы земли. Россия возносит к Тебе длани свои, препоручая благости Твоей дражайших Особ своих. Ты с горних мест взирай всегда на них оным оком, кое не дремлет, ниже усыпает, храня своего Израиля. Аминь.

Сказано в Петергофе в присутствии Её Императорского Величества

и Его Императорского Высочества 1769 года.

И искаше Закхей, видети Иисуса.

Лк.19:3

Как из лука пущенная стрела прямо несётся к мете: так человеческий дух естественно стремится к Богу. Обходит он все вещи яко недостойные себя, и углубляясь в рассматривание красоты не созданного существа, находит тут всё своё удовольствие. Ибо Бог создал человека ради себя; не в том разуме, акибы имел он в нём нужду, или бы находил в нём для себя какую пользу; но потому говорим, ради себя, чтоб человек не в другой какой созданной вещи, но в нём самом искал своего блаженства, чтоб в нём утопал, яко в Океане сладостей. Сие воображая Давид радостным духом воспел: Возжада душа моя к тебе Боже! (Пс.41:2). А к нему пристая некоторой церковный учитель сердцем своим к Богу беседует так: Создал ты нас, Господи! ради себя, и не спокоен дух наш, пока не успокоится в тебе.

Сие духа нашего стремление иногда в некоторых слабеет, но совсем истребиться не может. Слабеет оно, когда человек даёт волю страстям, и яко младенец наружными вещами прельщается: но возбуждается паки, когда тот же человек пришёл в самого себя рассудить несовершенства свои, и усмотрит, что все мнимые увеселения или прошли, или пройдут, или ещё и в горесть обратятся.

Мы не можем отрещися, чтоб не чувствовали в себе сего сильнейшего желания наслаждаться умным Бога зрением. Почему исследуем, где мы Бога видеть можем. А ты, не созданная красота, яви нам себя, да разумно видим тя!

В трёх зерцалах Бога видеть мы можем: В зерцале тварей, в зерцале веры, и в зерцале славы.

В первое смотрят младенцы; во второе – возрастающие; в третье – совершенные. Первое открылось при создании мира: второе – при искуплении человеческого рода: третье откроется при прославлении избранных Божиих. Посмотрим мы во всякое особь в предшествии несозданного света Господня.

Зерцало тварей ясно сказывает нам Творца своего. Из создания их познаём мы быть не созданному существу: что они всегда в целости своей сохраняются, доказывается из того неизглаголанная благость его: что они же порядочно управляются к своим концам, открывается из того бесконечная премудрость Его: а всё уверяет о Его неограниченном всемогуществе.

И как мы тварями со всех сторон ограждены, да и сами тут же включаемся: то нет вещи и нет места, где бы мы не нашли изображённые следы Божества. Сию видимого мира книгу златыми буквами написанную всяк читать может, и мудрый и невежа, и младенец и возрастной, Еллин и Скиф, благородный и варвар. Народы, различествующие языками, сей общий разумеют язык. Любитель Божий куда ни обратит очи свои, везде находит любовную беседу с Богом; вещи вместо зерцала употребляет и от тварей к своему Творцу возносится. Некто сказал, что ему вместо учителей были дубовые и буковые деревья, под сенью которых размышлял он в тайне сердца своего о Создателе мира сего. О, Боже! В море пути Твои, и стези Твои в водах многих: свидения Твоя, Господи, уверишася зело (Пс.76:20). Вся тварь нам громогласнее трубы всякой вопиет: Той сотвори нас, Той, а не мы. Давид блаженный столь углубился в размышление сие, что ему мир по красоте своей достойным показался по украшению самого Бога. Он себе представляет, что Царь царствующих облёкся в лепоту, облёкся в славу и препоясался. Вместо ризы одевается он светом: Царский шатёр у него – небо; златотканый ковёр – рассеянные по земле цветы: увеселительные фонтаны – скачущие из недр земных источники, быстротечные кони – облака, великолепная колесница – распростёртые ветров крыла, а слуги Его – пламень огненный.

И для того подлинно, по учению Павлову, будут те пред судом Божиим безответны, которые бы истину столь ясную не признавали, делая насилие совести своей. Ибо сила, ведущая к познанию Бога, влиянна в сердце всякого человека. Невидимая бо Божия, яко то присносущая сила Его и Божество, из размышления о тварях становятся видимыми (Рим.1:20). Почему трудно и поверить, чтобы были такие уроды, которые отвергая бытие Божие притом от собственной совести и от всех вещей обличаемы не были.

И хотя, по примечанию Пророческому, некоторый безумный рече в сердце своём, то есть силится мысль свою на то склонить, акибы не было Бога. Но для чего он сию нечестивую мысль содержит только в сердце, а не произносит словами? спрашивает святой Златоуст. Для того, де, примечает учитель сей, что в самое то время, когда бы он отворил свои уста, вся тварь возопила бы против его, и дерзновенные его уста заградила бы.

При этом случае смотрения нашего в зерцало тварей, пришло мне на мысль оное Апостольское слово: Суете тварь повинуся неволею (Рим.8:20). То есть, вся тварь подвержена стала суете против воли и намерения Создателева. Такие слова кажутся противны тому, что мы утверждали, что твари не только не суть суетны, но и руководствуют к Богу. Какую же здесь Апостол разумеет суету? Суета тварей есть употребление тварей во зло. Кажется бы нельзя поверить, дабы злость человеческая столь сильна была, чтобы самое намерение Божие превратить могла. Но есть то самим делом так. Язычество, например, вместо того, чтоб смотря на солнце, луну, и прочие небесные светила, доходит до Бога, обоготворяли их самих: вместо того, чтоб от величества красоты созданий сравнительно рододелателя распознавать, им самим поклонялись. Все Господни дела не своим путём пошли. Злодей употребляет воздух, чтоб удушить, огонь – чтоб сжечь, воду – чтоб утопить, железо – чтоб убить человека неповинного. Благословенные земли произращения сделались случаем обжорства и пьянства, красота тела – поводом к бесчестной похоти, злато – возбуждением к лихоимству и сребролюбию, чести к гордости и презорству, разум – к изобретению хитростей, науки бывают материей вечных споров и, следовательно, помрачения истины. Нет поистине столь доброй вещи, которая бы через необузданное человеческое своевольство не употреблена была во зло.

И так развращением нашим пресветлое сие тварей зерцало помрачилось: сия дел Божиих книга сделалась нам училищем всякого зла: мир, вместо того, чтоб быть руководителем к истине, и к источнику её Богу, сделался полным соблазнов. Почему Пророки, Апостолы, Евангелие и все просвещённые люди принуждены увещевать нас, чтобы береглись мира, чтобы бегали мира сего лукавого. Ах странное превращение! Тебе, Господи, правда; а нам стыд лица (Дан.9:7).

Не до́лжно думать, акибы мир сам через себя худ был; нет: он есть дело рук премудрого художника. Но мы благое Божие сами себе обратили во вред: врачевство спасительное, которое нам дано в живот, то употребили себе в смерть, да явится, сколь силен грех, благим мне содевая смерть (Рим.7:13), как рассуждает Апостол премудрый.

Почему прямо отсюда следует, что мы зерцалом тварей к получению совершенного о Боге и блаженстве нашем познания довольны быть не можем, но имеем нужду, чтобы нам кто зерцало сие очистил, и чтоб сию божественную мира книгу нашим нерадением потемнённую протолковал. Одним словом: нужда нам искать яснейшего зерцала.

Такое есть зерцало веры, к которому подлинно несколько руководствует и зерцало тварей, но светлости сего уступает. Оное общее есть людям всем и самым грубым: сие есть собственно единым просвещённым. За такое зерцало почитаем мы откровение верой приемлемое. Но что видим мы в зерцале сем? Видим, во-первых, недостатки наши, и что мы весьма далеко отстоим от оного конца, для которого созданы мы. После сего вера возводит нас на славнейшее зрелище, на котором усматриваем мы, что сам Бог милосердием будучи подвижен одевается в плоть нашу и славу божества своего скрывает под покрывалом смертного человеческого естества: а в этом будучи состоянии открывает он нам вечные истины спасения нашего; и смертью своей удовлетворив правосудию, всё богатство благости своей истощает на нас. Через что не токмо успокаивает он совесть нашу от страха гнева Божия трепещущую, но и блаженными надеждами наполняет. Сей есть свет, который мы из зерцала веры почерпаем. о чём так восклицает богогласный Павел: Премудрость глаголем в совершенных: премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих, то есть, которых с смертью вся наука исчезает; Но глаголем премудрость Божию в тайне сокровенную, юже предустави Бог в славу нашу, юже никто же от Князей века сего не разуме (1Кор.2:6–8). И на другом месте: Мы вси откровенным лицом яко в зерцале славу Господню взирающе, в той же образ преобразуемся от славы в славу, яко же от Господня Духа (2Кор.3:18).

Зерцало сие божественное всем открыто. Ибо милосердый Избавитель наш велегласно всех призывает к себе: Приидите ко мне и просветитеся, и лица ваша не постыдятся (Пс.3:6). Он предваряет и желания наши. Ибо так у Исаии сказывает о себе: Явлен бых не ищущим мене, обретохся не вопрошающим мене (Ис.63:1). Свидетеля в том имеем мы нынешнего Закхея, которого трепетная душа не дерзала приступить к Проповеднику спасения: почему влезши на дерево издалека умилённые очи свои на него обращал. Но милосердный Владыка, проникая во внутренность сердца его объявил, что он желает страннолюбием угощен быть, и что он хотя греха отвращается, но грешника кающегося приемлет.

Таким светом осияет нас зерцало веры: но со всем тем великий Павел и сей веры свет находит несовершенным. Он объявляет, что мы в жизни сей верой ходим, а не видением (2Кор.3:7), как будто бы верой мы ничего не видим; или хотя бы видим, но яко в зерцале и в гаданиях (1Кор.13:12), то есть, поверхность одну сокровенных вещей, да и ту темно; в гаданиях. Кто убо не признаётся, что должно быть ещё другое яснейшее зерцало, в котором бы Бог нам познание своё сообщил совершеннейшим образом? Да и подлинно мы присносущного света сиянием, некогда просвещённым себе быть надеемся. Ибо мы уже в сердце своём находим этой надежды основание, которому до́лжно совершиться, и предвкусили уже сладость будущего совершенства.

Третье убо во своё время откроется нам, слушатели, зерцало славы, в котором мы, по Апостольским словам: узрим Бога лицом к лицу (1Кор.13:12), а по учению Иоаннову, узрим его, яко же есть (Ин.3:2), то есть, несозданная и непостижимая оная красота так себя откроет, какова она сама в себе есть и сколько бренный наш ум вместить возможет. О, состояние, которое желание всякое превосходит! Но чтоб о нём обстоятельнее говорить, надобно особенного времени: а притом, понеже ещё его наше око не виде, ухо не слыша, и на сердце наше не всходило (1Кор.2:9), то остаётся молить тебе, Боже и Отче Господа нашего Иисуса Христа, да сподобимся и мы видеть свет славы Твоей в свете блаженного лицезрения Твоего. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского Величества в придворной церкви

1765 года, Генваря 16 дня

Аз дам вам уста и премудрость.

Лк.21:15

Чего нам нет дороже, и что мы должны искать, хотя бы оно за последними света крылось краями; то нам дражайший Учитель наш дать обещает. Ибо может ли быть что желательнее разумной твари, как украшенной быть премудростью, состоящей в познании спасительные истины, да ещё соединённой с дерзновенными устами, с таким, то есть дарованием, чтоб истину небоязненно пред всеми проповедовать? И как всякая милость наипаче дорога во время нужды; то и оную премудрость в такое время обещает нам Спаситель наш, в которое она нам наиболее будет потребна, а именно тогда, когда бы нас представили пред мучителями за свидетельство истины, когда бы другие нашу веру поносить стали, когда бы нашему блаженному упованию удалённые от света люди смеяться стали, когда бы истиннейшего Божия слова основание низвергать покусились; тогда то обещает своего подвижника против таких коварств вооружить устами и премудростью, да ещё такой премудростью, которой не могут противиться надменнейшие в свете люди, и самые те, которых власть всех молчать принуждает. О, сладчайшего обещания, и дара небес достойного!

Но понеже мир против сей смиренной, Евангельской простотой украшаемой, премудрости, выставляет свою высокоименитую философию, и хитросплетённые мудрования: то какое между ними есть различие, в нынешнем моем слове показать, благочестие ваше, Слушатели, и усердная к слышанию слова Божия ревность возбуждает. Ты же предвечная премудрость, по обещанию своему, даждь мне уста и премудрость, чтобы дерзновенно проглаголать истину Твою среди церкви Твоей!

Нет моего намерения касаться похвальной философии, или такой мудрости, которая с кротостью упражняется в познании вещей и в испытании дел Создателевых: ибо сего требует данное нам от Бога дарование разума. Но когда же она к чувственным вещам мира сего столь себя пригвождает, что о прочем всём духовном с презрением нерадит, и в самых тайнах спасения не пленяет ум свой в послушание веры (2Кор.10:5); тогда уже она подпадает всей строгости слова Божия, и о ней исполняется тогда, что во Пророках писано есть: погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну (1Кор.1:19). Почему и непохвальная в святых книгах заслуживает себе имена. Называется бо мудрость человеческая, мирская, земная и плотская (Иак.3:15). Так как, напротив, премудрость, которая упражняется в делах спасения нашего, называется божественная, свыше сходящая и духовная. Я первую буду называть плотской, а сию – духовной. А вы, благословенные Христиане, какое между ими есть различие, придите послушайте.

Плотская мудрость во многих упражняется умствованиях неполезных, и в некоторые входит тонкости, который настоящую истину только что потемнять привыкли. Свидетель тому – так называемая древняя философия Греческая, и, которая от неё родилась, схоластическая, которые праздными вопросами наполнены. Там услышишь сии знатнейшие запросы: Есть ли пустое в свете? Род или вид вещей могут ли сами через себя стоять? Может ли быть случайность без сего подлежащего? В разделении тела в бесконечное ли проходить надобно? Петровство может ли от Петра разделено быть? Такими и подобными, по-видимому, громогласными вопросами упоившись человеческая мысль, высоко о себе мечтать начинает, и самую истину как простую, в чём настоящее её состоит украшение, презирает.

Но сколько бы такие высоко о себе ни думали; а они по истине осуетишася помышлении своими и помрачися неразумное их сердце, глаголюще себе мудрых быти объюродеша (Рим.1:12). И для того Божественный Павел увещевает нас, чтоб мы блюлися (Кол.2:8), да не кто прельстит нас философией и тщетной лестью, по стихиям мира, а не по Христе; также пишет к Тимофею, чтобы мы не внимали басням и родословиям бесконечным, яже стязания творят паче, нежели Божие строение, еже в вере (Тим.1:4).

Но премудрость духовная делами, а не словами философствует. Она тогда почитает, что наитруднейший решила вопрос, когда успокоит совести нашей смущение, и покажет дорогу из лабиринта страстей нас выводящую. Почему достойнейший у неё почитается ученик, которой все начинания относит, чтобы сыскать совесть правую. Того ради Дух Святой называет её словом спасения и глаголом жизни. Для лучшего рассмотрения истины сея, поставим себя мысленно на Афинском ареопаге, где увидим Павла, стязующегося со знатнейшими философами, Епикурами и Стоиками. Сии были вооружены Логическими софизмами и Метафизическими тонкостями; Павел в простоте слова защищал себя само́й истиной. Сии, думая о себе, что знали всё, но Бога не ведали; Павел ясно понимал и свободно пред ними проповедовал неведомого им Бога. Сии, оставив полезный знания, упражнялись только в том, чтоб говорить и слышать всё новое; Павел Божественной мудрости будучи причастен, представлял им правосудие Божие, которое как добрых без награждения, так и злых без наказания оставить не может; но сие полезнейшее учение плотская мудрость называла суесловием. А отсюда видите, сколь мало одна с другой сходствует.

Плотская мудрость твёрдого не имеет основания, и наподобие трости, ветром движимая, колеблется. Сколько было в древности философских толков сект, который не только были различны, но и одна другой были противны. Где-то примечания достойно, что почти ни одна из них в полной своей силе от нынешних веков не принята, а через то слабость их и суетное мудрование доказывается. Такими же странными мнениями такая мудрость бывает наполнена! Между прочими было и то, чтобы усомниться обо всём, и в том, что есмь ли я, самому себе не доверять.

Но духовная премудрость есть тверда и несомнительна, и бывает закреплена внутренним свидетельством совести, Духом Святым оправданная: ибо она пишется не чернилами, но духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на скрижалях сердца плотяных (2Кор.3:3). Сколько от начала мира до сего дня прошло веков; но спасительная истина всегда согласно проповедуема была. Как от начала содержали праотцы, так Божиим духом движимый написал Моисей: все Пророки оное учение согласием своим засвидетельствовали: Апостолы не иное проповедью своей всему свету сообщили: то же мученики кровью запечатали: но и ныне той же истиной церковь Божия украшается. Небо и земля мимо идут; а словеса Божия не имут прейти (Лк.16:17).

Плотская мудрость высокомерна и велеречива; но премудрость духовная смиренна и проста. Нет в ней Цицероновой пышности, Демосфенова высокоречия, Платонова велемудрия; но токмо живая простота, тем действительнее, чем больше удалена от всяких ухищрений человеческих.

Плотская мудрость имеет уста; но и духовная свои уста имеет; та – высокоречием гремящая; а сия – кротчайшим глаголом Иисусовым, истину дерзновенно проповедующая. Вот слышим, что великий Павел пишет к Коринфянам – к Коринфянам, говорю, которые плотской мудростью паче других возносились. И аз пришед к вам, братие, приидох не по превосходному словеси или премудрости возвещая вам свидетельство Божие. И слово моё и проповедь моя не в препретельных человеческой премудрости словесах, но в явлении духа и силы: да вера ваша не в мудрости человеческой, но в силе Божией будет (1Кор.2:1, 4–5). Может ли лучше описано быть, духовной и плотской мудрости различие, как сими языков Учителя словами?

Плотская мудрость бывает надменна и презрительна; и сей её знак весьма необманчивой. Ибо есть ли кто ею довольно напоен будет, а между тем внутрь сердца своего Божественные мудрости не приимет, то таковой простейшую братию свою презирает, и высоко свою поднимает бровь. Македонский Александр пришёл некогда к бочке Диогеновой и хотел с сим философом вступить в разговор. Но он, отвергши сего Монарха представление, просил, чтобы он от него отошёл прочь, и не мешал бы ему на солнце греться. Какая надменная в этом философе крылась мысль! Хотя он и жил в бочке, но сия бочка гремела других презрением, и, хотя он был одет в рубища; но сквозь сии рубища гордость была видна.

Но духовная премудрость кротка и человеколюбива. Ибо хотя великий Учитель наш и приказывает, чтоб мы искали мудрость змеиную, но притом, чтобы она растворена была простотой и кротостью голубиной (Мф.10:16). И по этому кротчайшего Учителя предписанию точно поступали смиренные его Ученики. Премудрый языков Учитель, некоторыми обстоятельствами приведён был, чтобы Коринфянам дать знать, сколь великие поднял он подвиги ради других и их спасения, и коликих удостоился Божиих откровений. Самую истину писал Апостол сей. Но после как будто в некоторой признавшись погрешности, извинялся сими, кротостью исполненными словами: бых несмыслен хваляся: вы мя понудисте (2Кор.12:11). О, Павле Божественный! се ли твоя похвала, что ты всякой почти день от окружающих тебя бед умирал? Но он те же прекрасные свои повторяет слова: бых несмыслен хваляся: вы мя понудисте. Вот живое изображение духовной премудрости, которую надменный и высокоумный дух вместить не может, как то сам Сын Божий сие признал пред Отцом своим небесным. Исповедаютися Отче, Господи небесе и земли, яко утаил еси сия от премудрых и разумных, и открыл еси то младенцам (Мф.11:25). А из сего ясно усмотреть можете, сколь малое плотской мудрости с духовной есть сообщение.

Плотская мудрость малодушна и лицемерна. Она некогда очень высоко летает рассуждениями; но как повеет ветер какой ни есть страсти, а именно, самолюбия, или приобретения некоторой пользы, или страх стыда и наказания, то сжимает свои крылья, в подлую приходит робость, и начинает лицемерить, за большее почитая угождать своей страсти, нежели истину откровенно во всяком случае проповедовать. Однако бесчестное сие истины скрывательство, обычай имеет прикрывать честным именем политики. Сократ, который за самого степенного из философов почитается, кажется, что не худо единого Бога познавал. Но как перед Афинейским судом донесено было, что он прочих народом поклоняемых богов презирает, то столь испугался, и столь в великое пришёл малодушие, что совсем не признавал, акибы он когда учил быть единому Богу, и в истине сей, как в некотором злодеянии пред судом извинялся. Но и, как осуждён был на смерть, приказал, богу Эскуляпию петуха принести на жертву. Я догадываюсь для того, чтобы по смерти его не пронесли, акибы Сократ был презритель богов, а единого Бога почитатель. О, слабость плотской мудрости! Где премудр, где книжник, где совопросник века сего? Не обуи ли Бог премудрость мира сего? (1Кор.1:20).

Но такое ли действие премудрость духовная имела в своих Христианах? лицемерили ли они, когда приводимы были пред тиранов? малодушествовали ли, когда показываемы им были острейшие мечи, распалённые огни, разожжённые сковороды, клокочущие оловом котлы, самых лютейших зверей зубы, и прочие мучительные орудия, какие токмо лютость человеческая выдумать может? Убоялись ли они, чтоб умолчать истину, которая глубоко на сердце их напечатана была? они единодушно до небес возносили сей глас: Аще праведно есть пред Богом, вас послушати паче, нежели Бога: судите, а нам умрети приобретение (Деян.4:19). Да ещё многие из таких истины свидетелей были простые по мнению мирскому, были жены и младенцы, были девицы, самый немощный пол. Пример нам готовый на ныне празднуем великомученике Евстафии, который духовной ободрён мудростью, лучше избрал в разожжённом медном воле, о воспоминания страшного! сожжён быть, нежели отступить от истины; которому великодушному примеру и жена его, с происшедшими из утробы своей чадами, доблестно последовала; а через то, самым делом, и плотскую мудрость посрамили, и доказали Христианской философии силу. По чему исполнилось на них оное Спасителево обещание, которым обещал дать им уста и премудрость. Дал уста, который во всю загремели поднебесную: дал уста, которыми глаголали истину пред Цари, и не стыдились. Дал уста, которыми дерзновенно обличали суетное мира сего мудрование; дал и премудрость, которую не могла превозмочь ни злость, ни хитрость человеческая.

Толикое усмотри между плотской и духовной мудростью различие, уже без сомнения заключить можем, Слушатели, во-первых, сколь одна человеку полезна и потребна; сколь же напротив другая суетна и вредна. Что бо пользует человеку, ежели будет прилежные натуры испытатель, искуснейший наблюдатель течений небесных, и высоковитийствующий словесник; но со всем тем не почерпнёт живой воды богопознания из источников Израилевых, и не будет знать тех тайн, которые показывают путь к вечному счастью? тогда окаяннейший таковой всех человек, и вся мудрость его поглощена будет. Сего то бо ради, как не познал мир натуральной премудростью Бога, прогневавшись, Бог, благоволил буйством проповеди спасти верующих (1Кор.1:21). Второе, сколь мы блаженны, что нам верующим в Иисуса Христа, сия божественная мудрость всегда в Евангелии благовествуется, и оную дражайший наш Учитель нам дать обещает: Аз дам вам уста и премудрость (Лк.21:15). Приступите, ибо, к нему и просветитесь и ли́ца ваши не постыдятся (Пс.33:6).

Всем нам Спаситель наш обещает; но паче Тебе, Благоверный Государь Цесаревич, Дражайший Всероссийский Наследник! ибо в самый радостный день рождения Твоего, который мы ныне торжественно, усердные Вышнему принося о здравии Твоём молитвы, празднуем: в самый, говорю, день рождения Твоего, преблагий промыслитель Бог, Тебя в мир сей входящего как бы приветствовал сими из Евангелия словами: Аз дам Тебе уста и премудрость. Дам уста, которыми увеселишь отечество Твоё; дам и премудрость, которой всегдашнее благополучие сыщешь Дому Петрову; которое обещание Божие и действительно на Тебе видим исполняемое. Ибо усерднейшим попечением Дражайшие Родительницы Твоей, Всеавгустейшей нашей Монархини, о общей пользе более, нежели о собственной пекущиеся, при прочих науках, и закону Божию обучаетесь, и страхом Его младенческую свою непорочную душу наполняете; а через то восходите на степень духовные премудрости, которой да напояет Тебя Дух Святой к неописанной радости Дражайшей Родительнице Твоей, Благочестивейшей Самодержице нашей, церкви же и всей России во утверждение. Аминь.

Сказано 1763 года, месяца Сентября 20 дня

Блажен еси Симоне, вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесех.

Мф.16:17

Куда ни обратим мы очи свои, везде находим радостные перемены блаженства нашего. Воззрим ли мы на святое благословленного Христианства общество, видим милосердо на него взирающее око Святого Израилева. Посмотрим ли на Россию, видим в ней цветущее мудрого самодержавия древо, под тенью которого сладко все покоятся. Церковь нынешним празднованием выводит пред нас два великие святости и благочестия примера. Россия всегда пред очами своими имеет дражайшую двоицу, Благочестивейшую Монархиню с любезнейшим Её Сыном, предмет нашей радости, вину благополучия, пример добродетели. Церковь празднует днесь своих основателей, которых трудами мир в первосозданное приведён благообразие. Россия совершает ныне торжество Тезоименитства Всероссийского Наследника, Августейшей Матери плода благословенного, почитай, в Монархине исполнение своих желаний, а в Наследнике – сладчайшую надежду. И так Церковь и Россия вкупе приводят нам примеры неба и земли. Небо и земля к общему нашему блаженству соглашаются. Всёе нам приятствует; от всех стран веет зефир благоденствия. Что воздадим Господеви за вся, яже воздаде нам? (Пс.115:3). Слышите язы́цы и покоряйтеся, яко с нами Бог (Ис.8:9).

Но чтобы наша радость была не блистательна только, но и плодоносна, растворим её духовной беседой. Посмотрим, какое блаженство Спаситель присвояет Петру, и оное относит не до явления плоти и крови, но до явления небесного Отца. А Ты, Боже духов и всякие плоти! наш плотью обременяемый дух подыми от земных к горним, и очистив мысленное око, дай разумно видеть Тебя.

Блажен еси Симоне, вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесах.

В этом Евангельском тексте некоторые слова требуют изъяснения, а именно, что означает явление, плоть и кровь, явление плоти и крови, и явление Отца небесного? Явление значит познание вещей. Ибо непознанные вещи кажутся нам в глубокой темноте быть сокровенны. Да и подлинно союз вещей для слабого поднятия нашего есть непроходимая бездна. Под именем плоти и крови разумеются те в человеке способности, которые ему приличествуют не яко человеку, но яко животному, следовательно, через которые он от других животных не различествует. Например: зрением или слышанием собирать воображения вещей, желать вкусу приятного и прочая. И так в человеке явление плоти и крови есть познание вещей общее всем животным, утверждаемое не на разуме, но на чувствах, низкое, земное, телесное. Под именем Отца небесного, хотя известно, кого нам воображать надобно, но здесь относительно до познания, разумеется, несозданный вечного ума свет, которого некоторую искру разумная тварь получила. И потому явление Отца небесного есть познание вещей, утверждаемое на чистом разуме, который управляется не чувствами, но лучом несозданного света, который возвышая себя выше видимых существ, входит в невидимая, и туда вперяет око умного своего зрения.

