Что есть истина?

Среди утомительной пестроты колеблющейся мысли человека есть одна истина, которая всеми неизбежно признается, без которой нет мысли, нет цели, нет жизни – возможно одно голое прозябание. Эта истина, которую не может отрицать даже самый фанатичный дух отрицания – разумность человека. Нельзя отказаться от этой истины, не делая самого отрицания бессмысленным.

Мы не можем признавать себя разумными, не признавая себя, в то же время, способными и обязанными жить разумно. И вот, возникает перед нами неизбежный, грозный, роковой вопрос: как жить?

Во все времена человек задавался и не мог не задаваться этим вопросом. Он мучительно поглощал его даже и тогда, когда устраивать жизнь разумно было не в его власти. Только раб, сделавшийся вещью в руках своего властелина, может не задаваться этим вопросом; чужая воля или собственная страсть заменила ему разум; вопрос: как жить, подменен для него вопросом: что приказано. Даже раб по положению, сохранивший свободу мысли и желаний, отказаться от этого вопроса не может. Именно, по мере того, как он определеннее решает этот вопрос, пo мере того, как выясняется перед ним разница между его подневольной жизнью и тем, что он считает разумным, растет и его стремление к свободе. Разумный человек, свободно творящий жизнь, не может не задаваться этим вопросом в каждую минуту своего свободно-разумного существования. В настоящее время, когда человечество во имя разума отказывается от вековечных верований и во имя свободы колеблет вековечные устои, этот вопрос стоит перед нами более грозным, чем когда-либо.

Мы слишком разумны, чтобы верить! Мы слишком свободолюбивы, чтобы подчиняться! Разумный, свободный человек – скажи, как жить? Горе, горе тебе, если ты не решил этого вопроса! Нет у тебя разумной цели жизни, не может быть разумна жизнь твоя. Жалкое разумное создание! Твой разум отравит твое существование; он осветит позор каждого бесцельного, неразумного шага твоей бесцельной, неразумной жизни. Жалкий свободный человек! Презренный раб случайных обстоятельств, шатаний мысли, пьянства страсти. Горе, горе тебе! Человечество выше всего ставит свой разум. Мне кажется пора убедиться, что разум – орудие обоюдоострое. Мы заставили его разрушать, он потребует, чтобы мы созидали и не дозволит нам долго обманывать себя, пряча за мишурными щитами пустое место с грудами обломков; он заставит нас понимать, что это только обманчивые ширмы и что вся наша жизнь пустая, глупая игра самообмана, а не разумное, великое, стройное дело. Мы хотим пользоваться своею свободой; пора нам знать, что и это обоюдоострое орудие, свобода неизбежно приведет нас в рабство низких страстей, если мы свободно не изберем высоких разумных целей.

Итак, если мы не хотим отказаться от права признавать себя существами разумными, нам надо решить этот роковой вопрос: как жить? Это не отвлеченный вопрос досужего ума, это жизненный вопрос, без которого мы не можем жить разумно, a можем только бесцельно прозябать изо дня в день. Никакая наука ответить на этот вопрос не может. Чтобы решить его, надо ответить на целый ряд других столь же роковых, столь же жизненных вопросов, нераздельно, органически связанных между собой, обнимающих в совокупности великую тайну сути бытия.

Нельзя решить вопроса как жить, не зная конечной цели жизни; нельзя решить вопрос о конечной цели нашей жизни, не зная цели жизни мировой; и вот, мы стоим лицом к лицу с таинственным вопросом о вечной истине, об абсолютной правде бытия.

На мировые вопросы пытаются отвечать философы. Когда они слабоумны, они говорят с уверенностьюнахального тугоумия; когда они гениальны, они скромно предлагают свои гипотезы, думая как Платон: «Мы будем ждать того, будь это Бог или Богом вдохновенный человек, который научит нас... и снимет повязку с наших глаз».

От имени Бога отвечают на эти вопросы основатели религий. На эти вопросы торжественно и прямо, весь осиянный светом Высшего Разума Мира, Свет от Света, Бог Истинный от Бога Истинного принес на землю ответ Господь Наш и Бог Наш, Спаситель-Христос.

