Тайная вечеря. Приготовление пасхи... Чаша благодарения... Умовение ног... Обличение предателя... (Мф.26:17–25)

Наступил день, когда надлежало по Закону Моисееву вкушать пасхального агнца ¹¹ .

Иисус Христос строго исполнял все предписания Закона Моисеева, «ибо, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – при крещении Своём Он сказал: так надлежит нам исполнить всякую правду (Мф.3:15). Он подчинился закону, чтобы искупить подзаконных (Гал.4:5) и упразднить самый Закон». Так поступал Он, «чтобы никто не сказал, что Он потому упразднил Закон, что не мог его исполнить, как тяжкий, несносный и неудобоисполнимый». Пасха Моисеева была для Него, можно сказать, «вожделеннее и священнее, чем для всех прочих Его соплеменников по плоти: агнец пасхальный служил прообразом Его собственного лица. Заклание этого агнца предызображало собой Его будущую крестную смерть, и потому, празднуя этот праздник, Он всякий раз, можно сказать, предпраздновал будущую смерть Свою. Теперь, когда пришёл час заменить кровь агнца пасхального кровью собственной, наступающий праздник Пасхи был тем ближе к сердцу Иисуса Христа, и Он, несмотря на все препятствия Своих врагов, предпринял действия, чтобы совершить его особенным образом, так, чтобы последняя вечеря пасхальная послужила решительным окончанием Завета Ветхого, и началом и полным выражением Нового» (Иннокентий, архиеп. Херсонский). «Когда явилось Солнце правды, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – тень исчезла: поэтому на одной трапезе совершается та и другая Пасха: и преобразовательная, и истинная». Господь желал, чтобы на этой вечере с Ним не было никого, кроме апостолов; Он хотел сказать им своё последнее, нежное, прощальное слово.

Понятно, что не было никакой возможности в один день, в тесных дворах храма, совершить столько закланий. Поэтому допускалось закалать их и совершать пасху накануне, 13 нисана, когда Господь и совершил её, не отлагая на 14 число, ибо время Его было сокращено («время мое близко», – говорит Он Сам, посылая учеников приготовить пасхальную вечерю). Другие думают, что синедрион нарочито перенес в этот год празднование пасхи с 14 на 15 нисана, чтобы избежать двух, совершенно свободных от труда дней, т.е. пасхи, приходившейся в пятницу, и субботы, которая сама по себе была днём нерабочим, а тем более – в дни пасхальной седмицы. Желающие, конечно, могли отправлять пасхальную вечерю и 14 нисана, в день, указанный Моисеем. По этому мнению, Господь и совершил её 14 нисана. Можно принимать или то, или другое мнение, но заключение будет одно и то же: синедрион закалал и ел пасхального агнца в пятницу, будь это 14 или 15 день нисана; а Господь совершил эту пасху днём раньше, в четверг, будь это 13 или 14 нисана. Вот почему, хотя три первых евангелиста и называют четверг первым днём опресночным, но сами же они пишут, что на Тайной вечере Господь употребил хлеб квасный, по-гречески артос, а не опресночный, по-гречески азимос. В законно установленный день всеобщего празднования пасхи допускать на трапезу квасный хлеб было строго запрещено. Евангелисты также сообщают, что в пятницу Симон Киринейский возвращается с поля, очевидно – с работы, Иосиф покупает в пятницу же плащаницу, а мироносицы – миро, следовательно, в пятницу допускались и работы, и торговля, а общий праздник пасхи ещё не наступал – до вечера. При этом должно помнить, что иудеи считали церковный день с вечера, так что вечер 13 нисана принадлежал уже 14 нисану. Для нас, христиан, неважно знать, в какое именно число месяца пострадал Господь наш; довольно знать, что день Его страданий и смерти был днём ветхозаветной пасхи, так что если Он совершил пасху даже 13 нисана, то пострадал Он 14 нисана, в законный день пасхи; если же Он совершил Свою Тайную вечерю 14 нисана, то всё же Он умер на кресте 15 нисана в тот самый час, когда в Иерусалимском храме происходило заклание бесчисленного множества агнцев пасхальных, Его смерть прообразовавших. На это совпадение с особенной силой указывают и святые апостолы.