По изъяснении сих Евангельских слов, исследуем, какое именно познание относить надобно до явления плоти и крови, и какое до явления небесного Отца?

Явление плоти и крови во-первых есть, когда что почитается за истинное и доброе по одной привычке. Многие тому последуют, то одобряют и держат, что с млеком младенчества приняли, или что видят у большей людей части во употреблении. Но как разум, да и всегдашний опыт нас уверяет, что мы привыкаем не только к доброму, но едва ли не больше и к худому; для того рассуждение, утверждаемое на одной только привычке, больше животным, нежели разумной твари приличествует.

Отсюда рождается невежество и суеверие. Понеже мысль привычкой как оковами связанная, и исследованию новых истин сама у себя вольность отнимает, и в скудости своей почитает себя довольной, в невежестве просвещённой, в заблуждении благочестивой. Сия болезнь тем есть опаснее, что разве с великой трудностью излечить её можно. Понеже привычка становится другой природой, и потому обыкновенно соединена бывает она с непобедимым упорством. Течению проповеди Апостольские сие великим было препятствием. Ибо надобно было истреблять заблуждение в таких мыслях, в коих оно долгим обычаем вкоренилось и утвердилось. Но притом сие же самое есть доказательством, что проповедь Апостольская было дело Божие, когда ложные мнения, многими веками и многих народов примерами укреплённые, наконец сладкому Евангелия игу себя покорили.

Когда преславный именем и делами Государь Пётр Великий вводил в свой народ просвещение и честное нравов поправление, о сколь свирепо тогда против его вооружалась плоть и кровь! сколь много привычка препятствовала сему благословенному предприятию! Она заставляла обычаям порабощённых говорить: мы и без наук хлеб едали: сие дело небывалое. Наши отцы и без того жили. Но все сии трудности победив Великий Государь, всем векам оставил имя своё любезным. Подлинно, не надобно и обычаев переменять, но добрых; а худое и вредное переменить на доброе и полезное, есть действие разума, Духом Святым просвещённого. Чтобы кто худой привычки не заражён был пороком, надобно старание прилагать о добром воспитании, чтоб в младенце, которой почти только состоит из плоти и крови, плоть оживлять рассуждения духом, и чтоб кровь приобучена была течь по жилам премудрости, дабы любление истины и добродетели стало в нём как бы привычкой.

До худой же привычки может надлежать и то, когда что-нибудь почитается добрым и истинным за одну древность. Подлинно древность может быть доказательством истины, но не есть всегда сие доказательство неоспоримо. Ибо в древности как было много хорошего, так было же немало и худого. И потому дать свободность просвещённому разуму, чтоб исследовать и самую древность, и в ней разобрать, что подражания, и что отвращения достойно.

Но и то есть действие плоти и крови, когда что-нибудь почитается справедливым и хорошим за одну новость. Как помянутый порок есть чаще старых людей, так сей по большой части молодых. Их горячая мысль поражается, когда что-нибудь остро, хотя неосновательно, выдумано или написано, когда что прелестно, хотя слабо, сделано. Они тогда становятся надменны, думая, что было бы сие некоторой род порабощения, если бы старым мнениям последовать, думая, что их предки и вся древность была в заблуждении, которое узнать им посчастливилось. Такие люди подобны младенцам, которые на всё новое свои отдают глаза, и самое разожжённое уголье, прельстившись видом их, в руки свои брать не боятся; почему и обжигаются. Если бы новость была истины основанием, то надобно бы сей истине перемениться в ложь, когда новость состарилась. Но истина ни стареет, ни обновляется; ибо она есть вечна. И потому всякую новость с первого раза до́лжно почитать за подозрительную, пока здравым разумом довольно исследована не будет, и пока не будет усмотрено, что в самой той новости есть некая важность основательные древности. Но посмотрим, нет ли ещё других плотских рассуждений.

Есть также действие плоти и крови, когда только почитается то за истинное и доброе, что умножает наше имение, что приятно чувствам, что соединено с честью. Подлинно дозволительно умножать имение, но справедливым образом; безгрешны приятности чувств, но, когда они не противны разуму: похвальна есть честь, только бы она состояла не так в других о нас мнении, которое часто бывает не справедливо, как в люблении честности. Однако очень часто случается сему противное. Ибо для приобретения истины и добродетели надобно иметь труд, и пролить не одну каплю пота, надобно иногда понести некоторую имения утрату, а некогда надобно себя подвергнуть других худому, хотя неосновательному мнению; но как все сие нежности наших чувств есть неприятно, и первому лёгкому воображению не вместительно; для сего часто плоть и кровь берёт верх над разумом, и чувства себе дух порабощают. Один в своей должности нерадив, понеже не хочет свои изнеженные члены трудом обеспокоить; другой правду нарушает, дабы через то умножить свои прибыток: третий умалчивает правду, чтоб не нажить себе врагов, и через то бы не понести ущербу чести своей. Такие и подобные плотские рассуждения, трудно сказать, сколь много повреждают похвальную наших дел систему.

Сие было великим помешательством Апостольским подвигам. Они проповедовали Крест, или великодушное всяких противностей терпение: проповедовали нищету, или добровольное лишение всего для истины; проповедовали, чтоб презреть все других о нас мнения, сколько бы они ни были блистательны, если бы иначе нельзя было записаться в книгу живота. Можете вообразить, сколь такое учение могло быть приятно человеку, плотью и кровью порабощённому.

Для чего и ныне церковь Божия в некоторых своих детях не видит таких непорочных нравов, каких бы она желала? для чего её святое учение во многих остаётся бесплодно? для чего не имеет она сего удовольствия, чтобы видеть страсти под ногами у добродетели? О, ты плоть и кровь! ты тяжестью своей обременяешь сердца наши, и к горним вознестись не допускаешь!

Но вот ещё новое и странное действие плоти и крови, когда кто в разбирании истины единственно на свой полагается разум, и то почитает за справедливое, что рассуждению его кажется быть справедливым. Подлинно разум сам через себя всегда есть предводителем к истине; но с какими он в нас соединён слабостями, кому неизвестно? причина тому, что мы малое и не многих вещей познание имеем, да и в то весьма сокровенно вкрадываются страсти, и столь хитро нас прельщают, что мы часто, что почитаем за здравый разум, а оно есть одно чувственное воображение, что мы думали быть дух, а оно есть плоть. А хотя бы кто науками и довольно просвещён был, на хитросплетённые логические софизмы, но школьные забубоны, но пустые тонкости, едва ли не большую часть отвели от истины. Ведаете вы, каких, между прочим, смешных мнений были изобретатели те, коих древность за философов почитала? Есть и ныне такие мудрецы-самозванцы, которые будучи надменны сами собой, и иных своими страстными мнениями поработить хотят, и удивительным каким-то образом, других повреждая и бесчестя, через то себе славу снискивают. Послушаем Павла, Христианской мудрости учителя, что он к таковым говорит: аз, братие, не могох вам глаголати яко духовным, но яко плотяным. Для чего? понеже душевен или плотской человек не приемлет, яже духа Божия, юродство бо ему есть, и не может разумети, зане духовне востязуются (1Кор.3:1, 2:14), то есть, небесные истины не плотью, но умом, Духом Святым просвещённым, исследуются. Но Боже! когда толикая темнота покрывает наш разум, и когда столько есть препятствий к познанию Твоей истины, в сей нашей бедности к Тебе прибегаем Отцу светов; ибо Ты просвещаешь светильник наш, Господи!

Возлюбленный Богу Христианин! ты из сего выведен затруднения, и в общей всех нужде ты блажен и треблажен. Твой ум осиян лучом Евангельского закона: твоя совесть Духом Святым уверена о отеческой к тебе склонности всемогущего Промыслителя. Хотя бы ты и не достиг до пространного естественных вещей познания, но тебе открыты истины самонужные, на которых твоё вечное блаженство основано. Кто лучшее тебя имеет понятие о Боге, о мире, о самом себе? Ты воображаешь себе Бога существом благодетельным и милостивым, который снисходя к недостаткам человечества, явился под покрывалом нашей бренной плоти, и сообщив себе естество наше, сделал нас участниками своего божества. Ты обширную мира сего громаду почитаешь за руководство к твоему Избавителю, в соединении с которым всё твоё состоит совершенство. Ты самого себя представляешь себе некой тварей частицей, содержимой в союзе вещей, которого союза конец есть радостная вечность. В сих истинах твоё состоит спасение; которых если бы в прочем всех вещей знание приобрёл. И для того я тебя именем Евангелия приветствую. Блажен еси Христианин, благодатью, присвоенной Богу, чадо, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец, иже на небесех. Блажени есмы Израилю, яко угодная Богу нам разумна суть.

А чтоб больше нам в этом благочестия подвиге успевать, Церковь святая, как всегда, так особенно в нынешний день, представляет два знаменитые примера, двух великих христианских подвижников, горящего верой Петра, и славного мудростью Павла. Хотя они были того же с нами слабого естества, но, когда восхотели, сделали ум свой богописанной скрижалью, а сердце – жилищем духа. Трудами своими победили слабости телесные, воздержанием укротили страсти, богомыслием прогнали земные мудрования, и дали духу торжествовать над плотью. Почему праведно на небеси увенчаны бессмертием, а на земле всем векам оставили свою жизнь к подражанию.

Сии примеры тем сильнее возбудить нас должны к подражанию своему, что мы видим в том нам предшествующую, и славный путь отверзающую, Благочестивейшую нашу Самодержицу. Её Императорское Величество как есть глава управляющая всем Российского общества телом, так есть надёжная руководительница ко всякому благочестия делу. Её просвещённая мысль в стыд приводит невежество, пред Её нелицемерным благочестием презренно суеверство; пред ногами Её благоразумной кротости повержена лежит жестокость и свирепость; Её в трудах неутомимость побеждает общие слабости, Её щедрота отьемлет несчастливый жребий, Её матерний взор льёт радость, Её сердобольное сердце подаёт отраду бедным, Её благодетельная рука есть безопасным для всех покровом.

Благочестивейшая Государыня! несозданный свет мысль Твою озаряет, и ковчег души Твоей наполнен Святого Духа благоуханием. Почему и праведный Бог, в награждение за Твои добродетели, все Твои намерения благословляет, всем предприятиям споспешествует, все дела славой венчает. Показал он благий промысл свой в прошедших Твоих делах, показывает в настоящих, но не оставил промыслить и о будущих, даровав Тебе любезнейшего, любезными дарованиями украшенного Сына. Се пред очами Твоими цветёт он, напояем из источника Твоей мудрости, яко крин, струями воды животные.

А Ты, сладчайшая надежда, Благоверный Государь Цесаревич! дражайший наш Именинник! мужайся в подвиге мудрости и добродетели, и достигай до оного блаженства, которое Евангелием присвояется человеку явлением Отца небесного просвещаемому. Да и действительно Твоя Особа сего причастна есть блаженства. Ибо обогащаешь Ты, Благоверный Государь! ум свой знанием разных наук, при руководстве которых усматриваешь Божественную красоту истины; а сия красота пленяет Твоё сердце любовью добродетели. Сему поспешествует чистота Твоего духа, любовная ко всем склонность, нелицемерное к Богу усердие, которым зажжена Твоя непорочная душа. А к большему действию сии цветоносные Твоих дарований ветви Её Императорское Величество, дражайшая Твоя Родительница, согревает Матернею Своей к Тебе любовью, и неусыпным о Твоём воспитании попечением. Всё сие обращая в свою пользу, при руководстве всесильной десницы, поспешай, Пресветлейший Наследник! сим славным путём, исполняй радость Августейшей Матери, и всех нас усердный желания: чем, веруем, яко и благословит Россию всеблагой Господь. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского Величества

и Его Императорского Высочества в Петергофе,

1766 года, Июня 29 дня

Настоящий праздник сей для истинного христианина весьма должен быть вожделением. Мы празднуем пришествие Святого Духа. Сей Дух Божий, кроме многих наименований, особливо и свойственно нарицается в Евангелии Параклит или Утешитель. Самое сие именование уже и слуху нашему приятно, и сердцу радостно. Кто не возрадуется, когда услышит, что идёт к нему Утешитель?

Скорбели Апостолы, что разлучились с любезным своим Учителем; а притом по разлучении от Него им же от сего неложного Учителя сказано: В мире скорбни будете (Ин.16:33). Какое облако печали должно помрачить мысль Апостолов и стеснить их дух, видя и слыша сие? Всю радость и утешение находили они в едином присутствии своего великого Учителя. Но и Сего лишились, а уже предчувствовали и как бы очами видели, что мир весь противу них всей злобой вооружится; да они и назначены уже быть овцами посреди волков, приготовлены на растерзание. Как не печалиться, как не скорбеть?

Но божественный Учитель ободряет их, воспрещает скорбеть и обещает им, тотчас по разлучении Своём, послать Духа Утешителя, Духа Божия, Духа Его, Который их ободрит, вооружит оружиями непреодолимыми, соделает их непобедимыми от мира сего, или паче победителями сего мира. Сия ободрительная, из уст Всемогущего исшедшая сила обещания, не только изгнала из сердца Апостолов всю скорбь и печаль, но и исполнила их утешения и мужества, так что уже они, по свидетельству Евангелия, разлучившись с Господом, возвратишася в Иерусалим с радостью великой (Лк.24:52).

Исполнилось ли же на них то обещание? Всем христианам известно, с каким беспримерным мужеством они возвещали вселенной Христову проповедь, с каким небоязненным духом взирали на все мирские угрозы, мучения и смерти, и с коликой славой над всем восторжествовали. Посланный к ним и принятый ими Дух Утешитель явил в них Своё действие во всей силе Своей...

А нам нужен сей Дух Утешитель? Если мы всегда совестью спокойны, во всём чисты и непорочны, ничего не опасаемся и не боимся, ни о чём никогда не печалимся и не скорбим, то, может быть, мы в таковом утешении не имели бы нужды. Но где мы живём? – на земле, в юдоли плачевной, в море, подвизаемом напастей бурей. С кем живём? – с родом, по Апостолу, строптивым и развращённым (Флп.2:15). Какая наша жизнь? – исполнена забот, печалей, болезней, бедствий и страданий, и от собственных страстей, и от внешних нападений. Весь мир во зле лежит (1Ин.5:19); и всякому праведному подвижнику глас Божий непрестанно вопиет: Сыне человече, между скорпиев ты живеши (Иез.2:6).

При таковом нашем несчастном положении, не будем ли мы желать и молить: да пошлёт нам Господь Духа Своего, Духа Утешителя?

Но надлежит при этом весьма осторожно различать между печалью и печалью, между утешением и утешением. Апостол одну печаль называет печалью плоти; а другую – печалью по Бозе (2Кор.7:10). Печаль плоти есть, когда кто скорбит о чём без всякой для себя пользы, а только с повреждением здравия и с развращением духа. Например, кто, потеряв имение, печалится и сокрушается, – печалью таковой здравие повредит, дух возмутит, а имения не возвратит. Лишился кто родителей, или жены, или детей: печалью об них их не воскресит, а себя сокрушит и по телу, и по духу, да и на Божий устав может почесться негодующим; таковая и подобная печаль есть печаль плоти. А печаль по Бозе есть, когда кто чувствует себя быть в некоторых слабостях и грехах, и в них совестью болезнует, сокрушается и раскаивается, – таковая печаль есть спасительна: ибо она болезнь греховную истребляет, а через то и дух и тело ободряет. Можем назвать печалью по Бозе и ту печаль, когда кто от других злых людей страждет неповинно, и всё сносит не только без отмщения, но и без роптания; а только в скорби своей отзывается молением к Богу, прося от него единого врагам укрощения, а себе утешения. Сия печаль также есть по Бозе спасительна: ибо, конечно, Бог в скорби утешит его, и врагов укротит рукой крепкой и мышцей высокой. Сие сказано нами о различии печалей.

Какое же есть различие между утешением? Сие объяснил Сам Спаситель. Он сказал ученикам, разлучаясь с ними: Мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам; не яко же мир даёт, Аз даю вам. Из сих слов видите, что иной есть мир Христов, иной есть мир света сего. Ибо мир и утешение есть почти одно и то же: утешение оканчивается миром; где утешение воздействует, там мир последует. Мир света сего есть, когда кто страстями усыплён, ни о чём не заботится ни о настоящем, ни о будущем, грехов своих не чувствует и в них не только не раскаивается, но их и не признаёт; и хотя по душе, да и по телу, таковой человек беден, нищ и наг, однако, говорит: я сыт и богат, ни в чём нужды не имею, – да ещё и хвалится в похотях души своей. Сей есть мир света сего: мир токмо именем, а не вещью; мир пагубный, на время усыпляющий грешника и в несчастие вечное его влекущий. А мир Христов есть чистота душевная, спокойствие совести, вера в Бога просвещённая, надежда в Него непоколебимая, и мужество духа отличное, никаких страхов мира сего не уважающее и на все Его прещения безбоязненно взирающее; внятно слушает гласа Божия, ему в сердце глаголющая: Страха же их не убойтеся, ниже смущайтеся: Господа же сил, Той освятите, и Той будет вам в страх (Ис.8:12–13). Сей есть мир Христов, который Он обещал даровать ученикам Своим и верующим в Него.

Теперь, узнав различие между печалью и печалью, утешением и утешением, сами вы видеть можете, что не всякая печаль достойна утешения Божия, и не во всякой печали утешает Дух Утешитель. Печаль по Бозе есть любезна Духу Утешителю: ибо блажени плачущии. Блажени есте, егда поносят вас; Блажени изгнани правды ради (Мф.5:4, 10–11). Когда они через сие блаженны, то Дух Утешитель сего не лишает их: поскольку оно их ведёт к блаженству. Так неужели Дух Утешитель в печальном сем состоянии ничем им не вспомоществует? Утешает их, но тем, что возбуждает их ещё более и более слёз проливать, но слёз очистительных и радостных, – ещё более подкрепляет их мужество, чтобы они противу мира и диавола шли безбоязненно, чтобы всё сносили великодушно, в полной надежде, что вознаграждены будут за сие бесконечно. Радуйтеся, – припевает им непрестанно в уши душевные, – радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех (Мф.5:12).

Весьма полезно и нужно знать, каким образом Дух Утешитель производит Своё действие в человеке, что Он и успокаивает его и делает его небоязненным против всех страхов мира. В испытание сего взойти было бы для нас дерзновенно: ибо кто ведает, что делается в сердце человека, разве дух, живущий в нём? а особливо, когда та работа есть действие Духа Божия. Ибо о Духе Божьем говорит Апостол, что Он ходатайствует о нас воздыхании неглаголанными (Рим.8:26), то есть как чудесно в избранных своих работает, что сию тайну и изглаголать невозможно.

Не посмели бы мы в сие испытание взойти, если бы ход тайной работы Духа Божия не открыл нам Сам Спаситель. Он в Евангелии объявляет, что Дух Утешитель, во-первых, наставит на всяку истину (Ин.16:13). Мы весьма заблуждаемся в своих понятиях: часто почитаем несчастием то, в чём состоит истинное счастие, – а то почитаем счастием, в чём заключается настоящая погибель; а потому часто печалимся о том, о чём радоваться бы надлежало, – и радуемся о том, о чём надлежало печалиться. Когда Дух Утешитель наставит на всякую истину, то тотчас откроется, что приводить нас до́лжно в настоящую печаль или радость. в этом откровении и смотрит человек, наставляемый Духом Утешителем, что все опасности и бедствия мирские не должны нас оскорблять, когда они ведут к истинному блаженству; также и все блага мира сего не должны прельщать и веселить нас, когда они, наконец, приводят к несчастью вечному. Таковою истиной наставленный, человек будет петь с Давидом: Бог нам прибежище и сила, помощник в скорбех обретших ны зело. Сего ради не убоимся, егда смущается земля, и предлагаются горы в сердца морская (Пс.45:2–3).

Второе, Дух Утешитель свидетельствует обо Мне (Ин.15:26), сказал Спаситель. То есть, сильно уверить избранного своего в душе и совести, что Господь Иисус Христос пришёл в мир грешные спасти, положил душу Свою за него и жертвой плоти и крови Своей исходатайствовал ему прощение грехов и примирение с Богом. Таковое уверение о таковой к нему любви Божией расположит его несомнительно надеяться получить всё просимое от Бога. Аще Сына Своего не пощаде, будет он хвалиться с Апостолом, но за меня предал есть Его, как же и вся с Ним Он мне не дарствует? (Рим.8:32). Сие же привяжет его к Нему такой любовью, что он рад за него умереть. Кто ны разлучит от любве Божия? ни смерть, ни живот; вся препобеждаем за возлюбившего ны (Рим.8:35–37).

Третье, Дух Утешитель обличит мир о грехе и о правде и суде (Ин.16:8), то есть откроет любимцу Своему, что мир развратен, и все человеческие дела исполнены неправды; откроет, в чём состоит истина, и чем мы можем стать праведными пред Богом; откроет, что будет суд, разбирательство всем делам человеческим, и яко весть Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет (Пс.1:6).

Четвёртое, что Дух Утешитель грядущее возвестит (Ин.16:13). Толико просветит мысль избранных Своих, что они яко в зерцале узрят, какие следствия впредь последуют не только в мире грядущем, но и в этом мире. Судьбы, какие кого постигнут, суть сокровенны и бездна многа; но Дух Утешитель избранных Своих вознесёт на такую высоту, что они с высоты как на длани увидят судьбы, какие каждого постигнут; и, сим исполненные пророческим зрением, будут одних оплакивать, а о других радоваться. Ибо на рабы Моя и на рабыни Моя во дни оны излию от Духа Моего, и прорекут (Иоил.2:28–29), глаголет Господь. Таковым-то образом утешает избранных Своих Дух Утешитель! Нет нужды объяснять, сколь сильно должно быть таковое утешение, сколь оно должно ободрить и вооружить того счастливого подвижника, в коем будет тако действовать Дух Утешитель; а нужнее объяснить, все ли будут удостоены такового Божия утешения?

Сказали мы, что печальный имеет нужду в утешении, и что иная печаль есть печаль плоти, иная – печаль по Бозе. Конечно, сокрушаемые печалью по Бозе сего утешения сподобятся, яко оно для них и приготовлено. А мучимые печалью плоти сего утешения или не достойны, или его вместить в себе не могут. Дух Утешитель желал бы преподать и им сие утешение, но они его не приемлют и отвергают. Мир, глаголет Господь, не может принять Его, то есть, Духа Утешителя, яко не видит Его, ниже знает Его (Ин.14:17). Не видит, понеже очи его страстями ослеплены; не знает, понеже он единственно привязал себя к тленным благам мира сего, а вечных благ не ищет и не желает.

Кто же есть сей окаянный мир, который не видит и не знает Духа Утешителя, и не может Его принять? Мир означает всех грешников не кающихся и глубоким сном неверия и жестокосердия отягощённых. Они Духа Утешителя и не видят, и не знают, и не могут Его принять; а потому и утешение Духа Утешителя от них удалено.

Так что же мы? мы – грешники неудержно согрешающие, а истинного покаяния во грехах или никакого, или весьма мало имеющие, – мы, несчастливые грешники, ужели осуждены на сию страшную участь, чтобы нам быть совсем лишёнными утешения Духа Утешителя? Нет! но Дух Божий иначе поступает с таковыми грешниками: Он их не утешает, ибо они не печалятся печалью по Бозе; а возбуждает их к печали по Бозе, то есть к покаянию, – ударяет их сердца, чтобы разбить их жестокость и из них источить слезы сокрушения. Когда они умягчатся, и потоки слез из них потекут, тогда тотчас предстанет и Дух Утешитель со Своим благодатным утешением.

О, Душе благий и истинный! о, Душе Утешителю! Ты всесилен, Ты Сам сотвори, да мы познаем Тебя, увидим Тебя и возможем Тебя принять. Приди и вселися в нас. Аминь.

Чаяние Апостолов днесь исполнилось: печаль их по разлучении с дражайшим Учителем пременилась в радость: боязнь, коею поражали их угрожения мира, уступила место великодушию и мужеству: внезапно ученики Христовы, быв не просвещенны, начали богословским языком проповедовать величия Божия: внезапу уразумели силу высоких Евангельских тайн, и оную изъяснять вразумительным для всякого словом. Витийство человеческое посрамилось пред глаголом Божиим: мирская философия пришла в недоумение, слыша истины, о коих дотоле никакого не могла иметь понятия. Усилие свирепствующей ярости изумилось, увидя, что никакие мучения не могут поколебать их твёрдости, и что она имеет дело, яко с бесплотными. Откуда таковая чудесная перемена внезапу воспоследовала? Сия измена десницы Вышнего. Ибо она по естественному порядку быть не могла.

Можем ли и мы грешные участны быть этой великой благодати? Почто же сомнения, вере противные, колебать нас будут? Мы знаем оное Христово моление: Не о сих же молю токмо, то есть о Апостолах, но и о верующих словесе их ради в мя (Ин.17:20). Ежели есть в нас сия вера: то сила молитвы Сына Божия и в нас действовать может; и мы можем сподобиться получить ниспосланного днесь на Апостолов Духа истины. А для сего потребно изъяснить, по чему Дух Божий, коего Спаситель ниспослать обещал, особенно называется дух истины.

Дух святой различные, по различным Его действиям, в Священном Писании имеет наименования. Называется Дух Божий (Рим.8:9), яко в Бозе опочивает, и есть существа с Богом нераздельного. Называется Дух утешитель (Ин.14:26), яко страждущих за истину действием не зазорные совести утешает, и болезненной душе подаёт отраду. Называется Дух сыноположения (Рим.8:5), яко добродетельные сердца усыновляет Богу, и чувствие отеческие Его любви вливает в нас. Называется Дух обручения (2Кор.1:22) яко души непорочные соединяет с Богом в един священный нежные горячности союз, яко невесту с женихом своим. Но особливо называется Дух истины. Егда приидет он, Дух истины, – сказал Иисус Христос своим ученикам, – наставит вы на всяку истину (Ин.16:13).

Истина есть сходство понятия нашего с самой вещью. Например, если я понимаю, что солнце не больше велико, как сколько оно очам моим кажется: сие понятие есть не истинное, яко с вещью не сходственное; поскольку солнце несравненно есть большее, нежели как оно нам кажется. Когда же солнце понимаем в той его величине, в которой оно существенно есть: тогда таковое понятие есть истина. По этому и о прочем рассуждать надлежит.

Свет в разуме нашем для того от Зиждителя возожжён, дабы в предводительстве сего сияния мы вещь так понимали, как она сама в себе есть. Но может ли слабая мысль человеческая вместить в себе всех вещей точные понятия? а не паче ли должна погрузиться в безмерной бездне премудрых вечного Творца дел? Бог от нас невозможного не требует. Многие гордым любопытством возносились до испытания вещей, человеческие силы превосходящих: что же тем приобрели? Едино надмение ложного знания. Утверждали мнения не больше другим, как и самим себе непонятные, между собой противоборствующие и одни другими опровергаемые: а из того вышла одна не основательная смесь суетного мудрования. Бог от нас невозможного не требует. Довольно, если мы прострём понятие своё до того, что составляет наше прямое благополучие: то есть, без чего и жизни сей в честности и непорочности препроводить, и блаженного бессмертия получить невозможно. К сему всё внимание, всё тщание обратить следует; и Бог, влияв в нас любовь к самим себе, и желая нам всегда быть счастливыми, тем самим к тому обязал нас.