Пока люди верят, признают какую-либо религию, у них есть ответ на вопрос: как жить? Жизнь их представляет сложный компромисс между разумным выполнением предписаний религии и неразумными уклонениями под влиянием того, что принято называть слабостями человеческими. Как только человек отказывается верить в откровение свыше, не признает никакой религии, он тем самым отказывается oт возможности разумно искать познания истины абсолютной, отказывается тем более oт возможности ответить на вопросы о конечной цели жизни мира, о цели земной жизни человека, не имеет почвы под ногами и для решения вопроса о том: как жить? Все равно, будь он грубый невежда или высоко-интеллигентный философ, он неизбежно погружается в хаос противоречивых гипотез, и вся его жизнь превращается в пеструю смесь неразумных привычек и столь же неразумных увлечений. При этом хаосе мысли, лишенной твердой почвы знания абсолютной истины, может быть только два состояния: мрачное отчаяние разумного существа, сознающего безвыходную неразумность жизни, или пьянство жизни в форме опьянения наукой, бесшабашным разгулом диких страстей, изящными искусствами или усидчивым трудом рабочего муравья. Во всяком случае, разумной цели жизни быть не может. He имея источников для познания абсолютной истины, мы не можем даже и мечтать познать разумный смысл жизни и смерти; между тем смерть отнимает у жизни всякую возможность иметь самодовлеющее значение, всякую возможность быть разумной самостоятельно, самой по себе.

He в этом ли главная причина тягостного положения современного человечества? Одни отказываются oт веры сознательно, якобы во имя разума; другие только не сознают своего отпадения, подменяя веру сознательную и жизнь по вере – суевериями и столь же неосмысленными внешними привычками благочестия в жизни. Для всех их абсолютной истины не существует, разумная жизнь невозможна.

Только для тех, кто смиренно принимает Божественное Откровение, отдавая все силы своего разума на то, чтобы понять его животворящий дух под покровом буквы мертвящей, абсолютная истина существует, возможна разумная жизнь. Для тех, кто гордо, во имя разума отказывается верить, абсолютная истина не существует, разумная жизнь невозможна, остается только гордое сознание разумного отчаяния. Страшная тайна! Пылающее клеймо проклятия на мраке гордого чела!

С той минуты, когда впервые мы сознаем себя разумными и свободными, перед нами возникают вопросы: как жить и что есть истина?

Многим кажется, что вопрос об абсолютной истине – такая философская отвлеченность, что задаваться им могут только люди, специально посвятившие себя витанию в туманной области отвлеченного мышления, что человеку жизни не только можно легко обойтись без него, но даже неприлично, смешно им задаваться.

Разделять человечество на практиков жизни, не нуждающихся в разрешении мировых вопросов и идеалистов, бесцельно занимающихся разрушением этих вопросов в виде умственной роскоши – одна из самых наивных привычек материалистического склада ума, современного нам, утратившего веру человечества.

На самом деле, эти вопросы настолько жизненны, настолько неизбежны для всякого разумного существа, что они ежеминутно возникают в каждом из нас и непременно бессознательно решаются нами по силе возможности. Вся разница в том, что большинство решает их бессознательно, по прихоти своих желаний, не только не формулируя своих решений на словах, но даже не пользуясь при этом услугами разума. Мыслители стараются осмыслить, вылить в определенную словесную форму то, что толпа решает неразумно, по прихоти. Слишком часто мыслители строили свои рассуждения на шатких, иногда даже призрачных основаниях; это давало возможность злорадно издеваться над ними, признавать всю их деятельность беспощадной; и так относились к ним именно те, кто в жизненной практике бессознательно решает те же вопросы на совершенно неразумном основании собственных прихотей.

Во всяком случае, независимо от того, как мы к ним относимся, они стоят перед нами, эти мировые вопросы, и, не разрешив их, мы не можем сделать ни одного разумного шага, не можем высказать ни одного разумного слова.

«Что есть истина?!». С этим вопросом, не ожидая ответа, Пилат прервал свою беседу со Христом. Этот вопрос не был в действительности вопросом; это было восклицание убежденного скептика. Пилат был так уверен, что никто на этот вопрос ответить не может, что ему и в голову не могло прийти дать время ответить на него. Это было восклицание презрительной жалости к этому простому, в его глазах, Еврею, говорящему о том, что мучительно поглощало умы целого сонма философов и все же оставалось неразрешенной, таинственной загадкой.

Только абсолютная истина и есть истина, относительной истины нет и быть не может. Дойти до познания абсолютной истины самостоятельно, при помощи тех гипотез, которые порождает в ограниченном уме человека обманчивая деятельность органов чувств, невозможно.