Главным препятствием для этого был Иуда. Но «Человеколюбец хотел, – говорит Иннокентий, архиепископ Херсонский, – до самого конца оставаться для Иуды тем же самым, кем был для прочих учеников – Другом, Наставником, Отцом. Последняя вечеря, столь обильная чувствами необыкновенной любви и благости, действиями чрезвычайной кротости и смирения, долженствовала быть для погибающего апостола последним призывом к покаянию». В первый же день опресночный приступили ученики к Иисусу и сказали Ему: где велишь нам приготовить Тебе пасху? Здесь ли, в Вифании, которая считается частью Иерусалима, или в самом Иерусалиме? «Иуда предаёт Господа, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – а эти заботятся о пасхе; тот договаривается о цене, а эти готовы служить. И тот, и эти одинаковый имели дар чудес, одинаковые правила, одинаковую власть: откуда же различие? От свободы. Она везде всему причиной: и доброму, и худому. Отсюда видно, что у Иисуса не было дома, не было постоянного местопребывания. Я думаю, что и ученики не имели его, иначе они попросили бы Иисуса прийти туда. Но и у них, отрекшихся от всего, не было дома... О вы, которые созидаете светлые дома, пространные галереи, обширные дворы, знайте, что Христос не имел, где главу приклонить!» На вопрос учеников, где Господь повелит приготовить пасхальную вечерю, Он обратился к Петру и Иоанну и сказал: пойдите в город к такому-то (при этом Господь не назвал домохозяина по имени, а сказал так: когда войдете в город, встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который он войдет, спросите хозяина дома того) и скажите ему: Учитель говорит тебе: время Мое близко (у Меня немного остается времени, Я не могу отложить совершение пасхи до завтра, когда положено её праздновать); и потому Я сегодня же у тебя совершу пасху с учениками Моими. Где горница, в которой можно бы было вкушать пасху? И он покажет вам уединённую горницу, большую, готовую, убранную по праздничному: там приготовьте нам пасху. Ученики поняли, что Господь, «по какой-то особенной причине, – пишет Иннокентий, архиепископ Херсонский, – не хочет открыть имени человека, у которого будет совершена пасха. По какой же? Без сомнения, они думали, что по причине опасности от врагов, которые наблюдали все их шаги и готовы были при каждом удобном случае захватить их в свои руки. Но зачем таить это от них? Неужели между ними может быть кто-либо неверный и ненадёжный?.. Последнее размышление могло привести более дальновидных к мысли о предателе, но только привести, а не утвердить в этой мысли, которая чрезвычайно чужда была для чистых и простых сердец учеников Господних.

Истинную причину сокровенности скорее всего мог угадать Иуда, сам бывший её единственной причиной. Одно удаление его – хранителя и распорядителя денег общественных – от участия в приготовлении пасхи, на что потребны были некоторые издержки, было уже невнятным намеком, что Учитель знает о постыдных сребренниках, ему обещанных» (Иннокентий, архиеп. Херсонский), и может избежать всех козней Своих врагов. «Для чего же, – вопрошает свт. Иоанн Златоуст, – Христос посылает к неизвестному человеку? Чтобы и этим показать, что Он мог не пострадать. Ибо если Он одними только словами расположил сердце человека к тому, чтобы принять Его с учениками, то чего не сделал бы с распинающими Его, если бы не хотел пострадать? И то, что Он сделал прежде, когда послал за ослом, то же делает и теперь». «Тогда Он говорит: если кто скажет вам что-нибудь, отвечайте, что они надобны Господу (Мф.21:3); так и здесь, – говорит Филарет, архиепископ Черниговский, – Он действует с той же властью и силой. Это та же Божественная сила, с какой повелено было поймать рыбу, чтобы статиром, какой найдут в ней, уплатить дань. Если ученики должны были сказать хозяину: Учитель говорит, то это значит, что домохозяин принадлежал к числу учеников Иисуса. И следовательно, как ни много было между жителями Иерусалима врагов у Иисуса, но были люди и преданные Ему, люди, благоговевшие перед Ним, по крайней мере, как перед великим Чудотворцем. Стоило сказать одному из них: Учитель говорит тебе, и он исполняет то, что угодно было Учителю. Таким образом Господь показывает ученикам Своим, в том числе и Иуде, новый опыт Своего прозрения в будущее. Мое время ещё не исполнилось (Ин.7:8), – говорил прежде Спаситель, когда звали Его на такой же праздник в Иерусалим. А теперь говорит Он совсем другое: время Моё близко. Теперь пришло время, назначенное для совершения дела, возложенного на Меня Отцом Небесным и Моей любовью к людям, – пришло время положить душу Свою за други Своя». «Он сказал: время Мое близко», – говорит свт. Иоанн Златоуст, – для того, чтобы, с одной стороны, через непрестанное напоминание и частое предсказание ученикам о страдании приучить их к бестрепетному размышлению о будущем; с другой, – дабы показать, как самим ученикам, так и принимающему их, и всем иудеям, что Он не против воли идёт на страдания. Далее присовокупляет: с учениками Моими, для того, чтобы и приготовление было достаточно, и принимающий не подумал, что Он укрывается». «Достойно внимания, – замечает Филарет Черниговский, – что Спаситель наш в других случаях любил простоту во всём: в одежде, в пище, в образе жизни.