Но есть ли в нас к приобретению этой нужной и спасительной истины столько усердия и тщания, сколько она заслуживает? Прежние древние века печальным для нас суть примером несчастливого от истины удаления. Что было нужды сходить Сыну Божию с небес, как чтобы истину из мира изгнанную паки в оной ввесть? Аз приидох в мир, да свидетельствую истину (Ин.18:37). Что было нужды на Апостолов днесь ниспосылать Духа истины; как чтобы его действием разогнать тьму лжи, которая помрачила вселенную? что было нужды Апостолов посылать по лицу земли, как чтобы очистить от заблуждения, которую оное покрывало? Мы здесь празднуем тот великий день, в который истина с небес сшедшая славное в мир имела вшествие. С каким восторгом радости праздновать оный мы обязуемся! Действие истины через Апостольскую ревность разогнало ложные, и ввело прямые о спасительных вещах понятия.

Мир думал, что довольно печься об одной жизни сей; а далее ни о чём размышления своего не простирать: Дух истины научил, что сия жизнь есть путь к будущей; и тогда сия счастлива, когда ко оной вечной руководствует. Мир думал, что счастие состоит в одних увеселениях телесных и во угодностях чувственных: а Дух истины научил, что прямое удовольствие состоит в непорочной совести, и что оного не нарушают ни слезы, терпением за правду исторгаемые, ни гонения, кои в твёрдости добродетельного подвига более укрепляют, ни страдания, коими чем более расстраивается тело, тем более обновляется Дух. Мир думал, что для Богопочтения довольно наблюдать одни наружные обряды, и тем мнил удовлетворить Божеству: Дух Истины научил, что угодная Богу жертва есть сердце сокрушенно и смиренно, и что истинное благочестие требует добродетельной жизни. Мир думал, что всё подвержено случаю, и что всем преобращают хитрости и происки человеческие: но Дух истины научил, что всем управляет Божий отеческий промысл, и что всё тщетно, если Его рука не подкрепляет. Мир думал, что довольно ко оправданию пред Богом своих, так почитаемых добрых дел: Дух истины научил, что все и добрые наши дела недостаточны и со страстями смешаны; что оные тогда действительны, когда им содействует Евангельская благодать. Мир думал, что божеством могут быть вещественные, суетой человеческой изобретённые, чтилища: но Дух истины научил, что Бог есть Дух, и иже кланяется ему, духом и истиной достоит кланяться (Ин.4:24).

Как таковые Дух Божий открыл истины, столь превосходные и столь нужные: то потому справедливо он есть и называется дух истины.

Так мир думал. Мы ныне, по принятии духа истины, по осиянии уже нас светом Евангельским, можем ли извинительны быть, если бы в таковых же мнениях были замечены? О какое должно быть превращение! взойдём мы в самих себя, и исследуем, есть ли в нас действие Духа божия? Никто к сему исследованию приступить не может, как токмо всяк сам о себе. Кто бо весть от человек, яже в человеце, точию дух человека, живущий в нём? И духовный востязует убо вся; а сам той ни от единого востязуется (1Кор.2:11, 15), то есть, духом мы испытываем всё; но сам он испытанию другого не подлежит.

Если бы мы столь осторожны были, чтоб могли усмотреть некоторые заблуждающего мира в себе мнения: в сей благословенный день да потщимся приобрести измену оного. Апостолы да будут нам примером сея благодатные перемены. При следующем совершении жертвы вечерней, при воздеянии рук наших и колен преклонении, призовём всею верой Духа Святого, да вселится Он в нас, да посетит немощи наши, да очистит от всякие скверны, и да наставит нас на всякую истину. Аминь.

Сказано в Москве, в Успенском соборе,

1780 года, Июня 7 дня

На сей день праздника нашего, Павлова Апостольская труба велегласно вопиет: Велия благочестия тайна! Бог явися во плоти! (1Тим.3:16). Радуйся, земля, яко посетил тебя Сотворивый тя. Веселися, человеческий род, яко явился Он тебе в самом виде человечества твоего, и твоё тленное и ничтожное естество столь тесно соединил с Собой, что стал в Божественном и человеческом естестве едино лице, един Богочеловек.

Являлся Он многократно человеку в человеческом виде, яко-то, скоро по падении искал в раю согрешившего человека и вопиял: Адаме, где еси? (Быт.3:10) И потом являлся в различных видах, как-то в лице или человека, или ангела; или в неодушевлённых вещах, как-то в купине, в столпе облачном и огненном, и в прочих подобных многих, – что видно из слова Божия. Но все сии явления были временные, по случаям, устроенным Его премудростью, и благоволительным промышлениям о нашем спасении. А потому они, по исполнении Его святейшей воли, проходили и с Ним во един неразлучный союз навсегда соединены не были.

Но какое в нынешний день празднуем мы явление Божие во плоти, Бог благоволил через него столь соединиться с нашим естеством, что присвоил оное Себе навсегда; облёкся в него приискренне, как говорит Апостол: облёкся в него, яко в ризу, для Него дорогую, облёкся, и в сей одежде сидит на престоле славы, и будет сидеть, доколе всех избранных Своих не совокупит с Собой, яко Главой их, и будет с ними царствовать во веки, услаждаясь соединением с Собой членов Своих, а члены веселиться будут о Главе своей, став причастниками Его Божества.

Но сие явление Божие во плоти нашей может причинить некоторое сомнение, не утверждённой истинным просвещением, мысли и подать случай к неосновательному мудрованию. Какая нужда являться Ему во плоти нашей и открываться Ему во внешности, пред телесные очи наши? Бог есть Дух чистейший и святейший. От сего святейшего Духа возжёг Он дух и в нас: сей дух, оживляющий нашу плоть, который есть преимущественная часть состава нашего, или паче, составляет существо человека; а плоть только есть орудие, оживляемое и движимое сим духом. Всё Божие премудрое намерение и преблагое промышление клонится к тому, дабы возродить и освятить дух. Сие и свойственнее Духу Божию, дабы, как во всех тварях, так наипаче в человеке, всю благодатную работу свою обратить на дух. Что нужды до внешней и видимой плоти, когда возродится и освятится дух? Следствие сего изльётся и на плоть. Ужели невозможно было Богу Духом Своим, вездесущим и вседействующим, устроить возрождение и освящение духа нашего, не являясь во плоти нашей? Вся сила – во внутренности: внешность или не столько нужна, или и излишня. Чтобы сие сомнение решить, не утверждённые мысли утвердить и смелую их вольность удержать, – призвав Духа Святого, по возможности нашей, взойдём в сие рассуждение.

Бог составил человека из души и тела. Сии суть его части существенные. Ни душа без тела, ни тело без души в человеке быть не могут; и, хотя душа есть превосходнейшая часть человека, нежели тело, однако человек не может состоять из одной души без тела. Тело есть орудие души, – орудие, но столь нужное, что и сама душа никаких почти своих действий открыть и произвести без тела не может. Сие особенно видим мы в младенце: когда укрепляются его члены телесные, тогда и душа более открывает свои разумения и душевные чувствия. Когда человек придёт в возраст, ежели его поразят болезни, особливо в мозгу, яко седалище разума, тогда душа как бы скрывается и свои разумения как бы теряет, или, по крайней мере, открыть и изъявить их бывает не в силах.

По таковому тесному союзу между духом и телом, дух распоряжается, или должен распоряжаться действиями телесными; однако и тело своими чувствами и своими внешними прелестями может распоряжение духа остановить и расстроить и, свергнув его с высоты престола привлечь к своей низкости.

Заглянем мы только в рай. Может ли человек быть просвещённее и духом непорочнее, как были Адам и Ева, когда только что вышли они из рук премудрого и преблагого Создателя? Но что тотчас воспоследовало? – телесные чувства преодолели силу разума, и внешность расстроила внутренность. Свет разума помрачился, и непорочность сердца развратилась так, что уже в них дух как бы совсем исчез, – и обратились в одну плоть, по свидетельству Самого Творца их; Он даже раскаялся, яко сотвори человека: не имать, говорит, дух Мой пребывати в человецех сих, зане суть плоть (Быт.6:7 и 3). Столько-то сильно есть действие плоти над духом! И не дух, как должно было, покорил себе плоть; но плоть взяла верх над духом так, что самого его почти обратила в плоть. Сие видимо нам, ибо всегда и самым опытом видим мы. Не еже хочу, сие творю; но, еже ненавижу злое, то соделываю (Рим.7:19). Хочу доброе духом, но творю злое плотью; ненавижу духом злое, но плотью злое делаю.

Сие видимо и ощутительно нам. Но как же то не видел всевидящий и всеведущий Бог? И видел, и видит, и ведает. Чтобы восставить тако падшего человека, возобновить его и привести в совершенство, Он благоволил явиться в плоти нашей, чтобы не только возродить дух, но и самое тело исправить, дабы оно не столь враждовало против духа, и ослабить пагубную его силу. Не было и быть не может Его святейшей воли, чтобы только всё Своё промышление обратить на дух, а плоть оставить в прежнем её состоянии и её пренебречь. Сие не могло бы врачевать всего человека. Мудрость Его благая простиралась к обеим существенным частям человека. Он освятил их обеих и соединил в создании; Он благоизволил освятить и соединить обеих же и в их воссоздании, или обновлении, дабы одна не была противной другой части, а одна содействовала бы другой во благое. И для того-то Он благоволил явиться нам не единой невидимою силой Духа Своего, но благоволил явиться и во плоти; да и родиться благоволил от пречистой и неискусобрачной Девы, дабы освятить нашу плоть и оную учинить сообразной духу.

Благое Его промышление падает на всего человека – и на дух, и на плоть его. Внутреннее Он соединил нераздельно и с внешним: одно без другого быть не может. От духа требует Он внутреннего Себе богослужения, но, чтобы оно было неразлучно соединено и с внешним, да не будет праздно тело, когда действует дух. Прославлять Бога мы должны, по обязательству Апостольскому, не только в душах, но и в телах наших (1Кор.6:20).

Да и невозможно разлучить их. Действие тела имеет влияние на дух, и дух свои действия являет телом. Невозможно, чтобы сокрушённое сердце не излило слёз; невозможно, чтобы полное покорение духа воле Божией не опровергло и тела, и не преклонило колен его на землю; невозможно, чтобы могли быть любовь между братиями Христовыми и священный союз между ними, когда к тому не привлекаются телесными, духу сообразными, внешностями; невозможно, чтобы я неохотно бежал в те священные храмы, где братия мои по духу собираются на славословие Божие. Внутреннее богослужение с внешним совокупно. Конечно, одно превосходнее другого; но одно без другого быть не могут, доколе мы – в этом теле: внешнее богослужение тела без внутреннего есть лицемерие, а одно внутреннее с отвержением наружного есть мечтание.

Иной подумал бы из сего, что суть две церкви – одна «внешняя», другая «внутренняя». Но сего здравый Христов разум не приемлет. Един Бог, едина вера, едино крещение, едина и Церковь (Еф.4:5), состоящая из двух существенных частей, внутренней и внешней. Невозможно разделить её; а разделяют её, или паче уничтожают те, которые разделять её отваживаются. Всё расстроится в Церкви Христовой, ежели допустить таковое разделение. Ибо Апостол предписывает: Вся вам благообразно и по чину да бывают (1Кор.14:10). Сие, несомненно, относит он до внешности, дабы всё по внешности было устроено сообразно служению духа. Хотя Апостол говорит христианам: Вы есте церкви Бога живого (2Кор.6:16), и Дух Божий живёт в вас (Рим.8:9); но сие писал он к Коринфянам, к видимой Коринфской Церкви, в видимом Коринфе граде состоявшей.

Сие же всё Бог утвердил не только Своим во плоти явлением, но и самым учреждением таинств Своих. Первые и вящшие тайны уставлены Им для отрождения и укрепления нашего: крещение и причащение. В первой отрождение духа соединил Он с водой, во второй ядение Своей плоти и крови – с видами хлеба и вина. Почто – вода? почто – хлеб и вино? Всё сие есть внешность: можно бы отродиться духом без воды; можно бы причащаться духом тела и крови Господни без хлеба и вина? Но не так благоугодно было Вышней и Бесконечной Премудрости. Она Павловыми устами точно говорит: Христос возлюби Церковь и Себе предаде за ню, да освятит ю; но как? банею водной в глаголе (Еф.5:25–26). То же и Сам Учредитель утверждает: Аще кто не родится водой и духом, не может внити в царствие небесное (Ин.3:5). И подавая не тело и кровь Свою невидим единому духу, но подавая хлеб, Спаситель изрёк: Приимите, ядите: сие есть тело Моё. То же и о чаше речено.

К чему – сия внешность? Не можно ли было одним духом без воды возродиться, и одним духом Тела и Крови Господни без хлеба и вина причащаться? Я на сие ответствовать не могу, имея всё благоговение премудрости Учредителя: не хочу быть мудрее Его, да и не могу. Наблюдая свято Его святейшее учреждение, и не дерзаю мудрствовать паче, нежели подобает мудрствовать (Рим.12:8). Опасаюсь, дабы и самому не впасть в заблуждение, и других в оное не привлечь. Опасаюсь, ибо я ведаю, что ежели служение Богу утверждать на единой внутренности, на едином духе, то может выйти из того столько мудрований сколько – у кого духов, или умов, или внутренностей. Человек самолюбив, а притом удобопоползновенен: всякое своё мудрование почтёт основательным и с Духом Божиим сообразным, хотя оно будет здание, не на твёрдом камне, но на песке устроенное. А между тем настоит видимая опасность, что такой человек, не почитая внешнее богослужение нужным, ослабит и внутреннее. А потому какой истинной Церкви он есть истинный член, – будет трудно отгадать.

Боже, явившийся во плоти на земли, и сим видимым во плоти явлением устроивший видимую Церковь на земли! Сотвори, молим, да прославляем Тя не только единым сердцем и духом, но едиными устами, – не едиными только душами, но и телами нашими. Аминь.

Благодать Божия влагала в нас желание и охоту, что мы на самом сем месте, пред самым гробом преподобного Сергия, восхваляли многократно святую его жизнь и славные его христианские подвиги. Восхваляли мы по возможности наших сил и дарований; хотя никогда достойно восхвалить его не могли, и никогда в Церкви Божией хвалы его не умолкнут: ибо в память вечную будет праведник (Пс.111:6). Когда память его есть вечная, то и похвалы его должны быть вечны.

Но как вечность принадлежит не земле, а небесам, то и похвала его не может кончиться; когда земля сгорит, и все дела на ней, а она пребудет на небеси, доколе тамо пребудет блаженство святых, то есть в нескончаемые веки. Так должны ли мы, земные, умолчать, чтобы проповедовать похвалы его? Нет! не умолчим: аще мы умолчим, камни возопиют (Лк.19:40); аще мы умолчим, самое сие место, напоенное потом трудов его и прославленное великими его чудесами и благодеяниями, – самое сие место всегда останется громким проповедником того.

Каждый христианин, пользуясь примером святого его жития и получая пользу и утешение в ходатайстве его молитв, – каждый христианин привлекается силой благодати любовью к нему и усердием.

Так я ли умолчу? я, воспитанник его обители и в ней, яко отродивыйся духом, уповаяй с перстью священной места его смешать свою тленную персть? Дожив до старости, ежели в жизни своей имел я какие удовольствия, выгоды и пользы телесные и душевные, – всё то, по справедливости, должен по Бозе приписать благословенному месту сему и святым молитвам угодника Божия. С самых младых моих лет, по особенному Божию Провидению, призван я был в обитель сию неожиданным случаем ни по намерению моему, ни по чаянию: сие было действие единых Божиих непостижимых судеб. Потом та же рука Вышнего присовокупила меня к избранному стаду обители сей и к роду жизни, сообразной жизни преподобного. И се, уже близ пятидесятый год, а настоятельства моего минуло уже сорок лет, как долготерпение Божие благоволило пребывать мне в месте сем.

При сильном воображении и воспоминании сего, о, какая объемлет меня и радость, и страх! Радость, что сподоблен таковой благодати, и что Господь споспешествовал, молитвами преподобного, совершить многие к чести и пользе сей обители, труды и предприятия; но страх, что, приняв род жизни, сообразный жизни святого, признаю и исповедую, яко многими моими слабостями, грехами и беззакониями был весьма недостаточным подражателем святой жизни его. Восхвалял его словами, но делами был удалён от него: ни молитвами, ни смирением, ни воздержанием нимало не уподобился ему. Боюсь, боюсь, да мои самые похвалы его жизни не обратятся мне во грех. Ибо не красна песнь во устах нечестивого (Сир.15:9). Однако не преставал и не престаю восхвалять его, дабы через сие изъявить хотя то, что я удивляюсь его делам и, молитвами его, желаю исправления жизни моей и богоугодной кончины.

Впрочем, обращаю моё слово к вам, – к вам, на торжество памяти его собравшимся и усердие души своей пред святыми мощами его изливающим: ибо и вы купно со мной празднуете память угодника Божия. Похвалы ли ему возглашать? – должны то, но не языком, а сердцем; усердие ли своё ему изъявлять? Должны то, но не наружным токмо почитанием и поклонением, а паче внутренним подражанием жизни его и истинным покаянием. Он был благочестив; но что, ежели душа наша не благочестием, а нечестием исполнена? Он был постен; но что, ежели мы не воздержны? Он был смирен; а мы ежели горды? Он был нищ и нищеты любитель; а мы пристрастны к богатству, и в нём всё своё блаженство поставляем. Он был чистосердечен и искренен; а мы ежели лживы, хитры и лукавы? Он был человеколюбив; а мы презираем нищего и не снабжаем бедного. Он был благодетелен; а мы обижаем и грабим других. Он был чист телом и духом; а мы и духом расслабленны и телом оскверненны. Может ли святой Божий от таковых принять похвалы, принять поклонение и моление? могут ли они доставить какую-либо честь его святыне? Не могут ли они паче оскорбить его дух и остыдить его память?

Всё относится к Богу. Он есть источник всякойе святыни; и святые святость свою из сего источника почерпали. Ничто не может быть угодно святым, ежели то несходственно с волей Святейшего Бога. Бог Отец ищет поклоняющихся Ему духом и истиной (Ин.4:23); таковые богомольцы угодны Богу; таковые богомольцы угодны и святым. Дивен Бог во святых Своих (Пс.67:36), – дивен не только в них, но дивен и в подражателях им. Удиви Господь хотения Своя в них (Пс.15:3); удивит и в нас хотения Своя, ежели мы последовать святым не отречёмся.

Удивить. Сие слово заметим мы. Оно прямо означает, что Бог через святых производит чудеса, то есть такие дела, кои сверх слабых сил человеческих, сверх почти обыкновенного естественного дел порядка. Я не говорю о тех чудесах, что святые до того силой Всемогущего вознесены, что многих в жизни отчаянных исцеляли, даже мёртвых воскрешали, заграждали уста львов, угашали силу огненную, избегали острей меча, преодолевали гораздо сильнейших себя, скитались в пустынях, в горах и в вертепах и в пропастях земных, и, умерщвляя до крайности свою плоть, не только не изнемогали, но ещё крепчайшими творились. Я не говорю о сих чудесах, кои были более действием Бога всемогущего, а святые послужили только способными к тому орудиями; и потому Господь через сии чудеса удивил более во святых Своя хотения, а через то и их прославил.

Я говорить более должен о тех чудесах, что многие святые из грешников сделались праведниками, из развратных исправными, из нечистых чистыми, из нечестивых благочестивыми, – что они были по всему тому, яко каменье жестокое; но благодать Божия столь чудесно воздействовала на них, что из камней учинила их чадами Авраама (Мф.3:9). О, чудо всех чудес удивительнее, да и спасительнее! Мытари, говорит Евангелие, предваряют вы в царствии Божии (Мф.21:31). Что сие значит? – и стыд для нас и радость. Стыд, что-де самые развратные люди исправились и, благодатью Божиею, даже доведены быть в соединении с Богом во царствии Его; радость: ибо подаёт надежду, что и мы, сколько бы ни были грешны, можем стать праведными, ежели покаянием переменим свою жизнь и охотно последовать не отречёмся Богу, ко спасению нас не токмо зовущему, но и влекущему.

Сии чудеса суть гораздо славнее других чудес. Исцелён бы ты был чудесно от болезни телесной, но несравненно чудеснее, ежели бы ты исцелён был от болезни душевной. Воскрешён бы ты был чудесно из мёртвых, но славнее было бы чудо, ежели бы твоя душа умершая воскрешена была, яко блудного сына, иже мёртв был, и ожил (Лк.13:24). При исцелении телесной болезни, и при воскрешении тебя по телу из мёртвых, паки ты грешить можешь, да ещё при здравии и крепости тела и удобнее случай ко греху; а при исцелении душевной болезни, ты удалён от искушения греховного, да здравие души удалит от тебя и телесные болезни.

Сим-то чудесным образом удивил Господь во многих святых чудесные хотения Своя. Ибо многие из святых были прежде великие грешники, но, удивляющий Свои в них хотения, Господь столь изменил их, что они стали великими святыми, даже чудотворцами. А ежели некоторые из них и не были из самых развратнейших, хотя все были не безгрешны; но Бог даровал им сию чудотворную силу, что они многих грешников приводили на путь спасения, вели и довели вкупе с собой до царствия небесного.

Уважая сие чудо Бога благодатного и всемогущего паче всех чудес, да не унываем, что мы, яко грешники и яко развращённые, Бога и святых Его восхвалят, Богу приносить моление и ходатайства святых испрашивать, аки бы уже не должны мы. Нет, не преставай, грешниче, при всех своих грехах, при всём своём нераскаянии сердца, даже хотя по одной только наружности, – не преставай восхвалять Бога и святых Его в соборах церковных; не преставай приносить Ему моления и испрашивать ходатайства святых Его; не преставай, говорю. Ибо таковое святое упражнение не презрит Господь, желающий всем спастись и в разум истины прийти. Невидимо, неожиданно тронет Бог и сердце твоё: каким-либо чудным ударом пробудит тебя от сна, растрогает твоё бесчувствие, и в размышлении твоём, хотя сначала холодном, но помалу разгорится огнь благодатный, и ты с удивлением и радостью ощутишь в себе дивную измену десницы Вышнего (Пс.76:41). Не ограничены суть судьбы Божии. Многое множество благости Его сбережено для желающих спастись. Кто уразуме ум Господень? (Рим.11:24).

Се, и самый день праздника сего не что иное есть, как случай к чуду спасения грешных. Пусть бы ты взошёл сюда без дальнего о спасении своём намерения, по одному только обыкновению, или, может быть, и ещё по какому-нибудь худшему побуждению; но, взойдя, узришь таинства великие, благоговейно совершаемые, – услышишь глас Евангелия и пения церковные, о спасении твоём тебе напоминающие; воззришь и на сей святой гроб и помыслишь, кто он был, как своё житие препровождал, как его окончил, какой честью он от Церкви почтён, как его прославил дивный во святых Своих, и за что?

Сие зря и слыша, и помышляя, ожидай без сомнения, что сквозь твою наружность проникнет благодать, тронет сердце, хотя ожесточённое: Живо бо слово Божие и действенно, и острейше паче всякого меча обойду остра, и проходящее даже до разделения души же и духа, членов же и мозгов, и судительно помышлением и мыслем сердечным (Евр.4:12).

Что же, когда ещё при этом споспешат и твои молитвы, святой Божий, преподобный отче Сергий!? Много бо может молитва праведного споспешествуема (Иак.5:16). Мы о том тебя молим, хотя с неисправным житием, но с усердием к тебе и с упованием на благость Божию. Приими моление наше, приими и от меня недостойное и, может быть, по старости и слабости моих лет последнее похвальное проповедание святые твоей жизни, так, как и прежде многократно таковое от меня принимать благоволил ты. Дерзновенно желать подобного тебе жребия; но дозволь хотя того желать, да умрет душа моя в душах праведных сих (Чис.23:10). Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского Величества

в придворной церкви,

1764 года, месяца Августа 1 дня

Дерзайте, аз есмь, не бойтеся.

Мф.14:27

Хотя мы не находимся теперь в таком страхе потопления, в каком по повествованию нынешнего Евангелия были Апостолы: однако подобная, но страшнейшая опасность всех нас всегда сопровождает. Ибо век сей есть некий неизмеримый Океан; жизнь наша есть корабль по бездне сей плавающий, волны суть напасти, ветры искушения, потопление отчаяние. Плавание сие тем есть большей важности, что оно, ежели будет благополучно, приводит нас к блаженному вечности пристанищу; но напротив ежели несчастливо, в нескончаемую опровергает погибель. Христовы ученики, будучи объяты страхом потопления, к тому, который укрощает море и усмиряет ветры, возопили: Господи, спаси ны, погибаем. Мы в подобном бедствии к Его же всемогуществу прибегать должны и со слезами молить, дабы Он нас через воду напастей и огнь искушении благоволил ввести в покой Свой. Но что именно жизнь нашу смущает, и какую мы имеем против того утешительную помощь, о том исследовать польза наша требует. А ты, препрославленный Боже! устами младенцев Твоих соверши хвалу Твою.

Не без основания Апостол Христов Иоанн написал, что мир сей во зле лежит (Ин.5:19). Что бо по истине мир сей есть, когда не куча печалей, которую мы в мире живущие люди по малу разбираем? Молчанием прохожу, откуда жизнь наша столь многими злыми стала быть обременена; довольно для настоящего времени познать, что смущением и страхом наполняют нас следующие три причины: первое – беды и напасти; второе – пороки и страсти; третье – правосудие Божие. Рассмотрим всякое особо.

Жизнь свою человек начинает от плача, а оканчивается она мучительным разодранием души от тела. Средина её полна скук, печалей, напастей и всяких несчастий многоразличных. И для того всякий день слышим мы человеческими жалобами оглашаемый воздух. Один жалуется на нищету; другой на жестокость своих неприятелей; третий на неверность своих приятелей. Иной с мучительными борется болезнями, или от печальной расслабевает старости; другой неутешно плачет о смерти детей или сродников своих; сей скучает будучи отягощён повседневными трудами, которым скорого не предвидит конца; тот рыдает, что кровавыми трудами снисканное имение похитили воры, или истребил огонь, или потопила вода; или, что и того жалостнее, неправедный похитил судия, да ещё его же и на суде обвинил. Ко умножению несчастия часто случается, что мы печалимся и о том, о чём не надлежит, или по крайней мере сокрушаемся больше, нежели чего то стоит. Поистине, самые человеческие увеселения со скукой смешаны; самые радости слезами растворены. Не успеет воссиять благополучия вёдро, как тотчас и помрачается оно страшными облаками несчастия и напастей бурей. Лучше бы кажется желать не родиться, нежели на таковые родиться бедствия: или и родившись скоро смертным мраком покрытым быть, нежели столь страдательную влечь жизнь.

Но да умолкнут уже человеческие жалобы. Мы, имея премудрого Создателя и благоутробного небесного Отца, можем ли подумать, чтоб он в самое то время, когда держит в руках своих чашу правосудия, не растворял оную милосердием? можем ли подумать, чтоб он несчастиям быть попускал ко всеконечной нашей погибели, не имея притом благого о пользе нашей намерения? Я не испытываю, да и испытать не могу всех тех причин, для которых премудрость Божия попускает нам в некоторые впадать злоключения; но со всем тем не сомнителен; яко любящим Бога вся поспешествуют во благое (Рим.8:28). Премудрый Божий промысл бедствиями часто нас руководствует к добродетели, и терпения степенью возводит на достоинство. Насылаемыми несчастиями также понижает он нашу гордость, уменьшает самолюбие, пресекает прихоти, не допускает до душевного расслабления. А притом, что наипаче, убедительно уверяет нас, чтобы мы не на земли, но на небеси искали истинного своего блаженства.