Познание абсолютной истины может дать человеку только Бог. Отнимите у человека веру в Бога, и самое понятие об абсолютной истине для него теряет всякий смысл. Даже веруя в существование Бога, но не веруя в то, что на землю было принесено Божественное Откровение, что Бог поведал человечеству абсолютную истину бытия, нельзя разумно допустить, что эта истина известна на земле.

Пилат, не признавая Бога во Христе, не мог разумно ожидать от Hero ответа на предложенный вопрос; не мог разумно допустить самую возможность познания абсолютной истины на земле.

Мы, христиане, признаем Христа Богом и, однако, как многие из нас способны повторить вопрос язычника Пилата именно в том смысле, в каком он его высказал: в смысле презрительной жалости к тому, кто задается этим невозможным вопросом, в смысле глубокого убеждения в том, что разрешить его нельзя. Не говорю о тех, кто сознательно отказался от Христа и носит имя христианина только потому, что его принуждают к тому законы или расчеты практической мудрости; не признавая Христа, не веруя в Божественное Откровение, отрицая, может быть, самое существование Бога – эти христиане-политики обязательно должны вместе с Пилатом отрицать и самую возможность познания истины. Говорю о тех бессознательно отпадших от веры, которые по рутине продолжают считать себя верующими, исполнять обряды внешнего культа, когда живая вера давно угасла в них; угасла настолько, что они, в непонимании истины, упали до уровня язычника Пилата; угасла настолько, что они более не умеют ни думать, ни чувствовать пo-христиански, и каждый шаг их жизни служит доказательством их молчаливого отречения от того, что признано за истину Христом.

Нет и быть не может относительной истины; нет и быть не может относительной веры. Слова: относительная истина, относительная вера лишены всякого разумного смысла. Истина абсолютна или ее нет, и вера абсолютна или ее нет. Говоря – относительная истина, относительная вера, – мы подразумеваем, что к истине примешана ложь, к вере – сомнения. Большею частью мы только обманываем себя, ребячески пряча за ширмочку неприятное для нас сознание, что истины мы не знаем, что веры мы не имеем.

Нельзя верить во Христа и не признавать, что Он принес на землю абсолютную истину, абсолютный свет от света небесного, вечную правду Божию, что истинны и святы слова Его: «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине»¹. «Освяти нх истиной Твоею; слово Твое есть истина»². «И за них Я освящаю Себя, чтобы и они были освящены истиной»³. «Я есть путь и истина, и жизнь». Нельзя разумному созданию признать, что Христос принес на землю абсолютную истину и не стараться уразуметь ее: иметь глаза и не хотеть видеть, иметь уши и не хотеть слышать. Нельзя разумному созданию понять абсолютную истину и не желать жить разумно, не желать согласовать весь склад ума своего, чувства и весь строй жизни с этой на деле воспринятой истиной.

Если склад ума нашего, наши чувства, весь строй нашей жизни есть сплошное отрицание, вопиющее противоречие с тем, что Христос признал за истину, не будем обманывать себя, извиняясь какой-то относительной, слабой верой. Можно только верить или не верить. Если абсолютной веры в нас нет, мы не верим во Христа. Он сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь»; если мы вместе с язычником Пилатом способны скептически ставить вопрос: «что есть истина!?», упорно уклоняясь от пути, указанного Христом, способны думать, что согласовать жизнь с Его учением невозможно – мы не верим во Христа; никакой относительной веры в нас нет, есть только абсолютное неверие, которое мы, по дряблости своей, боимся выразить словами, может быть, даже пo трусливому суеверию, боимся признать и в тайнике нашего сознания.

Итак, не может разумно искать знания абсолютной истины тот, кто не верит в Божественное Откровение; не может разумно игнорировать абсолютную истину учения Христа тот, кто верит во Христа, признает Его сыном Бога Живого. Мы непременно должны выбрать одно из двух: верить во Христа, благоговейно принять от Hero вечную истину правды, воли Божией и отдать все силы умственные, нравственные и материальные на разумное согласование жизни с верой или отказаться от веры во Христа, не признавать Божественного Откровения, отказаться от возможности познать истину абсолютную, отказаться, с тем вместе, и от возможности разумного существования, обречь себя на отчаяние или бесцельное прозябание на земле, заглушая страшное сознание своего абсолютного непонимания мировой правды и цели жизни бесцельной, суетливой деловитостью или опьяняя себя дурманом пестрых развлечений.