А теперь, когда Он хочет предложить ученикам Своим таинственную вечерю, Он назначает для этого не простое место, а «горницу большую, устланную», покой просторный и убранный весьма прилично. Таково должно быть место для святейшей тайны пречистого Тела и Крови Господней, по указанию Самого Спасителя». Ученики Петр и Иоанн сделали, как повелел им Иисус, и приготовили пасху. Они пошли в Иерусалим, где все случилось так, как сказал Учитель: «у Водяных ворот, через которые входили в город идущие с Елеона, – говорит Иннокентий, архиепископ Херсонский, – встретился с ними человек, несущий в глиняном кувшине воду: следуя за ним, они пришли в дом, пересказали хозяину дома слова своего Учителя, после чего он тотчас указал им на готовую просторную комнату, и они занялись приготовлением пасхи, т.е. купили в ограде храма пасхального агнца, дали священнику заклать, или сами, по его благословению, заклали в известном месте при храме; возвратясь домой, испекли его на огне законным образом, т.е. целого, не раздробляя на части, не сокрушая ни одной кости, с соблюдением прочих обычаев; приготовили также опресноков, горьких зелий и других предметов, нужных для праздника». С наступлением времени, Законом и обычаем определённого, т.е. не ранее сумерек и не позже десяти часов вечера, Иисус Христос возлег с двенадцатью учениками Своими. Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками. По тогдашним обычаям вокруг низкого стола разложены были с трёх сторон циновки и подушки, каждая из которых была такой длины, что предоставляла достаточно места для трёх – четырёх человек. Стол был немного повыше мест для возлежания. Почётным было среднее место, посередине стола, и оно, конечно, было занято Спасителем. Возлежащие лежали ногами к стенам, в противоположную от стола сторону. Каждый из присутствующих располагался во весь рост и приподнимался на левом локте так, чтобы правая рука оставалась свободной. По первоначальному установлению, пасхальную вечерю надлежало вкушать стоя, в дорожной одежде и с посохом в руке, для напоминания о поспешном бегстве из Египта. Но с течением времени вошло в обычай возлежать и на этой вечере, как на других, потому что «есть стоя, – говорил еврейский Талмуд, – обычай рабов, а иудеи вышли из рабства в свободу». Как совершалась Господом ветхозаветная пасхальная вечеря, святые евангелисты не говорят: в те времена, когда они писали Евангелия, это было всем хорошо известно; да если бы и не было известно, то какую пользу принёс бы христианам этот рассказ? Зато они передают нам драгоценные подробности о том, чем эта вечеря отличалась от ветхозаветной пасхальной вечери.

Так, св. евангелист Лука (Лк.22:15–18) приводит слова Спасителя в самом начале пасхальной вечери: очень желал Я есть с вами сию пасху прежде Моего страдания, ибо сказываю вам, что уже не буду есть её, пока она не совершится в Царствии Божием И, взяв чашу, по обычаю евреев, Он произнёс слово благодарения Богу и сказал: приимите её и разделите между собою, ибо сказываю вам, что не буду пить от плода виноградного, доколе не придет Царствие Божие Этот же евангелист упоминает о споре, возникшем между учениками из-за первенства, а из Евангелия от Иоанна следует, что поводом к этому спору был обычай умывать ноги, причём возлюбленный ученик Христов приводит трогательный рассказ о том, как Господь, подавая ученикам Божественный пример смирения, Сам умыл им ноги (Ин.13:2–19). «Возлюбив Своих сущих в мире, (Господь) до конца возлюбил их, – говорит св. Иоанн. – И во время вечери... встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Подходит к Симону Петру, и тот говорит Ему: Господи! Тебе ли умывать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною Симон Петр говорит Ему: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову Иисус говорит ему: омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все Ибо знал Он предателя Своего, потому и сказал: не все вы чисты Когда же умыл им ноги и надел одежду Свою, то возлегши опять, сказал им: знаете ли, что Я сделал вам? Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам. Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете. Не о всех вас говорю: Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою (Пс.40:10). Господь, очевидно, этими словами давал намек Иуде, призывая его к покаянию... Святой Лука (Лк.22:29) передаёт и дивное завещание Господа: Я завещаваю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство .. Но св. Матфей повествует о Тайной вечере короче других евангелистов. Он останавливается только на двух подробностях: обличении предателя и установлении Таинства Божественной Евхаристии. Остановимся и мы нашим благоговейным вниманием только на двух этих подробностях, восполняя их чертами, взятыми из других Евангелий и толкованиями святых отцов и учителей Церкви.