По чему хотя мы сами себя в беды ввергать не должны, однако оные от руки Божией насылаемые должны терпеть с великодушием. Нельзя, чтоб в напастях нимало не скорбеть; ибо человеки мы: но надобно же, чтобы и самая печаль растворена была чувствованием благой надежды; ибо не без Бога мы. Вечер водворится плач, а за утра радость. Сеющие слезами, радостью пожинают (Пс.29:6). Не слышим ли мы, что хранящий нас Господь ко ободрению нашему говорит: Дерзайте, не бойтесь? Волнение да не устрашает; ибо я сам вашего корабля правитель: по чему хотя волны напастей к нему приразиться могут, но опровергнуть не могут. Могут приразиться, чтобы вера ваша была откровеннее и известнее терпение; но не могут опровергнуть: Сия бо есть победа победившая мир вера наша (Пс.23:5). Так сколько же те бедны, которые самопроизвольно себя ослепляя неуверенными пребывают, что Вышний о всем промышляет и все приключения к надлежащим управляет концам. Они остаются без утешения. Они впадают в отчаяние. По чему удивительно ли, что такой людей род в счастии неумеренны, а в несчастье малодушны; ропщут, унывают, а иногда сами на себя налагают убийственные руки, и тем бедный свой живот оканчивают. Но рассмотрим ещё другую причину смущения нашего.

Смущают ещё дух наш и утомляют страсти и пороки. Я говорю о той внутренней войне, которую мы сами в себе чувствуем. Где дух восстаёт на плоть, и плоть на дух (Рим.8:30), то есть, склонности плотские восстают на разум и против его совета устремляются. Дух возводит к горнему; но плоть низвлекает к земле: тот уловляет красотой духовных незыблемых вещей; сия прельщает наружными приятностями тленных красот: тот отворяет дорогу к добродетели, но постилает её терниями; сия пространный к порокам отворяет путь, но цветами оной устилает. Ах! в какой тесноте я нахожусь. Себя самого на две части раздираемого чувствую. Понимаю я сам в себе, что безопаснее последовать руководству разума, и как возможно выше вещества возноситься; но опять сам в себе нахожу нечто такое, которое добрые мыслей моих расположения разрушает. Соуслаждаюсь закону Божию, – да с Павлом скажу, – по внутреннему человеку: но вижду ин закон во удех моих, противовоюющ закону ума моего (Рим.7:22–24). Духом моим непорочное житие лобызаю; но нечто тираническое к себе нахожу, что доброе моё желание в течении своём останавливает. Еже бо хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе не обретаю, – Апостол говорит. И для того он же жалобный сей испускает глас: окаянен аз человек: кто мя избавит от тела смерти сея? то есть, от тела смертного сего. Такое состояние не есть ли подобно нынешним Евангелием описанному волнению, в котором был корабль Апостольский опровергаемый и сокрушаемый бурею?

Но какое же бы было против сей лютой заразы врачевство? или мы Божиими судьбами оставлены, так всегда мучиться без всякой надежды его помощи? Справедливо понимающему пространство Божия премудрости и величество его благости такая мысль невместительна. Мы в самом сем подвиге чувствительно осязаем крепкую Господню подкрепляющую нас руку. Подкрепляет он, когда показывает красоту добродетели и любезность, а отводит от порока, открывая вред его и гнусность: представляет примеры тех, которые разуму последуя спокойством совести наслаждаются; и тех, которые поработив себя страстям, бесполезным мучатся раскаянием: уверяет словом своим, что добродетельные люди через всю вечность в блаженном с Богом будут соединении, а пороками пленённые нескончаемым несчастием накажутся. Но кроме сего, о сколь сильное благодати Божия есть действие внутрь сердца нашего производимое! она оглашает его своим неизглаголанным воплем, вливает в него благочестивый склонности, и к будущей жизни желания свои устремлять его управляет. Божия благодати есть оный вожделенный глас: отыму от вас сердце каменное, и дам вам сердце плотяное: дам законы моя в мысли ваши, и на сердцах ваших напишу их (Иез.36:26). Надобно быть каменной душе, которая бы сим действием не подвижена была, и при такой Божественной помощи не усмиряла бы своих противных склонностей. Не усмиряла бы, говорю: ибо совершенное пороков и страстей истребление будущей жизни предоставлено, когда церковь Христова предстанет своему жениху во всей славе своей, не имущее скверны или порока или нечто от таковых (Иез.31:33), но напоследок примем в рассуждение и третью причину боязни нашей.

Когда воображаем правосудие Божие и пред ним поставляем самих себя: нельзя, чтоб от страха не вострепетал дух наш. Мы находим самих себя повсечасными преступниками вечного закона его; а на преступников гремит закон проклятием (Еф.5:27): проклят всяк, иже не пребудет во всех написанных в книге закона (Рим.3:33). Правда твоя, Господи! Правда во век и слово твоё истина (Пс.118:142). Прежде нежели суд Божий осуждает меня, осуждаюсь я от совести своей. Ослеплён есть, кто сей своей не усматривает бедности; и ожесточён, кто не исповедует, что Бог отмщений, Господь отмщений есть без лицеприятия всякого (Пс.93:1).

Но Бог, де, есть милосерд и бездна благости неисчерпаемая. Нет сомнений, как что Бог есть милосердие самое. Но милосердие его всегда управляемо есть премудростью: а с премудростью Божией бесконечной может ли быть вместимо, праведника и нечестивого почитать за одно, так любить беззаконника, как и добродетельного, равно того и другого блаженства своего делать участником? подлинно Бог милосерд есть: никто не может доказать милосердия его, не доказав наперед правосудия его: ибо ежели кто покажет, что человек самопроизвольный есть закона Божия преступник, и праведно Божиим судом наказан быть должен; а однако со всем тем уверит, что Бог все его прикрыл беззакония, вину оставил, наказание отпустил, и отеческой объял его любовью: то через сие то ясно откроется бездна благости и непостижимое величество милосердия Бога нашего. Страшит убо нас правосудие Божие.

Но чем мы ему можем удовлетворить, и под каким щитом от ярости его скроемся? подлинно слабая мысль наша способа к тому не изобретает; но премудрость Божия не оскудевает: множество грехов наших против нас вопиет; но несть грех побеждающ благоутробие Божие. Выводит нас Евангелие из сего затруднения. Оно представляет дражайшие заслуги единородного Сына Божия Спасителя нашего, которыми удовлетворил он правде Божией за наши грехи: оно проповедует пролитую на Кресте Искупителеву кровь, которой погашен гнев нелицеприятного Судии. Ищет правосудие Божие в нас наших грехов; но оные перенесены на Ходатая нашего: ищет оно их в Ходатае; но пренесены они на Крест, и пригвождены к нему. О глубина богатства и премудрости и разума Божия! (Рим.11:33). Познаю я себя быть пленённым грехом; но вот вижу и способ избавления: устрашает меня закон казнями за преступления мои; но Евангелие успокаивает, и не заслужившего ничего, но истинно верующего благими наполняет надеждами. Мы слышим, каким Божественный Ходатай наш ободряет нас утешением; слышим, каким радостным призывает нас к себе гласом. Он в нынешнем Евангелии говорит: дерзайте, не бойтесь, аз есмь. Я есмь тот, которой с небес сошёл и обнищал, чтоб вы обогатились моим Божеством. Я есмь тот, который на Кресте свои простёр руки, чтобы вас, рассеянных, собрать воедино. Я есмь тот, которого в прободённом копьем ребре от гнева Божия безопасное вам есть убежище. Аз есмь: дерзайте, не бойтеся.

Сие рассуждение показывает, сколь высока и любезна есть Евангельская вера. Чтоб отвести от душевного расслабления, учит она, что мы сами через себя достойны гнева Божия; а чтоб не ввергнуть в отчаяние, проповедует мир с Богом через Христа исходатайствованный. Других законов последователи сего лишены утешения. Не имеют они чем успокоить свою совесть страхом гнева Божия трепещущую: по чему остаются в отчаянии отчуждены надежды жития Израилева.

Итак, видели мы, благословенные Христиане, причины смущения нашего; но видели и ободрительное утешение: страшили нас беды и напасти; но сей страх Божий разогнал промысл. Смущали страсти и пороки; но ободрило нас против того действие благодати Господни. Ужасало нас Божие правосудие; но успокоили бесценные Христовы заслуги. Дерзайте убо, не бойтеся. Аминь.

Истинно оное рассуждение мудрых, что честь за бегущими от ней бегает, а от убегающих за нею убегает. Прославляемые ныне всей христианской Церковью, апостолы не воображали о чести; но честь через столько веков провождает память их. Сии, кои почитались отребьем мира, – сии, бывшие всем попрание и позор поругания пред лицом мира, ангелов и человеков, – сии, терзавшие ризы свои, когда Ликаонские жители поставили было им, яко богам, жертвенники, – сии, говорю, напоследок столь прославились, что вселенная со сладостью вспоминает имена их; и сам, носящий венец, почитает пепел их и от них ожидает молитвенного к Богу ходатайства. Не может быть больший удар для тщеславия человеческого, которое с жадностью бегает за сим завидным предметом, но не постигает; а смиренный исполнитель звания Божия сретает честь и славу, собой идущую к нему радостной ногой.

Прославим убо тех, их же Бог благоволил прославити; и, чем меньше они искали того, тем радостнее почтим таковых. Имена их столько должны быть любезны и память приятна, сколько любезна для нас вера и спасение наше.

Но как мир взирает на сие с удивлением: ибо, где не видит пользы или славы своей, там он ослабевает в подвиге, – то посему и настоит нужда решить сие великое недоумение изъяснением, чем были воодушевлены апостолы к таковым трудам; а потому каким образом и мы можем подражать им в том.

Конец дела есть последний в получении, но первый в намерении. И поступок, ежели он благоразумный, не может быть без того, чтобы человек не предложил себе известного конца; и, чем важнее предпринимает кто дело, тем более обязан размышлять о конце его.

Апостольское звание, если бы о нём и не рассуждать, что оно состояло в отведении народов от заблуждения, многими веками и последними примерами утверждённого, особенно в столь важном и нежном пункте, каковой есть вера, – хотя бы о звании апостольском посему и не рассуждать, по крайней мере, их должно было заставить подумать о конце сие, что оно предвозвещало бесчисленные труды, опасности и лишение самой жизни. А жизнь, в каком бы состоянии ни был, человек уважает паче всего в свете.

Человечески говоря, нельзя сказать, чтобы в них не доставало благоразумия, или чтобы они были управляемы только слепой и жаркой ревностью. Одни послания Павловы и Петровы, ежели вникнуть в них беспристрастно, хотя бы кто и не был последователь их учения, должен признать, что они писаны рукой благоразумного, честного и умеющего кротостью усмирять поступки свои.

Какой же конец имели Апостолы в деле служения своего? Здесь тотчас должно отвести, что они не были привлекаемы к тому ни собственной корыстью, ни славою человеческой.

Они не взирали на корысть свою. Вот их собственные слова: Сребра или злата или риз ни единого возжелах (Деян.20:33). Кто насаждает виноград, и от плода его не яст? Или кто пасёт стадо, и от млека стада не яст? Но не сотворихом по власти сей: но вся терпим; для чего? да не прекращение кое дамы благовествованию Христову (1Кор.9:7, 12). Даже когда Апостол собирал милостыню на бедных вдовиц и нищих, он не хотел, чтобы сей сбор был поручен ему; но просил, чтобы он был поверен другому, по их избранию. Блюдемся, говорит он, да не кто нас опорочит во обилии сем служимем нами: промышляюще добрая не токмо пред Богом, но и пред человеки (2Кор.8:20–21). Труды апостольские были соединены с рукоделием; и руки, златой тростью пишущие златые законы, не стыдились для пропитания своего обращать на занятия, почитаемые низкими. Да и самая жизнь их доказывала, что они были ничтоже имуще. Где только видели беды, страдания и смерти, там о прибытках было не вместительно. Не ищем, – взывали они, – ваших, но вас (2Кор.12:14).

Не искали же и славы человеческой. Вот – признание их совести: Бог свидетель: не ищем от человек славы, ни от вас, ни от иных (1Фес; Сол.2:5, 6). Да апостол Павел с презрением взирал на таковую славу. Мне, – пишет он, – не велико есть, да от вас истяжуся, или от человеческого дне (1Кор.4:3), т. е., я не могу уважить о себе мнений человеческих, как часто погрешительных, или суда человеческого. Судяй же мя Господь есть, иже во свете приведёт тайная тьмы, и объявит советы сердечные (1Кор.4:3).

Но приступим уже к тому концу, который они предложили себе в деле апостольства.

Во-первых, апостолы одушевляли себя тем, чтобы исполнить волю Пославшего их. Шли на всё радостно, и красные ноги свои очищали во благовествовании мира, не разбирая никаких, могущих встретиться, трудностей, только чтобы не опорочить звание своё и Призвавшего их, так же как верный воин, повинуясь повелению военачальника своего, стремится на всё, вручая себя и жизнь свою пекущемуся обо всём Промыслу. Побуждением к тому было впечатление в сердце их, что великий Посланник Божий пришёл на землю открыть истину богопочитания и волю верховного Законодателя, а на них судьба Божия благоволила пасть жребию быть орудием такового служения. И потому апостолы почитали, что они достигнут своего конца тогда, когда верно послужат званию Божию, яко послушные рабы, и когда удостоятся сказать при последнем издыхании: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох (2Тим.4:7).

Не меньшим побуждением к тому была и привязанность сердца, горячо любящего Пославшего их. Как Он вручал им правление паствы на основании любви: любиши ли Мя? – паси овцы Моя (Ин.21:17), то почему они хотели соблюсти сие условие во всей его непорочности: кто ны разлучит от любве Божия (Рим.8:33)? Сему концу соответствовать они ревновали исполнением звания своего; всемерно старались доказать, что они любят Любящего их и свидетельствуют свою благодарность взаимной любовью. При таком расположении могла ли внедриться в мысль их или собственная корысть, или искание славы человеческой? – никак... Сие опорочила бы их любовь, и она уже переменилась бы в лицемерие. Нет, все сии выгоды для них казались низкими: вся, – говорили они, – препобеждаем для Возлюбившего ны (Рим.8:37).

Второй конец, который, впрочем, союзен с первым, – предлагали себе, чтобы услужить другим и показать, что они полезны для рода человеческого. Через воссиявший на них с небес свет истины они видели, что невежество покрывает землю, и заблуждение изгнало из мира истину. Звание их, просвещение, совесть, благонамерение и ревность их не могли оставить их спокойными, чтобы мечем слова Божия не вооружаться против сих духов злобы поднебесных и, избавив мир от такового порабощения, даровать каждому свободность совести. Горе мне, аще не благовествую! (1Кор.9:16). Сия ревность их простиралась столь далеко, что укрепили себя охотно сносить все опасности и самую смерть, только чтобы сия жертва была спасительна для других. О души, светлейшие зерцала честности! Не может быть большее доказательство любви к ближнему, как положить душу свою за братию свою. Каковую цену положим мы таковой ревности и любви? Пусть бы мы рассуждали о них не как об апостолах, но яко просто о человеках. Какой же есть из важнейших конец каждого человека? Не тот ли, чтобы быть полезным для других? чтобы быть для общества благодетельным орудием Промысла Божия?

Сей конец предлагали себе апостолы, и никакими сторонними видами не опорочили его, – почему благополучно и достигли оного. За сим честь и слава сами собой следовали, хотя о том они не воображали; но тем справедливее наслаждаться оной право имели.

Если же что апостолы в деле своём для себя и искали, то, дабы не допустить совесть свою до попрёков, что они или талант сокрыли, или поленились, или позавидовали, или только прибытков своих искали. О, многое их было в этом тщание! Лучше мне умереть, – вот Павлов благородный глас, – нежели похвалу мою кто да испразднит! (1Кор.9:15). Пусть бы зависть и злоба вооружались, пусть бы напали все бедствия, как бы с цепи спущенные, пусть бы тело было предано на терзание; но совесть незазорная, душа непорочная, дух, неповинностью увеселяющий себя, был подкреплением их твёрдости и великодушие. При раздроблении их членов, они вопияли: Владыко, Господи! благодарим Тебя в час сей, что мы страждем от болезни телесные, а не от совести. Ах! какое зрелище – видеть в человеке действие выше силы человеческой!

Но понеже, со всем тем, они были люди, так, по человечеству рассуждая, скажет кто, нельзя, чтобы они не ожидали какого-либо воздаяния за труды свои. Для решения сего надобно решить другой вопрос. Что? служили ли они Богу из награды или из любви? Наёмник служит из награды, сын – из любви. Наёмник, награды не видя, бросает всё; сын по единой любви к рождённому никогда служить не перестаёт: наёмник, яко наёмник, видит волка грядуща и оставляет овцы и бегает (Ин.10:12). Апостолы не были наёмники: были сыны Божии по благодати и любви. Довольно было для них сим побуждением одушевлять действия свои. Впрочем, на любовь Отца Небесного полагались с полным уверением, что она труды их забвению не предаст, что свойство её – награждать ещё более, нежели заслужил кто. По всех подвигах своих они признавали, яко остаётся венец правды, его же воздаст им Господь в день он, праведный Судия (2Тим.4:8).

Се, видим, последователи учения апостольского, какой конец предлагали они себе, вступив в звание апостольское. Хотя звание наше и различно от звания их; однако есть звание. И для того по единому общему всех званий существу должно всем предлагать себе и единый общий конец.

Зван и ты от Бога, когда определён в должность от власти законной, порядком законным, – зван, говорю, от Бога, а не пронырством, не происками, не мздоимством звание получил: ибо таким образом получить есть то же, как бы его и не получать, или по крайней мере, лучше было бы его не получать. Зван ты от Бога: честь звания твоего и честь призвавшего тебя требует, чтобы ты не опорочил ни себя, ни его. Не может для тебя быть славнее, как если будет проповедано, что честь в тебе сияет так, как камень дорогой в золотой оправе. Не может быть увеселительнее и для призвавшего тебя, как если он видит, что не ошибся в избрании твоём, что просвещённую его прозорливость ты оправдаешь делами своими.

Но, притом, ты как член общества связан с другими, да ещё по должности своей и особливо обязан, чтобы другим оказывать свои услуги. Ты естественно ищешь себе покоя, ты христиански желаешь, при последнем закрытии очей сказать: Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, с миром (Лк.2:29). Но может ли быть большее спокойствие, большее ободрение при последних минутах жизни, как когда в зерцале совести твоей видишь сияющие изображения твоих благодеяний?

Прибавь к сему, что ты – создание, есть твой Создатель праведный и благий. Ты живёшь в мире коловратном, где заслуги часто могут быть не награждаемы, но преданы забвению. Взирай к оному Судии, у Которого весы суть мерило праведное. Вот, по каковым основаниям должно нам располагать звания свои. Елицы правилом сим жительствуют, мир на них и милость, и на Израили Божии (Гал.6:6, 16)

Но сметь ли приложить к сему правилу поступки тех, кои предвосхищают звание Божие всяким непреподобным способом: входят не дверьми, но прелазят оные? Могут ли таковые уважить общую пользу, когда она противна их собственной? Но надобно, де, и свою пользу не пренебрегать. Истину сию никто не оспаривает, как сам таковой. Кто ищет своей пользы, а нерадит об общей, тот теряет и свою. Нельзя, – поистине нельзя, чтобы беспристрастный и ревностный хранитель общей пользы не находил тут и пользы своей, или, по крайней мере, не увеселялся духом своим, что потеря его собственной пользы есть жертва, принесённая в пользу общества. Впрочем, если бы со всем благонамеренным усилием нашим встречались ещё противные следствия, в таком случае лучше уступить коловратности мира, нежели отступить от честности.

Если утвердим себя на сих правилах, шествуя по их стезям, апостолов прославим, веру свою освятим, добрыми гражданами себя докажем, общество укрепим, поставленной над нами от Бога главе угодим, облегчим её бремя, споспешим её благонамеренным мыслям, возвеселим матернее её сердце. Видели мы, какой предлагали себе конец расширители царства Иисус Христова. Известны же нам и благие намерения Августейшей нашей Монархини. Звание её есть звание апостольское. Она управляет и подкрепляет себя в великом подвиге своём теми же побуждениями, то есть да прославит свято и славно Призвавшего её, да угодит Вручившему ей скипетр и венец, да исполнением царского звания своего возблагодарит за Промысл Его, вспомоществующий во всех и труднейших делах её, а притом да окажет услугу человеческому роду, паче же вручённой от Бога державе своей, чтобы, прежде в своей совести, а потом пред судом Его праведным, пред лицом мира всего, со дерзновением сказать: Се аз и дети мои, их же мне дал еси, сохраних, и ни един от них погибе (Ин.17:12). Се зерцало, в которое мы должны взирать! Да подражание члены главе, путешествующие – руководительнице, дети – благоутробнейшей матери, верные подданные – просвещённейшей Монархине.

Да предстанет же пред нас и любезнейший Павел, дражайший торжества сего виновник. Честность души его и намерений достойны, чтобы он был почитаем прямым последователем апостолов, последователем же и Августейшей Матери своей. Взираем мы на отсутствующего его, как на присутствующего: ибо образ его неизгладим пребывает в мысли и сердце нашем. Взирая на образ сей, видим оный исписанный златыми шарами добродетелей: ревностью к общей пользе исполнена душа его; из уст его выходит сие божественное изречение, что он почитает себя и рождённым, и живущим для Отечества. Какое увеселение – Августейшей Монархине, располагающей учинить бессмертными великие дела свои через таковое богоизбранное орудие! Какое утешение для Отечества, укрепляемого таковою надеждой! Какая радость Церкви Христовой, на такой залог Божией благости к себе взирающей!

Ты же, содержащий в руке Своей все дела наши, Боже! управь всё во благое, да всегда воспеваем благословенное имя Твоё в празднственных соборах Церкви Твоей, и при торжествах Отечества нашего. Аминь.

Солнце, обращая годовой круг свой, привело нас к тому дню, который церковь Божия утвердила навсегда быть торжественным. Ибо может ли она забыть заслуги тех, коих Богомудрым учением и трудами бесчисленными приведена в сие благоучреждённое состояние? коих ревностью столь ясно открыт свет истинный спасения нашего, и до толикого совершенства возведён догмат богопочтения? Может ли, говорю, церковь Божия, общая всякие добродетели наставница, оставить, чтоб празднуемым ныне святым Апостолам, через чад своих не засвидетельствовать должной благодарности? особливо, что благодарность таковая не столь увеличивает славу Богом прославленных мужей оных, сколько славу нашу. Ковчег златой ароматами их заслуг наполненный, когда открываем мы, сами сим благоуханием услаждаемся и пользуемся.

Мы на вас днесь, о, первоверховные Апостолы! мысленно взирая, не таковых себе представляем, каковыми вы ныне блистаете во оной небесной уму нашему непостижимой славе. Мы вас представляем, каковы вы были на земле, на этом жилище нашем, когда все затруднения, какие вам невежество сильное, страсть вооружённая, злость беспредельная противополагали, мужественно победив, восторжествовали на колеснице славы, увенчающую вас Духу Святому. Ибо какое, слушатели, должно быть утешение для добродетельных людей, когда они видят, что другие подобные им люди, без всякой от мира помощи, единым божественным добродетели средством до толикой взошли славы; что не говоря о небесном их блаженстве, здесь на земле имена их заслужив бессмертие, устами всех проповедуются, и, как говорит святой Златоуст, самый пепел их порфиру носящий почитает. Ежели дозволительно, вступая в подвиг добродетели, какое-либо честолюбие иметь к тому побуждением, то может ли что быть лестнее? Не сумнюсь, чтоб вы не чувствовали искры Божественной, возжигающей в сердце Вашем желание, быть их подражателями; но в чём? сие рассмотрим.

Дело Апостолов величайшее состояло в том, что они многие страны света и народы отведши от идольского служения, привели их в Богопознание истинное, и утвердили их на основании веры Христовы. Таковое дело было одним Апостолам свойственное, и чтоб тому и ныне всяк подражать мог, сие по различным состояниям не вместительно. Еда вси Апостоли, еда вси Пророци, еда вси учители? Говорит сам же Апостол (1Кор.12:29). И потому надлежит в этом Апостольском деле то особливо приметить, что и нами всеми подражаемо быть может и должно.

Не говорю о том, что Апостолы во обращении народов имели особливую споспешествующую им Божию силу, что через них Бог творил великие чудеса и знамения, что их язык делал органом изъясняющим все языков вещания, и тем поражая мысль смертных удивлением, проповеди их давал великую силу, и отворял дверь свободному Евангелия течению. Не говорю об этом: ибо всё сие дело единственное было Божеское, а не человеческое. Апостолы до сего собственной силой своей достигнуть не могли: а было сие действием той силы, которая всё производит одним мановением и изволением, и той благости, которая восхотев спасти мир, благоволила употребить способы чрезвычайные, и единой премудрости бесконечной свойственные.

Мы в этом деле должны различить действие просто Божеское от действия собственно Апостольского. Ибо нет сомнения, чтобы действующей во Апостолах благодати Божией и они не содействовали, сколько от человека духом Божиим правимого требовать и ожидать можно. Сие признают сами Апостолы: Богу, – говорят они, – споспешницы есмы (1Кор.3:9). И Павел свободно изъясняется: Благодать Божия, яже по мне, не тща быстъ, но паче всех их потрудихся (1Кор.1:10). И хотя он признаётся, что сие действовала благодать Божия, но при том прибавляет: яже со мной.

Положив сие основание, возведём очи свои на подвиги Апостольские, что они зовущему их на должность Святому Духу с своей стороны на жертву принесли? Принесли они в принятии на себя должности Апостольские беспрекословное повиновение; в прохождении её прилежание и ревность; во употреблении оные совершенную бескорыстность и верность. Сии Апостолов добродетели были плод доброго души их произволения и расположения. И как сие и от всякого каковую-либо в обществе должность проходящего требуется, то мы больше к сей цели склонять будем слово наше.