Даже тот, кто никогда не открывал Евангелия и не испытал благодатного умиления молитвы, кто не испытал тихой радости веры в Отца Небесного и не продумал чуда истории: торжества бедных, темных галилейских рыбаков над Римской империей, высокоумными философами Греции и фанатизмом Европейских изуверов, даже язычник, не сознающий, что христианству человечество обязано лучшими сторонами современной цивилизации, и тот, желая понять смысл жизни и жить разумно, тоскливо искал бы луча с неба, сознавая, что земля не может дать ему ни малейшей нити для искания абсолютной истины; по первому заявлению, что есть книга содержащая в себе Божественное Откровение, этот искатель истины не может с жадностью не ухватиться за нее как за доску спасения, утопая в море противоречивых гипотез, не может не изучить ее содержания добросовестно с трепетным чувством того, кто алчет и жаждет правды, не может отказаться от нее раньше, как убедившись, что и она дитя земли, ничтожная соломинка бренного мира.

Мы родились в христианской стране; у нас есть книга, которая, по официальному признанию, заключает в себе сокровище абсолютной истины, свет Божественного Откровения и должна служить основой жизни частной, общественной и государственной – эта книга: Библия. Знаем ли мы ее содержание! Стремимся ли мы согласовать жизнь с тем, что мы признаем заветную истину правды Божией? Если в ней действительно абсолютная истина, ведь это свет во мраке жизни, великое откровение цели бытия, возможность разумно направлять свободу воли – жить разумно! Таинственная, святая книга жизни! Хорошо ли мы усвоили твое животворное содержание? Существуют ли разумные основания нашего равнодушия к тебе или мы нашли другой источник воды живой, другой источник познания абсолютной истины, или то сониая апатия бесцельного прозябания неверующего, для которого легче, не заглядывая в Библию, саркастично повторять полувопрос язычника Пилата: «Что есть истина!?»

«Научу беззаконные путем Твоим и нечестивые к Тебе обратятся».

Вся Европа официально признает Христа Богом, признает, что Библия содержит в себе Божественное Откровение, абсолютную истину; торжественно признает тем самым, что христианское мировоззрение и есть абсолютная истина бытия, что христианский идеал и есть высший идеал не только земной, но и мировой, что христианская нравственность не дисциплинарная мера, основанная на политическом расчете, а самая суть жизни, согласованной с абсолютной истиной вечной правды Божией; торжественно признает и то, что весь строй жизни в семье и государстве должен быть, по возможности, согласован в мельчайших подробностях с этой, поведанной нам Божественным Откровением, официально нами признаваемой, вечной, абсолютной истиной бытия, вечной, неизменной правдой Божией.

Жизнь целого государства не может быть разумно согласована с абсолютной истиной правды Божией, если не согласована с нею жизнь большинства многомиллиониого населения; не может быть согласована с нею и жизнь отдельной личности без ясного понимания истины, без строгого согласования с нею всего склада ума, общего настроения духа. «Царствие Божие внутрь вас есть».

С другой стороны, не может человек, искренно и сознательно верующий, считать разумной какую-либо другую жизнь, кроме жизни по вере; не может не стремиться согласовать с абсолютной правдой весь строй жизни своей. He может не быть христианским и весь строй жизни целого государства, если честно согласована с верой жизнь миллионов его граждан.

Святая, непременная обязанность христианской школы – дать своим питомцам строго определенное, совершенно ясное понимание христианского мировоззрения, христианского идеала и христианской нравственности. Она обязана достигнуть того, чтобы сознание абсолютной истины бытия, вечной правды Божией, так сроднилось с умом воспитанников, чтобы они приобрели привычку христианского склада ума, привычку христианского настроения духа.

По образу Божию создан человек и вечный дух его, как Бог, свободен. Школа не может дать живой веры; вера – результат совокупной деятельности свободного произволения духа и благодати Божией, школа обязана дать ясный, определенный ответ на вопрос: что есть истина, что есть абсолютная вечная правда Божия, одним словом, во что верить. Если она этого не делает, она перестает быть школой христианской. Отказываясь научить тому, что государство официально признает за единую абсолютную истину, за единую разумную основу жизни, школа отказывается давать возможность христианам получать навык христианского склада ума, подготовить себя к возможности честно согласовать жизнь с верой.

