Валаамские подвижники : Биографический очерк с критическим взглядом на реформаторов Лютера и Кальвина

Валаамский монастырь, с первых дней своего многовекового существования, не раз подвергался совершенному опустошению. Тогда погибли все его письменные памятники; и если бы не чудно сохранились, всемощной Божией рукой, в недрах гор Валаамских, нетленные святые телеса Валаамских первоначальников, Сергия и Германа, по ныне благоуханием многообразных чудес громко вещающих о высоком богоугождении святых чудотворцев; если бы не промыслительно уцелел в древнем синодике Новгородского Васильевского погоста многоимянный список блаженных преподобномученников Валаамских, безмолвно свидетельствующий о великой любви ко Христу пострадавших; и если бы святая церковь не вписала в свои священные летописи светлый сонм святых угодников Божиих, духовно воспитавшихся на горах Валаама и потом насадивших вертрограды монашеские в разных частях благословенного нашего отечества, – тогда все прошедшее великое, дивное и святое Валаама для нас навсегда было бы сокрыто под непроницаемой завесой судеб Господних. Только с периода возобновления монастыря, после векового его запустения, именно с конца прошедшего столетия, начинается для Валаама точная история, основанная на письменных документах и подкрепленная вполне достоверным преданием и свидетельством очевидцев. В этой-то второй половине «бытия» Валаама процветших «мужей славных и отцев наших» желаем мы «восхвалить» в предлагаемом теперь биографическом очерке. Эти «мужи и отцы» – следующие 1) игумен Назарий, 2) игумен Иннокентий, 3) игумен Варлаам, 4) благочинный иеромонах Дамаскин, 5) духовник иеросхимонах Евфимий, 6) духовник иеросхимонах Антоний, 7) иеросхимонах Никон, 8) иеросхимонах Виталий, 9) схимонах Николай, 10) схимонах Сергий, 11) схимонах Михаил, 12) схимонах Серафим, 13) схимонах Феоктист, 14) монах Герман, 15) монах Антоний, 16) монах Аврамий, 17) монах Афанасий, 18) монах Вениамин, 19) рясофорный монах Феодор Косенков. Господи благослови!

Отец игумен Назарий был сын причетника; родился он в 1735 году в селе. Аносов, Тамбовской губернии; мирское имя ему было Николай. С юных лет отличаясь благочестием, на семнадцатом году он оставил мир и вступил в Саровскую пустынь. Там, с именем Назарий, в 1760 г. пострижен в монашество и в 1776 г. посвящен в сан иеромонаха. Слава о нем, как об одном из великих светильников Сарова, разливаясь всюду, дошла и до преосвященного Гавриила, митрополита Новгородского. В то время святитель, желая восстановить на пустынном Валааме «селение святых и тем принести Спасителю мира Иисусу Христу благоугодную жертву», искал мужа, способного «утвердити иночествующих в спасительной жизни», чтобы определить его строителем в Валаамский монастырь: почему, узнав об о. Назарие, он и вызывал его тогда в С.-Петербург. Сначала настоятель пустыни и сам местный преосвященный Феофил, стараясь удержать у себя знаменитого отшельника, представили о нем высокопреосвященному митрополиту, как о человеке малоумном и неопытном в духовной жизни; когда митрополит, проникая тайну смирения Hазариева, ответил, что «у меня много своих умников, пришлите мне вашего глупца», тогда невольно отпустили о. Назария из Сарова, – и он был определен строителем на Валаам. Это было в 1782 году.

В печальном состоянии была в то время Валаамская обитель. Она состояла за штатом и не имела никаких положительных средств к своему содержанию; здания ее ветшали и разрушались; братство ее составляли все люди престарелые; некому было исправлять чреду священнослужения; некому было состоять в клире. Что же сделалось с ней, когда вступил о. Назарий на святые ее горы? В ней возник, по ныне существующий, внутренний каменный четыреугольник монастырских зданий, который составляют собор, две церкви, ризница, трапеза и кельи; монастырь, волей Благочестивой Императрицы Екатерины II, в 1786 году, включен в число штатных монастырей третьего класса и ее строитель возведен в сан игумена; от щедрот незабвенного Императора Павла I в 1797 г. пожалованы монастырю Кюменские рыбные ловли, по ныне составляющие главнейший источник ее содержания; число братства значительно умножилось: штат их Высочайшим указом в 1800 г, определен был в 30 человек. В таком быстром внешнем преспеянии Валаамского монастыря много помогал о. Назарию высокопреосвященный митрополит Гавриил, жертвовавший много своих денег на монастырские постройки и во всю свою жизнь особенно любивший старца. По воле этого святителя, в Валаамском монастыре введен был о. Назарием общежительный устав Саровской пустыни; на основании этого устава, под руководством опытного наставника, братия преспевали здесь во всех трех родах подвижничества: в общежитии, жизни скитской и отшельничестве. Тогда поднимались на горах Валаама знаменитые впоследствии ученики о. Назария: игумен Иннокентий, игумен Варлаам, духовннк иеросхимонах Евфимий, монах Герман и другие. Тогда с удивлением смотрели на Валаам приходившие афонцы и, по его внутреннему устройству, предпочитали его даже монастырям Афонской горы. Так, в несколько лет своего управления, о. Назарий упрочил внешнее и внутреннее благосостояние Валаамского монастыря, и тем стяжал себе право на вечную его признательность.

Воскресив древний Валаам, о. Назарий оказал незабвенную услугу Российской церкви в деле распространения православия в русских владениях в Америке. С благословения Св. Синода, по поручению митрополита Гавриила, он избрал из Валаамской братии десять человек для озарения светом евангельских диких обитателей тех владений. Между этими избранниками особенно просияли: многополезной, хотя и краткой по судьбам Божиим, деятельностью, потонувший начальник миссии архимандрит Иосаф, возведенный уже в сан архиерея; мученическим венцом – ревностный иеромонах Ювеналий, и сорокалетним подвигом самоотвержения апостольского, при дарах прозорливства и чудес, во благоухании святыни скончавшийся, монах Герман.

Воспитав сонм подвижников на Валааме, отец Назарий был сам подвижником во всю свою жизнь. Строгое исполнение иноческого устава было всегдашней его заботой; во всех добродетелях монашеских он подавал собой живой образец своим ученикам. Во всех трудах общежития, во всех работах монастырских он подвизался сам вместе с братией; от юности он сохранил девство и целомудрие; жизнь проводил до конца дней своих нестяжательную и постническую; едва только не рубище было его одеждой. Смиренный сам, он и всех, искавших у него наставления, прежде всего поучал смирению. Чтение священного писания и писаний отеческих составляло ежедневную пищу его души. Вся душа его была так проникнута мыслью о Божественных предметах, что единственным содержанием его бесед были истины веры и благочестия. О делах мирских он не знал как и говорить; но если беседовал о подвигах против страстей, о любви к добродетели, то беседа его была неиссякаемым источником сладости. Быв истинным светильником и духовным утешением для окружающих, о. Назарий особенно любил безмолвие. Еще при трудах настоятельских, он целые недели проводил в уединенной пустыне; когда же, в 1801 году, испросил увольнение на покой, то пустыня была постоянным его пребыванием как на Валааме, так в последствии, с 1804 г., и в Сарове, куда он удалился по своему желанию, чтобы окончить свое земное подвижническое течение там, где его начал. В пустыне он занимался молитвой и рукоделием; особенно часто упражнялся он в умной молитве. «Помолимся духом, помолимся и умом», писал он к одной инокине «Взойдите-ка в слова святаго апостола Павла: хощу реши лучше пять слов умом, нежели тысячу языком (1Кор.14:15,19). Изобразить не могу, сколько мы счастливы, что сии пять слов удостоились говорить; что за радость! Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного. Вообразите-ка: Господи, кого я называю? Создателя, Творца всего, Кого все небесные силы трепещут. Иисусе Христе, Сыне Божий! Ты ради меня кровь свою излиял, спас меня, сошел на землю.... Ум и сердце собрать во едино, глаза закрыть, мысленные очи возвести ко Господу. О сладчайший и дражайший Господи Иисусе Христе Сыне Божий». В этих кратких и простых словах заключена какая сильная, красноречивая, из священных тайников делания умного происходящая проповедь о сладости умной молитвы!

Сияя многообразными добродетелями, о. Назарий стяжал к себе великое уважение от всех знавших его. Благодетель его, высокопреосвященный митрополит Гавриил выразил особенное внимание к его духовной опытности, когда трудившимся в переводе: великой подвижнической книги «Добротолюбия» предписал советываться во всем с духовными старцами, между которыми, как на первого, указал им на о. Назария. «Они», сказал тогда, преосвященный ученым переводчикам, «хотя и не энают, как вы, греческого языка, но из опыта лучше вас понимают духовные истины, а потому и правильнее могуг изъяснить наставления, содержащиеся в этой книге».

Подвизаясь со дней юности подвигом благочестия, о. Назарий получил от Господа дар прозорливости¹. Без испытания узнавал он человеческие мысли, характер и склонности, и каждого приходящего побуждал к исправлению недостатков, какие прозорливо в нем усматривал. В дремучих лесах Саровских, когда он жил там в пустыне по возвращении с Валаама, не раз в зимнее время случалось ему встречаться с медведями, но они никогда не нападали на него².

Бывший келейник преосвященного Гавриила, впоследствии архимандрит Спасо-Евфимиева Суздальского монастыря, о. Мелхиседек, и ближайший ученик о. Назария, иеромонах Иларион, впоследствии знаменитый духовник Саровский, из жизни старца разсказывают два следующих особенных случая³.

В царствование Бдагочестивейшей Государыни Императрицы Екатерины II, близ Петербурга произошло морское сражение с шведами; все жители столицы пришли в большой страх; митрополит Гавриил заключился в своих кельях. В это время является к нему игумен Назарий и требует, чтобы о нем доложили владыке. Келейник отвечает, что владыко никого не принимает к себе. «Меня не нужно ему принимать», возражает старец, «я просто подойду к нему, и хотя ему, может быть, и не до меня, да мне теперь есть дело до него». Допущенный наконец к митрополиту, о. Назарий утешает святителя надеждой победы и безопасности и, в подтверждение своих слов, к стороне моря показывает ему на светлых облаках восходящие на небо души воинов, положивших живот свой за церковь, царицу и отечество. Успокоенный митрополит немедленно, лично или письмом, обращается с утешительными словами к Императрице. Когда слово о. Назария событием оправдалось, Государыня милостиво приняла вместе с владыкой и прозорливого старца.

В царствование Благочестивейшего Государя Императора Александра I один сановник К. подпал царской немилости. Супруга сановника просит о. Назария помолиться, чтобы дело мужа ее получило благоприятный исход. «Очень хорошо», отвечает старец, «только надо попросить об этом приближенных Царя». Да мы уже всех просили, да только мало надежды, – отвечает г-жа К. «Да вы не тех. просили», возражает о Назарий, «дай-ка мне несколько денег. Я попрошу, кого знаю». – Ему дают несколько золотых монет. – «Нет, эти мне не годятся; нет-ли медных, или маленьких серебряных?»

Взяв мелких денег, о. Назарий целый день раздавал их нищим и к вечеру возвращается в дом сановника со словами: «Ну, слава Богу, обещали все приближенные Царские за вас». – Вслед за тем приходит нзвестие о благополучном окончании дела. Обрадованные сановник и его супруга желают знать, кто именно из приближенных Царских помог им, – и к изумлению слышат от старца, что это нищие, приближенные Небесного Царя. Глубоко тронутые благочестием о. Назария, они навсегда сохранили к нему благоговейную любовь.

Исполненный дней, о. Назарий преставился на вечный покой в Саровской пустыне, 23 февраля 1809 года, 74 лет от рождения. Тело его погребено у алтаря теплой церкви; признательное чувство благоговения над телом блаженного старца воздвигло памятник и начертало следующую надпись:

Назарий прахом здесь, душою в небесах,

И будет незабвен в чувствительных сердцах,

В которых он вместил священны те таланты,

Пред коими ничто мирские адаманты.

Покойся, Отче, здесь, без скорби и рыданья,

Доколь наступит день комуждо воздаянья.

Отец игумен Иннокентий родился в Олонецкой губернии, в Туксинском приходе, от честных и зажиточных поселян, по прозванию Моруевых. В отроческом возрасте он возжелал иноческого жития, и 12 лет от рождения вступил в Валаамский монастырь, при о. игумене Ефреме. В то время монастырь только еще едва подымался из развалин, после векового своего запустения; братство было небольшое; среди его, отрок Моруев отличался примерной жизнью; с ревностью исполнял он возлагаемые на него послушания, усердно посещал храм Божий; творил молитву Иисусову; в келии исполнял келейное правило, и не смотря на свои юные лета, во всем показывал из себя мужа совершенна. В 1772 г. Моруев пострижен был в монашество о. игуменом Ефремом. Скоро добродетели его и способности по хозяйственной части сделались известны Александроневской лавре, и тамошнее начальство вызвало его на должность ключника лавры. Живя в лавре, о. Иннокентий скучал по Валааму. «Выйду, бывало, из монастыря», – говаривал он впоследствии, – «и долго, долго с тоской смотрю в ту сторону, где находится мой дорогой Валаам». – В 1782 году высокопреосвященным Гавриилом, митрополитом Новгородским, для восстановления Валаамского монастыря, из Саровской пустыни был вызван иеромонах Назарий. Отправляя о. Hазария строителем на Валаам, святитель назначил ему в помощника и казначея отца Иннокентия, посвятив последнего тогда же в иеродьякона и иеромонаха. С великим усердием, с живейшей ревностью содействовал о. Иннокентий великому старцу в святом и незабвенном его труде, в восстановлении Валаамской обители. Начата была постройка каменного монастыря, средства были скудны; братия сами ломали мрамор и обжигали его в известку, сами на плечах своих носили на здание кирпич и исполняли все труднейшие работы по воссозданию обители; душой и примером во всех этих трудах был о. Иннокентий. Кроме трудов по построению монастыря, о. Иннокентий занимался рыбной ловлей; целую ночь трудясь на ловле, когда, по окончании работы, ловцы разводили огонь и варили для себя уху и потом ложились отдыхать, о. Иннокентий отправлялся в церковь к утрени. Вообще, при всех трудах, он неупустительно бывал на всех церковных службах. Часто ездил он также в Ладогу и другие места за разными закупками; не раз в этих поездках находился в опасности потопления; не раз спасал его от погибели преподобный Адриан Ондрусовский и однажды в видении повелел ему возобновить Ондрусовскую пустынь. О. Иннокентий дал обет⁴. Передав видение о. Назарию, о. Иннокентий просил благословения на исполнение обета; старец советовал ему потерпеть. «Кончим сперва построение Валаамской обители», сказал он, – «а потом Божиим благоволением ты исполнишь свой обет в свое время».