Когда Апостолы позваны были на должность Апостольскую, показали они беспрекословное повиновение. Ибо по свидетельству Евангелия, как токмо услышали глас того, которого они имели счастие признать за посланника Божия: тотчас оставльше вся за Тобой идоша (Лк.18:28). Какое чистосердечное повиновение! Не усумнились следовать за тем, который сам не имел где главу приклонить: не усумнились следовать за тем, которого гнала многих страсть сильная, и что они таким же подвергали себя опасностям: не размыслили, что им надобно было оставить всё имущество, которое хотя и невелико было, но всё их богатство составляло. Не могли таковые размышления поколебать в них того усердия, которое они имели к своему Господу и Учителю, и в лице которого почитали власть Божественную. Были они довольно просвещённы и честны, когда уверяли себя, что признанной совестью власти повиноваться подобает, хотя бы и к трудным должностям оная призывала. Пример свят и всех веков подражания достойный! И потому не извинительны те пред Богом, которые, когда бывают определяемы к должностям, соединённым с некоторыми затруднениями: отрицаться, и вид один делающие извинения представлять привыкли; особливо, когда большой из того для себя корысти не предусматривают. Но где же уважение честности, достойной паче всяких прибытков быть почитаемой? Где должное повиновение власти на месте Божием заседающей? Где пример Апостолов не токмо каких-либо корыстей не ищущих, но и всё своё оставляющих, в том случае, где их зовёт власть, признанная ими Божественной? Впрочем, сему не противно, если кто без всяких мыслей пристрастных, сознав себя к прохождению назначаемой должности совсем не способным, и потому опасаясь, чтоб приняв на себя по силам своим несоразмерное, другим через то не причинить вреда, с кротостью отрицается. Ибо ключи, о коих нынешнее поминает Евангелие, суть разные; разные суть пути ко спасению; разные суть звания, отправлением коих человек служить может пользе своей и общественной. И потому великая важность состоит в том, чтобы всякому назначить должность, к которой он естественно расположен, и воспитание и дарования ко оной влекут его. Таковой разбор есть нежен, но нужен. Почему вельми грешат те против порядка и существенной общества пользы, которые ищут и принимают на себя должность, а оную по надлежащему исполнить ни силы, ни разума в себе не ощущают; да и те тому же греху участниками себя делают, которые за таковых ходатайствовать охотятся. А каким образом принятую на себя по способности должность исполнять надлежит, сие увидим из примера Апостольского.

Апостолы воспринятую ими должность проходили с прилежанием и ревностью. Мысль их ничем более занята не была, как размышлением, чтоб звание исполнить с наилучшим успехом. Горе нам! в совести своей твердили они, аще не благовествуем (1Кор.9:16). Горе нам, ежели возложенному на нас званию не соответствуем; горе нам, ежели в этом течении преткнёмся и дадим на себя порицание, и хулу на призвавшего нас. Таковая мысль сама собой вела к исправному должности исполнению. Ибо трудно, чтоб тот в должности был неисправен, который непрестанно о ней думает, и её план в руках своих пред очами своими всегда носит. Послушаем, что Павел о себе говорит: Три лета, день и ночь непрестаях уча со слезами единого каждого из вас (Деян.20:31). Что слово, то доказательство. Учить три года сряду, учить день и нощь, учить не всех вообще токмо, но и каждого особливо, учить не с холодной кровью, но с усердием и со слезами, не есть ли яснейший пример, каким всякому должно быть исполнителем звания своего?

С таковым прилежанием прямо была соединена истинная ревность.

Приметьте таковые ревности свойства в следующих поступках Апостольских. Иногда уверяли учеников о своём к ним усердии нежнейшим образом. Вы нам столь любезны, говорили они, что ежели б можно было, желали мы всегда в руках носить очи ваши, чтоб нам зрением вашим наслаждаться. Ежели б нам рассуждать свою токмо пользу; лучше б было для нас сию многотрудную жизнь переменить на вечную: а ежели что, желание наше пребывать ещё на земли, удерживает, то единственно польза ваша. Разрешиться и со Христом быти много паче лучше: а еже пребыватьи во плоти, нужнейше есть вас ради (Флп.1:23–24). Иногда проливали они слёз источники. Дети, утроба наша, хотя духовно родить вас, паки мучиться, доколе в вас не увидим начертан тот Иисуса Христа образ, который вы погубили. Чадца моя, имиже паки болезную, дóндеже вообразится Христос в вас (Гал.4:19). Иногда делали некоторый вид любовного посмеяния, в случае ученических высокомерных о себе мыслей. Вы в нас нужды не имеете, вы без нас богати, вы без нас воцарились: О когда бы и мы вашего блаженства были участники! Се сыти есте, се обогатистеся, без нас воцаритеся: и о дабы воцарилися есте, да и мы быхом с вами царствовали (1Кор.4:8). Иногда притворяли себе вид негодования, что будто более о пользе их трудиться не хотят. Больше пусть никто уже нас не утруждает: довольно для нас, что мы сами совестью непорочной себя увеселяем, и по оной спастись надеемся. Прочее труды да никтоже ми дает: аз бо язвы Господа моего на теле моем ношу (Гал.6:17). Иногда устрашали их некоторым прещением: Егда второе прииду, не пощажу (2Кор.13:2). Иногда похваляли их в вере успех: радуемся яко вера ваша проповедуется во всём мире (Рим.1:8). Какой священной небесной ревности жар! какие се были разные виды благоразумия учительского!

Таковой в должности тщатливости и ревности кто подражать не должен? Но не все достойную таковых подражателей похвалу заслуживают. Иной с дремлющими глазами сидит за судейским столом: с холодным духом другой священное занимает место: иной так дело производит, что, как говорят, из рук дело валится. К гулянию охота; но, когда позовут на дело, на труд, тотчас пошли отговорки; можно и в другое время сделать: не всё сделать вдруг: всех дел не переделать. А между тем жар душевный холодеет, привычка лености верёвки крепче вяжет: праздность и гуляние прелестнее становятся: прилежание пропадает, труд скучным становится: польза уходит, проходит время, расслабление все члены к доброму подвигу связывает: дух отягощается, и душа уже не действует. Где же исполнение должности? или совсем оставлено, или, когда принуждать будет крайняя необходимость, то уже считается за довольное; чтоб сделать как-нибудь. Каковые же такового нерадения бывают причины? Разные; иной не понимает своей пользы: другой во излишнем воспитан послаблении; третий не к тому родился и расположен, к чему определён он. А у других есть и иная причина; а какая, послушаем следующего.

Тщательность и прилежание требует ещё рассмотрения, с каким кто видом и намерением оное употребляет.

Сие паки увидим мы на Апостолах. Они должность свою проходили с крайней бескорыстностью, почитая наилучшим своим прибытком увеселить совесть свою исполнением своего звания и доставить другим пользу. Павел Ефесским пресвитерам прямо засвидетельствовал: Сребра или злата или риз ни единого возжелах: сами весте, яко требованию моему и сущим со мной послужисте руце мои сии (Деян.20:33). Не для того, акиб они не имели права, требовать за труды свои пропитания: Кто воинствует своими оброки когда? Кто насаждает виноград, и от плода его не яст? или кто пасёт стадо и от млека стада не яст? Но несотворихом, говорили они, во власти сей; для чего? да непреткновение кое да мы благовествованию Христову (1Кор.9:7, 12).

Кто этому последует, тот достоин почтен быть подражателем Апостольским: иные, как выше сказали мы, леностны в должности своей для того, что прибытков получить не чают: а некоторые и тщательны, но единственно взирая на прибытки неправедные. Беспристрастие есть наилучшим исполнения должности украшением, и честность должна быть тому основанием. Впрочем, буди всяк доволен оброки своими, и в благословенной от Бога части поставляй довольство своё. Сохранение чести есть наибольшим приобретением; а оную потеряв, теряется всё. Ежели бы таковые люди разумели, сколь есть приятно не обличаему быть совестью своей, и сколь есть мило иметь не большое, но справедливое: то неотменно неправедной корыстью, яко подлейшею страстью, возгнушалися бы, и должности бы свои проходили с большей честностью; следовательно, и с большей пользой своей.

Вот до чего довели нас изъяснения дел Апостольских. Праведно бо, как в начале слова сказали мы, добродетели великих мужей подобны суть благовонным ароматам: их разбирая и рассматривая, сами их благоуханием услаждаемся и пользуемся.

Теперь остаётся узнать, имели ли Апостолы в деле своём успех? отвели ли народы от идольского заблуждения? погасили ли огонь идоложертвенный, который иногда курился кровью человеческой? опровергли ли капища, посвящённые людям, пороками прославленным? удержали ли праздники, страстям посвящённые? заставили ли молчать ложные оракулы? преодолели ли силу привычки и давнего заобыкновения? поправили ли нравы, которые порчу свою находили в самом Богослужении? ввели ли новый род жизни святые и бесстрастные? утвердили или слабые души упованием бессмертия и жизни вечные? научили ли чувствами правимых людей поклоняться Богу и Отцу духом и истиной? Богу, содействующему до всего того, благополучно достигли они, восторжествовала святая вера, и свет Евангелия осиял всех мысли, разогнав всякую темноту. Сему свидетелем есть самый опыт. Павел ещё во своё время, пиша к Римлянам, мог убо свободно изъясниться, говоря: Вера наша, Римляне, проповедуется во всём мире. И так что Давид святой благоволил приложить к проповеди Апостольской, яко во всю землю изыде вещание их, и в концы вселенные глаголы их (Пс.18:5).

Благодарит убо вам, о, муже Божественные! святая церковь учением вашим и трудами собранная и утверждённая. Вашим добродетелям удивляясь, поставляет она в том должную быть от нас вам благодарность, чтоб всегда прославлять имя ваше: мы к вам взлетая мыслью усердной, желаем в день воскресения праведных по многотрудном сем течении обрести себе покой во объятиях небесного Отца, вас славно увенчавшего.

Здесь окончить бы надлежало нам слово своё, ежели б Россия, сей день светло торжествующая, не подавала нам случая продолжить ещё беседу нашу. Церковь Государей благочестивых, Государей заслугами своими оную, а через неё и самого Бога одолживших, Государей, проходящих подвиг Апостольских, почитает равноапостольными. Таков был великий Константин, такова была благочестивая его матерь Елена: сею же равноапостольного титлой от церкви почтен Великий Князь Всероссийский Владимир и благочестивая Княгиня Ольга.

Сих благочестия Апостольского ревностной подражательницею есть Всепресветлейшая и Благочестивейшая Самодержица наша. Оставим теперь подробно изъяснять внутреннее Её к Богу усердие, возлагаемое на Него во всех делах своих упование, и проливаемые ею молитвы с воздыханием и слезами. Ибо сии святые действия сокровенны суть во глубине благочестивой души Её; хотя и сей внутренний священный огнь не столь сокровен, чтоб часто не открывал себя через жертвенное курение молитв Её и благоговения Христианского. Мы видим и открытый и всем известные Апостольского Её подвига дела. При восшествии Её Величества на престол Императорский, церковь зело обрадована оным благоговения исполненным изъяснением, что ревность святая к православному нашему закону была между прочим сильнейшим побуждением, принять в руки свои скипетр правления. Почему не без провидения Дух Святой в тот день чтенном Апостоле назвал Её в лице Фивы, сестрой Апостольской. Но что же иное доказывают и обстоятельства войны, некоторым уже образом, слава Богу, минующие? Между прочими причинами, о коих сведомы вернейший и искуснейшие Её Величества политические министры, вера православная, хранимая единоверными нам, но от отяготивших над ними иго своё притесненная, между прочими причинами была важнейшей. Вы единоверные нам народы, живущие в соседстве нашем, народы в древней Греции, Архипелаге, Негромонте, Иллирике, в Мисии, Дакии, Херсонесе и Колхиде, вы народы сию истину засвидетельствуете: какая бо иная причина побудила Её Величество принять участие в вашем покровительстве, ежели не та, чтоб дать свободность совести вашей, и ту преграду, которую между вами и Богом гонение поставило, отнять к беспрепятственному вашему через средство святые веры с Богом соединению? И потому таковой Твой, Великая Государыня! равноапостольный подвиг десница Господня благословляет не меньшими успехами, каковыми прославилась и проповедь Апостольская. Ибо поистине во всю землю изыде вещание славы Твоей, и в концы вселенной глаголы, возвещающие благочестие Твоё. Како убо не возрадуется о Тебе церковь Божия? Како мы, недостойные служители Её, оставим, когда пред престолом Величества Божия молитвами своими препоручать державу Твою Богу живому и истинному. Остаётся токмо ожидать, о чём нас благость Божия уже и уверяет, чтоб мы, по увенчанном лаврами оружии Твоём, восприяли в руки наши ветви масличные, почитая Ваше Императорское Величество и славных побед, и полезного мира виновницей.

Благословен и Ты от Бога, Благоверный Государь Цесаревич, дражайший наш именинник, что столь славными примерами отовсюду осияваешься. Зри Божия благодеяния, и оные в пользу Свою обращать да наставляет Тя премудрость вышняя. Не просто достоинство великое и высокое рождение возносят смертного выше жребия смертных и приближают к Божеству: но к Богу усердие, к вере привязанность, к Отечеству любовь, в должности прилежание, ревность, великодушие, снисхождение и милосердие. Сии добродетели приобретают славу, и высокому достоинству придают немерцающее сияние. Сии истины, ведаем, что впечатлены суть в сердце Твоём. Но сколь должно быть приятно слышать поминание того, чего исполнением чувствительно услаждается душа Твоя. Ты восходишь по степеням до совершенства. Не ослабевай, Благоверный Государь! в этом подвиге святом: тверди в Себе сию тезоименитого Твоего речь: задняя забываю, в передняя же простираюся, со усердием спеша к почести вышнего звания Божия (Флп.3:13). Мы Вашему Императорскому Высочеству желаниями своими последствуем, и молим Бога, да Её Императорское Величество, Всепресветлейшую Родительницу Твою, столь счастливо Тебя руководствующую, и Ваше Высочество, руководствует всегда сам Зиждитель, устрояя тем благополучия нашего храм, которого уже столь твёрдое, Богу споспешествующу, положено основание. Аминь.

Сказано в Петергофе в присутствии Её Императорского Величества

и Его Императорского Высочества, 1772 года

Взойдя в сию Богохранимую обитель, и в сей священный храм, во-первых, за долг свой почитаю принести благодарение Господу Богу, что по благому Его Промыслу сподобился узреть вверенное мне духовное стадо со всяким благочинием предстоящее. Принося же благодарение, молю духом моим милосердие Его, да подаст мне силу сказать братии моей слово утешения, дабы при этом благословенном случае не остались мы без желаемой пользы духовной.

Что ж повелеваешь Ты, Божия премудрость! что повелеваешь твоему рабу? Слышу я, слышу Твой всесильный глас, который, во-первых, касается души моей. Напоминаешь Ты мне святость звания моего, и тяжесть возложенного бремени. Напоминаешь, чтоб неленостно делать в вертограде Христовом, чтоб вверенное других спасение почитать за собственное своё; чтоб держать в руках возожжённую Евангелию свечу, и светом сим руководствовать к оному неприступному свету, в котором обитает Бог; чтоб уметь править сим священным жезлом, и оной употреблять благим в руководство, а не наказанным во исправление: напоминаешь, прилагать попечение, дабы посвятившие себя Богу иноки были избранное Божие стадо, чтоб обещания наши самым делом были засвидетельствованы, чтоб обитель была местом святости, чтоб монастырь был школой благочестия, а монашествующих жизнь примером добродетели.

Слышь, душа моя, и внимай! соответствуй Божественному гласу, и помни, что надобно дать ответ о приставлении домовнем!

Тот же глас Божественный касается и вас, мои возлюбленные о Христе братия! Он воспоминает и вам звание ваше, долг данного вами Богу обещания, и святость благочестивого вашего жительства. Да отверзется слух сердца вашего: и сей глас приимите усердием души вашей. Но чтоб напоминание сие было в нас действительно, не на сей только час, но и на всю нашу жизнь: хочу я кратко вам изъяснить, какое в древние времена было, и какое ныне должно быть начало или побуждение к монашескому житию.

Начало или побуждение к монашескому житию в древности было, чтоб удалиться от мира. Но сие слово требует изъяснения. Ибо где бы кто ни был, в пустыне ли, в лесах ли, или в горах, везде окружён миром; да и сам он, хотя малая, однако некоторая есть мира часть. Так как же можно удалиться от мира? да и до́лжно ли? ибо мир заключает в себе прекрасные мудрого Создателя дела, на которые если мы взираем, и об них рассуждаем со вниманием, руководствуют они нас к своему Творцу, и возбуждают в нас благочестивое верховному их Правителю почитание. Так до́лжно ли от такового удаляться мира, хотя бы и можно было?

Но чтоб сие сомнение было отнято, мы под именем мира не разумеем сии Божеских рук создания; а разумеем всё то, что худое в мире грехом введено; а именно: излишние мирские суеты, бесчестные других примеры, вредные с худыми людьми обхождения, всякие соблазны и препятствия к добродетельному и благочестивому житью. И потому удалиться от мира, значит от всего удалиться; и избрать себе место и состояние, в котором беспрепятственно бы было в святых упражняться богомыслиях, духом и устами восхвалять своего Господа, в сладкой тишине сидеть при каком-либо рукоделии, и отогнав от себя праздность, благословенными своими трудами пользовать не токмо себя, но спомоществовать и недостаткам других. Такое в древности было начало и побуждение к монашескому житию. Начало святое, побуждение спасительное, намерение Духу Святому приятное.

А что подлинно такое было древних оных святых монахов к уединённому житию побуждение, послушаем в том святых отцов свидетельства. Святой Кассиан, и Палладий, которые прилежно описали древних Египетских монахов порядок и житие, о трудолюбии их пишут так: Иной, де, работает делая землю, иной виноград, иной медь куёт, иной печёт хлебы, иной плотничает, иной красит, иной выделывает кожи, иной плетёт кошницы большие и малые: а при том всё святое писание умеют наизусть. Сие трудолюбие не только не препятствовало, но паче помогало, чтоб и уста их всегда наполнены были хвалами Господними. о чём так пишет блаженный Иероним, великий в добродетели подвижник: По собрании, де, общем монахов начинают греметь псалмы, греметь писание; по совершении же молитвы, садятся все, и тот, которого они отцом называют, в средине их начинает поучение; и при сей беседе толикое бывает молчание, что один на другого посмотреть или харкнуть не смеет. Сколь похвально он говорит, сие доказывает слушателей плач: катятся тихо по устам слёзы, и болезнь свою во внутренности скрывают. Когда же, де, начнёт он говорить о царстве Христовом и о будущем блаженстве, и о славе грядущей, в то время увидел бы ты, что все они кротко воздыхают, и вознося к небу очи, в себе говорят, кто даст мне криле, яко голубине и полечу и почию! Вот какое было древних оных блаженных иноков, коих мы последователями называемся, житие и состояние!

А отсюда видим, что если кто монашество восприять желает, должен он к святому сему званию себя определить не с тем, чтоб больше найти себе покоя и прохлады, не с тем, чтоб отдать себя праздности, и златое время потерять во сне, в лежании, в суетных разговорах, и в других излишествах; не с тем, чтоб других трудами себя питать, и потом трудолюбцев утучнять себя; не с тем; но чтобы преподобные свои руки каким-либо трудом иметь занятые, уши отверзать на слушание полезного учения, уста посвятить на хвалу Господню, язык на исправление слабостей ближнего, мысль на познание истины, душу на добродетель, всего себя на жертву Богу.

Да и подлинно: ежели бедный земледелец печётся жаром солнечным, и кровавыми трудами собирает себе скудную пищу, ежели купец в дальние странствует земли и пучины переплывает, ища пропитания дому своему; ежели художник в глубокую ночь не погашает своей свечи, и прегибаясь, руки свои работой утомляет: то отрёкшийся ли мира инок будет сидеть в покое? Мы ли их трудиться будем меньше? Нам ли пристойно опорочить себя праздностью, нам, коих мир справедливо желает видеть святее других? Нельзя того сказать, что светские имеют дом, и потому, де, нужда трудиться им. А нам что же делать? Молиться Богу, скажем мы. Изрядное и благочестивое дело! и подлинно никто столько не должен молитвой душу свою освящать, сколько посвятивший себя Богу инок. Но хотел бы я знать, сколько ты, святой отец, содержишь себя в молитвенных упражнениях? Ежели весь день и бо́льшую часть ночи у тебя во устах гремит Божие слово, а в сердце горит истинное умиление, то я должен отдать честь твоей добродетели и в пример тебя взять к своему спасению. Но понеже сила нашей души не может быть столь тверда и напряженна; чтоб мы непрестанно в молитве пребывали, то в каком же святом упражнении прочее время наше проходит? Ежели мы бываем в церкви в сутки часа четыре или пять, так куда же пропадают прочие благословенные часы? Я больше молчу: а отдаю сие следствие всякому на суд своей совести. А только с сожалением говорю, что некоторых монашествующих (сохрани, Боже, чтоб я заключал тут всех!) некоторых, говорю, монашествующих праздная жизнь причиной бывает многих пороков, а именно уныния или расслабления душевного. Но кто впадает в уныние, тот начинает скучать, что он избрал такое для себя состояние, которое уже ему представляется несносным: от таковой скуки рождается задумчивость; а задумчивость к дурным согласиям, предприятиям и роптаниям повод подаёт. Такие мысли беспокойны: сие внутреннее мучение несносно: что ж делать? Надобно стараться их вином погашать: от сего родится к пьянству привычка, которая когда кем овладеет, то и последнее добродетели чувствие в нём истребляет: от чего напоследок выходит ужасная и многих слёз достойная души своей погибель.

Да всё ли тут? Подлинно страшно и сие. Но кроме того таковые некоторых иноков пороки привлекают бесчестие, и изощряют других языки на всё монашеское состояние. Мир видит всё; и некоторые из них сожалеют, что не находят они святости и в тех, коих и обещание, и общежительство, и самая одежда увещевает и побуждает к святости; а другие, следуя может своей страсти, не только осуждают, но и при всяком случае осмеять стараются. Таковые суть праздные жизни печальные следствия!

Нельзя нам того сказать, что монашеское житие так препроводить, как надлежит; есть невозможно. Нельзя нам того сказать; понеже добровольно мы к тому себя обязали: а к невозможному никто себя обязывать не должен. К большему нашему в этом уверению и подражанию представил бы я древних святых иноков, коих добродетель доселе прославляется; представил бы я Павлов Фивейских, великих Антониев, Иларионов, Макариев, Марков Фряческих, Арсениев, Герасимов, Савов, Евфимиев, Афанасиев Афонских, и прочих многочисленных; представил бы я их; но вот пред очами нашими предлежит сея обители основатель, преподобный и богоносный Сергий, светило Российское, монашествующим всем святейший пример. Положив твёрдое в душе своей основание посвятить себя всего на службу Богу, столь возвысил он свою добродетель, что сияние её и доселе служит руководством к нашему просвещению. Трудолюбия его и нестяжания в самой сей обители славные находим мы следы и драгоценные остатки. Кротость блаженные души его видна была при всяком случае, а наипаче, когда он на степень Всероссийской метрополии возводим был. Роптание ложных братий столь терпеливо он сносил, что его великодушие приводило их в стыд, следовательно, во исправление. Внутренние же богомыслия его, ум, углубившийся в чистом воображении божества и жар молитвенных приношений, кто исповесть?

Сей блаженный отец, который прежде богодухновенным языком, а ныне посредством своих священных мощей, так говорит к нам: Духовной восхищаюся я радостью, что вижу вертоград, руками моими насаждённый, и напоенный моим потом, неувядающий. Процветание в дому Господни, собранная Богом чада моя. Приносите плоды достойны покаяния. Моя жизнь да будет вам святости примером; мои трудом измождённые руки да прогонят от вас праздность; моя от поста увядшая плоть да научит вас воздержанию; мои мудрым молчанием запечатлённые уста да наставят вас благоразумию; тело моё от Бога нетлением благословенное, кое вы всегда пред очами своими имеете, да будет вам уверением, что добродетель ваша пред щедротами Божиими забвенна быть не может. Впрочем, да будет над вами Божие благословение и мои содействующие тому молитвы.

Сие отца нашего увещание да напечатаем мы, братие, на скрижалях сердца своего, и оное исполняя, да утвердим себя упованием, яко Бог всему есть мздовоздаятель праведный. А чтоб нам в этом прекрасном течении подвизаться благопоспешно, призовём вкупе все божественную помощь: Боже милосердия! собравший нас воедино, соедини крепчайшим любви Твоей союзом: и в подвиге нашем да споспешествует благодать Твоя, и молитвы угодника Твоего: рцы и нам, человеколюбие, якоже некогда Апостолам Твоим рекл еси: Не бойся малое стадо; яко Отец небесный благоизволи дати вам царство (Лк.12:22). Аминь.

Пространная и приятная материя предлагается к рассуждению нашему, слушатели! Ибо се установляются почести воинам мужественным; се сплетаются венцы победоносцам; се видим достойное за добродетель воздаяние, и сильное к ней же побуждение. А с сим вкупе воображаем и мудрую прозорливость Самодержицы нашей и возрастающую славу России, и Божие о Ней благоволение.

Придите убо, истинные Отечества любители! придите, вникнем прилежнее в сие действие, и насладимся удовольствия, отсюда обильно проистекающего.

Речь наша есть не о удалённых в последних края земли странах, но об Отечестве нашем: не о народах морями от нас отделённых, но о любезных наших согражданах: не о славе, каковой в свете гремели Геркулесы, Александры, Ганнибалы, Сципионы и прочие; но каковой Россияне прославились и прославляются. Ибо если с прилежанием рассмотрим мы домашние примеры: не меньше знаменитых храбростью мужей найдём, как сколько и древность их нам представляет.

Самые первые Российские Князи мужеством своим не соседей токмо, но и дальних в границах справедливости и в почтении к себе содержали. Их власть распростиралась по брегам Дуная. На их геройство не один раз с удивлением взирали стены Константинопольские, и сей Европу и Азию соединяющий град Российскому скипетру жертвовал данью. И если когда сиянию России каковые ущербы приключались, но по скором прехождении затмения, она паки в прежнем своём блистании воссиявала, и случившиеся в теле её болезни послужили к большему здравия её утверждению.

Но когда Бог в России восставил паки самодержавие; когда притом воздвиг и мужа по сердцу своему, Петра, глаголю, именем и делами Великого: с того времени сие благословенное древо корень свой паче и паче утвердило, ветви его далее распространились, и под приятную его тень множество народов притекли, искать себе покоя. Тогда-то Отечество наше в большую стало приходить славу, как другими многими делами, так особливо мужеством своим и храбростью воинства своего. Россиянин, стало имя у всех народов почтенное, у недоброжелателей страшное. Где Российские знамёна показываются, там и мужественный неприятель приходит в сомнение; там и мудрый политик, как опасность отвратить, находит затруднение. Мужеству воина нашего все места стали проходимыми; все крепости перестали быть неприступными. Границы Российские столь распространились, что превзошли границы древней Империи Римской, и всей Европы: и если бы ныне Россия не восхотела далее своих пределов расширять: то не для того, акиб под Божиим предводительством не могла она мужественно стремиться до концов вселенной; но что уже почла бы себя настоящей славой обильно удовольствованной.

Зря на сие со удивлением, окрестные народы изобрели способ для себя полезнейший, для нас славнейший. Начали искать России покровительства, и почитать себе за честь быть в союзе со Отечеством нашим.

Всё сие воображая, или паче сказать очами своими видя мы, Россияне! что думать или говорить должны? кажется, что, принеся благодарение Господу сил и владеющему небом и землёй, могли бы мы утвердительно заключить, что слава наша взошла на высочайшую свою степень, что мужество и храбрость Россиян достигли своих пределов, что осталось токмо сохранять, а не умножать столь великое сокровище.

Но настоящие времена, о, времена блаженные! ясно доказывают, что милостивым Божий промысл ещё к превосходнейшей ведёт нас славе, и своё достояние паче и паче милосердно возвысить хочет. О, благодетель наш, Господи! велие Твоё есть о нас промышление! неисповедимы и неисследимы судьбы Твои.