Христианская Школа обязана поставить во главе наук высшее знание абсолютной истины бытия и затем строго согласовать с нею знания, основанные на опыте обманчивых органов чувств и сомнительной достоверности выкладок разума. Тут никакого компромисса быть не может. Одно из двух: школа должна признать абсолютную истину Божественного Откровения или открыто отказаться признавать ее. Если она признает абсолютную истину Божественного Откровения, она должна признавать абсолютной ложью всякую научную гипотезу, с нею не согласную.

Если школа этого не делает, если рядом с абсолютной истиной Божественного Откровения она выдает за истину научные гипотезы, прямо ей противоречащие, если она терпит учебники с вредным направлением и преподавателей со складом ума не христианским, она явно, торжественно отказывается от веры во Христа и в истину Божественного Откровения, навязывает ученикам привычки антихристианского склада ума, воспитывает врагов религиозной жизни государства, становится миссионерским учреждением для пропаганды неверия.

При таких обстоятельствах, школа издевается над Божественным Откровением, выдавая за результаты строго-научного исследования гипотезы, допустив которые, нельзя верить не только в существование разумного духа, но даже и в существование Бога разумного, навязывая ученикам такой склад ума, при котором каждая мысль, каждое слово становятся актом отречения от веры, издевательством над нею.

Не будем смешивать свободу научных исследований со свободой преподавания. Государство может предоставить ученым людям широкую свободу заблуждаться, оно не может, оставаясь христианским, предоставить свободу вводить в заблуждение тех представителей подрастающих поколений, в которых вся будущность страны. В своих лабораториях и кабинетах ученые могут создавать самые дикие гипотезы, но допускать их в государственной школе подрывать религиозные основы государственной жизни, христианское государство права не имеет.

Школа, если она хочет быть христианской, должна водворить стройный порядок в уме и сердце своих питомцев, дать им руководную нить ясного понимания истины абсолютной среди хаоса пестрых впечатлений и противоречивых гипотез и прежде всего озаботиться приисканием педагогов, умеющих думать и чувствовать по-христиански. Без этого горемычный искалеченный человек, когда, помимо школы, свет веры озарит его, должен будет направить всю энергию воспрянувшего духа на мучительную внутреннюю борьбу с привитыми школой неразумными привычками антихристианского склада ума.

Если школа не способствует тому, чтобы вера становилась сознательной и самое изложение наук не согласует с общим христианским мировоззрением, она признает свое неверие или клевещет на Божественное Откровение, заставляя предполагать, что в нем нельзя почерпнуть ни познания абсолютной истины, ни понимания того, как жить разумно и свято, согласно абсолютной истины вечной правды Божией. Вот это хула на Духа Святого и не проститься она тем, кто держит ключи царства небесного, сами не входят и хотящих войти не пускают, а христианская школа должна быть ключом к пониманию абсолютной истины Божественного Откровения, без которого для христиан нет реального знания, нет понимания смысла жизни, нет возможности жить христиански-разумной жизнью.

Что дает христианская школа, я сам знаю по собственному опыту. Родившись в христианской России, пройдя курсы христианской гимназии и христианского университета, когда с душой изнывшею по правде Божией, желая согласовать мою жизнь с моими христианскими убеждениями, начать жить разумно и честно, я задал себе неизбежный вопрос: как жить – оказалось, что школа не дала мне самого необходимого. Она не дала мне цельного христианского мировоззрения, не дала мне ясного понимания христианского идеала и стройной системы христианской нравственности, не дала мне познания абсолютной истины стройного понимания святого учения Христа Спасителя и определенного указания на мои христианские обязанности относительно Бога, самого себя и моих ближних. Все это было подменено мертвящею буквой чудесных событий и столь же мертвящею буквой нравоучительных сентенций.

Проходя курс гимназии, я узнал несколько эпизодов из жизни ветхозаветных патриархов, без всякого объяснения глубокого, внутреннего значения их примера для нас, узнал точное число лет, прожитых ими, и точное измерение Ноева ковчега; узнал несколько чудесных обстоятельств из жизни пророков и не слышал ни малейшего намека на содержание наиболее замечательных из пророческих книг; ни одного слова из этих страниц, полных жгучего вдохновения, которые ппсали эти колоссы духа: Исаия, Иеремия, Иезекиель, Эздра, когда «дух Божий был на них». Узнал о слабостях царя Давида и остроумия царя Соломона и не слышал ни о глубоком внутреннем смысле псалмов, ни о неисчерпаеммх рудниках мысли в книгах Соломона. Узнал о чудесах, сопровождавших рождение, жизнь и кончину Господа Нашего Иисуса Христа и не получил ясного понимания громадного значения неисчерпаемого богатства содержания нагорной проповеди, бесед Спасителя в Евангелии от Иоанна и апостольских посланий.