Приведя слова евангелиста: «Он возлег с двенадцатью учениками», свт. Иоанн Златоуст восклицает: «О бесстыдство Иудино! И он там присутствовал, и он пришёл для того, чтобы причаститься Таинств, и обличаем был при самой трапезе, когда он мог бы сделаться кротчайшим, хотя бы и был зверем. Потому-то евангелист замечает, что, когда они ели, Христос беседовал с ними о предательстве, дабы и самым временем, и трапезой обличить лукавого предателя». и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. «Смотри, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – как Он щадит предателя, ибо не сказал: этот предаст Меня! но один из вас – для того, чтобы, скрывая его, опять дать ему возможность раскаяться, и хочет устрашить всех, чтобы спасти его. Один из вас, двенадцати, которые всюду находитесь со Мною, которым Я умыл ноги и которым Я обещал такие блага! Тогда это святое собрание объяла нестерпимая скорбь. Иоанн говорит, что ученики недоумевали и озирались друг на друга». И Господь прибавил: И вот, рука предающего Меня со Мною за столом (Лк.22:21)... Теперь каждый из них, не смея зазирать другого, уже не доверял и сам себе, и с боязнью спрашивал о себе самом, хотя и не сознавал за собой ничего такого. Они уже были научены, они знали, как изменчиво человеческое сердце, и вот послышались вопросы: Они весьма опечалились, и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? «Унижение ли для грешника подозревать себя в грехе? О, нет! Это дело правды для него... Напротив, он впал бы в пагубное самообольщение, если бы считал себя правым во всём» (Филарет, архиеп. Черниговский). Спаситель безмолвствовал. Детская простота и искренность всех вознаграждали Его сердце за ожесточение одного. Тогда Господь даёт более определённое указание на предателя: Он же сказал в ответ: один из двенадцати, опустивший со Мною руку в одно и то же блюдо, – следовательно, один из четырёх или шести близ возлежавших, – этот предаст Меня. .. Свт. Иоанн Златоуст замечает: «Некоторые говорят, что Иуда был столь дерзок, что не почитал Учителя и вместе с Ним опускал руку в блюдо. А по моему мнению, Христос допустил и это для того, чтобы привести его в больший стыд и возбудить в нём доброе расположение... Кто, размышляя об этой вечере, о предателе, возлежащем со Спасителем всех, и о том, насколько кротко беседует Тот, Кто должен быть предан, – кто, размышляя об этом, не отвергнет всего яда гнева и ярости? Смотри, с какой кротостью Христос обращает речь Свою к Иуде»: Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем в книгах пророческих:

Он идёт на страдания и путем страданий – к Отцу Своему Небесному; так предопределено Свыше; но это нисколько не облегчает вины предателя, не ослабляет той горькой участи, какая его ожидает: Но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается; величайшее преступление будет ужасно и наказано... лучше было бы этому человеку не родиться!

«Замечай, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – опять в обличении неизреченную кротость. Даже и теперь не грозно, но весьма милостиво беседует с предателем, и притом сокровенно, несмотря на то, что не только прежняя его бесчувственность, но и после этого обнаружившееся в нём бесстыдство достойны были крайнего негодования». Так Небесный Учитель «добротою Своею препирается со злостью грешника, и добротою хочет победить её» (Филарет, архиепископ Черниговский). Наконец, уже обличенный, «и чтобы не остаться среди всех спрашивавших одному без вопроса, – говорит Иннокентий, архиепископ Херсонский, – и таким образом не обнаружить себя, и этот несчастный осмелился раскрыть уста и не устыдился спросить подобно прочим»: При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви?

«О бесчувственность! – восклицает свт. Иоанн Златоуст. – Спрашивает тогда, когда сам это сознает. Для чего не сначала спросил он об этом? Он думал, что он не узнан, когда было сказано один из вас; когда же Христос открыл его, тогда и он дерзнул спросить, надеясь на кротость Учителя, и на то, что Он не обличит его». Достойно замечания, что «тогда, когда другие ученики говорили: не я ли, Господи? Иуда говорит: не я ли, Равви? Первое, очевидно, есть плод благоговения, а второе – совсем не то; Равен – это почтительное название, которого требовала простая учтивость ко всякому другому учителю; значит, Иуда говорит только языком простого приличия» (Филарет, архиеп. Черниговский). Иуда спрашивает: не я ли? Он действует перед учениками, как лицедей. А чем он был перед своей совестью? О, как тяжело было Сердцеведцу слышать вопрос бесстыдный! Как можно было без негодования отвечать такой страшной душе? Небесная благодать Твоя, Господи, отвечает кротко Иуде: Иисус говорит ему: ты сказал, т.е. ты знаешь сам, что ты предатель... «Хотя и можно было сказать: о скверный и всескверный, гнусный и нечистый человек! Столько времени готовясь произвести зло, удалившись от Меня и сделав сатанинские совещания, согласившись взять сребренники и быв уже обличен женой, ты дерзаешь ещё спрашивать?..