В 1801 г. свершив свое великое служение Валаамскому монастырю, о. Нязарий остался здесь на покое; на место его, вследствие общего согласия братства, в сане Валаамского игумена преосвященный Амвросий, митрополит Новгородский, возвел о. Иннокентия. Вступив в должность настоятеля, о. Иннокентий продолжал по прежнему свою подвижническую жизнь, подавал пример собой всему братству и твердо соблюдал правила общежития. Сохраняя таким образом ненарушимо прекрасное внутреннее устройство, вдохнутое монастырю блаженным старцем Назарием, о. Иннокентий неутомимо заботился и об улучшении внешнего быта умножавшегося братства. Его старанием возник почти весь нынешний внешний четырехугольник монастырских зданий, в составе которого входят две церкви, святые врата, братская больница; устроены два монастырских подворья: деревянное в Сердоболе и каменное с церковью в С.-Петербурге; сооружена серебрянная рака на месте, где под спудом почивают св. мощи Валаамских чудотворцев, и червонным золотом вызолочен иконостас главного собора во имя Преображения Господня. В его дни обитель была утешена трех-дневным в ней пребыванием благочестивейшего Государя Императора Александра I, который, в ознаменование своего благоволения к Валааму, в 1819 г. определил внести дни памяти и перенесения святых мощей Валаамских святых угодников во все печатные месяцесловы; в том же году увеличил в монастыре штат больничных монахов прибавкой 15 вакансий; в 1820 г. повелел от казны купить для моностырского подворья каменный дом в С.-Петербурге и в нем устроить церковь, и в том, же году пожаловал монастырю богатую золотую ризницу, – и наконец в 1822 г. возвел монастырь в первый класс, настоятелям его пожаловав бриллиантовый наперсный крест, для преемственного ношения, как бы взамен непринятой о. Иннокентием, по глубине смирения, архимандрии. Так радостно увенчались многообразные труды, понесенные о. Иннокентием в течение многих десятков лет для блага Валаамской обители, в качестве монастырского брата, казначея и игумена; так светло вписалось его имя на скрижалях Валаама рядом с великим именем незабвенного игумена Назария в вечную его память и хвалу!

В 1823 году о. Иннокентий, по старости, вследствие прошения, был уволен на покой с полным окладом настоятельского жалованья; на покое жил он в небольшой кельи, как простой монах, посвятив свои последние дни на завершение своего священого обета, данного преподобному Адриану Ондрусовскому, о возобновлении Ондрусовской пустыни. Обет свой старец исполнил во всей точности. Ондрусовская пустыня и приписанная к ней пустыня Сяндемская единственно его старанием восстановлены; Ондрусовская пустыня возведена в число заштатных монастырей; Сяндемской пустыне определен ежегодный оклад на содержание; в Ондрусовой пустыне воздвигнуты каменные кельи и храм; в Сяндемской – кельи и храм деревянные. Пустыни эти управляются теперь каждая отдельным строителем и имеют значительное братство.

В сентябре месяце 1828 года о. Иннокентий, быв в Петрозаводске, по делам Ондрусовской Сяндемской пустынь, тяжко заболел; во время болезни посещал его преосвященный Игнатий, епископ Олонецкий, и старец убедительно просил владыку доставить, в случае смерти, его тело на Валаам. 22-го сентября 1828 г., приобщившись св. Христовых Тайн, тихо предал свою душу в руки Господа о. Иннокентий, 85 лет от рождения. Уважая редкие добродетели усопшего, преосвященный Олонецкий исполнил последнее его желание. Многотрудное тело о. Иннокентия с подобающей честью доставлено на Валаам и здесь предано земле на монастырском кладбище.

Отец игумен Варлаам был родом из московских купцов; почувствовав влечение к монашеской жизни, еще в молодых годах оставил он богатых родителей и с ними вся красная мира и удалился на Валаам, которым управлял тогда опытный в духовной жизни о. игумен Назарий. Постепенно проходил о. Варлаам здесь монастырские послушания. Воспоминая впоследствии об их пользе, он часто говаривал: «В бытность мою в поварне молитва кипела во мне, како пища в котле». В 1798 г. о. Варлаам пострижен о. игуменом Назарием в монашество; в 1801 г. посвящен в иеродиакона и в 1805 г. в иеромонаха. С первых дней поступления своего в монастырь, о. Варлаам постоянно стремился к пустынной, уединенной, безмолвной жизни. Сначала он по временам подвизался в пустыне и приходил в монастырь для исправления чреды священнослужения; впоследствии недалеко от скита Всех Святых построена была для него пустынная келья, которую он оставлял только для совершения Божественной службы в скиту. В пустыне он преимущественно занимался молитвой и чтением священного писания и писаний отеческих; иногда писал по уставу; пища его была самая простая, грубая; одно кушанье варил он на целую неделю и более: – «Что это, батюшка, оставляете вы кушанье в котле, оно у вас покрылось ржавчиной», – сказал ему однажды нынешний настоятель, о. Дамаскин, быший в то время начальником скита. «Ничего, – ответил ему о. Варлаам, – это не вредно; котел ведь чугунный; вот в медном, так опасно».

В 1830 г. по смерти о. игумена Ионафана, братия общим голосом избрали себе в игумена о. Варлаама. Убежденный общими просьбами, едва согласился пустынно-любивый, престарелый о. Варлаам поднять на свои дряхлые плечи тяжкое иго начальства. Три года он только понес его, и в одну из своих поездок в Петербург испросил увольнение от настоятельской должности. Оставленный здесь на покой, он снова водворился в своей любезной пустыньке близ скита.

В 1839 году обстоятельства понудили о. Варлаама оставить навсегда родную ему, дорогую обитель, и последние годы своей жизни он провел в скиту Оптиной пустыни. Там о. Варлаам продолжал свою прежнюю подвижническую жизнь. Все имение, привезенное им с Валаама, составляли нагольный тулуп и жесткая подушка. В Оптиной пустыне он жил в пустыньке на пасеке; кельи никогда не замыкал; без сна проводил летние ночи в уединенной молитве и только в крайнем утомлении принимал, краткий отдых, сидя на небольшой скамье. От обильных слез, веки глаз старца опухли и ресницы выпали. До конца дней своих он не мог забыть многолюбимого Валаама.

В 1849 г., готовясь на соборное служение в день праздника Рождества Христова, о. Варлаам во время утрени заболел; его отвезли в скит; там, особоровавшись и причастившись св. Христовых Тайн, на другой день он мирно почил от своих великих трудов таким сном, смерти, на 83 году от рождения.

Иеромонах Дамаскин происходит из дворовых людей князя Куракина; отец его был управляющим имением князя. Поступил он в Валаамский монастырь при о. игумене Назарие 1789 г. пострижен здесь в монашество; в том же году посвящен в иеродиакона и в 1793 г. в иеромонаха. В 1800 г. определен строителем в Коневский монастырь и, по желанию, снова возвращен на Валаам. С 1806 г. до самой кончины исправлял должность благочинного над монастырями Валаамским, Коневским и Введенско-Островским и Ондрусовской пустыней; кроме того проходил должности ризничего и письмоводителя. Одно исчисление должностей, лежавших на о. Дамаскине, показывает его неутомимую деятельность: – и в самом деле он не знал праздности, этого корня всех пороков; уже в глубокой старости, целый день трудился он то по письменной части, то занимаясь шитьем пелен из маленьких шелковых лоскуточков, не пропуская при том ни одной церковной службы. Он был первым помощником настоятеля по всем частям, и его ревностному усердию много обязана была святая обитель своим внутренним спокойствием. В долговременной тяжкой болезни он не изнемогал духом; сердце его было постоянно исполнено глубокого благодарения за все пред Господом; причастившись св. Христовых Тайн, мирно преставился о. Дамаскин к невозмущаемому покою 23 мая 1825 года, 70 лет от рождения.

Иеросхимонах Евфимий, из дворян, поступил в Валаамский монастырь при о. игумене Назарие и им пострижен в монашество в 1800 году; проходил здесь разные послушания; был келиархом, книгохранителем; посвящен в иеродиакона в 1802 г, и в иеромонаха в 1805 году; о. Евфимий исполнял обязанности братского духовника и старца; отличался глубоким смирением; земным поклонением приветствовал он мирских людей и каждого, даже новоначального брата. Слезы всегда орошали лице его. Его самоукорение и самоуничижение не имели границ; руководимый ими, о. Евфимий считал себя недостойным не только совершать Божественные тайны, но даже и приобщаться этой великой святыне в алтаре: с 1814 года до кончины он причащался, как простой монах, обще со всей братией и никого не благословлял по иеромонашески. В этом утвержден он был духовным советом приснопамятных старцев Феодора и Леонида, – и за тем никакие угрозы, никакие увещания не могли побудить его исполнять обязанности священного сана. Он жил на безмолвии в пустыне и принимал только искавших от него наставления. Последнее время он одержим был продолжительной болезней; в 1827 году принял схиму; неоднократно пред кончиной исповедался и приобщался Св. Христовых Тайн и 1 октября 1829 года, 60 лет от рождения, в мире скончал многотрудный свой подвиг.

Высокая жизнь о. Евфимия поражала внимательных учеников его. Один из них, знаменитый впоследствии монах Николо-Бабаевского монастыря, о. Иларион, по обстоятельствам отправляясь с Валаама, припав к ногам старца при прощании наедине, просил у него исполнить его последнюю просьбу. – «Что хочешь ты?» – спросил его о. Евфимий. – «Батюшка», – сказал ученик; – «ты скоро жизнь свою кончишь, молю тебя, если обрящешь благодать у Господа, явися мне очевидно». – Старец задумался и, несколько помолчав, ответил: «Это выше мер моих». – Любящий, ревностный ученик продолжал умолять старца. – «Мне известна вся твоя жизнь, батюшка», – говорил он, – «и если твое спасение будет сокровенно н неизвестно, то нам как можно и надеяться спастися? Если же ты обрящешь благодать у Бога, то тебе будет это возможно?» – Старец отвечал: «Буди воля Господня!» – и они расстались. В день преставления о. Евфимия, о. Иларион в глубокой скорби, от многообразных искушений, сидел в часовне Николо-Бабаевского монастыря на реке Волге, во время вечерни, в день Покрова Божией Матери, двери часовни сами отворились и ему очевидно явился о. Евфимий, посмотрел на него и горько заплакал, как бы выражая тем и за гробом свое искреннее сочувствие к тяжкой участи своего ученика. Почти тридцать лет хранил в тайне о. Иларион утешительное явление ему о. Евфимия и только за месяц до своей блаженной кончины открыл ее в последнем своем письме от 19 декабря 1858 г. нынешнему настоятелю, заключив свое письмо следующими словами: «да и нам много надо просить святых молитв о. Евфимия: он живой образец духовной жизни нашей».⁵

Иеросхимонах Антоний, из мещан, г. Феодосии, Таврической губернии; в мире назывался Антоний Брелихов; первоначально поступил в Валаамский монастырь 1818 г.; с именем Амфилохий пострижен в монашество игуменом Ионафаном в 1824 году; проходил разные послушания; был столовщиком, переплетчиком, келиархом и библиотекарем; но большую часть жизни провел в пустыне. Уроженец юга, о. Антоний часто весьма изнемогал от вредного влияния северного климата на его здоровье, и болезнь принуждала его оставлять по временам пустыню; но любя уединение, ревнуя по Бозе, старец, несколько собравшись с силами, снова спешил в свою пустынную келью. В конце 1839 г. он был посвящен в иеродиакона и того же года через четыре дня в иеромонаха и с 1840 г. исправлял должность братского духовника и старца.

В 1849 г. о. Антоний был поражен параличным ударом: у него отнялась вся левая сторона, и в таком положении пробыл он до самой кончины; во время болезни, с именем Антоний, принял схиму. Тяжкую свою болезнь о. Антоний переносил с величайшим терпением и совершеннейшей преданностью воле Божией; никогда не выражал он ни малейшей жалобы, ни слова ропота на прислуживавшего ему келейника, хотя тот часто крайне оскорблял его и своей бранью, и своим небрежением. Жизнь старца протекала в молитве и богомыслии: келейник читал для него утром и вечером молитвы, и в течение дня жития святых и писания отеческие, иногда же певал для него догматики и другие молитвы, и старец едва слышно вторил ему. Каждую неделю о. Антоний причащался Св. Христовых Тайн; во все время болезни был в совершенной памяти и сохранил во всей силе чистоту монашеского рассуждения.

В большом скиту, где жил старец, строили новую церковь: тогда входили иногда внутрь скита и женщины. В то время, однажды, в отсутствие келейника, в келью больного вошла одна женщина, бывшая его духовная дочь. Долго смотрела она на страдальца и плакала, потом, выходя из кельи, что-то положила за икону. – «О. Петр». – сказал старец пришедшему келейнику, – «была здесь одна женщина и что-то положила за икону: посмотри» – Оказались деньги. – «Экая она, за чем их положила? отнеси их, куда следует», продолжал о. Антоний. – «Да что же, батюшка», – возразил келейник, – «ты немощный; оставим деньги у себя и будем покупать просфоры», – «Что ты говоришь, о. Петр», – помолчав, ответил старец; – «да, достоин-ли я окаянный и обыкновенной-то, всегдашней пищи, а ты еще мне предлагаешь вовсе излишнее утешение. Есть, возлюбленный, и немощнее нас с тобой, да терпят же Бога ради. Отнеси, отнеси их немедленно». – И келейник исполнил желание старца.

Посетил болящего о. игумен; в это время пришел к нему и монах Палладий. – «Слава Богу, что и вы здесь, батюшка», сказал о. игумену вошедший о. Палладий, – «я желаю побывать на родине, благословите меня!» – «Спроси у старца», отвечает настоятель монаху, – «что он тебе скажет?» и, обращаясь к старцу, продолжает: – «скажи ему, батюшка, есть ли воля Божия побывать ему у своих?» – Долго отказывался больной, говоря: «не мое это дело, а настоятеля», и наконец, убежденный о. игуменом, сказал: «как мертвец из гроба не выходит, так и монах из монастыря».