Россия покоилась в объятиях мира, и наслаждалась в тишине плодами славы своей. Молчал страшный военный звук, и храброе оружие отдыхало. Сей сладкий покой отважился помутить вероломный неприятель, и спящего льва дерзнул разбудить. Восстал воин против своего хотения, гневаясь на дерзнувшего его беспокоить. И тотчас мужество Россиян в прежней или и большей открылось славе. Ибо Господь поборствовал по нас: ибо воевали стихии со стороны нашей, и Днестр почти то же стал Агарянину, что древле Египтянину было Чермное море. Бежит дерзкий неприятель, оставляя везде по следам своим страх и стыд. Входит Россиянин в его пределы, занимает его княжения, доходит до брегов Дунайских: и в этом славном находясь теперь течении, желания свои и намерения далее простирает. Таковые воинства нашего действия, коликой исполнили всё Отечество радостью, и какие впредь надежды в мысль нашу вложили; того слово моё изъяснить не может.

Довольно сказать, что мудростью божественной управляемая Государыня наша, сие счастливое оружия своего действие почла способнейшим случаем ко установлению почестей мужества военного, дабы и прежнюю славу, храбростью снисканную, утвердить, и вновь доказанную наградить, и других к той же возбудить ревности: а через то России державу или далее распространить, или, по крайней мере, всем неприятелям сделать её страшной.

К большему же доказательству святости и справедливости намерения сего, не можно оставить, чтоб хотя кратко не показать, сколь достойно и вообще воинство должно уважаемо быть, и особливо некоторых храбрые поступки как справедливо награждение заслуживают.

Что бо есть воинство? Воинство есть защита Отечества, ограда государства, веры оборона, охранение не имений наших только, но и жизней наших. Что земледелец спокойно влечёт свой плуг, что класами роскошествуют поля, что свободно плывёт корабль в своё пристанище, что художник в тишине свои руки в работе упражняет, что в веселье и радости церковные собрания совершаются: кому мы сим всем особенным образом одолжены? кому? если не мужеству воинства, от нападения и козней неприятельских телами своими нас закрывающего.

Их труд нам приобретает покой: плодами кровью их напоенными и возросшими мы наслаждаемся: лишение их жизней наши жизни сохраняет, и величайшее верности и любви ко Отечеству доказательство! больше сея любве, – сказал Спаситель наш, – больше сея любве, никто же имать, да кто душу свою положит за други своя (Ин.15:15). Ибо человек ничего жизни своей дороже в свете не оценивает. Когда убо таковое неоценённое сокровище охотно воин отдаёт в пользу общую, то есть нашу: какое, думаете, возлагает он на нас обязательство к благодарности и воздаянию?

Всяк другого состояния человек имеет в производстве дела своего особливый для себя предмет, собственную корысть и пользу. Земледелец взирает на богатую жатву, которой он с домашними своими имеет наслаждаться. Художник ободряет себя довольной за работу свою платой. Купец размышляет о прибытках, кои жизни его довольное и спокойное подадут содержание. Судья получает подобающее награждение, не лишаясь, однако, жизни, без которой и всё награждение ни к чему б не послужило. Подлинно во всех сих делах заключается и общая польза, но так, что притом и собственная каждого соединяется.

Но какой предмет имеет воин, видя пред очами смерть? и при опасности жизни своей может ли он веселить себя надеждой, что воображаемыми выгодами удастся ему пользоваться? О сколь сильно таковому человеку о общем добре надобно быть уверенному; следовательно, сколь много честному! ибо хотя, положим, воин и получает награждение довольное, и оно к ревности есть побудительно: но может ли он во время ужасного жара сие воображать награждение? и предстоящая смерть дозволит ли ему столь вольно располагать своими мыслями? Нет: не столько воображаемое награждение, сколь ревность ко Отечеству, и общая польза его тогда одушевляет. Ибо тот, кто думает умереть, о здешнем награждении размышлять много не может: однако тем самым себя больше награждения достойным делает. Впрочем, всяк воюющий, хотя судьбой Господней от смертного случая и предохранён будет: однако так должен почитаем быть, как бы он уже за Отечество живот свой положил. Ибо он жизнь свою на жертву уже принёс; все смертные страхи претерпел; недоставало токмо одной минуты нечувствительной.

Ежели же мужество воинства вообще столь великое заслуживает уважение: то, что̀ надобно особливо сказать о тех, которых древность называла героями, то есть полубогами? кои в мужественном воинстве нашем мужеством своим отличились; которые опасностью жизней своих защитили жизни и самых тех, кои наши жизни защищают? Таковые должны отличены быть по справедливости: ибо и в добродетели суть разные степени. Мнози потекут в позорище, но не вси приемлют почесть (1Кор.9:24). И хотя в свете обыкновенно таковых людей бывает весьма мало; но Россия ими и была и есть изобильна. Доказывают то как прошедшие все времена, так и война настоящая, в которой многие на мечи и огни не иначе бежали, как бы к получению венцов прекрасных; а почитали себе за смерть, если бы неприятелю тыл обратили.

О, воины мужественные! вы залог дражайший Отечества. Ваше славы блистание радостно в очах наших. Как таковых справедливость могла бы оставить без награждения? И как благоразумие могло бы попустить, чтоб зеленеющие и цветущие сии лавры увяли?

Но такового несчастья во времена наши опасаться не можно. Благочестивая Монархиня наша и умерших на брани воинов без награждения не оставила. Её есть мудрое и святое оное учреждение, чтоб по умерших на брани за веру и Отечество ежегодный от церкви приносить Богу молитвы. Таковое для умерших награждение из возможных есть наибольшее. Ибо через сие от всея церкви пред престолом Господним воспоминание, их души блаженным вечным покоем награждаются, заслуги их предаются бессмертью, плачущие же и болезнующие об их лишении чувствительнейшее приемлют утешение.

Таковым образом отдав Монархиня справедливый долг положившим за Отечество живот свой, се установляет и оставшимся с блистанием подвигов своих и заслуг, достойное награждение. Се почести; се венцы; се воздаяние! тут вкупе соединены и к мужеству побуждение, и награждение за оное, и честь, и польза, и чувствительная Отечества к заслугам их благодарность.

Время убо восприветствовать вас, о храброе Российское воинство! с таковым счастием, с Монаршим, а вкупе и Божиим о вас благоволением. Прежде заслуги ваши отличили вас: отныне заслуги ваши будут отличены и приведены Отечеству во откровение. Состояние ваше вместо того, чтоб оно могло почитаться страшным, стало завидным. Мужайтесь убо и крепитесь. Радуйтесь о прошедшем: вооружайте себя храбростью к будущему. Платите сие одолжение верностью усердной, и ревностью непобедимой. Охраняйте Отечества нашего границы, или оные и распространяйте. Докажите свету, что Россия есть жилище героев, и покровительство прибегающих к ней народов. А притом, если угодно, изъявите всем и о намерениях её, что оные не состоят в похищении неправедном чужих владений, но в правосудном покушений напрасных отмщении и в покровительстве утесняемых мучительной властью. Меч Российский блистает, не чтоб напрасно умертвить, но чтоб угрожаемым смертью живот даровать.

В прочем с сего священного места должен я вам, о, воины! напомянуть, что мужество не должно быть без человеколюбия. И для того храбрости своей полагайте основанием законное правило: неустрашимость свою умеряйте благоразумием и страхом суда Божия. Когда удостоитесь сих знаков ношения: то облекитесь вкупе в броню правды, препояшьте чресла ваши истиной, уготовайте ноги к благовествованию мира, воспримите щит веры и шлем спасения, и вооружите себя мечем духовным, иже есть глагол Божий (Еф.6); аще бо и постраждет кто, – говорит слово Божие, – не венчается, аще не законно подвизаться будет (2Тим.2:5).

По выслушании такового приветствия и по восчувствовании живой радости, храброе Российское воинство обращается к Тебе, Всепресветлейшая Монархиня! Оно, чувствуя таковое Величества Твоего о себе благоволение, усердное приносит благодарение. Оно почитает сие установление за сильнейшее охоты к высокой службе Твоей подкрепление. Оно таковое имеющее быть заслуг их отличие вменяет за оживление своей жизни, жизни в жертву Отечества посвящённой. Оно признаётся, что новый жар воспламенит их, и потщится доказать, что они суть слуги достойные таковой Монархини. Оно обещается своим детям сии знаки оставить в дражайшее наследие, и в вечное имени Твоего прославление.

С таковым храброго Твоего, Великая Государыня! воинства искренним изъяснением сорадуется и всё Отечество, и с ними вкупе благодарность свою всегда изъявлять, почитает и почитать будет за наибольшее верности своей обязательство.

О благоспоспешестве же сего Её Императорского Величества намерения и предприятия, и о благословении знаков сих остаётся вам, священнейшие мужи! молитву свою принести Богу всеблагому и всемогущему. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского

Величества, и Его Императорского Высочества,

Святейшего Синода, Правительствующего

Сената и всего случившегося военного чина,

в большой придворной церкви в Санкт-Петербурге

1769 года, Ноября 26 дня

Чадо! отпущаются тебе греси твои.

Мк.2:5

Вот умилённое зрелище и доказательство слабости нашего естества! Принесён пред глаза общего нашего Спасителя один расслабленный, которого лютая болезнь всего лишила движения так, что он и той утехи не имел, чтоб мог другому свою болезнь изъяснить. Однако со всем тем сего расслабленного почитаю я счастливее оного, о котором упоминает Евангелист Иоанн. Тот тридцать восемь лет страдал сим мучительным недугом; и во всё сие столь долгое наипаче больному время ни одного человека не имел, который бы его расслабленные члены поднял бы и бросил в целительные воды. Но сей не одного, но и четырёх нашёл таких благодетелей, которые не только его и с одром на свои плеча взяли, но и прокопали верх того дому, в котором находился тогда посланный с небес милосердый Целитель, окружаемый множеством народа.

Надобно удивляться и благодарить сих добрых людей сострадательной благосклонности: но я больше удивляюсь несказанной Христовой благости, который не только сего больного исцеляет от болезни, но и отпускает ему грехи. Спасителю Христе! расслабленный просит милосердие Твоё о отнятии только недуга; довольно бы было не презреть тебе сего единого прошения. Но нет: чтоб истребить дело, наперёд истребляет он того вину: надобно иссушить источник, чтоб удержать оттуда поток беззакония. А отсюда видно, что болезней причиной есть грех. Но как сие предложение с первого вида кажется темно, оное обстоятельно разберём настоящею беседой. А ты Врачу душ и телес, коснись бренного языка моего, и сотвори, да будет он трость книжника скоропосца!

Нет сомнения, что первый человек создан не больным, но здравым и крепким. Но не таким, скажете вы, чтоб он со временем не мог болезням подверженным быть. Подлинно, и я не спорю в том: но опять же не создан точно с тем, чтоб ему через всю жизнь разными родами болезней мучиться. Ибо сие ни с благостью Божиею, ни с правосудием согласить бы было нельзя. Но зачем же, паки предложит кто, Бог и дал такое тело, которое болезням могло быть подвержено? Да тело, какое б оно ни было, должно быть тело, то есть, тлению не противное. А чтоб самой вещью тело наше болезням было неприступно, для сего довольные милосердый Творец дал предосторожности. Какие же именно, для сего взойдём мы рассуждением своим мало повыше.

Человек состоит из тела и души, которые оба существа имеют свои склонности. Душа, яко чистое духовное существо стремится до того, что ей предписывает разум, и единственное наслаждение находит в соединении через добродетель с Богом. Но телесные склонности привязывают себя к тому, что приятно чувствам. Телесные склонности безгрешны и безвредны, ежели они управляемы бывают разумом, и не производятся в действо, разве поскольку они не препятствуют успеху добродетели. в этом склонностей телесных с душевными согласии состоит и хранится им благополучие человеческое как по душе, так и по телу. Пока сие согласие пребывает ненарушимо, блаженство человеческое в своей остаётся целости: но когда склонности телесные преодолеют разума силу, то такой случай есть удар, которым хижина блаженства разрушается. Преодолевающий разум склонности называются страсти.

Всяк теперь видит, что первому человеку для сохранения своего блаженства надобно было, яко разумной и свободной твари, все силы употреблять, не попустить себе от склонностей чувств своих против закона разума побеждённому быть. Ибо если бы в нём сие не было нарушено равновесие, не было бы в нём места страстям, следовательно, не было бы приступа болезням. Вот в чём состояла спасительная и единственная против болезней предосторожность.

Но как в первом человеке склонности телесные преодолели силу разума и приятности, ласкающие чувствам, опровергли здравое рассуждение; через то тогда же спокойство души нарушено: открыт стал путь страстям, всегда разуму противящимся, и человек сам, сея внутренняя, войны плачевным сделался театром. Вместе со страстями взошли и пороки, а с пороками и различные напасти и болезни, болезни приводят тело в слабость; а скорби и напасти и совсем сокрушают. Так вот и видим печальное начало не только болезней, но и самой смерти!

Сие рассуждение есть непринуждённое. Ибо и ныне чем больше кто противится страстям, тем меньше терпит болезней. Многие пустынники, которые всеми силами порабощали страсти свои, без дальних болезней свою препровождали жизнь, и умирали так спокойно, как зрелое яблоко без всякого принуждения и рвания само собой со стебля падает. Но чем больше кто отдаёт себя порокам, тем множайшими страждет недугами. Не самый ли повседневный опыт доказывает, сколько пропадает от пьянства, какими болезнями поражает блудодейственная страсть, сколько случается припадков от неумеренного гнева или от зависти, сколько расслабляет праздность, сколько вредят здравию человеческому неумеренные труды, излишние заботы, печали, других клеветы и обиды: сколько поедает людей война, которая, с одной стороны, всегда бывает неправедная? Как есть неисчислимое множество страстей, так столько же есть и причин болезней. Кто убо не признается, что из сего источника проистекли различные болезни, расслабления, подагры, нирагры, епилепсии, гидропсы, горячки, трясявицы, чахотки, и прочие, которых всех ещё до сих пор лекари не могут только исчислить.

И сие-то сократило и сокращает наш век, так, что многие животные в том берут у нас преимущество. Ах каким слабостям подверг себя человек! Боже праведный! На сей ли конец ты сию бедную тварь создал? Никак: Тебе, Господи, правда; а нам стыд лица (Вар.1:13). Прииде кротость на ны и накажемся (Пс.89:10). Когда воображаю всех в свете больных, тогда представляется мне пространнейшее поле убиенных или ещё убиваемых от междоусобной войны, какая есть между разумом и страстями.

Но может кто, в противность рассуждению сему, предложить оное Христово слово, которое сказал он о слепорождённом: Ни сей согреши, ни родители его, яко слеп родился (Ин.9:13)? Или, когда, например, слуга, стоя у кареты, отзнобит себе руки и ноги, чем бедный слуга согрешил? На сие ответствовать надлежит, что не изыскиваем мы здесь о[собых] партикулярных всякие болезни причин: ибо и очень может статься, что один будет иметь болезнь, а другой в том будет виноват: как напр[имер] болезни помянутого слуги причиной есть немилосердного поступка господина его: не изыскиваем мы здесь сего; но говорим о первоначальной и общей всех болезней причине, за какую беду сомнения поставляем свирепствующую силу страстей.

* * *

Так перестань же в болезнях роптать, ты человек! почти с благоговением Создателево правосудие, и признай, что каждый пленницами своих грехов связуется. Почему основательно Христианская учит Богословия, что ежели бы человек не подверг себя страстям, не был бы подвержен болезням, следовательно, не был бы пленён смертью. Ибо разрушения не могут быть причиной, разве противных брань, какая брань внутрь нас есть между страстями и разумом.

При этом не оставим без примечания и то, что, по рассуждению церковных учителей, Бог не попускает быть злу, разве с намерением некое оттуда произвести добро: не так, чтобы зло могло быть причиной добра; никак: но премудрость Божия и самый случай зла обращает в добро. Болезней, например, самих через себя не можно назвать добром; но и через них приводит Бог человека в признание слабости своей, усмиряет его гордые мысли, разрушает дерзкие замыслы, возбуждает в нём размышление о будущей безболезненной жизни, и уверяет о бессмертии души, которая в средине самих болезней некое от сокровенные благие надежды чувствует утешение. А притом некогда болезни служат, да явятся дела Божия через них (Ин.9:3), как и действительно оказалось на всех чудесно исцелённых больных в Евангелии упоминаемых и на расслабленном нынешнем.

Открыли мы настоящей беседой раны свои; не оставим же при этом случаи изыскать и средства ко излечению оных. Лекари много изыскивают способов ко уменьшению болезней; хотя и не без того, что некогда и они сами умножают болезни. Нам в то входить нужды нет. Один из прочих к предохранению от болезней способ весьма у лекарей есть употребителен и действителен: диета, то есть воздержание от некоторого рода пищи. Сей способ никогда не оспорим, когда его предписывают лекари. Но много спорят, когда предписывает его церковь. Лекарям верят; но церкви не верят в одной и той же материи. Ибо церковь определяя посты, то же или сходное имела намерение, какое имеют лекари, предписывая диету. А ежели какое есть различие, то сие, что лекари больше смотрят отнятие болезни, а церковь – усмирение страстей. Но как сказано, что страсти суть причиной болезней, то лечение болезней надобно начать от лечения страстей.

Не почитаю же я за пост, чтобы не есть пищей сих, а объедаться другими; но через пост разумею воздержание от всякой пищи, растворенное духовным богомыслия брашном и услаждённое солью благодати. И для того бы всегдашнее иметь воздержание; но понеже сие по слабости нашей невозможно, определила церковь хотя в некоторые пристойные к тому дни воздержаться от пищи, кои наипаче приятны нашим чувствам. Тогда торжествует разум, когда не жертвуем страстям. Тогда чистится мысль, когда не утучняется плоть. И смотри притом снисхождение церкви: не все от нас в пост отнимает пищи, но только кровавые; которые и без поста есть ли или не есть, о том многие на обе стороны рассуждали, и ещё рассуждают.

Сие неядение само через себя было бы ничто, ежели бы оно к чему лучшему нас не приводило. Ниже аще ямы, избыточествуем; ниже, аще не ямы, лишаемся (1Кор.8:8): то есть, когда едим, ничего добродетели через то нам не прибудет; и когда не едим, ничего не убудет. Почему неядение дабы имело свою пользу, надобно, чтоб оно соединено было с молитвой. Через молитву разумею я отведение себя от многих забот, от уныния, происходящее из того спокойство мыслей, и возношение внутреннего ока к несозданному свету. Таким образом расположенная мысль втайне беседует с Богом, и понятием чистых истин наслаждается. Ежели пост наш с сим соединён будет, тогда самим делом исполнится на нас Христово слово: сей род, то есть род различных страстей и болезней, ничем же изгонится, разве токмо молитвой и постом (Мф.17:21).

Но со всем нашим старательством и осторожностью не можем мы здесь быть без всяких страстей; так не можем же быть и без всяких болезней. Всяк из нас имеет нужду с Давидом говорить: немощен есмь; исцели мя Господи: яко смятошася кости моя и душа моя смятеся зело; и ты Господи, доколе? (Пс.6:4). Почему надобно часто взирать к нестареющей вечности и к неболезненному животу, и памятовать оные Павловы утешительные слова: сеется, то есть, повергается во гроб тело наше в тлении, восстаёт в нетлении; сеется не в честь, восстаёт в славе; сеется в немощи, восстаёт в силе (1Кор.15:43). То есть, в Воскресение праведных тела наши уже никаким не будут подлежать страстям, никакими не будут страдать болезнями, не будут подвержены младенческим слабостям, будут же удалены и от дряхлой старости; но всегда крепки, здравы, и в полном неувядаемый красоты цвете: и там-то уже, в будущей, говорю, жизни совершенно будет доказано, что где нет греха, там нет и болезней. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского

Величества в придворной церкви

1765 года, Февраля 27 дня

Дам тебе ключи царства небесного.

Мф.16:19

Стоящим нам в храме сем милосердая Божия рука подаёт невидимо ключи, которыми могли бы мы себе отворить врата небесные, и взойти во храм вечного блаженства. Ибо нынешнее Евангелие во уши всякому из нас велегласно вопиет: дам тебе, дам тебе ключи царства небесного. Знаем мы, что сии слова к твоему, божественный Пётр! лицу произнёс Спаситель наш; но знаем и то, что ты принял сии ключи, чтоб оные вручить нам, то есть, церкви верующей во Христа Сына Бога живого: знаем же и то, что ключей сих есть столько, сколько есть разных единому Богу известных путей ко спасению. Сей драгоценный дар приняв, сколько радоваться, столь и опасаться должны, чтоб мы имея в руках ключи не остались вне дверей царствия Христова, и не случилось бы нам некогда напрасно вопить: Господи, Господи! отверзи нам (Лк.13:35). Мы теперь имеем сеяния время: убо должна нас ободрять надежда благословенные жатвы. Мы носим висящие на руках наших ключи; убо имеем данную нам силу и власть отворять блаженные Райские двери. Но чтоб с большим успехом сим вожделеннейшим пользоваться дарованием: рассмотрим, что нам под именем ключей разуметь надобно. А ты, Спасителю Христе! ключом благодати твоей отверзи наши сердца, к принятью спасительного слова твоего.

Под именем ключей разумеется власть вязать и решить. И хотя, собственно, по разуму Евангелия, властью этой почтил Иисус Христос церковь свою; однако, понеже несть власть, аще не от Бога (Рим.13:1), и всякая власть, некоторым образом, должна вязать и решить; следовательно, всякую власть под именем ключей разуметь не противно Евангелию. А отсюда открывается явственно, что все властелины пред Богом суть только строители и экономы, носящие на руках своих ключи, чтоб отворять и затворять то, что им повелено, и во всём поступать по предписанному правилу; а един Бог есть полный властелин всех вещей, и верховный правитель всех дел. Пред ним падает всякая высота человеческая, и затмевается всякое блистание славы. Ему единому вся тварь вопиет: благословение и слава, премудрость и хвала, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков (Откр.7:12). Слышите убо Цари, и разумейте, научитесь судии концов земли, внушите держащий множества, и гордящиеся о народах язык, яко дана есть от Господа держава вам и сила от Вышнего (Прем.6:1). Пред ним не тот велик, кто наружным всех удивляет сиянием, но кто порученную себе от него должность исправляет верно; опять не тот мал, кто не великие имеет дарования, но кто великие получив, малые или никаких не приносит плодов. Не в том сила, какой кто получил ключ, золотой или железной; но в том, чтоб знать, как его употреблять. Почему хотя разные должности, власти, чины, звания, правительства; однако всеми оными стезями до единого доходим пути, к единой поспешаем мете, разными ключами, но единой отворяется благополучия храм. Но не в пространстве слова рассмотрим, кому именно вручены сии ключи.

Во, первых, ключи сии вручил Иисус Христос церкви своей, а особенно, верным церкви своей служителям и мудрым строителям священного дому своего, яко драгоценный залог любви своей: ключ вязать, и ключ решить или развязать. Где человеческое свирепствует упрямство и ожесточение, потребен ключ вязания; а чтоб сокрушаемому сердцу подать отраду, потребен ключ решения. Ключ решения употребляет церковь, когда даёт право к получению вечного живота. А даёт право, когда нас отраждает крещением, питает Божиим словом, укрепляет тайнами, возращает благодатью; а через то делает нас членами таинственного тела, то есть, преславного Христианского общества. Но великие потребны дарования, чтоб уметь употреблять ключ сей. Для сего надобно дарование верности Петровой и мудрости Павловой: верности, чтоб иметь дух, горящий ревностью ко спасению душ человеческих; а мудрости, чтоб наблюдать все случаи и употреблять все способы для приобретения другого. Без сих дарований Пастырь есть наёмник, и служитель предатель; и о таковых-то говорит Евангелие, что они сами в царство небесное не входят, и других не вводят: Горе вам законником! яко взясте ключ разумения, сами не внидосте и входящим возбранисте (Лк.11:52).

В пример мудрых и верных Божиих строителей, предстоят нам ныне празднуемые Апостолы, божественный Пётр и священный Павел. Они, приняв златой решения ключ, оным отворили себе путь в отдалённейшие страны, царства, грады, и самые ожесточённые отверзли сердца. Восток принял их дверьми славы; Запад оглашён их проповедью; Север и Юг обтекли их красные ноги. Уступило им могущество непобедимых владетелей; скрылись пред ними суетные человеческий мудрости хитрости, и все роды мучений их терпением побеждены были. Почему, по справедливости, могли они своему Пастыреначальнику говорить: Христе! данными нам от благости Твоей ключами жестокие отворили мы сердца; а тем самим отворили во оные вход Тебе, отворили же и им вход в блаженное царство Твоё. Сей есть ключ решения.

Но есть и ключ вязания, когда отъемлется право к получению живота вечного, и неисправный Христианин, яко гнилой член, от общества Христианского отсекается. Елика бо аще свяжете на земли, – сказал Христос служителям своим, – будут связана на небеси (Мф.18:18). О страшный ключ! погрозил было Спаситель сим ключом Апостолу Петру, не попустившему свои омыть ноги, когда сказал: не имаши части со мной: тогда с великим смущением Пётр возопил: не ноги токмо, Господи! но и всего меня? и руки и главу (Ин.13:9). Только же служители Христовы в деле сем с великой должны поступать осторожностью. Даде бо Господь власть сию на создание, а не на разорение (2Кор.10:8). Сии духовные Ключари должны больше действовать ключом решения, нежели ключом вязания, и не тотчас громом анафемы ударять, но с терпением ожидать других обращения, и снисходить к немощи душам кающимся, опасаясь, чтоб не пало на них оное слово: не весте, коего духа есте вы (Лк.9:35).

Кроме сих ключей церковных, верховный Владыка твари, вручил ключи свои и великим Государям, помазанникам своим, ключ вязания и ключ решения. Ключом решения отверзают они подданным своим благополучия храм, и правительства своего трудами приобретают нам вожделенные покои, когда всех нужды в единой своей объемлют главе, и ко всякого требованиям снисходят милостиво: а через то своё государство делают подобным оному Новоходоносором виденному древу, которого под приятной тенью все покоятся, все радуются, и яко птенцы под крылами матерними любезно опочивают. Златой воистину ключ! которого действием толикие обретаем мы сокровища. Имеют же они и ключ вязания, которой ключ Павел называет мечом. Не бо без ума, – говорит, – меч носят (Рим.13:4). Сим мечом отсекаются гнилые члены от здравого общества тела, и сим ключом связывается своевольство развращённых нравов. Хощеши ли не боятися власти? – вопрошает Апостол, – благое твори, и иметь будешь похвалу от него. Аще ли злое творишь, бойся (Рим.13:3). Можно сказать, что великим Государям Бог вручил не только ключи царства земного, но и царства небесного. Ибо Государи, как о спокойном вручённых себе пребывании, так не меньше и о вечном их спасении попечение иметь одолжены. Они своим высоким примером вдыхают всем любовь к благочестию, снабжают церковь достойными Пастырями, распоряжаются и щедро содержат училища к просвещению всех познанием Спасительные истины, и тем отворяют нам дверь к блаженству вечному.

Сии ключи премудро вся управляющая Божия судьба, вручила Благочестивейшей Государыне нашей, Самодержице Всероссийской, который приняв Она в Свои Священные руки, отверзает нам сокровища желанных благ, и яко верная Божия Строительница всем управляет тщательно, мудрость употребляя в вязании, но милосердую охоту в решении, и поя ему с Давидом милость и суд (Пс.100:1). Сии златые всея России ключи да благословит верховный твари Правитель, и не престань на нас изливать древние милости твоя, Господи! да будет пред тобой Отечество наше священный храм, который запирается и отпирается твоими небесными ключами.