Что же могло дать мне подобное преподавание Закона Божия?...

Что сказали бы тому, кто вздумал бы заменить преподавание геометрии сериею эпизодов из жизни Архимеда и других великих геометров с подробными исчислениями величины тех геометрических фигур, которые они чертили? Тем менее простительно подобное отношение к абсолютной истине Божественного Откровения!

Вся история Ветхого и Нового Заветов – непрерывная серия чудесных событий. Вполне признавая не только возможность чудес, но и то, что они ежеминутно совершаются и в нас самих и кругом нас, вполне понимая их громадное значение для очевидцев в минуту их совершения, мы не можем, однако, не признать значения повествования о них второстепенным сравнительно с насущной необходимостью ясного понимания цельного христианского мировоззрения и учения Христа Спасителя. Людей верующих чудеса ни в чем не убеждают, так как верят они рассказам о них не раньше, а после того, как свет веры озарил их; ни чему и не научают, так как совершать чудеса научает вера, а не пример чудес, совершенных другими. Для человека неверующего рассказы о чудесах не имеют ровно никакого значения; он просто отвергает их достоверность, что и делает в настоящее время большинство юношей, получающих образование в псевдо-христианских школах,

Столь же плачевны и результаты преподавания катихизиса. О, если бы он выполнил то, что обещает на первой странице. На вопрос о значении катихизиса, он отвечает: «Православный катихизис есть наставление в Православной Вере Христианской, преподаваемое всякому христианину для благоугождения Богу и спасения души»; и далее, на вопрос о том, что нужно для благоугождения Богу и спасения души, он отвечает прекрасными словами: «Во-первых, познание истинного Бога и правая вера в Hero; во-вторых, – жизнь по вере и добрые дела». Вот широкая, прекрасная программа: научить познанию истинного Бога – значит научить абсолютной истине бытия, озарить светом небесным стройное, цельное мировоззрение, в котором Бог есть альфа и омега мироздания; научить тому, как жить по вере и творить добро – значит дать определенный ответ на вопрос: как жить, указать путь алчущим и жаждущим правды к источнику воды живой, совершив великое чудо претворения буквы мертвящей в дух животворящий слова Бога Живого.

Тот, кто изучит Библию и поймет заключающуюся в ней абсолютную истину вечной правды Божией, поймет и живое значение тех глубоких истин, которые для остальных кажутся в катихизисе такой мертвой буквой, но не в катихизисе он почерпнет понимание животворящего духа религии. Все, долбившие наизусть катихизис, знают, каким мертвым духом ученого педантизма веет от этой книги, как она мало способствует пробуждению в учащихся живого интереса к познанию абсолютной истины, живого понимания способов осуществления в жизни правды Божией. И вот, молодые христиане, на самом пороге жизни, приняв в катихизисе животрепещущую правду бытия за бессодержательную риторическую формулу, как они приняли судьбы человечества на уроках священной истории за фантастическую сказку из тысячи и одной ночи, надолго теряют охоту вникать в основные вопросы жизни, без которых, однако, невозможно разумное существование.

Слушая лекции Богословия в университете, я познакомился со взглядами и разрушительными теориями Баура, Шлейермахера, Штрауса, Ренана и прочих врагов Божественного Откровения и опять-таки не приобрел никаких положительных знаний.

Нет, современная школа не дает познания воли Бога Живого, не дает и понимания того, как жить по вере и творить добро; не отвечает ни на основной мировой вопрос о тот, что есть истина, ни на насущный жизненный вопрос о том: как жить. Она не научает беззакониых путям Божиим, и нечестивые к ней не обращаются.

«Совниду; Церковь Мою u врата адовы но одолеют ее» Мф.16:18.