– «Помолися обо мне, батюшка, просил старца один брат, – «чтобы Господь дал мне здоровье, очень болею и часто поэтому скорблю». – «Видишь, я и сам болен», – отвечал о. Антоний брату, – «но не молюсь, чтобы Бог дал мне здоровье; а прошу только, чтобы во всем была святая воля всеблагого Бога нашего!»

Напутствованный в горнии обители святыми таинствами, постепенно угасая, мирно скончался о. Антоний 19 июля 1862 года, 78 лет от рождения.

В тихой, внутренней жизни старца Антония, чуждого всяких, как политических, так и моностырских новостей, примечательно следующее событие. Жена генерал-лейтенанта Димитрия Ивановича Чекмарева, Екатерина Глебовна, случайно от одного из братий Валаамского монастыря, бывшего по своему делу в Выборге, узнала об о. Антоние. Краткие черты из его жизни, переданные братом, много сказали чувствительному сердцу Чекмаревой. Чрез несколько времени в письме она убедительно просила узнать от старца: скоро-ли кончится бывшая тогда с Россией англо-французская война, и кто в этой войне останется победителем? Этот вопрос, с благословения настоятеля, впотьмах, измененным голосом келиарх монах Ириней предложил о. Антонию. Старец спокойно отвечал: «Наш государь скоро всех победит и скоро мир будет». – Это было в январе месяце 1856 года. И действительно, через два месяца, после предсказания, упорная кровопролитная борьба, возмущавшая Европу, прекратилась, и русский император оказался великодушным победителем… Святая и первая цель войны в Бозе почившего Николая I, а с ним и всей России, была достигнута: будущая участь и права всех христиан на Востоке обеспечены. Султан торжественно признал их…⁶

Иеросхимонах Никон из мещан г. Арзамаса; в монашество пострижен 1783 года о. Назарием; 1785 г. посвящен в иеродиакона через четыре дня в иеромонаха; принял схиму в 1805 году. В сане иеромонаха, о. Никон 16 лет трудился в печении пресфор и исправлял при том чреду священнослужения. Много лет подвизался он в пещере, которую сам изрыл в монастырской горе с повреждением своего здоровья. Мрачная и сырая пещера была жилищем ужей, и их общество не тревожило смиренного старца. С удивлением похвалял жизнь пещерника преосвященный митрополит Михаил, посетив старца в его вертепе. 6 Марта 1822 года почил подвижник от трудов своих, 80 лет от рождения.

Иеромонах Виталий, из крестьян; в мире назывался Василий Кондратьев; поступил в Валаамский монастырь мальчиком; здесь научился по-русски читать и писать; пострижен в монашество о. игуменом Дамаскиным в 1854 г., а в 1855 г. посвящен в иеродиакона – 24 марта и в иеромонаха – 22 августа; до посвящения проходил, разные послушания с полным отсечением своей воли; около девяти лет прожил в скиту всех Святых, трудясь там в одно и тоже время в исправлении обязанностей и повара, и огородника, и келейника игуменского, и чтеца, и головщика на клиросе. Сделавшись священнослужителем, с большим усердием исправлял чреду священнослужения, со всей готовностью служил и за других в случае надобности; к служению всякий раз приготовлялся с великим благоговением и страхом. Долго был болен лихорадкой; накануне смерти исповедался и причастился Св. Христовых Таин; по причащении, по его желанию, в присутствии о. игумена Дамаскина, стали читать канон на исход души. По произнесении священнослужителем обычного начала: «Благословен Бог наш», готовившийся к исходу, о. Виталий, не владевший уже ни руками, ни ногами, сам читал трисвятое, Отче наш, Помилуй мя Боже, и громко и отчетливо пропел пять ирмосов канона: «Яко по суху пешешествовав Израиль по бездне стопами». Кончилась отходная; больной просил наедине поговорить с о. игуменом; братия вышли; затем через несколько минут все опять собрались в его келью, и о. Виталий объявил, что в эту ночь он видел всех архангелов и ангелов, всех святых мучеников Валаамских и прочих святых, и что ему открыто, что завтра около 9 часов вечера он скончается. На другой день в скиту совершалось настоятелем соборное всенощное бдение по случаю храмового праздника всех Святых, – и во время этого бдения, около 9 часов вечера, о. Виталий отошел ко Господу⁷. Скончался он 9 июня 1856 г. 32 лет от рождения.

Схимонах Николай; из мещан; первоначально был келейником у о. игумена Назария. Научившись от него высокой жизни, о. Николай много лет подвизался сам в тесной пустыне, имевшей пространства всего не более квадратной сажени. В этом уединении удостоили старца посещением император Александр Благословенный и преосвященный митрополит Михаил. Жизнь о. Николая протекла в трудах и непрестанной молитве; исповедавшись и причастившись Св. Христовых Таин, – скончался он 6 января 1824 года, 72 лет от рождения. Недалеко от места его подвигов под сенью креста почивает его многотрудное тело.

Схимонах Сергий; из крестьян; в монашество пострижен 1811 года; в схиму – келейно в 1826 г. О. Сергий поступил в Валаамский монастырь при о. игумене Назарие и около 60 лет безвыходно подвизался на Валааме. Много лет провел он в пустыне в трудах, посте и молитве; три года потом жил в скиту всех Святых; тихая кончина его со всеми христианскими напутствиями последовала в монастыре 10 июня 1860 года. 80 летний старец за день до своего отшествия находился в храме Божием при всех церковных службах.

Схимонах Михаил; из духовного звания; с юных лет стремясь к монастырской жизни, он молодой поступил первоначально в Соловецкий монастырь; там с именем Мелхиседека пострижен в монашество 1802 г.; в 1820 г. поступил в Валаамскую обитель в число братства и здесь с именем Михаила принял святую схиму. О. Михаил любил особенно уединенную жизнь; много лет жил в пустыне; жизнь проводил жестокую; носил на себе ветхое рубище; пищу употреблял суровую; скудные его припасы загнивали и покрывались плесенью; употребляя их в пищу, старец говаривал: «ничего, что попортились; все равно исполняют телесную нужду». Изнемогши силами, о. Михаил перешел в монастырскую больницу; келью занял самую малую; никогда не давал ее мыть и сам не обмывал никогда своего тела; в келии духота была нестерпимая. Не смотря на крайнюю слабость своего здоровья, о. Михаил с великим вниманием выстаивал все церковные службы. Много лет весьма страдая ломотой во всем теле, он ничем не пользовался. За несколько дней до кончины, пришел к нему келиарх, монах Ириней; узнав, что нездоров о. игумен, о. Михаил говорит келиарху: «Потрудись отнести о. игумену лекарство, – прекрасное; мне прислали его из Петербурга; сразу, говорят, от него, легче бывает» – «Да что-же ты сам не пользуешься им?» возразил ему о. Ириней. «Нет», отвечал, старец, «что мне грешному пользоваться; лучше потерплю Бога ради». – И келиарх отнес лекарство к о. игумену. До последней минуты о. Михаил был в памяти, со всеми говорил, прощался и весьма тихо почил сном смерти на 81 году от рождения, 29 мая 1854 года. Отдавая последний долг усопшему, в начале отпевания, настоятель о. игумен Дамаскин с удивлением ощутил от гроба неизъяснимое благоухание. «Что это такое необыкновенное благоухание?» спросил он тогда протодиакона. «Я ничего не слышу, батюшка» – отвечал настоятелю протодиакон. Когда опускали гроб в могилу, то же благоухание разлилось в воздухе, – и его ощутили тогда с о. игуменом и некоторые из братий⁸. Надпись на плите, покрывающей могилу о. Михаила, изсечена за год до его кончины; он сам сказал все ее содержание благотворителю монастыря, с.-петербургскому купцу В. М. Никитину, усердствовавшему соорудить ему памятник. На плите написано: «Схимонах Михаил почил мая 1854 года».

Схимонах Серафим; из крестьян; в монашество пострижен 1835 г. и наречен Серапионом; в схиму – 1835 года. Родители о. Серафима были самые богатые крестьяне во всем селе; четыре лавки у них было в городе. По любви к Богу, о. Серафим оставил жену и вся красная мира; с первых дней поступления своего в монастырь жил в большом воздержании; чаю не пил; тела своего никогда не обмывал; в трудах и непрестанной молитве проводил дни свои. В храме Божием бывал на всех церковных службах. Отсечение воли и желаний было в нем полное. Уже в старости и болезни, не возьмет, бывало, он без особого благословения даже просфоры. Случающиеся неизбежные скорби переносил, в молчании; оправдывать себя не любил, да и другим говаривал всегда: «Нет, возлюбленный, оставь; Бог видит все, – и Сам, аще изволит, изведет на свет правду твою; поверь, что если скажешь в оправдание себя правду – это будет слово серебряное, а претерпишь Бога ради в молчании обиду, – это будет слово золотое!» В последнее время старец очень болел; от плеч и до пояса со спины его сошла вся кожа; страшная язва приводила в содрогание посторонних; но он не только не хотел лечить ее, но и нестерпимой своей боли не обнаруживал даже болезненным вздохом. Два раза, против его воли, накладывали живительный пластырь на язву и оба раза старец, оставшись наедине, своими руками сдирал его весь, – и тем убедил прекратить пользование. В глухую ночь, на соломенном своем ложе, с великим трудом, в тяжкой болезни, вставал о. Серафим для молитвы на колени; медленно, с глубоким вниманием, ограждал себя крестным знамением и полагал поклон, произнося молитву; после нескольких поклонов в изнеможении падал он на свое ложе и снова, с усилием, восставая на молитву, опять, после нескольких поклонов, повергался на свой одр, – в таких трудах проходила ночь больного старца. В последние дни своей жизни он особоровался и несколько раз приобщался Св. Христовых Таин. Дня за два до его кончины, келиарх иеродиакон Иона, по своей должности, пришел посетить его. Глаза старца были закрыты; лицо его сияло необычайной радостью; грудь высоко подымалась, из слов его можно было заключить, что он видит святых угодников Божиих. Сказав: «Владыко грядет, грядет Владыко!» старец крестился, в величайшем восторге простирал руки и с живейшим чувством благоговения и любви взывал: «Господи мой! Сладчайший Иисусе Христе! Боже мой!»... С трепетом смотрел келиарх на сиявшее дивной радостью лицо старца и с ужасом внимал словам его. Старец умолк, тихая радость почивала на лице его; тогда о. Иона решился подойти к нему. Спросив старца о здоровье и получив от него ответ: «Я здоров, очень здоров; мне легко, весьма легко», келиарх продолжал: «Батюшка, про кого ты говорил, недавно, что грядет; кто это грядет?» – «Как кто? – Господь наш Иисус Христос; про Него я говорил, что он грядет», радостно и спокойно ответствовал о. Серафим. За несколько часов до кончины, когда старец был очень труден, казначей иеромонах Ионафан пришел проститься с ним. О. Серафим был как бы в забытьи. Казначей наклонился к нему; старец что-то говорил шопотом. Более громки и внятны были казначею слова старца: «Распныйся за мя помилуй мя! Сладчайший Господи, помилуй!»... Так страдания Господа Иисуса были в живейшей памяти у о. Серафима: ими одушевлялся он в своем подвиге; ими крепко было его упование на милость Божию. 2 февраля 1860 года тихо предал дух свой Господу о. Серафим на 83 году от рождения. При опрятании тела его, не было уже того неприятного и тяжелого запаха, который был постоянно в кельи старца и особенно слышан был от него самого по причине неомовения; вместо того запаха опрятывавшие тело, келиарх и послушник Макарий, с удивлением обоняли благоухание; не было уже и страшной до того язвы на теле старца: ее благолепно покрыла тонкая кожица⁹.

Схимонах Феоктист; отставной квартирмейстер морской артиллерии, с именен Феофана; он пострижен в монашество 1835 г. и облечен в схиму 1853 г.; проходил разные послушания; трудился на погребу, проживал при С.-Петербургской монастырской часовне; особенно долго был пономарем в храме Преподобных; в церкви бывал при всех службах; со времени поступления в монастырь не омывал своего тела, жил в большом воздержании; отличался тихостью характера, добродушием и простотой; терпение его было достойно удивления; ноги его были постоянно в болыших язвах и распухши; но он не только никогда не лечил их, но и неговорил ни слова о своей болезни; при том во время службы не садился безвременно; на кафизмах стоял. По принятии схимы, подвизался около восьми лет в скиту всех Святых и около трех лет в пустыне на Предтеченском острове. Жизнь его протекла в молитве, трудах и памяти страданий Господа Иисуса. «Ах, батюшка», – смотря на Распятого Спасителя, сказал однажды о. Феоктист казначею иеромонаху Ионафану, – я думаю, как больно было Господу, когда пригвоздили Его ко кресту. Ведь гвозди были большие и прошли на сквозь! Маленькая царапина беспокоит нашу немощь, а у Спасителя-то, ах! какая была ужасная боль!» Последние две недели своей жизни о. Феоктист провел в монастырской больнице, куда взят был о. Игуменом из пустыни по крайней слабости здоровья. Здесь один раз, в отсутствие келейника, желая встать на ноги, он упал и расшиб себе руку: ему предложили полечить ее. «Нет», отвечал старец, «что ее лечить; есть и без нее ран-то довольно». Водя всем телом до такой степени, что, как выражался он сам, на вопрос келейника о здоровье, другому легче съездить в Москву, чем ему поворотить ногу, старец однакож постоянно сохранял исполненное благодарения к Господу мирное расположение духа. Не имея сил поворотиться, он был доволен всяким положением, в какое только приводила его услужливость келейника. Эта крайняя нетребовательность старца удивляла келейника. «Батюшка», говорил он, «что это ты всем доволен, что тебе ни сделаешь, все тебе хорошо?! – «Эх, возлюбленный, захотел ты угодить на больного», отвечал с улыбкой старец. Накануне кончины о. Феоктист особоровался, исповедался и приобщился Св. Христовых Таин. Часа за полтора до кончины он попросил келейника посадить его и спустить ноги с постели. И так сидя, шепча молитву, несколько раз оградив себя крестным знамением и опустив руки на колени, старец почил тихим сном смерти; так обык он во дни своего подвижничества предаваться временному ночному отдохновению; так благоволил ему Господь и заснуть на вечно. Скончался о. Феоктист 19 июня 1863 года на 77 году от рождения.