Дал же Господь Бог и всякому человеку ключи, ключ вязать самого себя, и ключ решить. Через сие разумею я свободность человеческую. Естество души нашей одарено от Создателя непринуждённым произволением избирать доброе и отвращаться зла. Когда смущаемые страстями предпочитаем мы худое доброму, тогда сами себя связываем: развязываем же самих себя, когда охотно пленяемся красотой добродетели. Сему не противно то, что Божия благодать управляет волю нашу ко всякому добру: ибо самое действие благодати требует воли нашей согласия. Аще хощете и послушаете мене, благая земли снесте: аще же не хощете и не послушаете мене: меч вы пояст: уста бо Господня глаголаша сия (Ис.1:20). Почему имеем ли мы нужду в удалённые идти страны, или много претерпевать трудов к снисканию спасения, когда ключи в руках наших находятся? да не ключи только, но и само царство небесное внутрь нас есть, по свидетельству вечной истины (Лк.17:1).

Рассуждая о разных ключах, и о тех, кому они поручены, не слышим ли мы, что наипаче Тебе, Пресветлейший Государь Наследник, дражайший наш именинник! наипаче Тебе Божественный глас вопиет: дам тебе ключи царства небесного. О, дар вожделённейший и достойный Твоих высоких дарований! дам ключи, с которыми, при руководительстве дражайшей Родительницы Твоей, Всеавгустейшей Монархини Нашей, взойдёшь в храм премудрости, и отверзешь сокровища учений; дам ключи, которыми уготоваешь себе невозбранный вход в сердца всех; дам ключи, которыми откроешь неиспытанные тайн Божиих судьбы; дам ключи, которыми во своё время отверзешь России врата к славе, чтоб пройти ей во вся концы земли, и будешь виновник бесчисленных благодеяний. И сего не ложного Божия обещания довольное видим на Вашем Императорском Высочестве исполнение. Мы веселимся зрением высоких Ваших дарований, лобызаем охоту, с какой учения принимать изволите, восхищаемся на благодарения Богу, видя в Вашем Высочестве, горячесть в вере, скромность нравов, свободную учтивость, пристойное молчание и разумом украшаемые разговоры. Видим мы всё сие с радостью; но несомненная надежда на большее обещает.

Приняв убо, Благоверный Государь! сии от руки Божией данные Тебе ключи, яко твёрдый залог его к Тебе милости, воспой Господу благодарственное, и моли благость его, чтоб он младые персты Твои научил к ношению ключей сих. А мы усердными своими желаниями будем споспешествовать священному подвигу Твоему, которого благополучным совершением да обрадует всеблагий Господь Всепресветлейшую Самодержицу Нашу и всех нас Аминь.

Сказано в Царском Селе в присутствии Его

Императорского Высочества

1764 года, Июня 29 дня

Церковь празднует днесь избавителя своего, яко перворождённого из мёртвых, славное и живоносное Воскресение. Велие воистину духовное торжество и знаменитый праздник в церкви Божией: но торжество сие ещё с бо́льшим сиянием в очах наших блистает, когда мы, верные Российские сыновья, в сей же день празднуем и всерадостное рождение Августейшей Самодержицы всея России. Благословен оный день для всей Христовой церкви, в который Жених её, возлюбивший ю любовью вечной, по западе печальнейшие смерти, из гроба яко от чертога воссиял. Блажен и оный день, в который Матерь Отечества нашего сей видимый узрела свет, и поставлена рукой всесильной на театр мира к зрению величества Создателева. Благословен оный день для всех детей Адамовых, в который мы умершие грехами оживотворились, и аки из небытия мёртвых дел перешли в бытие богоугодной жизни. Блажен и оный день для всех сынов Российских, в который вдохновенна божественным дыханием жизни та особа, с жизнью который, по устроению Божия судьбы, имел соединён быть жребий благополучия жизни многих, не людей токмо, но и народов. Возрадовались Христовы ученики, смертью учителя своего осиротевшие, узрев того, с которым сердца их любовью, а души их верой были соединены. Радуются днесь все Российские дети, обращая мысленный взор свой к оному блаженному дню, в который благоустроенному и великому России телу открылась Августейшая глава. Имеет церковь довольную радости своей причину: имеет же и Отечество наше великое торжества своего основание. Но почто я разделяю неразделимое? Радуется днесь Россия по причине дня рождения Монархини своей: но не меньше она, яко верой и православием украшаемая, веселится, чувствуя блеснувший на неё и дух её озаряющий луч Воскресения Избавителя своего. Радуется днесь Христова церковь, празднуя день Воскресения Основателя веры своей: но не меньше торжествует она о Господней Помазаннице, яко о вернейшей хранительнице её догматов и покровительнице славы её. Церковь и общество, вера и закон гражданский, гражданин и Христианин, как в сем, так и во всяком другом к благополучию каждого и обще всех относящемся случае суть совершенно согласны. По чему мы таковое церкви и общества, закона Божия и закона гражданского, гражданина и Христианина согласие и можем взять за основание нынешнего рассуждения нашего, тем приличнее, что человек не на другой какой конец рождается, как быть добрым гражданином и прямым богопочитателем, и что Монархиня наша в Своей священнейшей Особе соединяет славу государства Своего и святость веры, и во всех своих делах одно другим утверждает.

Церковь и общество столь между собой суть соединены, что одно от другого разделяется не существом, но отношением. Общество гражданское есть собрание людей едиными законами и единым образом правления соединённое: но то же самое общество, поскольку соединено и хранением единого образа богопочтения, и едиными и теми же связано священными обрядами, есть церковь. Гражданин есть член того общества: но тот же самый гражданин, поскольку есть верным держимого общества Евангельского богопочтения хранителем, есть и именуется Христианин. Одно без другого быть не может: не может быть общество не утверждённое на основании богопочтения: не может быть гражданин, чтоб не был вместе верным хранителем дражайшего залога благочестия: не могут общественные дела иметь своей силы и действия, не будучи подкрепляемы тем законом, который обязывает совести, и подвергает во всех делах отчёт дать не человеку токмо, но и Богу испытующему сердца и утробы. Что, дабы более объяснилось в мыслях наших; взойдём мы в сие рассуждение, сколько возможно, обстоятельнее.

Какая была причина побудительная людям собраться в общества, почтенные слушатели? Человека, если вообразить вне общества всякого, представится он нам один, сам себе оставленный, ни от кого в нуждах своих помощи не ожидающий, а напротив опасности от всего всегда подверженный. Сие состояние недостаточно есть и бедственно. Люди в людях необходимую имеют нужду: ибо всякой человек нужды имеет неограниченные; но всяк притом имеет силы и дарования ограниченные. И потому одни других помощью и недостатки свои отвратить, и опасности противных предварить больше удобны. И так одна всех польза произвела во всех одно намерение, чтоб соединиться в общества, абы взаимное вспомоществование дополняло недостатки каждого. Сие есть основание обществ. А как общества таким образом составились, то тотчас богопочтение или вера и открыла силу свою. В состоянии естественном больше бы служила она руководством к вечному счастью; но в союзе общества вера, руководствующая каждого к небесам, сделалась уже полезнейшим и нужным средством к доставлению благополучия обществам и земным.

Понеже в союзе общества потребно, чтобы все члены сего тела почитали себя одолженными друг другу помогать: надобно, чтоб одни к другим были искренны, надобно, чтоб ложь не служила покрывалом к закрытью вредных намерений, чтоб хранимы были правила совершенной справедливости; надобно, чтоб в случае выбора собственной пользы и общественной, общественная собственной предпочитаема была, и общему благу всяк бы предан был бы с искренностью и ревностью.

Но дабы сие исполняемо было не по наружности токмо, но и во глубине совести: то может ли действительнее какое быть средство кроме веры? Ибо здесь потребно обязательство совести обитающие во внутренних сгибах человеческого сердца; потребно обязательство от того, от которого совесть законопреступная нигде не могла бы укрыться, и не мнила бы избегнуть наказания, хотя бы в сокровеннейших местах совершала своё преступление, не мнила бы избегнуть наказания никогда, ни в жизни сей, ни в будущей. О сколь действительно обязательство сие и в самых развращённых душах, хотя мы действий таковых, за невозможностью проникнуть нам во внутреннейшие сокровенности, иногда в них и не примечаем; однако тем не меньше оно всегда действует. Живо бо слово Божие и действенно, и острейше паче всякого меча обоюду остра, и проходящее даже до разделения души же и духа, членов же и мозгов, и судительно помышлением и мыслям сердечным (Евр.4:12). Сие то слово говорит: чти отца твоего и матерь твою; не убий; не укради, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй, не токмо не похищай, но не пожелай ничего (Исх.20:12–13), что принадлежит не тебе, а ближнему твоему. Оно учит: Воздадите всем должное: кому оброк, оброк, и кому дань, дань, и кому страх, страх, кому честь, честь (Рим.13:7). Вера предписывает, дабы не искал яже своя, но каждый пользы ближнего (1Кор.10:24), но притом, чтобы мы в потребном случае полагали и жизни свои за братию свою. Сии-то златые узы, которыми общество всякое связуется: сии-то суть божественные жилы, по которым течёт священная кровь, хранящая в себе жизнь и благосостояние общества.

Знаю, что и законы гражданские, запрещающие всякое злодеяние и обиду и определяющие по мере всякого преступления наказание, содействуют и нужны суть к сохранению обществ в надлежащем порядке: но гражданские законы потому обязывают человека в совести, что они утверждены на священном основании закона Божия, что законодатель есть провозгласитель своим подданным тех небесных законов, которые верховный Судия света хранит всякому для своего и других благополучия повелевает. В рассуждении чего противящийся власти Божию повелению противляется (Рим.13:2).

Когда же совесть человеческая остаётся связанной силой закона Божия: то из сего выходит судиям земным новая божественная помощь. По преступлении для изыскания истины сколько надлежит трудиться судии! по наружности одной определить не безопасно, дабы иногда или злодеянию не восторжествовать, или неповинности не бедствовать. Но внутренность закрыта: развязывание сего узла есть нежно. Что же в этом случае потребно? Надобно, чтоб совесть была умягченна воззрением на неё ока всевидящего; надобно, чтоб она уверила себя, яко сокрытие преступления пред судиею земным служит ко умножению казни пред Судиею небесным.

Каин был первым преступником, убив неповинно родного брата своего Авеля. Был сей случай в законе естественном, когда никаких ещё не только гражданских законов, но ни обществ, ни людей не было. Следовательно убийца за своё преступление ни от кого наказания бояться не мог, а потому по злодеянии своём спокойным бы должен остаться, яко сбыв с рук своих нелюбимую им персону. Но остался ли он спокойным? Никаким образом. Каин мучится духом и трепещет телом. «Всяк, – говорит он, – обретаяй мя, убиет мя (Быт.4:14). Что ты говоришь, несчастливый преступник! Ты ведаешь, что никого ещё на свете не только судей, но ни людей нет, кроме родителя твоего, да и тот более сострадатель твоего несчастия, а не мститель твоего злодеяния. Так кого боишься ты? Совести сие было действие, которая представляла ему всевидящего Бога мстителем; глас то был Божий, который во внутренности сердечной гремел ему ужасным образом: Каин! где Авель, брат твой? (Быт.4:9). Сей глас всюду за ним следовал, допрашивал его, мучил и осуждал.

В подобном случае есть и всякий законопреступник. Пусть бы мог избегнуть он суда человеческого, но не мнит избегнуть суда Божия. Пусть бы мог скрыться от истязания законов гражданских; но не может скрыться от истязания совести законом веры связанные. Сей суд Его везде постигает, мучит и склоняет не скрываться пред судом человеческим, дабы через то избегнуть суда вечного.

И хотя может быть не есть во всяком совесть столь не повреждена, чтоб она была преступнику мучением несноснейшим: однако нельзя думать, чтоб сия искра божественная совсем могла быть в ком погашена. А если бы даже до сего несчастие человеческое могло простираться, то сие-то самое и будет доказательством, сколь нужно есть, дабы сила веры во всякого душе от младых ногтей была углублена и вкоренена. Ибо если бы в ком совесть действовать престала, или бы человек на её удары сделался нечувствительным: то сие то и есть ясный знак, что страх Божий изгнан из души его; следовательно, сколь полезным для общества членом таковой почитаться должен, удобно видеть можно.

Но сего не довольно, чтоб преступления были наказываемы: надобно, чтоб они были предваряемы. Ибо и наказание самое не столь относится ко отмщению содеянного злодеяния, сколько к предупреждению будущего.

Но сие-то действие и есть вере единой особливо свойственно. Она, вселяясь в человека с младенчества, и с его возрастом вкупе возрастая, научает, что́ божеству угодно, и что́ ему же противно; что́ клонится к благополучию человеческому, и что́ к несчастью его; что́ привлекает Божие благословение, и что́ его гнев; что́ вводит в рай, и что́ опровергает в вечную муку. Сии понятия тем действительнее в человеческой душе, что она представляет Бога всевидящим, всемогущим и праведным. Представляет его и отцом благоутробнейшим, и судьёй нелицеприемным. Страшно есть прогневить такового судию: но страшнее оскорбить такового благоутробнейшего Отца. Нет места, где бы око Его всевидящее не назирало; нет места, где бы мстящая Его рука не постигла. Нет времени, когда бы Он праведнику благодетельствовать престал; нет времени, когда бы над нечестивым мщение Его возымело конец. Нет состояния, возраста, пола и лица, в рассуждении коих не был бы Он правосуден, воздающий каждому по мере заслуг его.

Таковыми понятиями будучи просвещён, и равно будучи ободрён и связан всякий гражданин, нельзя, чтоб не вострепетала мысль и рука его, когда бы покушалась на каковое либо зло; нельзя, чтоб таковое учение в обществах не предваряло бесчисленных преступлений. Без сей узды, развращение человеческое превзойдя всю меру, опровергло бы общества и грады, и землю пременило бы в ужаснейшую пустыню. И на этом, думаю, основании просвещённые люди рассуждают, что обществу состоять из одних безбожных есть дело невозможное.

Сему нашему рассуждению никакого не делает предосуждения, если бы кто представил разные злоупотребления с вреднейшими следствиями, каковые случались в течении веры. Никогда таковых злоупотреблений святейшая вера, оная дщерь небесного Отца, не была причиной, но развратность человеческая, которая обыкновенно наилучшие в свете вещи во зло употреблять дерзает. Подлинно под видом святой веры, страшные злодейства были производимы. Но сие-то паче и должно всякого в вере утвердить, чтоб не наружным токмо её блистать видом, но внутренне углубить её в сердце, и существенными плодами её, каковы суть: мир, благость, милосердие, кротость, сердце чисто, таковыми плодами обогащать сокровище души своей. Ибо злоупотребление в вере обыкновенно происходит от лицемеров, которые, по Апостолу, образ имеют благочестия, но силы Его отверглись (2Тим.3:5), а по Христову слову, будучи они гробы повапленные токмо из вне блистающим благочестия златом; удивительно ли, если внутри полны суть костей мёртвых и всякой нечистоты? И потому таковые от лицемеров святейшие вещи во зло обращения, не токмо в истинных Богопочитателях нимало не могут уменьшать к вере почтения и усердия: но паче через сие возбуждаются они к нелицемерному Её хранению, дабы через то предварить искушение, и тем утвердить благо собственное и общее.

* * *

По исчислении таковым образом всех тех действий, какие вера, или богопочтение в союзе общественном производит, видим, какое есть общества и церкви, закона Божия и гражданского, гражданина и Христианина согласие и напряжённость. Люди, соединяясь одними законами и одним образом правления, составляют едино тело общественное: но когда они же соглашены и в важнейшем пункте богопочтения, то составляют вместе и тело таинственное; едино тело и един дух. Так каковой надобно быть такового общества силе и твёрдости, когда оно сими священными нервами связано и скреплено: едино тело, и един дух: едино основание, и един конец.

Внимай сему рассуждению ты, гражданин вкупе и Христианин! Буди хранитель верный уставленных законов; буди хранитель благоговейный сокровища веры. Управляй дела Твои правилом уставов общественных: управляй движения сердца Твоего правилом закона Божия: соединяй всегда неразлучно сии два великие залога: в них состоит благополучие твоё временное и вечное. Сей есть конец, для которого благий промысл в свет сей Тебя производит. Сим Царским шествуя путём, достигнешь наименования в жизни сей доброго гражданина и истинного Богопочитателя, а в будущей Сына Вышнего.

Всему тому яснейшим примером есть преславная Россия, любезное Отечество наше. Утверждено оно законами гражданскими, утверждено и Богопочтением; хранит законы, от Самодержцев своих мудро установленные; хранит и дражайший веры залог. Управляет дела Свои законами общественными; управляет и совесть человеческую законом Божиим. Ободряет себя награждением от своих властей; ободряет себя награждением и от Бога. Боится за преступление наказания, уставленного законами; но паче боится преступать закон, боясь мучения совестного. Празднует праздники благополучия общего; празднует праздник и радости совестный. Празднует ныне день Воскресения Христова, поскольку гражданин вкупе есть и Христианин празднует и день рождения Монархини своей, поскольку Христианин есть вкупе и гражданин. О сколь любезно сие согласие! О сколь драгоценен есть сей союз! воздавать вкупе Кесарева Кесаревы, и Божия Богови! (Мф.22:21). Приносить жертву и Вышнему благоговение сердечное, и Помазаннице Его верность нелицемерную; одним путём шествовать и к временному благополучию и вечному; а через то соединять тело с душой, и с землёй небо; быть вкупе гражданином земным и небесным.

Сей священный союз утверждается в Твоей Августейшей особе, Благочестивейшая Монархиня наша! Ты глава общества, и Покровительница церкви. Ты боговдохновенная Законодательница, и вернейшая богопочтения хранительница. В златом души Твоей ковчеге верно хранятся сии два дражайшие залога. Ты любезная Матерь Отечества, и любезная дщерь Вышнего. В Тебе Отечество почитает прозорливейшую благополучия его промыслительницу: в Тебе церковь с радостью созерцает Благочестивейшую Помазанницу Божию. Тщанием о просвещении всех в законе, приуготовляешь души их в жилище святому Духу: тщанием неусыпным о сохранении порядка государственного возвышаешь Отечество Твоё на высочайший верх славы. Исполнением служения Царского руководствуешь нас к мирному и благополучному сожитию: исполнением обязательств Евангельских руководствуешь нас ко спасению вечному. Благословен убо да будет оный день, в который десница Господня поставила Тебя на театре видимого сего мира ко открытию его славы, и к благополучию нашему: благословен да будет день рождения Твоего! или паче, да будет благословен Вышний, рождением Твоим столь полезное и славное промысливый о нас: Его же благость и молим всеусердно, да дарует Он Вашему Императорскому Величеству славное течение лет Своих продолжать счастливо и долгожизненно. Сего достойна добродетель Твоя; сего требует благополучие и слава наша. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского

величества и Его Императорского Высочества

1772 года, Апреля 21 дня

Глагола Иисус Симону Петру:

Симоне Ионин, любиши ли мя?

Ин.21:15

Хотя бы празднования духовные не были что другое, как только один церковный обряд, и тогда бы они были вожделенны и всякого приятия достойны. Ибо предстать вкупе детям пред лицо своего общего Отца, наполнять храм песнопениями, возвещающими благодеяния своего Господа, и зреть представляемые от церкви и под видом священных символов чудеса, произведённые Всемогущим в пользу и славу нашу, суть действия, восхищающие мужа благочестивого дух радостью неизглаголанной. Но какое притом заслуживают они уважения, ежели рассудить происходящую от них пользу, прямо относящуюся к нравоучению нашему? Всякое по истине церкви Божия празднование есть не что иное, как преподавание учения, как смертному жизнь свою препровождать надлежит с наилучшим благополучия своего успехом.

Се ныне совершаемое торжество самым делом то доказывает. Ибо ежели взять в рассуждение один сей ныне празднуемому Апостолу Петру предложенный Христов вопрос, Симоне Ионин, любиши ли мя? то откроет нам источник учения неисчерпаемый. Почему и заслуживает он составить материю настоящей беседы нашей, которые искомый плод будет, чтоб не угасал никогда священный пламень Божия любви в сердцах наших.

Симоне Ионин, любиши ли мя?

Сей знаменитый вопрос предложил Спаситель Апостолу Петру; да и предложил троекратно, когда хотел ему вручить великое правление церкви своей. Ибо как на оный троекратный вопрос троекратно же ответствовал Апостол, яко люблю тя; то Спаситель троекратно же прилагал: паси овцы моя. А сим троекратным Христовым вопросом и приложением, и троекратным же на то Апостольским ответом ясно доказывается, что кто приемлет на себя каковое либо звание, особливо относящееся до управления другими: тот должен быть привязан любовью к поручающему и поручаемым. Симоне Ионин, любиши ли мя? Паси овцы моя.

Кто приемлет должность и любит того, кто оную ему вручает: тот исполняет повеления его с радостью; ибо свойство любви есть угождать лицу любимому. И как основание истинной любви есть добродетель: то и исполняет он волю своего поручителя не по силе одной власти, но по уверению притом внутреннему о его добродетели. Он бы не меньше почёл за удовольствие быть исполнителем его воли, когда бы ему и равен был. Почему было бы непонятное развращение, быть преслушником воли святой и справедливой. Она пленяет всякого сердце любовью, кольми паче того, кто имеет счастие быть её исполнителем, и, следовательно, общего благополучия споспешником.

В таком случае не бывает нужды делать пространные увещания, тем меньше каковые либо принуждения. Усердное послушание и радостная охота сами собой ведут человека, любовью пленённого ко исполнению; и таковое исполнение тем бывает благопоспешнее, что мысль, находя себя в непринуждённом и свободном расположении любви, яснее понимает истину, и в разбирании всяких обстоятельств врождённый свет её ничем не затмевается. Ибо по слову Апостола Иоанна, страха несть в любви, но совершенная любовь вон изгоняет страх, яко страх муку имать (1Ин.4:18). Он затмевает мысль, и человека не развращённых нравов делает робким и во исполнении медлительным; а в развращённом рождает страшное оное чудовище, лицемерие, чтоб хромать на оба колена, чтоб вместе кланяться и Богу Израилеву и Ваалу Аккаронскому, чтоб делать вид усердного исполнителя и ревнителя по добре общем, а самым делом наблюдать токмо собственную пользу свою.

Ведал всё сие Спаситель наш; да и ведал несравненно совершеннее, нежели сколько мы изъяснить или и понять можем: и для того вручая Апостолу правление церкви, купленной своей кровью, вопрошал его: Симоне Ионин, любиши ли мя? и как на то отвечал Пётр: ей, Господи! ты веси, яко люблю тя; то приложил Спаситель: паси овцы моя.

На сем же основании и всякому звание препоручается, и препоручающий может таковой же избираемому предложить вопрос: человече! любиши ли мя? привязан ли ты ко мне истинным уверением о добром моем намерении в препоручении тебе должности сея? чувствуешь ли ты в себе радостную охоту быть исполнителем моей воли, и уверен ли о её справедливости? расположен ли ты ко мне искренностью своей, так как истинный сын к рождшему его? думаешь ли ты, что я тебя в сию должность с иным чем призываю, как токмо с тем, чтоб ты был орудием моей благодетельные склонности? готов ли всегда жертвовать всею пользой своей, даже и жизнью своей благу общему? нет ли в тебе каких видов раздвояющих сердце твоё? един ли с моим дух твой? одним словом: любиши ли мя? На такой вопрос в должность призываемый повинен с Петром ответствовать: ты веси, яко люблю тя. Тебе открыто сердце моё, тебе известны моя ревность, нравы и дарования. Ведаю я и твои человеколюбивые и просвещённые склонности. Твои намерения спасительны. Их исполнять почитаю я счастием моим и счастием мне вручаемых: и потому не отяготишь ты моей совести повелениями противными разуму и справедливости; выслушаешь мои представления, и различишь их удобно от ласкательства; простишь ты мои погрешности не от хитрости произошедшие, кои в то же время будет препровождать моё раскаяние и исправление. Охотно жертвую святости повелений твоих самим моим дыханием; одним словом: Ты веси, яко люблю тя.

Сей завет таковыми с обеих сторон обязательствами связанный есть то, что составляет благополучие общества. О, завет дражайший, достойный утверждён быть печатью Духа Святого!

Кто же любит Пастыря: тот и любит овцы его. Любяй рождшего, – по словам Писания Святого, – любит и рождённого от него (1Ин.5:1). Любовь к поручающему основывается на уверении власти справедливой; а любовь к порученным утверждается на любви к поручившему, и на общем праве человечества. Симоне Ионин, любиши ли мя? Паси овцы моя.

Любовь к порученным есть сходна, или паче одна с любовью отеческой. Любы, по изъяснению Апостола Павла, (1Кор.13:4) долготерпит, ибо она ведает удобопреклонную перемену человеческих склонностей. Любы не завидит: ибо почитает она другого счастием своим. Любы не превозносится: ибо она хочет человеку быть человеком, а не зверем. Любы не бесчинствует: ибо она благорассудительна. Любы не ищет своих си: ибо она почитает, что приобрела своё, когда сохранила другого. Любы не раздражается: ибо она великодушна. Любы не мыслит зла: ибо она искренна. Любы не радуется о неправде: ибо она благотворительна; радуется же о истине: ибо она просвещённа. Любы всё покрывает: ибо знает она человеческого существа немощь. Любы всему веру емлет: ибо лукавством и хитростью она мерзит. Любы вся уповает: ибо она благонамеренна. Любы вся терпит: ибо она и врагу своему доброжелательствует. Любы николи же отпадает: ибо сам Бог любы есть, и пребываяй в любви, в Бозе пребывает, и Бог в нём пребывает (1Ин.4:16).

Слышите, Властители! Когда б другое что трудное от вас требовалось, ежели оно только полезно к благополучию вручённых: вам отрицаться не можно. Но требуется одна любовь: оную одну сохраня, исполнили вы всё. Что сего естественнее? что человеческому сердцу сроднее?

Не мешает сему и самолюбие, ежели оно только в истинном разуме будет принято. Не тот любит себя, кто только ищет пользы своей: но тот прямо себя любит, кто любит всех, и свято соблюдает пользу всех, как собственную свою. Ибо справедливо можно сказать, что кто ищет корысти своей с пренебрежением общей, тот и свою теряет. Общество право имеет со Христом ясно восклицать: иже со мной не собирает, расточает (Мф.12:30).

Если же кто смотрит только пользу свою, пренебрегая благополучие других; и, следовательно, не стяжал в сердце своём любви к вручённым его попечению: то каковых печальных следствий для несчастливых овец ожидать до́лжно? Будет ли таковой плакать над несчастием другого, как Иаков над окровавленной ризой сына своего, и возьмёт ли участие в страдании Иосифов? Будет ли он бегать по горам, чтоб искать овцы погибшей? Будет ли он возжигать свечу неусыпаемого бдения, чтоб сыскать другого драхму потерянную? Будет ли он иметь ревность Финеесову, чтоб отмстить своевольство беззакония? Будет ли он с Моисеем лучше изволять страдать с людьми Божиими, нежели прельститься на Египетские сокровища? Будет ли он с Иовом нога хромым, и око слепым? Будет ли он, яко кокош, собираяй птенцы своя под крыло? Ах! и сколь важны сии вопросы. Се аз на пастыри, глаголет Господь Бог Вседержитель, святой Израилев: Се млеко ядите, и волной одеваетеся, и тучное закалаете, а овец моих не пасете, изнемогшего не подъясте, и болящего не уврачеваете, и сокрушенного не обязасте, и заблуждающего не обратисте, и погибшего не взыскасте, и крепкое оскорбите трудом, и властью наказасте я и поруганием. Не поискаша пастырие овец моих, но пасоша пастирие самих себе, а овец моих не пасоша (Иез.34:3–4, 8). Страшно есть сие прещение Господне, и кто постоит противу мраза гнева его?