Но Христос не сказал ничего такого. Что же сказал Он? Ты сказал», и тем самым начертывает для нас образ и правила терпения» (свт. Иоанн Златоуст). Господь ответил Иуде «так тихо и кротко, что Его, по-видимому, никто не слышал, по крайней мере, не понял, кроме Иуды, как это видно из последующего, – говорит Иннокентий, архиепископ Херсонский. – Предатель в молчании снес упрек, чтобы избежать большего стыда – быть обнаруженным перед всеми. И прочие ученики не продолжали любопытствовать, видя, что Учитель не расположен указать на предателя прямо. Один Петр не мог быть спокоен. Мысль, что предатель, о котором говорит Учитель, может быть сидит возле него или ещё более темная мысль: не его ли самого имеет в виду Учитель, не может ли он сам подвергнуться впоследствии какому-либо ужасному искушению (ах, он уже имел несчастье однажды заслужить название сатаны), – эта мысль не давала ему покоя. Для открытия тайны он обратился к Иоанну, который теперь возлежал у самых персей Спасителя, и сделал знак, чтобы тот спросил тайно Иисуса Христа, – кто это такой, о ком говорит Он? Иоанн, припав к персям Иисусовым, немедленно спросил Его: Кто предатель? Вопрос никто не слышал и не заметил, кроме Петра и, вероятно, самого Иуды, который, как виновный, всех подозревал и за всеми подсматривал. Тот», – ответил тихо Господь, – кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам (Ин.13:26). И, обмакнув в блюдо кусок, подал Иуде Искариотскому. Это дружелюбное подание пищи было для погибающего апостола последним зовом к покаянию. Но в душе Искариота произошло совершенно обратное. Вслед за хлебом, по замечанию Иоанна, наблюдавшего в это время за Иудой, тотчас вошёл в него сатана. Личина кротости и дружества совершенно растаяла от огня обличения, вспыхнувшего в сердце; вид предателя сделался мрачен и ужасен. Святое общество было уже нестерпимо для человека с диаволом в сердце; тайная сила влекла его вон... Сердцеведец видел всё, что происходило в душе сына погибели и не захотел более принуждать Себя в бесплодном перенесении присутствия предателя: что делаешь, делай скорее (Ин.13:27), – сказал Он, и этим дал ему благовидный предлог оставить вечерю, не обращая на себя подозрения учеников. Между тем этот кроткий полуупрек для оставленного благодатью, вероятно, показался сильной укоризной. «Я не замедлю своим делом», – подумал он и – вышел вон. А была ночь», – замечает св. Иоанн, т.е. не ранее 9 часов вечера по нашему времени. Ученики подумали, что Иуда послан купить что-нибудь на праздник, или что ему приказано раздать для праздника милостыню нищим.

Конечно, делать покупки в такой поздний час было трудно, искать нищих в такое священное время тоже нелегко, но апостолы были готовы более поверить любой догадке, чем остановиться на ужасной мысли, что Иуда Искариотский – прямо из-за пасхальной вечери, после умовения ног Учителем, пошёл к Каиафе за сребренниками».. Рассуждая о предательстве Иуды, свт. Иоанн Златоуст говорит: «Иной скажет: если написано, что Христос так пострадает, то за что осуждается Иуда? Он исполнил то, что написано. Но он совершил все не с этой мыслью, а по злобе. Если ты не будешь смотреть на цель, то и диавола освободишь от вины. Но нет, нет. И тот, и другой достойны бесчисленных мучений, хотя и спаслась вселенная. Ибо не предательство Иуды соделало нам спасение, но мудрость Христа и величайшее Его промышление, обращающее злодеяния других в нашу пользу. Что же, спросишь ты, если бы Иуда Его не предал, то не предал ли бы кто-нибудь другой? Если бы все были добры, то не исполнено было бы домостроительство нашего спасения... Да не будет! Ибо Сам Премудрый знал, как устроить наше спасение, хотя бы и не случилось предательства. Премудрость Его велика и непостижима. Потому-то, дабы не подумал кто, что Иуда был служителем домостроительства, Иисус называет его несчастнейшим человеком»...