Монах Герман происходил из купцов города Серпухова, Московской губернии. С самых юных лет возъимел он великую ревность к благочестию и 16 лет от рождения пошел в монахи. Сначала поступил он в Троицко-Сергиеву пустынь С.-Петербургской епархии. Будущий великий проповедник веры и благочестия, с первых шагов своих по пути подвижническому, отличался верой и благочестием. В Сергиевой пустыне он заболел: у него на горле образовался нарыв; опухоль быстро возрастала и обезобразила все лицо; боль была ужасная; весьма трудно было глотать; запах был нестерпимый. В таком опасном положении, ожидая смерти, молодой подвижник не обратился к земному врачу; но с горячей молитвой и со слезами припал он пред образом Царицы Небесной, прося у Нее исцеления; молился всю ночь, потом мокрым полотенцем отер лик Пречистой Владычицы и этим полотенцем обвязал свою опухоль; продолжая молиться, в изнеможении заснул на полу, и видел во сне, что его исцелила Пресвятая Дева. На утро просыпается, встает и к великой радости находит себя совершенно здоровым: к изумлению врачей, не прорвавши нарыва, опухол разошлась, оставив по себе только малый значек, как бы в воспоминание чуда.

Пять или шесть лет проживал о. Герман в Сергиевой пустыне и потом перешел в Валаамский монастырь. Всей душой полюбил он величественную, пустынную Валаамскую обитель; полюбил, незабвенного настоятеля ее, великого старца Назария, и всю братию. «Ваших отеческих мне убогому благодеяний», писал он впоследствии отцу Назарию из Америки, «не изгладят из моего сердца ни страшные непроходимые сибирские места, ни леса темные, ни быстрины великих рек не смоют, ниже грозный океан не угасит чувств оных. Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан». Старца Назария в своих письмах величал он «преподобнейшим, любезным своим батюшкой», а всю Валаамскую братию «любезною и дражайшею». Пустынный Еловый остров, место своего жительства в Америке, назвал он «Новым Валаамом». И, как видно, всегда находился в духовном общении с своей духовной родиной; ибо еще в 1823 г., следовательно через тридцать лет пребывания своего в пределах американских, писал письма к преемнику отца Назария, игумену Иннокентию.

На Валааме отец Герман проходил разные послушания. Испытав его ревность в трудах общежития, мудрый старец отец Назарий отпустил его потом на жительство в пустыню. Пустыня эта находилась в глухом лесу, версты полторы расстоянием от обители; доныне местность ее сохранила название «Германово». По праздникам приходил отец Герман из пустыни в монастырь. И бывало, на малой вечерне, стоя на клиросе, приятным тенором поет он с братией припевы канона: «Иисусе сладчайший, спаси нас грешных», «Пресвятая Богородице, спаси нас», а слезы градом льются из очей его.

Во второй половине прошедшего столетия расширялись пределы святой России на севере: деятельностью русских промышленников открыты были тогда Алеутские острова, составляющие на Великом Океане цепь от восточного берега Камчатки до западного берега северной Америки. С открытием островов обнаружилась священная необходимость – просветить светом Евангельским диких их обитателей. Для этого святого дела, по благословению св. синода, Высокопреосвященнейший митрополит Гавриил поручил старцу Назарию избрать способных людей из братии Валаамской. Избрано было десять человек, в числе их и отец Герман. В 1794 году отправились избранники из Валаама к месту их великого назначения. Святой ревностью проповедников быстро разливался свет проповеди Евангельской между новыми сынами России: несколько тысяч язычников приняли христианство; заведена школа для образования новокрещенных детей; выстроена церковь в месте жительства миссионеров; но недоведомыми судьбами Божиими общие успехи миссии были недолговременны. Через шесть лет своей многополезной деятельности, вместе с своей свитой, потонул начальник миссии, архимандрит Иоасаф, возведенный уже в сан архиерея; ранее его ревностный иеромонах Ювеналий сподобился мученического венца; прочие выбывали друг за другом; наконец, остался один отец Герман, и ему благоволил Господь долее всех собратий потрудиться подвигом апостольским для просвещения алеутов.

Мы выше заметили, что местом, жительства отца Германа в Америке был остров Еловой, названный им «Новым Валаамом». Этот остров проливом версты в две отделяется от острова Кадьяка, на котором построен был деревянный монастырь для помещения членов миссии и устроена была деревянная церковь во имя Воскресения Спасителя. Остров Еловый небольшой, весь покрыт лесом; почти посреди его сбегает в море маленький ручеек; этот-то живописный остров избрал для себя отец Герман местом уединения, выкопал на нем своими руками пещеру в земле и в ней провел первое целое лето. К зиме, близь пещеры, Компания выстроила для него келью, в которой и жил он до смерти, а пещеру обратил для себя в место могильного упокоения. Недалеко от кельи возвышались деревянная часовня и деревянный домик для помещения училища и посетителей. Перед кельей раскидывался огород. Вот все поприще великих подвигов отца Германа в течение более сорока лет его жизни! – Здесь на огороде сам копал он гряды, садил картофель и капусту, сеял разные овощи. К зиме запасал грибы, солил и сушил их; соль приготовлял сам из морской воды, или рассола. Плетенный короб, в котором носил старец с берега морскую капусту для удобрения земли, говорят, был так велик, что трудно было эту ношу поднять одному; а отец Герман, к удивленнию всех, переносил ее, без сторонней помощи, на далекое пространство. В одну зимнюю ночь случайно ученик его Герасим увидел его в лесу идущего босиком с таким большим деревом, которое нужно было бы нести четверым. Так трудился старец, и все, что приобретал таким безмерным трудом, все то употреблял на пропитание и одежду для сирот – его воспитанников и на книги для них.

Одежда отца Германа была одна зимой и летом. Рубашки он не носил; вместо нее он носил оленью кухлянку¹⁰, которую по восьми лет не снимал и не переменял; следовательно, шерсть на ней вся вытерлась и кожа залоснилась. Потом – сапоги, или башмаки, подрясник, ветхая, полинялая, вся в заплатах, ряса и клобук. В этой одежде он ходил везде и во всякую погоду: и в дождь, и в снежную метель, и в бурю зимнюю, и в сильнейшие морозы.

Постелью ему служила небольшая скамья, покрытая оленьей, вытершейся от времени, шерстью; изголовьем – два кирпича, которые под голой шкурой или равдугой¹¹ оставались незаметными для посетителей; одеяла не было; его заменяла деревянная доска, лежавшая на печке. Эту доску сам отец Герман назвал своим одеялом, завещав ей покрыть его смертные останки; она была совершенно в рост его. «В бытность мою в келье отца Германа», говорил креол Константин Ларионов, «я, грешный, сидел на его постеле, – и это считаю верхом моего счастья».

Случалось отцу Герману бывать в гостях у правителей Комании и в душеспасительных беседах с ними просиживать до полуночи, и даже за полночь; но ночевать он не оставался у них, и, не смотря ни на какую погоду, всегда уходил к себе в пустыню. Если же, по какому либо особенному случаю, и нужно ему было ночевать вне кельи, то утром находили постель, постланную для него, совершенно нетронутой и старца всегда не спавшим. Точно так и в своей пустыне, проведши ночь в беседе, не предавался он отдохновению.

Ел старец весьма мало. В гостях, чуть отведав какого-либо кушанья, оставался он без обеда; в келье очень малая часть небольшой рыбы или овощей составляла весь его обед.

Тело его, изнуряемое трудами, бдением и постом, сокрушали пятнадцати-фунтовые вериги. Эти вериги в настоящее время находятся в часовне, где за образом Божией Матери найдены были они после смерти старца, как говорят одни, или откуда они сами выпали, как поясняют другие.

Рассказывая о таких подвигах о. Германа, ученик его, алеут Игнатий Алиг-яга, прибавлял: «да, трудную жизнь вел апа¹², и никто не может подражать его жизни!»

Описанные нами черты из жизни старца касаются, так сказать, внешнего его делания. «Главное же дело его», говорит преосвященный Петр, бывший епископ Ново-Архангельский, Викарий Камчатской епархии, «было упражнение в подвигах духовных, в уединенной келье, где никто его не видал; только вне кельи слышали, что он пел и совершал богослужение по монашескому правилу». Такое свидетельство преосвященного подтверждает и следующий ответ самого о. Германа, Старца спрашивали: «как вы, о. Герман, живете одни в лесу? как не соскучитесь?» Он отвечал: «нет! я там не один! Там есть Бог, как и везде есть Бог! Там есть ангелы святые! И можно-ли с ними соскучиться? С кем же лучше и приятнее беседа, с людьми или с ангелами? Конечно, с ангелами!»

Как смотрел о. Герман на туземных жителей Америки, как понимал свое отношение к ним, и как сочувствовал их нуждам, выражает он сам в одном письме к бывшему правителю колоний, Яновскому.

«Любезному нашему отечеству», писал он: «Творец как будто новорожденного младенца дать изволил; край сей, который еще не имеет ни сил к каким нибудь познаниям, ни смысла, требует не только покровительства, но по бессилию своему и слабого ради младенческого возраста – самого поддерживания; но и о том самом не имеет он еще способностей кому либо сделать свою просьбу. А как зависимость сего народного блага небесным Провидением, неизвестно до какого то времени, отдана в руки находящемуся здесь русскому начальству, которое теперь вручилось вашей власти; сего ради я, нижайший слуга здешних народов и нянька, от лица тех пред вами ставши, кровавыми слезами пишу вам мою просьбу. Будьте нам отец и покровитель. Мы все конечно красноречия не знаем; но с немотой, младенческим языком говорим: «отрите слезы беззащитных сирот, прохладите жаром печали тающие сердца, дайте разуметь, что значит отрада!»

Как чувствовал старец, так и поступал. Предстательствовал он всегда пред начальством за провинившихся, заступал обвиняемых, помогал нуждающимся, чем только мог, – и алеуты обоего пола и дети их часто посещали его. Кто просил совета, кто жаловался на притеснение, кто искал защиты, кто желал помощи: каждый получал от старца возможное удовлетворение. Разбирал он их взаимные неприятности, старался всех мирить; особенно в семействах заботился восстановлять согласие. Если не удавалось помирить мужа с женой, старец на время разлучал их. Необходимость такой меры он сам объяснял так: «пусть лучше врозь живут, да не дерутся и не бранятся; а то, поверьте, – страшно, если не развести: были примеры, что муж убивал жену, или жена изводила мужа!». Особенно любил о. Герман детей; наделял их сухариками, пек им крендельки, и малютки ласкались к старцу. Любовь о. Германа к алеутам доходила до самоотвержения.

На корабле из Соединенных Штатов занесена была на о. Ситху, а оттуда на о. Кадьяк повальная, заразительная болезнь или язва. Она начиналась жаром, сильным насморком и удушьем, и оканчивалась колотьем; в три дня человек умирал. Не было на острове ни доктора, ни лекарства. Болезнь, разливаясь по селению, быстро обхватывала окрестности; она действовала на всех, даже и на грудных детей. Смертность была так велика, что три дня некому было копать могил, и тела валялись незарытыми. «Я», говорил самовидец, «не могу представить себе ничего печальнее и ужаснее того зрелища, которым я поражен был, посетивши алеутский кажим. Это большой сарай, или казарма с нарами, в котором живут алеуты с своими семьями; в нем помещалось до ста человек. Здесь одни уже умерли, остыли и лежали подле живых; другие кончались: стон, вопль, раздирающий душу! Я вядел матерей уже умерших, по охладевшим грудям которых ползало голодное дитя, тщетно с воплем искавшее себе пищи... Кровью обливалось сердце от жалости! Кажется, если бы кто мог достойно кистью изобразить весь ужас этой печальной картины, – тот и в ожесточенной душе возбудил бы страх смерти. Во все время этой грозной болезни, продолжавшейся, с постепенным умалением, целый месяц, отец Герман, не щадя себя, неутомимо посещал больных, увещевал их терпеть, молиться, приносить покаяние, или приготовлять их к смерти.

Особенно старался старец о нравственном преуспеянии аулетов. С этой целью, для детей сирот алеутских устроено было им училище; он сам их учил Закону Божию и церковному пению. С этой же целью, в часовне, близь его кельи, в воскресные и праздничные дни собирал он алеутов для молитвы. Здесь часы и разные молитвы читал для них ученик его, а сам старец читал Апостол, Евангелие и устно поучал их; пели же его воспитанницы и пели очень приятно. Любили алеуты слушать наставления отца Германа и во множестве стекались к нему. Увлекательны были беседы старца и с чудной силой действовали они на слушателей. Об одном из таких благодатных впечатлений своего слова пишет он сам. «Слава судьбам святым милостивого Бога! Он, непостижимым своим промыслом, показал мне ныне новое явление, чего здесь на Кадьяке я, двадцать лет живши, не видал. Ныне, после Пасхи, одна молодая женщина, не более двадцати лет, по русски хорошо говорить умеющая, прежде совсем меня не знавшая, никогда не видавшая, пришла ко мне и, услышав о воплощении Сына Божия и о вечной жизни, столько возгорела любовью к Иисусу Христу, что никак не хочет от меня отойти, но сильной просьбой убедила меня, против моей склонности и любви к уединению, не смотря ни на какие предлагаемые ей от меня препятствия и трудности, принять ее, и более уже месяца у меня живет и не скучает. Я, с великим удивлением смотря на сие, поминаю слова Спасителя: что утаено от премудрых и разумных, то открыто младенцам»¹³. Эта женщина жила у старца до его смерти; она наблюдала за благонравием детей, учившихся в его училище, – и он, умирая, завещал ей жить на Еловом, и, когда она скончается, похоронить ее при его ногах. Называлась она Софья Власова.

О характере и силе бесед старца Я. пишет: «Мне было тридцать лет, когда я встретился с отцом. Германом. Надо сказать, что я воспитывался в морском корпусе, знал многие науки и много читал; но, к сожалению, науку из наук, т. е. закон Божий, едва понимал поверхностно, и то теоретически, не применяя к жизни, и был только по названию христианин, а в душе и на деле – вольнодумец, деист. Тем более я не признавал божественности и святости нашей религии, что перечитал много безбожных сочинений Вольтера и других философов XVIII века. Отец Герман тотчас заметил это и пожелал меня обратить. К великому моему удивлению, он говорил так сильно, умно, доказывал так убедительно, что, мне кажется, никакая ученость и земная мудрость не могли бы устоять против его слов. Ежедневно беседовали мы с ним до полуночи, и даже за полночь, о любви Божией, о вечности, о спасении души, христианской жизни. Сладкая речь неумолкаемым потоком лилась из уст его... Такими постоянными беседами и молитвами святого старца Господь совершенно обратил меня на путь истины, и я сделался настоящим христианином. Всем этим я обязан отцу Герману; он мой истинный благодетель».