Но не таков есть, кто любит овцы свои. Он есть пастырь добрый; пастырь добрый душу свою полагает за овцы. Он чадолюбивый отец. Польза чад польза его. Благополучие их его блаженство. Жизнь их жизнь его. Се аз и дети, яже ми даде Господь; ты веси, яко люблю тя; ты веси, яко люблю и овцы твоя.

К сему же обязательству надлежат и овцы, надлежат и подначальные. Прилагаемое о их благополучии попечение требует от них воздавать своим промыслителям любовь сыновнюю, благодарность искреннюю, почтение глубочайшее. Требуется от них поступка во всём добросердечная и повиновение усердное. Надобно, чтоб они увеселялись внутренне зрением своих благодетелей, и так бы сердцем своим к ним были привязаны, якоже очи раб в руку Господей своих, якоже очи рабыни в руку Госпожи своея (Пс.122:2).

Сие то взаимное обязательство настоящее виной есть, что процветают общества, прославляются Государства, устрояются хозяйства, благоукрашается церковь Божия. Об этом познают вы, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собой (Ин.13:35).

Но как первый есть, иже имать власть и державу, оный Царь Царей и Господь Господствующих, распоряжающий престолами и царствами человеческими, у которого все власти земные суть токмо орудия его промысла: то и есть он первый достойный всея любви нашей. Возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего, и от всея души твоей, и всем помышлением твоим (Втор.6:5). Почему который вопрос предложил некогда Христос Апостолу Петру, тот же всегда предлагает каждому из нас: Симоне Ионин, любиши ли мя? Христианин! любишь ли меня? На жертвеннике сердца твоего не погас ли оной огнь, которой я созидая тебя возжёг в тебе светом моим присносущным? Не заглажены ли оные следы моей к тебе любви, которые я в тебе начертал излиянием крови моей? Столь ли ты исправен во исполнении заповедей моих, чтоб тем засвидетельствовать тебе любовь свою ко мне? Глаголяй бо, яко люблю Бога, а заповеди его не исполняет, ложь есть (1Ин.2:4). Любишь ли ближнего твоего, якоже сам себе? Глаголяй бо, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть (1Ин.4:20).

Что мы на сии Господа нашего вопрошения ответствовать будем? Аще кому совесть не зазирает, да имать дерзновение отвещати пред Господем: Ты Господи вся веси, ты веси, яко люблю тя.

Но при этом да вспомнит всяк оные Евангельские слова: оскорбе же Пётр, егда ему рече третие: любиши ли мя? Для чего оскорбел Апостол на третичный вопрос учителя своего? По мнению Златоустову, Пётр вообразил тогда прежнее своё уверение, как он обещался, да ещё и с клятвой, живот свой положить за Учителя своего; но после от него отрёкся. Почему ныне уверяя его о своей к нему любви, опасался общей человеческой слабости, чтобы паки обещания своего не преступить: и сие то приводило его в страх, смущение и печаль. Оскорбе же Пётр, яко рече ему третие: любиши ли мя?

И мы всегдашнюю должны иметь осторожность, чтоб не оскорбить чем нами любимого, чтоб не произрос в нас какой горестный корень порока, и не огорчил бы сладости любви нашей. Любовь к Богу тем более должна соблюдаема быть, что она есть первым началом и твердейшим основанием всей той любви, о которой мы беседовали.

А чтоб нам в этом столь святом, но часто слабостью человеческой нарушаемом действии иметь подкрепление; воззрим на празднуемых ныне Апостолов. Они любили истинно призвавшего их на дело Апостольства. Кто ны разлучит от любве Божия? Ни смерть, ни живот, ни ангели, ни начала, ниже силы, ни настоящая, ни грядущая, ни высота, ни глубина, ни ина тварь кая возможет нас разлучити от любве Божия (Рим.8:35). Да и сей свой благороднейший отзыв утвердили самым делом, положив за него души своя. Любили они и вручённые им от него овцы. Что бо значат сии Павловы слова? Я со удовольствием жертвую жизнью своей за души ваша, хотя столь горячо вас любя, равно соответствующей любви в вас, не примечаю. Аз в сладость иждиву и иждивен буду во душах ваших, аще и излишше вас любя, меньше любим есмь (2Кор.12:13). И на другом месте: я бы согласился, даже на утрату моего спасения, если б только возможно сим средством доставить всем спасение. Молился бы сам аз отлучен быти от Христа по братии моей. О любовь по истине Божественная! Какое сердце может гореть бо́льшим любви пламенем? Какой отец усерднее расположен к детям своим? Может ли действительнее пример быть к подражанию для тех, кои великое звание управлять подобными себе приняли от руки Господни?

В сем нашем рассуждении первое место занимает Священнейшая Монархов особа. Ибо Государи первые суть пастыри, коим верховный света Правитель непосредственно поручил пасти овцы своя в лице своём, да поручил так же на основании любви к нему, и к тем, кои им поручены от него. И для того в тот преславный день и час, в которой судьба святая и вечная определила Тебе, Великая Монархиня наша! принять скипетр и державу, в тот день и час Царь царствующих предлагал Тебе внутренно оный вопрос: дщи моя! любиши ли мя? Взойди со мной в сей завет, и на сем залоге прими порфиру и венец: Паси овцы моя. Ты же возожжённая к нему благочестивой любовью, любящая же и вручаемый Тебе народ, со излиянием пред ним души своей и усердных слез рекла еси: Ты Господи вся веси, ты веси, яко люблю тя; люблю и овцы твоя. О завет дражайший и в восторг восхищающий мысли наши! На сем залоге приняв Ты, Великая Государыня, великой империи правление, управляешь народ Твой любовью Матернею. Человеколюбие есть основанием престола Твоего, и возможно ли, чтоб то не чувствовали Твои подданные, когда оное прославляют неприятели? Ты пасёшь овцы Своя на месте злачне, на воде упокоения; промышляеши им пажить тучную и изобильную, и тем доставляеши им счастья весну присноцветущую. Бог, его же существо есть любовь, управляющий сердцем Твоим, да сотворит оное всегда, яко же и творит, Едемом напоевающим землю потоками сладости любви Твоей.

И Тебе, Благоверный Государь, дражайший Именинник наш, при случае сея о истиннейшей любви беседы, слыши, что глаголет Господь Бог: Сыне! даждь ми сердце твоё (Притч.23:26). Не можешь благонадёжнее кому вручить сокровище Твоё, как тому, который оное Тебе даровал; который украсил душу Твою отличными дарованиями; который под усердным Августейшие Матере Твоей попечением сподобил Тебе получить доброе воспитание; который предуготовляет Твою Особу быть благодетельным орудием благого своего о роде человеческом промысла. Но и не скрыт от внимания нашего оный внутренний вопль, который Ты пред ним в богомыслиях Своих и в святых закона упражнениях в тайне души Твоей произносишь и глаголешь: Боже сердца моего! ты вся веси, ты веси, яко люблю тя. Сие священное с Богом посредством любви соединение есть и будет в Тебе источником спокойствия душевного, благоспоспешества в предприятиях Твоих и исполнения Твоих желаний. Да будет сие райским души Твоей утешением, и да огласит Тя оный небесный благословенный глас: вниди в радость Господа твоего (Мф.23:21).

Боже! возлюби любовью твоею вечной сии дражайшие Особы наши, а сия к Ним любовь будет несомненным уверением Твоего и о нас благоволения. Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского Величества и

Его Императорского Высочества

в Петергофе 1773 года

Господи! возлюбих благолепие дому твоего, и место селения славы твоей.

Пс.25:8

Когда царствующий Давид пришёл в размышление о всех тех благодеяниях, коими его благословила щедрота Божия; когда он вообразил состояние, в котором прежде был, и способ, коим взошёл на славу царствия, и сел на престоле величества; когда он себе представил, что враги его пали под ноги его, что пределы его царства расширились и стали вне опасности, что дом его утверждён и всё владение увенчано миром и благоденствием; когда всё сие, говорю, принял благочестивый Царь в мысль свою: тотчас призывает к себе тайн и воли Божией толкователя Пророка Нафана, открывает ему мысль свою и говорит: множество благодеяний Господних чувствует сердце моё; и сие чувствие возбуждает меня, принести Ему видимый знак благодарности моей: я хочу создать храм Невместимому, и дом опочивающему на Херувимах, ибо мне стыдно, святой Пророк! что я по благости Божией живу в дому великолепном, а кивот Господень странствуя стоит в скинии. И рече Царь к Нафану Пророку: Се ныне аз живу в доме Кедровом, кивот же Божий стоит посреди скинии. Похвалил Пророк сие Царёво намерение и сказал ему: вся, елика суть в сердце твоём, иди и твори, яко Господь с тобой (2Цар.7:2–3).

Таковым же духа действием и осенением возбуждённую зрим днесь Благочестивейшую и Августейшую Императрицу всея России. Она приняв в мысль Свою, или паче всегда содержа в мысли Своей благодеяния, коими Она от Бога благословенна, коими от Бога благословенна и держава Её, и чувствуя всё то в сердце, что может в нём произвести сильное благодеяний Божиих воображение, восприяла святое намерение, создать храм Вездесущему, и славу Его с небеси привлечь на место воздвиженное имени Его. Почему и может она с Давидом изъясниться пред Величеством Его сими словами: Господи мой, Господи! Я раба Твоя, принявшая от Тебя скипетр и царство, и на высочайший смертных жребий вознесённая, благодарность мою сим свидетельствуя, восхотела создать храм славе Твоей и дом имени Твоему. Сие малое Тебе в жертву приношу вместо всесожжений, тучных, и вместо всех закалаемых. Образуй дух мой, чтоб угодно Тебе было сие моё приношение, и приими приносящую Твоя от Твоих. Сие же приношу Тебе от всего моего царства, да знают все, яко руководствую их к почтению Твоему. Подлинно я ведаю, что слава Твоя невместима, и обитаеши Ты во храмах вышних не рукотворных: но Ты в девической утробе вместивыйся; Ты везде сый, вселися и на месте сем благоволением своим, и тем утверди слово Пророка Твоего, яко Ты на земли являешися, и с человеки обитаеши. Таковым образом Благочестивейшая Императрица наша может пред Богом изъясниться с Давидом.

Но вот особенные здесь усматриваем мы судьбы Божия, что Монархиня Всероссийская преимуществует пред Царём Израилевым в деле сем. Ибо хотя и взял намерение Давид создать святилище Вышнему: однако не удостоился он чести сея, чтоб ему положить основание храма, но именно сказано ему: не ты созиждеши мне дом: для чего? зане человек воин еси ты, и крови пролиял еси. Не ты созиждешь дом мой (1Пар.28:3), изрёк ему Вышний. Достойно и прилично исследовать здесь, для чего Бог сию честь Соломону присвояет? Причина тому в Святом же Писании изображена, что Соломон был миролюбив, и всё царство его славно было спокойствием и тишиной: ибо и самое имя Соломон – мирный означает. И для того Бог, яко Бог мира и любви, жертву сию от миролюбивой души восприять благоволил.

Можем ли мы здесь не признать, сколь живо в великой нашей Монархине сие свойство Соломоново изобразуется, и сколь справедливо потому заслуживает Она благоволение Господне о намерении своём? Соломон был миролюбив и царство его было мирно. Признаем: ибо о том свидетельствует слово Божие. Но не свидетельствуют ли самые дела, и не гласят ли паче всякие трубы тебе, Россия! сколь миролюбивою Государынею небо тебя благословило. Её состраданием утешаются злосчастные: Её человеколюбие чувствуют согрешившие; Её нежность сердца хотя немотствующими языками, но очень ясно провозглашает младенческий возраст, от Неё призренный и благого жребия удостоенный. Сколь же Её дух от кровополития и всякие жестокости удалён есть, то видно из всегдашнего дел течения, из повседневных резолюций, из многих манифестов и указов; а особливо сей человеколюбия дух, во всей своей полноте разлиянный, видим в данном к сочинению законов наказе.

Здесь вопрошаю я вас участники глубочайшего знания Бога нашего, что по всем основаниям премудрости духовные, не то же действие признаете вы в Монархине нашей, храм Богу создать восхотевшей, какое было в Соломоне? И не потому ли Бог благоволил жертву сию от Неё принять; что Она приносит её руками, маслину мира держащими, или паче усердием души сострадательные и человеколюбивые? Ибо известно, что Бог наш есть Бог любви и мира. Он любит человечество и ищет согласия: он желает соединением сердец прославляем быть, и не велит приносить жертвы ко алтарю своему прежде, нежели примиримся с братом, опечалившим нас. Он обещается там быть, где будут два или три собраны во имя его. Почему и храм, ему воздвигнутый, есть место мира и взаимного согласия; место Божия к человеческим требованиям милостивого снисхождения; место, где собираются единого отца дети, и где едиными устами и единым сердцем его прославляют. Так кто пристойнее может, или справедливее сказать, кто паче достоин создать храм Господу Саваофу? Кто? Разве особа миролюбием прославленная и человеколюбием управляемая.

Но как Давид и Соломон восхотели не просто создать храм; но храм великолепный, храм славой своей достойный Царя Израилева и имени Господа сил: то и в этом деле великая всей России Императрица есть благороднейшая подражательница. Ибо предприяла Её держава на месте сем воздвигнуть храм с таковым благолепием, чтоб он провозвещал вкупе и величество поклоняемого нами Бога, и славу России.

Хотя подлинно благолепие храма состоит во внутренней красоте тех душ, кои на славословие Божие во храм собираются: но и внешнее благолепие притом тем паче уважаемо быть должно, что оно не только есть знак внутренней душевной красоты; но и к ней же сильно возбуждает и действительно приводит. Знак есть: ибо кто тщится возвеличить славу Вышнего, тот уже любит Вышнего; кто усердствует украшать Его храм, тот уже украшен добродетелью благочестия; кто поставляет ему жертвенник, того душа готовой есть к приношению жертвой; кто веселится духом часто посещать дом Божий, тот сердцем своим привязан к живущему в нём. И потому великая Монархиня наша, полагая сего храма основание, наперёд положила крепкое в сердце своём основание благочестия; созидая сей храм, Сама Себе храм Святому Духу предуготовила: почему и благолепие храма сего будет некоторое всегдашнее изображение красоты внутреннего Её сердечного храма.

А сие самое и есть уже для других некоторым довольным ко внутреннему благолепию руководством. Пусть кто, как хочет, думает; но человек не Ангел: не может мысль наша быть поражена, ежели чувства наперёд не тронуты ни мало. Дух наш с телом соединён столь тесным союзом; что чем большее есть чувств ударение, тем сильнейшее воображение мыслей. На этом основании все в свете законы были окружены известными обрядами, коими человеческие чувства привлекаемы были; а через то мысль к большему святыни почтению была восхищаема. То же видим и во Иудейском храме, о котором Святое Писание говорит, что он не только был великолепен, но что притом всё оное было устроено по особенному Божию повелению. в этом был кивот златом украшенный, и херувимы златые его осеняющие, жертвенники, кадильницы и свечники златые, елей чистый и огнь неугасимый, и завеса таинственное место покрывающая; так же столпы, купели, крыльца, переходы искусством различных художеств возвеличенные. К чему бы всё сие Бог повелел устроить, если бы оно не приводило ко оному почтению, которого святыня требует?

Да и самый сей мир, который, по справедливости, должен назваться храмом великого Бога, самый сей мир не для того ли столь совершен, украшен, возвеличен; чтоб таковой красотой быв удивлены и поражены чувства, возбудили дух наш пасть пред живущим во свете неприступном, и возлюбить бесконечную его красоту?

Но что я говорю, что внешнее благолепие возбуждает ко внутреннему? Не возбуждает только, но и в стыд приводит нас, если бы не одушевлённые вещи столь благолепны были пред лицом Творца естества, а мы бы красоту, взятую с образа и подобия Божия, не сохранили? Внешнее благолепие храма увещевает тебя, Христианин! чтобы ты духа и тела твоего благочинием служил Господу. Жертва, приносимая на украшенном жертвеннике, внушает тебе, что сердце твоё должно быть жертвенником, украшенным чистотой совести. Кадильница златая, благовоние испущающая, напоминает, чтобы молитвы твои были благовонны добродетелию. Завеса, от телесных очей святыню закрывающая, остерегает тебя, чтобы иметь внутренние очи всегда чисто Бога зрящие. Твёрдое основание храма учит нас, чтобы полагать добрые дела на основании истинной веры, и тогда бы думать, что мы тверды, когда истина укреплена исполнением закона. Сам храм со святым Петром вопиет нам тако: ко Господу приходяще, яко камени живу, от человек убо уничиженну, от Бога же избранну, честну, и сами яко камение живо зиждитеся в храм духовен, святительство свято, возносите жертвы духовны, благоприятны Богови Иисус Христом (1Пет.2:4). Нет убо сомнения, что человеколюбивый Бог внешнеё красотой привлекает нас ко внутреннему благолепию: а из сего сами видеть можете, сколь приятную Богу жертву приносит тот, кто ему великолепный храм сооружает, и сколь притом великое делает он вере украшение, и пользу благочестия рачителям.

Бог, по многим делам возвеличивший имя Твоё, Августейшая Монархиня, не оставил, чтоб и в этом деле не употребить Твою десницу благодетельным для нас орудием благости Своей. Сей храм вечным будет монументом благочестия Твоего, и вечной, следовательно, церковь обязана Тебе благодарностью. Благоволи вообразить, великая Государыня, что в позднейшие веки, когда в храме сем будут священные собрания при излиянии сердец своих пред Богом, Ты первая яко основательница в соборе их духом почитаема будешь, и от всех будущих родов имаши благословитися. Церковь, когда на всё взирает, когда рассуждает и благочестие Твоё, и будущую чад Своих пользу, и славу Свою: что тогда чувствует она? Она возносит свои руки к Основателю своему, и призывает на главу Твою все благословения должные добродетели Твоей; она долг возлагает на нас, чтоб мы её служители, именем всех Христиан и именем самое её принесли Тебе благодарность, состоящую в проповедании Твоей к Богу веры, и в прошении, да церковь, якоже начала еси, всегда под покровительством Своим сохранявши, и всё да устрояеши в лучшее.

Боже великий, его же престол небо и земля подножие! благословивый сие Монархини нашей намерение, благопоспеши и совершиши оное, чтоб тогда в восторге радостном пред тобой воспели мы песнь сию: Востани Господи в покой Твой, Ты и кивот святыни Твоей (Пс.131:8). Аминь.

Сказано в присутствии Её Императорского

Величества и Его Императорского Высочества,

Святейшего Синода и всего Синклита

1768 года, Августа 8 дня

Итак, сподобил нас Бог узреть Царя своего венчанна и превознесенна. Что же теперь возглаголем мы? что сотворим, о, Российские сынове? Возблагодарим ли Вышнему Царю царей за таковое о любезном Государе нашем и о нас благоволение? и – мы благодарим всеусерднейше. Вознесём ли к Нему моления, да доброте сей подаст силу? – и мы молим Его всею верой нашей. Принесём ли что-либо в дар Господу? – и Он благих наших не требует, – а и сей самый Венец, и Скипетр, и Державу, и Россию, и всех нас сердца и утробы приносим Ему и вручаем Ему. Приветствовать ли Ваше Императорское Величество с сим облечением славы?

– и мы приветствуем всеподданнейше. Изъявлять ли нам Вашему Императорскому Величеству своё усердие и верность?

– и мы свидетельствуем то пред лицом неба и земли, пред лицом Бога и ангелов Его. Пожелать ли Вашему Императорскому Величеству счастливого и долголетнего царствования? О! забвена буди десница наша, аще не всегда будем оную воздевать к небесам в жару молений наших. Молиться ли, да Бог Сам управляет Тобой, просвещая мысль и удобряя сердце? О! прильпни язык наш к гортани нашей, аще на что другое он будет обращён, а не на таковые только моления. Пасть ли нам пред престолом величества Божия, да, находя в Монархе своём чадолюбивого Отца, будем мы к Нему привержены любовью, яко чада? И мы падаем, и громко пред Ним вопием: Премудрый Художник! мы пред Тобой – брение. Сотвори из брения сего сосуды не в бесчестие, но сосуды в честь! Таковым образом многоразличные обращая в сердцах чувствия, усматриваем нечто достойное особого внимания и озабочивания.

Вселюбезнейший Государь! Сей Венец на главе Твоей есть слава наша, но Твой подвиг. Сей Скипетр есть наш покой, но Твоё бдение. Сия Держава есть наша безопасность, но Твоё попечение. Сия Порфира есть наше ограждение, но Твоё ополчение. Вся сия утварь Царская есть нам утешение, но Тебе бремя.

Бремя, по истине, и подвиг! Предстанет бо лицу Твоему пространнейшая в свете Империя, каковую едва ли когда видела вселенная, и будет от мудрости Твоей ожидать во всех своих членах и во всём теле совершенного согласия и благоустройства. Узриши сходящие с небес весы правосудия, со гласом от Судии неба и земли, да судиши суд правый и весы его да не уклониши ни на шуее, ни на одесное. Узриши, в лице благого Бога, сходящее к Тебе милосердие, требующее, да милостив будеши ко вручаемым Тебе народам. Достигнут бо Престола Твоего вдовицы и сироты, и бедные, утесняемые во зло употребленной властью, и лицеприятием и мздоимством лишаемые прав своих, и вопить не престанут, да защити их, да отреши их слёзы, и да устроиши их везде проповедовать Твою промыслительную державу. Предстанет и самое человечество в первородной своей и нагой простоте, без всякого отличия порождения и происхождения: Взирай! – возопиет, – общий Отец, на права человечества! Мы равно все – чада Твои. Никто не может быть пред Тобой извергом, разве утеснитель человечества и подымающий себя выше пределов его. Наконец, благочестью Твоему предстанет и Церковь, сия мать, возродившая нас духом, облечённая в одежду, обагрённую кровью единородного Сына Божия. Сия Августейшая дщерь неба, хотя довольно для себя находит защиты в единой Главе своей, Господе нашем Иисусе Христе, яко ограждённая силой Креста Его, но и к Тебе, благочествейший Государь, яко к первородному сыну своему прострёт она свои руки и, ими обняв выю, умолять не престанет, да сохранишь залог веры цел и невредим, да сохранишь не для себя только, но паче да явишь собой пример благочестия и тем да заградишь нечестивые уста вольнодумства и да укротишь злой дух суеверия.

Но с ангелами Божиими не усомнятся предстать и духи злобы. Отважатся окрест престола Твоего пресмыкаться и ласкательство, и клевета, и пронырство со всем своим злым порождением, и дерзнуть подумать, что, якобы под видом раболепности, можно им возобладать Твоею прозорливостью.

Откроет безобразную главу свою мздоимство и лицеприятие, стремясь превратить весы правосудия. Появится бесстыдство и роскошь со всеми видами нечистоты, к нарушению святости супружеств и к пожертвованию всего единой плоти и крови, в праздности и суете¹¹.

При таковом злых полчищ окружении, обымут Тя истина и правда, и мудрость, и благочестие, и будут, охраняя державу Твою, вкупе с Тобой, желать и молить: да воскреснет в Тебе Бог и расточатся врази Твои!

Се, подвиг Твой, Державнейший Государь! Се, брань, требующая, да препояшеши меч Твой по бедре Твоей. О, герой! и наляцый, и успевай, и царствуй, и наставит Тя дивно десница Вышнего!

Дивно глаголем: ибо от всего того предохранить себя, всё то превозмочь, всё управить в мире и благоустройстве, – требует сил более, нежели человеческих. Посему, судя о Тебе, хотя превознесённом паче всех человек, но яко о человеке, и должны бы мы свои радости и восторги торжественные удержать в своих пределах.

Удержать! Но что же обозначает сие днесь над Тобой совершившееся действие? состоит ли оно в одной наружности? составляет ли только один простой обряд? Ах, нет! О Давиде, егда избран был он Богом в цари Израилю, и святым елеем помазан, слово Божие гласит: и ношашеся Дух Господень над Давидом от того дне и потом. Сие Духа Господня ношение в день сей осенило и освятило главу Твою. Не тщетны желания всея России, не тщетны моления всея России, не тщетны моления всея Церкви. Призирает Господь на молитву смиренных и не уничижит моления их.

Да и самое души Твоей расположение привлекает таковое призрение Господне. Ибо точно можем мы о Тебе, Государь, сказать то же, что сказано о помазаннике Давиде: и Давид красен и добр очами и благ взором Господеви. И наш любезнейший Давид красен лицом, добр очами и благ взором Господеви, – что само по себе не толико бы было важно, если бы оно не было точным знамением Твоей красоты душевные, доброты мыслей и благости сердечной.

И так, великодушнейший Государь, сим укрепись и ободрись! С таковой помощию небесной, с таковым дарованным Тебе духом владычним, подвиг Твой будет удобен, бдение Твоё будет сладостно, попечение Твоё будет успешно, бремя легко и ополчение Твоё будет победительно и торжественно.

Но, се, ещё подаёт Тебе Бог Своего о державе Твоей промышления печать видимую. Вложил Он в сердце Вашему Императорскому Величеству, да и любезнейшую свою супругу, Её Императорское Величество сотвориши участну своей части славы венчания и помазания. Сие сходственно с уставом Предвечного. Когда священный союз совокупил вас во едино, и когда уставлено Богом быти жене помощницею своему мужу, то и честь их должна быть нераздельна. Благоразумие же и добродетели Её Величества оправдят благую всех нас о ней надежду; конечно, оправдит она слово Господне, дабы быть верной Вашему Величеству в ношении общественного бремени помощницей.

Видя таковым образом отовсюду огражденна и укрепленна Тебя, Великий Государь, мы и радуемся, и торжествуем, и приветствуем, и благодарим Господа и вопием: Благословен Господь, яко посети и сотвори избавление людем Своим и вознесе рог Христа Своего.

Но прежде всех и паче всех да возрадуется душа Твоя, Благочестивейшая Государыня Императрица Мария Феодоровна, о благословенном плоде чрева Твоего! О, коль сладостен, коль питателен для нас есть плод Твой! Святая Твоя кровь течёт по жилам его, и всё, что в ней есть животворное и добротное, сообщено и ему. Давно Апостол провозгласил: Аще корень свят, то и ветви. Корень ветви оживляет, а ветви корень украшают. Не есть ли сие в сердце Твоём, Благочестивейшая Государыня, живоносный источник полные радости? Ежели какая была и есть в душе Твоей скорбь, не доволен источник сей усладить оную? ежели какие бурные тучи помрачали мысль Твою, сие, возсиявшее от Тебя, светило не довольно ли разогнать весь мрак сей? Итак, видя днесь, яко матерь Соломонова, Сына своего венчанна и превознесенна, возрадуйся и возвеселися и возблагодари Господа, столь милостиво Тя посетившего! А мы все вкупе, со всей Россией, последуя Тебе, яко ликоначальницы Мариами, ударяя в тимпаны и кимвалы наших сердец пред священнейшим лицом Боговенчанного Монарха нашего, взыграем и воспоём, и услышано будет до последних земли: С нами Бог, разумейте язы́цы и покоряйтеся, могущии покоряйтеся! Аще бо паки возможете, и паки побеждени будете, яко с нами Бог!¹²