«Несколько лет тому назад», продолжает Я., «отец Герман обратил одного морского капитана Г. из лютеранской веры в православие. Этот капитан был весьма образован; кроме многих наук, он знал языки: русский, немецкий, французский, английский и несколько испанский, – и за всем тем, он не мог устоять против, убеждений и доказательств отца Германа: переменил свою веру и присоединен к православной церкви через миропомазание. Когда отъезжал он из Америки, старец, при прощании, сказал ему: «смотрите, если Господь возьмет вашу супругу у вас, то вы никак не женитесь на немке; если женитесь на немке, она непременно повредит ваше православие». Капитан дал слово, но не исполнил его. Предостережение старца было пророчеством. Через несколько лет, действительно, умерла жена у капитана и он женился на немке; вероятно, – оставил, или ослабил веру, и – умер скоропостижно, без покаяния.

Далее говорит Я.: «Однажды пригласили старца на фрегат, пришедший из С.-Петербурга. Капитан фрегата был человек весьма ученый, высокообразованный; он был прислан в Америку по Высочайшему повелению, для обревизования всех колоний; с капитаном было до двадцати пяти человек офицеров, также людей образованных. В этом-то обществе сидел небольшого роста, в ветхой одежде, пустынный монах, который, своей мудрой беседой, всех образованных собеседников своих привел в такое положение, что они не знали, что ему отвечать. Сам капитан разсказывал: «мы были безответны, дураки, пред ним» Отец Герман сделал им всем один общий вспрос: «Что вы, гг., более всего любите и чего бы каждый из вас желал для своего счастья?» Посылались разные ответы. Кто желал богатства, кто чинов, кто красавицу жену, кто прекрасного корабля, на котором он начальствовал бы, и так далее в этом роде. «Не правда-ли» сказал им на это отец Герман, что все ваши разнообразные желания можно привести к одному, – что каждый из вас желает того, что, по его понятию, считает он более лучшим и достойным любви?» – «Да, так!» отвечали все. «Что же, скажите», продолжал он «может быть лучше, выше всего, всего превосходнее и по преимуществу достойнее любви, как не сам Господ наш Иисус Христос, который нас создал, украсил такими совершенствами, всему дал жизнь, все содержит, питает, все любит, который сам есть любовь, и прекраснее всех человеков? Не должно ли же, поэтому, превыше всего любить Бога, более всего желать и искать Его?» Все заговорили: «Ну, да! Это разумеется!» «Это само по себе» «А любите ли вы Бога?» спросил тогда старец. Все отвечали: «Конечно, мы любим Бога. Как не любить Бога?» – «А я, грешный, более сорока лет стараюсь любить Бога, и не могу сказать, что совершенно люблю Его», возразил им отец Герман, и стал доказывать, как должно любить Бога. «Если мы любим кого», говорил он, «мы всегда поминаем того, стараемся угодить тому, день и ночь наше сердце занято тем предметом. Так ли же вы, гг., любите Бога? Часто ли обращаетесь к Нему, всегда ли помните Его, всегда ли молитесь Ему и исполняете Его святые заповеди?» – Должны были признаться, что нет! «Для нашего блага, для нашего счастья», заключил старец, «по крайней мере, дадим себе обет, что от сего дня, от сего часа, от сей минуты, мы будем стараться любить Бога уже выше сего, и исполнять Его святую волю!» – Вот какой умный, прекрасный разговор вел отец Герман в обществе; без сомнения, этот разговор должен был запечатлеться в сердцах слушателей на всю их жизнь!

Вообще отец Герман был словоохотлив; говорил умно, дельно и назидательно, более всего о вечности, о спасении, о будущей жизни, о судьбах Божиих; много рассказывал из житий святых, из пролога, но никогда не говорил ничего пустого. Так приятно было его слушать, что беседующие с ним, даже и алеуты, и их женщины, увлекались его беседой и нередко только с рассветом дня, как бы не хотя, оставляли его, свидетельствует креол Константин Ларионов.

Чтобы несколько выразить самый дух учения отца Германа, мы приведем слова собственноручного письма его.

«Истинного христианина», писал он, «делают вера и любовь ко Христу. Гехи наши нимало христианству не препятствуют, по слову самого Спасителя. Он изволил сказать: не праведных приидох призвати, но грешных спасти. Радость бывает на небеси о едином кающемся более нежели о девятидесяти праведниках. Также о блуднице, прикасающейся к ногам его, фарисею Симону изволил говорить: имеющему любовь многий долг прощается, а с неимеющего любви и малый взыскивается. Сими рассуждениями христианин должен приводить себя в надежду и радость, в отнюдь не внимать наносимому отчаянию; тут нужен щит веры».

«Грех любящему Бога не что иное, как стрела от неприятеля на сражении. Истинный христианин есть воин, продирающийся сквозь полки невидимого врага к небесному своему отечеству, по апостольскому слову: отечество наше на небесех, а о воинах говорит: несть наша брань к плоти и крови, но к началом и ко властем. (Еф.6:12)»

«Пустые века сего желания удаляют от отечества, любовь к тем и привычка одевают душу нашу как будто в гнусное платье; оно названо от Апостолов «внешний человек». Мы, странствуя в путешествии сей жизни, призывая Бога в помощь, должны гнусности той совлекаться, а одеваться в новые желания, в новую любовь будущего века, и через то узнавать наше к небесному отечеству приближение или удаление; но скоро сего сделать невозможно, а должно следовать примеру больных, которые, желая любезного здравия, не оставляют изыскивать средств для излечения себя. Я говорю неясно».¹⁴

Ничего не искав для себя в жизни, давно уже, при самом прибытии в Америку, по смирению, отказавшись от сана иеромонаха и архимандрита, и оставшись навсегда простым монахом, отец Герман, без малейшего страха пред сильными, ревновал всем усердием по Богу. С кроткой любовью, не смотря на лицо, обличал он многих в нетрезвой жизни, недостойном поведении и притеснении алеутов. Обличаемая злоба вооружалась против него, делала ему всевозможные неприятности и клеветала на него. Клеветы были так сильны, что часто даже люди благонамеренные в доносах на отца Германа не могли заметить лжи под покровом наружной правды, и поэтому должно сказать, что только один Господь сохранил старца. Правитель колоний Я., не видавши еще отца Германа, вследствие одних наговоров на него, уже писал в Петербург о необходимости его удаления, объясняя, будто он возмущает алеутов против начальства. Священник, приехавший из Иркутска, с большим полномочием, наделал отцу Герману много огорчений и хотел отправить его в Иркутск; но правитель колоний Муравьев защитил старца. Другой священник М. прибыл на Еловый остров, с правителем колоний И. и компанейскими служителями, обыскивать келью отца Германа, предполагая найти у него большое имущество. Когда не нашли ничего ценного, вероятно, с дозволения старших, служитель Пономарьков стал топором выворачивать половые доски. «Друг мой», сказал ему тогда отец Герман, «напрасно ты взял топор: это орудие лишит тебя жизни!» Через несколько времени потребовались люди в Николаевский редут; почему из Кадьяка послали туда русских служителей, в числе их и Пономарькова; там кенайцы ему сонному топором отсекли голову.

Много великих скорбей понес отец Герман и от бесов. Это он сам открыл ученику своему Герасиму, когда тот, войдя к нему в келью без обычной молитвы, на все вопросы свои не получил ответа и на другой день спросил его о причине вчерашнего молчания. «Когда я пришел на этот остров и поселился в этой пустыне», сказал ему тогда отец Герман, «много раз бесы приходили ко мне, как будто для надобностей, и в виде человеческом, и в виде зверей, – и я много потерпел от них и разных скорбей и искушений: по этому-то теперь я и не говорю с тем, кто войдет ко мне без молитвы».

Посвятивши себя совершенно на служение Господу, ревнуя единственно о прославлении Его всесвятого имени, вдали от родины, среди многообразных скорбей и лишений, десятки лет проведя в высоких подвигах самоотвержения, отец Герман был сподоблен многих сверхъестественных даров от Бога.

Среди Елового острова по горе сбегает в море небольшой ручеек, у которого устье всегда ометывает буруном. Весной, когда появлялась речная рыба, старец огребал несколько песок, в устье, чтобы можно было пройти рыбе, – и перво-приблизившаяся рыба стремилась в реку. «Бывало, скажет апа», говорит Амег-ага, – «пойдешь и достанешь рыбу в реке!» Рыбой сушеной кормил о. Герман птиц, – и они во множестве; привитали около его кельи. Под кельей у него жили горностаи. Этот маленький зверек, когда ощенится, недоступен, а старец кормил их из рук. «Не чудо ли мы это видели?» говорит его ученик Игнатий. Видели также, что о. Герман кормил медведей. Со смертью старца и птицы и звери удалились; даже огород его не дает никакого урожая, если кто самовольно держит его, утверждает Игнатий.

На Еловом острове сделалось наводнение. Жители в испуге прибежали к старцу; тогда он взял из дома своих воспитанников икону Божией Матери, вынес, поставил на лайд¹⁵ и стал молиться. По молитве, обратясь к присутствующим, сказал: «не бойтесь, – далее этого места, где стоит св. икона, не пойдет вода». Исполнилось слово старца. За тем, обещая такую же помощь от св. иконы и на будущее время – заступлением пренепорочной Владычицы, поручил он ученице; своей Софье, в случае наводнения ставить икону на лайду. Икона эта хранится на острове.

Барон Ф.П. Врангель, по просьбе старца, писал под диктовку его письмо неизвестно которому митрополиту. Когда окончено и прочитано было письмо, старец поздравил барона с чином адмирала. Изумился барон; это была для него новость, которая действительно подтвердилась только через долгое время при выезде его в Петербург.

«Жаль мне тебя, любезный кум», говорил о. Герман правителю Кошеварову, у которого он принимал от купели сына, «жаль: смена тебе будет неприятная!» Года через два Кошеваров, при смене, связанным был отправлен на остров Ситху.

Однажды загорелся на Еловом острове лес. Старец с учеником своим Игнатием в чаще леса, в аршин ширины, провел полосу до подошвы горы, разворочав мох, и сказал: «будьте спокойны, – огонь не перейдет этой черты!» На другой день, когда, по свидетельству Игнатия, не было надежды на спасение, с сильным напором достиг огонь до развороченного старцем моху, пробежал вдоль его и остановился, не коснувшись густого леса, находившегося за чертой.

За год до получения известия в Кадьяке о смерти высокопреосвященного митрополита (неизвестно которого), о. Герман говорил алеутам, что их большой духовный начальник скончался.

Часто говорил старец, что в Америке будет свой архиерей, тогда как об этом никто и не думал, да и надежды не было, чтобы в Америке был свой архиерей, говорит преосвященный Петр, но пророчество его сбылось в свое время.

«После смерти моей», говорил о. Герман, «будет повальная болезнь и умрет от нее много людей, и русские соединят алеутов». Действительно, кажется через пол года по его кончине, было оспенное поветрие, смертность от которого в Америке была поразительная: в некоторых селениях оставалось в живых только по несколько человек. Это побудило колониальное начальство соединить алеутов: тогда из двадцати селений образовалось только семь.

«Хотя и много времени пройдет после моей смерти», говаривал о. Герман своим ученикам, «но меня не забудут, и место жительства моего не будет пусто: подобный мне монах, убгающий славы человеческой, придет и будет жить на Еловом, – и Еловой не будет без людей!»

«Миленький», спрашивал о. Герман креола Константина, когда ему было не более двенадцати лет от роду, «как ты думаешь, часовня, которую теперь строят, останется ли втуне?» – «Не знаю, апа», отвечал малютка. «Я действительно», говорит Константин, «не понял тогда вопроса, хотя весь разговор со старцем живо запечатлелся в моей памяти». Старец же, несколько помолчав, сказал: «дитя мое, помни, что на этом месте будет современем монастырь».

«Пройдет тридцать лет после моей смерти, все живущие теперь на Еловом острове перемрут, ты останешься жив один и будешь стар и беден, и тогда вспомнят меня», говорил о. Герман ученику своему, алеуту, Игнатию Алиг-яге. «Удивительно, восклицает Игнатий, «как подобный нам человек мог все это знать вперед за такое долгое время! Впрочем, нет! Он не простой человек! Он мысли наши видел и невольно доводил до того, что мы ему их открывали и получали наставления!»

«Когда я умру», говорил старец своим ученикам: «вы похороните меня рядом с о. Иоасафом. Убейте немедленно моего быка: он мне довольно послужил. Похороните же вы меня одни и не сказывайте о моей смерти в гавань: гаванские не увидят моего лица. За священником не посылайте и не дожидайтесь его: не дождетесь! Тела моего не обмывайте, положите его на доску, сложите на груди руки, закутайте меня в мантию и ее воскрилиями покройте мое лицо и клобуком голову. Если кто пожелает проститься со мной, пусть целует крест; лица моего никому не показывайте. Опустив в землю, покройте меня бывшим моим одеялом». Одеяло это, как мы выше сказали, была доска, всегда находившаяся у него в келье.

Приближалось время отшествия старца, В один день приказал он ученику своему Герасиму зажечь свечи перед иконами и читать Деяния Св. Алостолов. Через несколько времени лицо его просияло и он громко произнес: «слава Тебе, Господи!» Потом, приказав прекратить чтение, объявил, что Господу угодно еще на неделю продлить его жизнь. Через неделю, опять по приказанию его были зажжены свечи и читали Деяния Св. Апостолов. Тихо преклонил старец свою голову на грудь Герасима, келья наполнилась благоухания, просияло лицо его, – и о. Германа не стало! Так блаженно почил он сном праведника на 81 году своей многотрудной жизни, 13 декабря 1837 г.

Не смотря на предсмертную волю о. Германа, ученики не решились похоронить его, не дав знать о смерти его в гавань. Они побоялись русских, говорят алеуты; неизвестно, почему не убили они и быка.

Посланный с печальной вестью в гавань, возвратясь, объявил, что правитель колоний Кошеваров запретил хоронить старца до своего приезда, что он приказал сделать для усопшего лучший гроб и что сам с священником немедленно привезет его. Но такие распоряжения были против воли почившего. И вот подул страшный ветер, полился дождь, сделалась ужасная буря. Не велик был переезд из гавани на Еловый, всего часа два пути, но никто не решался пуститься в море в такую погоду. Так было целый месяц, и хотя целый месяц лежало тело о. Германа в теплом доме его воспитанников, но не изменилось лицо его и не было от тела ни малейшего запаха. Наконец с опытным стариком Козьмой Училищевым доставлен был гроб; из гаванских никто не приехал, – и еловские жители одни предали земле смертные останки своего старца. Так исполнилось последнее желание о. Германа, – и затем ветер стих и поверхность моря стала гладка, как зеркало.

На другой день по смерти о. Германа бык его стал тосковать, и с тоски ударился лбом об дерево и свалился мертвый на землю.

В один вечер в селении Катани (на Афогнаке) виден был над Еловым островом необыкновенно светлый столб, досягавший до неба. Пораженные чудесным явлением, опытные старики, креол Герасим Вологдин и жена его Адна, сказали: «видно, о. Герман оставил нас!» и стали молиться. Впоследствии они известились, что именно в эту ночь преставился старец. Этот столб видели с разных мест и другие. В тот же вечер, в другом селении на Афогнаке, видели человека, поднимавшегося с Елового острова к облакам.

Похоронив своего старца, над могилой его ученики поставили деревянный памятник. «Я сам видел его», говорит Кадьякский священник Петр Кошеваров, «и теперь могу сказать, что он нисколько не тронут временем и как будто бы сего дня сколочен».

Видев славную подвигами жизнь о. Германа, видев его чудеса, видев исполнение его пророчеств и наконец его блаженное успение, «вообще все местные жители», свидетельствует преосвященный епископ Петр, «имеют благоговейное уважение к нему, как к святому подвижнику, и вполне уверены в его богоугождении».

В 1842 году, через шесть лет по преставлении старца, плывя морем в Кадьяк и находясь в крайней опасности, высокопреосвященный Иннокентий, архиепископ Камчатский и Алеутеский, воззрев на Еловый остров, сказал, в уме своем: «если ты, о. Горман, угодил Господу, то пусть переменится ветер!» И точно, не прошло, кажется, и четверти часа, говорит высокопреосвященный¹⁶, как ветер им сделался попутный и они благополучно пристали к берегу». В благодарность за избавление, архиепископ Иннокентий служил сам на могиле блаженного панихиду¹⁷.

Монах Антоний, из вольноотпущенных, поступил в Валаамский монастырь при о. игумене Назарие и им пострижен в монашество 7 марта 1797 г. Лет тридцать жил о. Антоний в пустыне, вдали от монастыря, среди глухого леса; потом о. игумен Варлаам благословил ему перейти в монастырь, где и подвизался он остальные двадцать лет своей жизни. В глубоком чувстве самоукорения, тронутый разлукой с многолюбимой пустыней, о. Антоний счел себя недостойным и монашества; за тем до конца дней своих он ходил без мантии, в одном крашениновом подряснике, который был весь в заплатах, и, только приступая к Пречистым Тайнам, одевал полумантию. В церкви старец бывал на всех службах. В общей братской трапезе, сидя в отдалении один, он из всех кушаний в бурачке составлял для себя одно блюдо, лишая тем свой вкус услаждения пищей. 81 года от рождения, 27-го февраля 1848 г. мирно, с христианским напутствием, преставился старец на вечный покой.

Об о. Антоние, казначей Староладожского Николаевского монастыря, иеромонах Савватий, в 1862 г. рассказывал на Валааме следующий случай. Бывши еще мирянином, в молодых годах, о. Савватий, с одним своим знакомым, также мирянином, посетили о. Антония. Видя их в первый раз, старец много беседовал с ними о душевной пользе и неоднократно, во время беседы, знакомому о. Савватия говорил: «ты неграмотный, тебе это неизвестно!» и тот действительно был неграмотный; отцу же Савватию, желавшему вопросить старца об одном духовном деле и затруднявшемуся объясниться о нем при постороннем между прочим сказал: «и что ты думаешь, так это....» и затем ясно и вразумительно изъяснил ему свой ответ на его сокровенные помыслы. Прозорливость старца поразила о. Савватия.

Монах Аврамий, из мещан, в монашество пострижен в Валаамском монастыре 1822 года; с большой ревностью много лет неутомимо трудился он в кузнечном послушании, не пропуская при том церковной службы; изнуряемое тяжкими трудами тело его не знало никакой отрады. В 1830 году он был послан из обители на остров Ювенсу, отстоящий верст на 15 от г. Сердоболя, для присмотра за рабочими и для поправления инструментов. На том острове рвали порохом мрамор для монастыря на обжогу в известь. При взрыве куском мрамора прошибло о. Аврамию бок. Чувствуя, что получил удар смертельный, он просил немедленно отвезти его в Сердоболь. Одним полотенцем заткнув рану, а другим перевязав ее, о. Аврамия положили в лодке на особенные, сделанные по его наставлению, носилки, и привезли в город. Там он исповедался и причастился Св. Христовых Таин, и когда, после причастия, его пологали на разостланную шубу, свалилась с него повязка и мгновенно его душа оставила многотрудное тело. Тогда из глубокой раны струей побежала кровь, дотоле не обнаруживавшая себя ни одной каплей; течение крови не переставало во все время продолжительной переправы тела его из г. Сердоболя в монастырь, и при самом отпевании; почему поставлен был сосуд для ее стока. Наполнялся сосуд кровью почившего, но кровь его была совершенно чиста, как кровь живого человека.

Монах Афанасий, из Тульских казенных оружейников; в монашество пострижен в Валаамском монастыре 1821 года; проходил разные послушания; был келарем; занимался чередным чтением псалтири в скиту; впоследствии около 20 лет жил на безмолвии в пустыне; в воскресные дни и двунадесятые праздники приходил о. Афанасий в монастырь к Божественной службе; в пустынную свою келью никого не принимал, мало с кем говорил и то только по необходимой надобности. Особенно удалялся от беседы с мирскими людьми. Он говорил: «я за них Богу ответа не дам, а за себя непременно истязан буду». Проникнутый памятью о смерти, не любил старец бесполезных разговоров и с монастырскими братиями. Один из них, хорошо знавший г. Тулу, место рождения о. Афанасия, случайно стал рассказывать ему об нынешнем устройстве этого города, о том, как много в нем построено новых зданий, какие образовались широкие улицы, площади и проч. Посмотрел пустынник на собеседника и сказал: «брат, скажи лучше мне, много ли понадобится досок для моего гроба и велик ли холм земли подымется над моим прахом?» Ослабев силами, о. Афанасий взят был из пустыни в монастырь; здесь особорован, и, причастясь Св. Христовых Таин, скончался 13 октября 1852 г. 80 лет от рождения. Наступил день его погребения, – и вот незадолго до проскомидии в тонком сонном видении великий подвижник схимонах Михаил видит, что, по случаю похорон о. Афанасия, в алтаре церкви Успения собралось множество духовенства чудной красоты и все в дивных светлых облачениях; собравшиеся кланяются и лобызают друг друга; некоторые из них кланяются и о. Михаилу; среди всех особенно выдается один старец, имевший у себя на правом плече красную ленту с белыми цветами; весь этот торжественный собор в движении; он как бы готовится к какому-то действию и заключает схимонах, что среди этого собора находится архиерей. Из церкви идет о. Михаил на кладбище и там встречает несомые хоругви, как бы предваряющие крестный ход, начинающийся от Успения. Это видение до глубины души поразило о. Михаила, так что, когда, по обычаю монашескому, по отпетии тела усопшего, он подошел проститься с ним, то почувствовал во всем своем существе какую-то неизъяснимую перемену и лобызал почившего, не как мертвеца, но с великим благоговнием и чудной сладостью, как бы святую икону. Погребли о. Афанасия. На другой день, о. Михаил, как бы влекомый какой-то силой, пошел на могилу новопреставленного, поклонился ему и внезапно радость невыразимая и сверхъестественный восторг объяли его сердце, многоболезненные члены старца как бы совершенно ожили и утешение неземное на долго исполнило его душу. Обо всем этом с клятвой свидетельствовал схимонах Михаил перед о. игуменом и братиями.

Монах Вениамин; из с.-петербургских купцов определен в послушники в 1824 г. и с 1827 г. сделался болен: у него распухла нога и в ней открылись раны и в ранах роились черви. Боль была нестерпимая; страшно было смотреть на его ногу. Пятнадцать лет безвыходно пробыл о. Вениамин в кельи, не имея возможности сойти с места. Келейно был пострижен в монашество. Ежедневно сам вычитывал все церковные службы. Раз посетили его знакомые из Петербурга и выражали глубокое соболезнование к его горестному положению. «Поверьте, братия» – отвечал страдалец, – «что в лучшие дни моей жизни в мире душа моя не ощущала такой радости и покоя, какие вкушает она теперь в великой болезни тела». 25 августа 1842 года тихой кончиной прекратились страдания: болящий уснул сном смерти и радостен был мертвенный лик его.

Отец Феодор в мире был секретарем при известном курском, губернаторе Веревкине; имел крестьян; за какое-то слово, сказанное в простоте сердца, был арестован и посажен в заточение, в котором едва не был съеден крысами. Тогда произнес он обет поступить в монастырь; почему, по освобождении из заточения, оставил дом и жену и прибыл на Валаам 30 августа 1827 года; жил здесь в скиту; потом исправлял должность письмоводителя. Никогда не видали братия, чтобы он смеялся, или улыбнулся; постоянно, бывало, вздыхает. Приближалось время его кончины; зовет он к себе духовника и просит исповедать его и причастить. «Подожди причащаться», говорит ему о. духовник, кончив исповедь, – «скоро ранняя обедня кончится и тебя причастит служащий ее иеромонах». – «Нет, батюшка» отвечает о. Феодор, – «ты меня причасти!» За тем, приняв Св. Тайны, просит прочитать по нем отходную, зажечь перед иконой восковую свечу и дать ему в руки крест. Кончилась отходная, духовник не успел еще спуститься с лестницы, и о. Феодора не стало! Скончался он 1838 года 70 лет от рождения.

И так «восхвалив», по мере сил наших, на основании верных источников, «мужей и отцов», подвизавшихся на горах Валаама, в течение минувшего полустолетия, чтобы оценить все величие этой хвалы, мы желаем сопоставить теперь описанных нами подвижников с двумя ожесточенными врагами монашества и вообще достоинства христианского подвижничества, именно с реформаторами Лютером и Кальвином. Скажем сперва слово о том и о другом.

Лютер был сын немца – рудокопа; воспитывался в эрфуртском университете; в 1505 году, 22 лет от рождения, поступил в монахи в эрфуртский августинский монастырь. Не по доброй воле, не по благочестивому стремлению возлюбившей Бога души сделался Лютер монахом. Ужас и тоска смерти в страшную грозу вынудили из его сердца обет монашеский. Это утверждают три ближайших друга Лютера: Меланхтон, Матезий и Ратценбергер¹⁸. Из круга веселой молодежи, очутясь неожиданно среди братства строгого монастыря, Лютер предался всей строгости монашеской жизни, горя желанием достигнуть святости¹⁹. Проходили годы; но желанная цель не достигалась: от усиленных подвигов, вместо воображаемой святости, перед глазами Лютера развертывалось только необозримое поле его нравственных недостатков. Бессилие сделаться святым особенно страшно мучило Лютера потому, что в его уме не было правильного понятия о Боге: Бог представлялся Лютеру только в грозном образе праведного и неумолимого Судии. Лютер не любил такого Бога; он даже тайно раздражался на него²⁰. Божественный лик Спасителя приводил Лютера в невыразимое содрогание. Лютеру приятнее (lieber) было бы видеть дьявола, нежели этот Божественный лик²¹. Святых утешений веры сердце Лютера не знало: он то обуревался страшными волнами сомнения, доходившего до богохульства, то повергался в совершенное отчаяние²². Вся жизнь Лютера в монастыре была постоянной борьбой с Богом, как выражается Ланг, или собственно дракой с дьяволом, как любил выражаться сам Лютер²³. И эту-то безобразную смесь гордости, неверия, отчаяния, богохульства, при решительном отсутствии малейшего внутреннего влечения к благочестию, могут протестанты считать надежным залогом для монашеской жизни, и своего Лютера с таким жалким залогом за единственного благочестивого монаха?! Нет, нет!! Люди лютеровских свойств могут только забываться в шуме суетных дел земли и в пустоте плотских удовольствий; им тяжка и скромная благочестивая жизнь среди утешений мира, а не то, что строгая, однообразная, подвижническая жизнь в монастыре. Святая жизнь монастырская для грехолюбивой натуры – настоящий ад! Все это неопровержимо доказал самим собой – Лютер.

Отчаявшись в возможности заслужить спасение тяжкими трудами монастырского подвижничества, Лютер постепенно измыслил особенное учение о примирении с гневным Богом полегче, – это оправдание человека одной верой без добрых дел; учение, которое впоследствии приняли все протестанты. В первые минуты увлечения это учение так восхищало Лютера, что он утверждал, что покуда оно пребудет чистым в его церкви, никто не сделается монахом²⁴. Впоследствии, всмотревшись в крайнюю шаткость его оснований, в застольных своих речах он уже сознавался, что он не может верить в истину этого учения. Сами протестанты говорят, что это учение – вовсе не действительное; оно только обманчивый призрак (vorgespiegelt); только плод самоубеждения (Selbstüberredung); оно опасно и усыпительно для нравственности, и что, наконец, – это неоспоримый факт! – уже с самого начала оно гибельно действовало на народную нравственность²⁵. И однакож это гибельное учение, отвергнутое откровенным сознанием Лютера и разумно-опровергаемое его последователями, до настоящего времени составляет основной догмат протестанства. О времена, о нравы!

В 1512 году Лютер был возведен на степень доктора богословия. Принимая эту степень, по обыкновению, существовавшему в римской церкви, он произнес торжественную присягу. Особенную важность составляет эта присяга в жизни Лютера; на ней он исключительно основывает свое мнимое призвание в реформаторы²⁶. Протестанты считают эту присягу огненным крещением, в силу которого Лютер сделался будто бы реформатором²⁷. Но не то говорит сама присяга. Содержание ее, по статутам богословского факультета при виртембергском университете было следующее: по силам защищать Евангельскую истину, быть послушным римской церкви и не преподавать учения суетного и чуждого (vanae и peregrinae)²⁸. Следовательно, вся сила присяги заключалась собственно в послушании римской церкви. Вступлением Лютера в борьбу не с злоупотреблениями только чад римской церкви, а с существенными требованиями христианской веры присяга нарушена; она пала обвинением на его голову, – и за тем не только не могла служить основанием для его произволов, но еще каждое новое преступное его действие против церкви увеличивало только великую тяжесть его вины. Играя своими клятвами, Лютер особенно поражает благочестивое чувство в высшей степени оскорбительной своей дерзостью по отношению к Богу. Он смеет свидетельствовать, что он получил Евангелие не от человек, но от Бога!²⁹ Что дело реформации начал Христос, и что он его и совершит!³⁰ Мало того, в молитве своей он нагло требует от Господа помощи, готовясь предстать на вормском сейме. Он говорит Богу: «сотвори это: Ты должен это сотворить!... Это не мое дело, но – Твое!.. Ты меня сам избрал для этого дела: я это знаю!»

В 1517 году вспыхнул спор из-за индульгенций; постепенно, с развитием спора, Лютер отверг авторитет святых отцов и соборов, вообще авторитет священного предания церкви, и за единственный авторитет признал авторитет священного писания – библии. Потом и библия утратила для Лютера свое великое значение. Ссылаясь на свидетельство разума, совести, природы, он свободно опровергал и осмеивал истины, почерпнутые из библии. По обстоятельствам спорного предмета, или глядя по противнику, Лютер был то рабом библии, то полновластным ее господином. Наконец авторитет библии уступил свое место авторитету чистого, т.е. Лютерова учения³¹. Лютер высоко поднялся. Он уже гордо свидетельствовал о себе: «аз есмь свет миру», – «Паписты не избегнут моих рук, меня, доктора Мартина Лютера. Я имею власть рассудить, от Бога-ли их учение, или от человека, потому что творю волю Божию. И Христос поставляет меня в свободные служители слова, и дает мне право произносить приговор над верой папы, иудеев, турок и еретиков; я низложу всех отступников, повергну их к ногам своим; я хочу быть правым судией. Я, доктор Лютер, уверен, что проповеди моей воздадут свидетельство птицы, камни и песок морской... Я крещен и призван от Бога к служению слова, которое есть сила небесная, а потому и я причислен к чинам небесного царствия. Гавриил и все ангелы смотрят на меня, как на драгоценный перл... Мало того, они хвалят, прославляют меня, удивляются мне»³². Какое чудовищное самообольщение!

Учение Лютера о свободе христианской возмутило крестьян против их владетелей; загорелась война, покрывшая кровавыми развалинами всю Германию³³. Главный виновник всех ужасов, Лютер, забыл в пылу войны свое учение об оправдании верой. Желая возбудить всех к укрощению крестьянского восстания, он дошел до слов, ужасных в устах проповедника. Он говорил: «теперь лучше можно заслужить небо беспощадным кровопролитием, нежели прежде молитвами». Такова изворотливость Лютера! Стараясь ниспровергнуть монашество, он поносил самые святейшие дела; теперь, стремясь к подавлению воздвигнутого им возмущения, он превозносил поступки самые бесчеловечные. Вообще в деле крестьян жестокость Лютера достигла крайних пределов бесчеловечия и варварства.

Ободренные смелыми действиями Лютера, на широкое поле преобразований выступают Мюнцер, Шторх, Карлштадт.... В кругу преобразователей закипел ожесточенный бой. Господственная натура Лютера не терпела подле; себя на пути преобразований кого-либо, идущего своей собственной дорогой. Неукротимый пыл честолюбия всегда смущал его бурное существо. Он презирал своих противников; он их ненавидел; сочинений их не читал; а в своем воображении составлял из них произвольную каррикатуру и в слепом бешенстве поражал ее беспощадной бранью³⁴. Какова основательность в реформаторе!

Под нависшими, мрачными тучами крестьянской войны, на почве, залитой кровью обманутых единоземцев, под звуки бурного шума ярых преобразователей, неожиданно, к общему изумлению, играется свадьба: Лютер, уже давно оставивший монашество, женится на хорошенькой монахине, чтобы этим редким сочетанием явить миру самое сильнейшее доказательство истины своего учения³⁵.

Подавляя в себе чувства страха Божия, Лютер не хотел представлять себе Спасителя седящим на престоле славы, как Судию и Мздовоздаятеля; такое представление о Боге казалось ему высоким и страшным; он воображал себе Иисуса Христа только страдальцем (Dulder), жившим среди грешников и умершим за них³⁶, и, на основании таких своих успокоительных произвольных умопредставлений, проводил веселую жизнь. В нем не было ни малейшего следа духовного помазания благочестия³⁷. Охотно он выпивал добрый стакан вина и добрую кружку пива³⁸. Любил за пивом с друзьями в веселых беседах просиживать вечера в гостиннице³⁹. Ободряя друзей, кощунно выражался, что Бог может считать полезным (mir zu gute halten), чтобы Лютер иногда сделал хорошую выпивку⁴⁰. Карлштадт укорял Лютера за его жизнь. «Я знаю», говорил он ему, «много твоих дел... Мне весьма не нравилось, когда, имея множество необходимых занятий, ты пил и веселился с докторами и барами…. Особенно тяжко мне было то, что ты извинял такую безбожную и безумную жизнь, говоря, что мы – не ангелы.... Ты хвалишься правым учением веры и сетуешь, что обличают вашу слабую жизнь.... Действительно, скажу тебе, чем ближе к Виртембергу, тем христиане – дурнее»⁴¹.

Но не так весела была жизнь Лютера в действительности, как кажется она с первого взгляда. Внешним весельем он только старался заглушить внутреннюю скорбь. Мрачная тень Бога правосудного смущала его мысль и часто сжимала его сердце⁴². «Всякую ночь», говорит Лютер своим друзьям, «когда я просыпаюсь, я чувствую присутствие диавола. Он мучит меня вопросом: кто велел тебе проповедывать Евангелие так, как ни один человек не проповедывал его в продолжение стольких столетий? Что, если Богу это неугодно, и ты понесешь вину осуждения стольких тысяч душ?» – Лютер приходил в неизъяснимый ужас. В отчаянии, по временам он покушался даже самоубийством прекратить свою жизнь⁴³. К болезням души присоединялись у Лютера страшные болезни тела. Часто целые месяцы страдал он головной болью, делавшей его вовсе неспособным ни к какому труду. Еще тяжелее была каменная болезнь, которая мучила его многие годы и не раз ставила на край гроба⁴⁴. Невыразимо тяготили Лютера и внешние дела. С великой скорбью души он видел, что с каждым днем его последователи делались все хуже; никакие увещания, никакие меры не действовали: раз получивший свободу поток безнравственности стремился неудержимо. Картина неустройств в Виртемберге была так поразительна, что Лютер лучше желал не иметь пристанища и питаться нищенским хлебом, нежели, при своих бедных старых днях, мучиться в Виртемберге конечной потерей всех горьких трудов своих. В заботе о семействе смущала Лютера неблагодарность людей. «Хорошо вижу я теперь», говорил он, «как возблагодарят меня по моей смерти»⁴⁵. Круг ближайших друзей Лютера редел; привязанность их к нему блекла; даже самый близкий к нему Меланхтон считал отношения свои к Лютеру состоянием рабским⁴⁶. Утомившись миром и чувствуя, что и им утомлен мир, Лютер желал смерти.⁴⁷

Смерть Лютера последовала неожиданно, без приготовлений, на пути, среди занятий, между чужими людьми.⁴⁸ Чувствуя ее приближение, он взывал: «возлюбленный Господи, у меня ноет сердце, мне страшно: я отхожу!» Окрест стоящие утешали Лютера в его скорби. Когда кончался Лютер, когда холод смерти разливался по его членам, стоявшие подле смертного одра его, Иона и Целий, громким голосом спросили умирающего: «умирает ли он в том учении, которое проповедывал?» Послышался ответ: «да!» и через четверть часа душа Лютера предстала уже на суд Божий. Рассказывая о смерти Лютера, Иона и Целий, по совести, ради Бога (für) свидетельствуют, что Лютер предал дух свой тихо, не двинув ни рукой, ни ногой, без беспокойства, без телесного страдания и без болезней смерти. Кончину Лютера протестанты называют блаженной (selig). Скончался Лютер 17 февраля 1546 года, 62 лет от рождения⁴⁹.

Кальвин был француз, родился от благородных родителей; воспитывался в разных университетах; в 1533 г. 24 лет от рождения присоединился он в Орлеане к возникавшей реформатской церкви. Причину своего обращения он сам описывает кардиналу Садолету следующим образом: «как только я открыл ухо для тех оснований, которые мне приводили мои друзья из слова Божия против церкви и с ними вдался в исследование, то в то короткое время убедился в их истине»⁵⁰. Так из собственного свидетельства Кальвина ясно видно, что способ обращения его был способ самый обыкновенный, способ, каким вообще совершается перемена мыслей в человеческой голове. Между тем протестанты, с крайним оскорблением истины, уподобляют этот способ способу сверхъестественному, благодатному, Божественному, которым был обращен св. апостол Павел из Иудейства ко Христу⁵¹, при чем они замечают, что Кальвин призван был создать град Божий, после того как его основал Лютер⁵². Град этот Кальвин создал в Женеве.

В Женеве, до прибытия Кальвина, была уже реформация, только еще весьма слабы были ее корни. Оставляя проповедников одних проповедывать во храмах, жители Женевы вели себя хуже прежнего; еще громче, чем во дни католичества, по улицам Женевы раздавались по ночам непристойные песни гуляющих⁵³. Когда, проездом, прибыл в Женеву Кальвин, которого имя сделалось уже известным между французскими реформатами через его сочинение о наставлении христианском, неожиданно, поздно вечером, в его комнату является Фарель, светский человек, бежавший из Франции и по своей воле принявший на себя обязанности проповедника в Женеве, и начинает убеждать Кальвина остаться проповдником в их городе. Изумленный Кальвин на все убеждения отвечает отказом; тогда Фарель тем Громовым голосом, которым так часто потрясал он до мозгов головы верующих в храме, говорит Кальвину: «Так хорошо, я объявляю тебе именем живого Бога, что если ты в столь великой нужде церкви отказываешь нам в твоей помощи и ищешь более себя, нежели Христа, так проклянет Бог и твои занятия, и покой твой». Охваченный неизъяснимым ужасом, Кальвин тотчас оставляет всякое сопротивление⁵⁴. Так совершилось призвание Кальвина в женевеского реформатора; призвание совершенно в исключительном, страстном духе человеческом: Божественного тут не было ничего. Сам Кальвин на первых шагах своего реформаторского пути понимал свое призвание далеко справедливее, нежели как позволял он себе о нем выражаться впоследствии, упоенный успехами своей кровавой реформы. Именно, в послании к кардиналу Садолету аллегорически свое отступление от римской церкви объяснял он так: «как воин, видя, что его собратия смущаются и оставляют свои ряды, схватыват знамя и возвращает их на их посты: так и я, Господи, когда все Твои рассеялись, заповедей Твоих более не слушали и воинскую службу и своего вождя забыли, чтобы опять собрать их, схватил не чужое знамя, но Твое славное знамение... Ты Господи, через Твоего Сына и Его апостолов предсказал, что некогда на местах апостольских будут такие люди, с которыми никак соглашаться не должно. Как же я должен-бы был поступить, когда я признал в епископах н священниках волков хищных? Всегда перед моими глазами были примеры Твоих пророков, которые в великую борьбу вступали с священниками... Через эти примеры утвердился я…»⁵⁵. Во всем этом объяснении действующее лицо – сам Кальвин; везде слышится только его собственное «я»: я увидал, я схватил, я утвердился; о призвании Божием ни слова! Не то мы слышим от него впоследствии: он уже без страха дерзает свидетельствовать, что он призвян; от Бога, что он не своей воле последовал и что творит он дело Божие⁵⁶. В послании к польскому королю самообольщение Кальвина достигает уже лютеровских размеров. Он пишет: «И так я требую, я, которого вышний Царь наименовал провозвестником своего Евангелия и проповедкиком своей церкви⁵⁷.

Первым делом Кальвина в Женеве было составление катихизиса. Этот катихизис, по его требованию, совет определил признать основным религиозным законом государства и все граждане должны были торжественно присягнуть отнюдь ни в чем не нарушать этого исповедания Кальвиновой веры. Вслед за катихизисом введен был в Женеве церковный порядок и порядок жизни⁵⁸. Особенное внимание Кальвин обратил на улучшение народной нравственности. Для этой цели в Женеве осуществилась вся сила мрачной римской инквизиции. Не только дела, но и слова и даже мысли подлежали надзору. Виновный без разбора подвергался наказанию. Члены нравственного суда во всякое время посещали домы граждан для узнания их образа мыслей и поведения⁵⁹. Церковные и государственные законы, составленные Кальвином, были написаны более кровью, нежели законы Дракона, н едва могли быть приложимы к людям сей земли. Наказания ими определялись следующие: смерть живому на костре, отсечение головы, плети, позор у столба, изгнание⁶⁰. Вполне справедливо можно утверждать, что Кальвин преследовал злое, или казавшееся ему злым, огнем и мечем и заповеди свои писал пылающим грифелем⁶¹. Заповеди Кальвина касались самых ничтожнейших мелочей: цвета одежды, прически, покроя платья и проч. Естественно, в Женеве поднялась упорная борьба против Кальвина. Во время этой борьбы рука реформатора пятналась кровью и прахом⁶². Строгость, которую он развернул против своих противников, часто граничила с жестокостью, и подлежит справедливому порицанию. Действия Кальвина в отдельности выступают весьма далеко из границ справедливости; и их нельзя никак оправдать с точки зрения евангельской⁶³. В нем движется и из него вещает более дух самообольщения, нежели дух смиренного и кроткого Сына Человеческого с его легким бременем и благим ярмом. Протестанты вадят, что и в действиях и в учении Кальвина истина и заблуждение перемешаны, собственно потому, что одна сторона дела безмерно поднимается, а другая отступает⁶⁴, и однако всеми силами стараются оправдать своего реформатора, и именно тем одним, что такими мерами сохранил Кальвин Женеву для реформации. «Чтобы сделал на месте Кальвина, тот муж» – спрашивают они, – «который-бы, при возвещении спасения_; оглашал своих слушателей преимущественно утешением Сыновства Божия или евангельской свободой? Устроил-ли бы он из свободной Женевы твердый град Бога Иеговы?⁶⁵» Какое печальное ослепление! Будто цель может когда-либо оправдать беззаконные и богопротивные средства, употребленные для ее достижения?! Впрочем, в этом случае, протестанты, против совести защищая своего учителя, подражают его примеру: он сам, бывши в изгнании, вменял в священнейшую обязанность верующим не разлучаться от их реформатских пастырей, хотя те пастыри были и без веры, и без верности (untreu und glaubenslos). Да и в каком же виде сохранилась Женева?! «Все старое население ее», – говорят протестанты, «в кровавой борьбе с Кальвином погибло, подобно Израилю в пустыне, и на место его вступил новый народ, составившийся из беглецов всех концов Европы»⁶⁶. Этих людей, с великой горечью, обличал Кальвин в религиозном равнодушии, безнравственной жизни и нерадивом и вынужденном хождении в церковь⁶⁷. Но за то они сравнялись с своим учителем в развитии чувств бесчеловечия. Под конец жизни Кальвина, когда насмешник, или обличенный в каком-либо грехе был веден по улицам города для наказания на площади через палача; или сжигалась на костре еретическая книга: не было уже заметно ни малейшего недовольства, не слышно было никакого ропота; напротив, теперь народ склонился к строгости более, нежели его вождь, – и нередко человека, осужденного советом к легкому наказанию, посылали уже сами на эшафот⁶⁸. И так, собственно для того, чтобы свить это жалкое гнездо злобных фанатиков, можно было разрушить священный вертоград евангельской благодати?! Да, по христиански!

Действуя огнем и мечем для утверждения вымышленной им реформы, Кальвин не терпел противоречия даже и со стороны друзей своих. При малейшей преграде своим мыслям он метал огонь и пламя. Если встречался ему человек не его мнений, не хотевший при том преклониться перед ним, он мгновенно устремлялся к самым горьким решениям и к самым жестоким мерам⁶⁹. Противников своих он осыпал грубой бранью. «Слышишь-ли ты, разбойник, слышишь ли ты, бешеный, слышишь-ли ты, бестия», – кричал он им. Самыми употребительными прикрасами в полемике Кальвина были слова: свинья, негодяй, нечестивец, бестия⁷⁰. Кроме ругательств, в доказательство истины своего учения употреблял Кальвин пошлые остроты, едкие и укоризненные выходки⁷¹. С сверкающими глазами и дрожащими губами поднялся он в совете с своего места и, подобно мечущему искры потоку, презрительным раздражением излился на Кароли. «Свидетельствую перед Богом», вопил он ему, «что ты веры вовсе не имеешь, как собака и свинья»⁷². Все это, по свидетельству протестантов, пятна на челе Кальвина, которые не могут смыться и которые нам вразумительно говорят, что мы имеем дело с человеком грешным, который не достиг совершенства⁷³.

Так, при громе буйных ругательств силой меча и огня, с попранием всех законов Божеских и человеческих, на почве, смоченной кровью лучших граждан, в дыму костров, зажженных его рукой, создал, наконец, Кальвин с величайшим усилием в Женеве твердый град своей веры. Основным камнем этого города, естественно, было учение Лютера об оправдании человека одной верой без добрых дел; учение гибельное, как мы выше заметили, по убеждению протестантов, и отвергнутое самим Лютером. К этому основному камню погибели присоединил Кальвин достойный камень и от себя, – это вымышленное им учение о безусловном предопределении Божием одних к вечному спасению, а других к вечной муке. Протестанты сознаются, что это учение находится в противоречии и с голосом нашей совести, и с изречениями св. Писания, и что доказательства, какие приводит Кальвин в его защиту, неудовлетворительны и несправедливы⁷⁴. И однако, это учение по ныне остается вторым основным камнем реформатского верования, и на нем основал Кальвин свое убеждение, что в Совете Божием будто бы он, Кальвин, предназначен на век быть членом небесного царства⁷⁵. Какое непостижимое самообольщение!

Среди неумолкаемой борьбы с противниками, потрясаемый раздирающими душу вестями о жестоких страданиях своих последователей во Франции, мучимый страшными болезнями, давно лишившийся жены и детей, Кальвин постепенно приближался к гробу. Иногда, когда страдания его были особенно велики, взывал он: «долго ли еще, Господи?!»⁷⁶. В последний день жизни, глаза Кальвина были постоянно устремлены к небу; с засохших его губ по временам вырывались тихие вздохи с словами Писания. 1564 года 27 мая скончался он тихо и спокойно, совершенно без судорог ни в руках, ни в ногах, 54 лет от рождения⁷⁷. Кончину Кальвина протестанты называют блаженной и превозносят ее выше кончины Лютера. Умер Лютер без формы (formlos), довольно смешно замечают они, а у Кальвина, напротив, порядок и правильность продолжались до последней минуты⁷⁸.

Так, сказав слово о Лютере и Кальвине, мы считаем нужным заметить, что слово это, во избежание всяких недоразумений, исключительно составлено на основании свидетельств самих обоих реформаторов и на основании свидетельств самых искренних их учеников: Ланга, Мейрера, Шенкеля, Юргенса, Штехелина и Обинье.

Теперь, с Божией помощью, постараемся провести параллель между описанными нами Валаамскими подвижниками и реформаторами, Лютером и Кальвином.

Две главных заповеди, в которых, по слову Господа Иисуса Христа, весь закон и пророцы висят, это – любовь к Богу и любовь к ближнему (Мф.22:37–40). В обеих областях любви истина любви должна быть засвидетельствована делом. «Не любим словом, ниже языком», говорит возлюбленный ученик Спасителя, «но делом и истиною» (Ин.1:3,18).

Любили Бога Валаамские подвижники. С самых юных дней для Него они презрели все сладости земной жизни: оставили родителей, родных, имение; другой – жену; обрекли себя на все лишения жизни пустынной; утешаясь только одним утешением духовным – молитвой и богомыслием, они чуждались всякого утешения телесного; пища их была самая грубая, в течение многих дней все одна; постель жесткая; одежда рубищная; келья душная; болезни тела их были источником радости для их души; всегда памятуя, что Господь Сам пострадал по нас, оставив нам образ, да последуем стопам его (1Пет.2:21). Схимонах Феоктист, качаясь на изъязвленных распухших ногах своих, в многочасовые службы церковные не присядет безвременно; схимонах Михаил, имея в кельи лучшее врачебное пособие, не пользуется им, тогда как страдал тяжкой ломотой во всем теле; схимонах Серафим со своей спины, лишенной кожи, своими руками два раза сдирает живительный пластырь, против его воли наложенный состраданием братий, и в тяжкой предсмертной болезни целые ночи проводил в усердной молитве с земными поклонами. Кратки, но многоречивы эти черты любви к Богу, исполнявшей сердца отцов Валаамских. Из любви к возлюбившему нас Спасителю лишить себя всех радостей земных и с радостью переносить все горчайшие скорби и лишения, – какое во всем этом великое море бескорыстной любви!

Любили Валаамские подвижники ближнего. Из любви к Богу, подражая Начальнику и Совершителю веры, смирившему себя до рабия образа, смирили и они себя, предавшись совершенно вволю своих игуменов; по своим силам и способностям, со всем усердием, неутомимо, как купленные рабы, служили они братству в разных послушаниях и трудах монастырских. Игумен Назарий вместе с братией исполнял все, самые тяжелые работы по монастырю; игумен Иннокентий, бывши казначеем, на своих плечах носил кирпич, обжигал известку, трудился на рыбной ловле монах Герман, вдали от родины, среди многообразных скорбей и лишений, сорок лет с полным самоотвержением подвизался подвигом апостольским для просвещения алеутов светом евангельской проповеди. Истинная любовь Валаамских подвижников к ближним долготерпеливо переносила все братские немощи и с великодушием терпела все самые горькие от них скорби. Не обширен круг деятельной любви отцов Валаамских; но он украшен, всеми истинными украшениями великого круга христианской любви: исходя из любви к Богу, он дышет самоотвержением, и в глубину смирения пускает, свои дивные корни.

Не любили Бога Лютер и Кальвин. Для Бога не принесли они ни малейшей жертвы; оба были женаты и один – в противность собственным клятвенным обетам; оба жили в свое удовольствие, стремясь к достижению вымышленных ими целей. Лютер излишне утешался пивом и вином, через что нажил себе каменную болезнь, не раз ставившую его на край гроба; две самые тяжкие болезни, страшно мучившие Кальвина, каменная болезнь и подагра, будучи естественными следствиями излишнего употребления горячих напитков, обвиняют и Кальвина в нетрезвой жизни. Оба, и Лютер и Кальвин, были лжесвидетелями на Бога; они, самовольно выступив на путь преобразований, дерзали свидетельствовать, что их послал сам Господь. Лютер, обещав Богу быть монахом, дерзостно попрал клятву. Так злоупотребители Божиего имени и Божиих даров, Лютер и Кальвин, не любили Бога. Не любили они ближнего: не только не любили, но даже ненавидели они его, как только замечали в нем малейшее несогласие с их мнениями. Исполненные непомерной гордости, оба реформатора любили только самих себя.

Необлеченные в светлую ризу нравственного величия, Лютер и Кальвин не имели нравственного, мощного влияния на своих последователей. Покуда самыми недостойными клеветами поносили они монашество и духовенство, мир любящий посудить, восхищался ими; но как только они вздумали наставлять этот мир на нравственную дорогу: мир всеми силами противостал им. Не видя никакой пользы от своих увещаний, для обуздания народа, – Лютер – менее сильный помощью гражданских властей, только в крестьянскую войну, а Кальвин – подерживаемый советом, в течение всей своей жизни, должны были действовать насилием и топором. Деспотизм Лютера невыносимо тяготил даже друзей его; против бесчеловечных мер Кальвина восстало все население его города. Недоверие, какое мир имел к Лютеру, поразительно выразилось в тяжелую минуту смерти реформатора в лице ближайших друзей его. «Умираешь ли ты в учении, которое ты проповедывал?» спросили тогда Лютера друзья его, Иона и Целий. Этим потрясающим честную душу вопросом, на грани вечности, как бы пред лицем Бога-Судии, они засвидетельствовали, что во всю жизнь свою они считали Лютера за самаго бессовестного обманщика. Грознее приговора своему делу Лютер не мог слышать на земле!

Запечатленное примером и кроткое слово Валаамских отцев с удивительной силой действовало на слушателей. Игумен Назарий, будучи подвижником во всю свою жизнь, в несколько лет воспитал на горах Валаамских целый сонм достойных себе подражателей. Увлекались беседой монаха Германа дикие сыны России в Америке, и нередко только с рассветом дня, как бы нехотя, оставляли его. Одна молодая алеутка, услышав от о. Германа о воплощении сына Божия и о вечной жизни, так возгорела любовью к Иисусу Христу, что ни за что не решилась оставить своего учителя; в подвигах поста и молитвы скончав свои дни, по завещанию старца, как ревностная ученица, погребена она при ногах его. Память об о. Германе осталась на всегда священной для алеутов. Воспоминая об его подвигах, один ученик его выражался: «да, трудную жизнь вел дедушка, и никто не может подражать его жизни!» Другой ученик свидетельствовал, что в бытность его в кельи о. Германа он сидел на подвижнической его постели и это считает верхом своего счастья. Так то для истинной силы наставительного слова невыразимо благотворна святая сила подвижничества.

Сознавая великую скудость добродетелей христианских в своих реформаторах, протестанты особенно стараются возвести их кончину на степень «блаженной», как бы страшась, чтобы на голову их совратителей не пал грозный приговор, произнесенный боговдохновенным царем пророком на грешников: «смерть грешников люта!» (Пс.33:22); но суетны их старания! И в кончине Лютера, и в кончине Кальвина один только страх, один только холод смерти, грозно леденящий и умирающих, и смотрящих на них. Блаженно умирают Валаамские подвижники! Схимонах Феоктист садится, спускает ноги с постели, неколько раз крестится и, опустив руки на колени, сидя, тихо предает в руки Божии свою душу; рясофорный монах Феодор, причастившись св. Христовых Таин, при зажженной, по его желанию, перед иконой свече, по прочтении отходной, с крестом в руках, мирно переходит в вечность; скончался схимонах Серафим, – и святолепен был вид его и смрадная его келья наполнилась неизъяснимым благоуханием; приказывает монах Герман в день своего преставлевления зажечь свечи и читать деяния св. апостолов, тихо склонив голову на грудь своего ученика, в дивном благоухании святыни засыпает сном смерти...

Кальвин писал в ответном своем послании кардиналу Садолету, что требовать от протестантства чудес – чистое безумие!⁷⁹ Лютер, довольствуясь подчас шутовскими разговорами с дьяволом⁸⁰, решительно не хотел видеть ни чуда, никакого либо божественного откровения⁸¹: так, по свидетельству обоих реформаторов, в их области сверхъестественное не имеет места. Область их, по их учению, – область веры без дел, область веры мертвой (Иак.2:20); по этому в ней нет ни истинной любви к Богу, ни истинной любви к ближнему. В ней бушуют только во мраке и лжесвидетельство на Бога, а клятвопреступление, и гордость, и самообольщение, и ненависть, и площадная брань, и кровавое насилие. В ней какой то страшный хаос страстей, хаос, в который не проникает ни один луч божественного света! Бежим, бежим отсюда!!

Область Валаамских подвижников – область веры и любви. В ней, как бы в малейшей капле воды, отражается все великое, лучезарное солнце вечной славы православия, Здесь апостольская любовь к Богу: «се мы оставихом вся!» (Мф.19:27); здесь Богоподражательная любовь к ближнему: не приидох, да послужат Мне, но послужити!» (Мф.20:28); здесь благодатные Божие дары! Здесь особенные знамения благоволения Господня! здесь игумен Назарий, духовник иеросхимонах Антоний, монах Герман пророчествуют; здесь монах Герман творит чудеса; здесь монах Аврамий из своего гроба в обилии источает поток живой крови; здесь духовник иеросхимонах Евфимий, по преставлении, очевидно является своему ученику в знамение богоугождения; здесь схимонах Серафим способляется перед кончиной видеть Господа Иисуса Христа и святых угодников Божиих; здесь иеромонаху Виталию сонм святых ангелов и святых угодников Божиих возвещает день и час скончания; здесь схимонах Михаил и схимонах Серафим, мертвые, разливают от себя благоухание; здесь монах Герман, по кончине, в теплом доме, целый месяц не обнаруживает признаков тления; здесь в смиренной области богоугодного подвижничества какое-то чудное общение горнего и дольнего миров; какое то светозарное знамение Божиего благословения, видимо ободряющее ревностного путника, шествующего по крестному пути Господню, и как бы говорящее ему: «дерзай, дерзай, чадо, вера твоя спасет тя!» О, добро есть нам зде быти!! Будем, будем чаще взирать на скончание жительства блаженных отцев наших и по мере сил своих подражать вере их, да и нас недостойных благословит Господь. Аминь.