Мы видели, что общеобразовательная школа, обязанная давать подрастающим поколениям самые необходимые для жизни познания, не дает ясного понимания абсолютной истины Божественного Откровения и, как увидите далее, не сообразует с нею изложение наук человеческих, или не признает за Божественным Откровением авторитета абсолютной истины, перестает быть христианскою, становится в христианском государстве учреждением враждебным, вредным для христианства, или не понимает истины, которой берется поучать, бессознательно обманывает юношество, выдавая фальшивую монету за чистое золото, становится для христианства опаснее врага.

Прежде, чем говорить о том, как научает Церковь путям Божиим, установим, что мы будем понимать под словом «церковь».

He будем говорить о том хаосе представлений, какой возникает при слове «церковь» в умах большинства представителей нашего скептического века, отличающегося полным равнодушием, а потому и вполне понятным невежеством во всех вопросах веры. Очень интересно сравнить, что говорят о церкви A. С. Хомяков и граф Л. Н. Толстой, два писателя, которых в легкомысленном равнодушии упрекнуть нельзя. Хомяков говорит, что церковь непогрешима и обладает познанием абсолютной истины, а Толстой говорит, что «у церкви ничего не осталось, кроме храмов, икон, парчи и слов». Неужели могут два разумных человека о том же предмете разумно высказывать такие прямо противоположные суждения! He называют ли они одним и тех же словом «церковь» два совершенно разные понятия?

Символ Православной веры говорит: «Верую во единую, святую, соборную и апостольскую церковь». Эта церковь, как ее понимали Апостолы и Отцы вселенских соборов есть: совокупность всех истинно верующих на небе и на земле под главенством Господа Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа. Так понимает Ее и A. С. Хомяков. Это единственный полный и истинный смысл слова «церковь», и все остальные значения, суживая это полное определение, не должны, однако, ему противоречить, иначе это будет или нелепое смешение понятий, или недобросовестная игра словами.

Это понятие о церкви многие признают неудобопонятным. Что нам трудно его усвоить – очень знаменательно. He только для людей, сознающих свое неверие, но даже и для большинства людей, считающих себя верующими, это единство церкви земной и небесной кажется не реальностью, не действительно существующим, a чем-то фиктивным, что придает и всему определению характер бессодержательной риторической фигуры. Происходит это от того, что большинство современных, номинальных христиан бессознательно пропитано материалистическим взглядом на вещи, совершенно утратило понимание христианского мировоззрения, разучилось думать по-христиански. Антихристианский строй жизни, материалистическое направление науки, литературы, искусства и более всего христианская по названию, но вполне материалистическая по преподаванию, часто и по личному влиянию педагогов школа, все это навязало большинству материалистический склад ума, исключающий всякую возможность живой веры.

Для представителей этого большинства действительно существует только то, что они могут видеть и осязать; все остальное не имеет для них реального существования. Их мировоззрение сужено до узости того немногого, что может быть воспринято нашими грубыми, обманчивыми органами чувств. Даже признавая в теории существование недоступного для нас невидимого мира, представление о реальности бытия его они вместить не могут. Между тем, сознание реального существования невидимого мира и есть непременное условие живой веры; без этого мы воображаем, что верим в те минуты, когда думаем о вере, а на самом деле живем по обычаю мира сего, совсем не принимая в расчет реальность существования мира незримого. Стыдно сказать; большинство современных христиан в этом отношении далеко отстало от язычника древности Платона: сознать продолжающееся, реальное бытие невидимого мира; сознать, что неизменное вечное бытие гораздо более реально, чем наше изменчивое, кратковременное бытие в теле на земле, не вмещается более в их сознание, подавленное рутиной материалистического склада ума.

Итак, церковь в полном, истинном значении этого слова составляют: глава ее, Богочеловек Иисус Христос и все истинно верующие, исполненные благодатью и истиною сыны Отца Небесного, творящие волю Его на земле и на небе.

Всякий верующий в Божественное Откровение не может не признать, что эта церковь обладает полнотою знания абсолютной истины и истину эту поведала человечеству. И Пророки ветхозаветные, и Апостолы, и святые новозаветные и более всех воплотившееся Слово Божие, Мессия – Христос, все эти члены церкви небесной свидетельствовали об истине и указывали человечеству, что есть «путь и истина, и жизнь». Откажитесь признать, что чрез них Бог поведал человечеству абсолютную истину бытия, понимание того, как жить по правде Божией и творить добро, и вам придется отказаться от самой надежды познать абсолютную истину и жить разумно.

Второе, более узкое, но согласно с первым значением слова «церковь» есть то, когда под этим словом понимают земную часть единой церкви Божией, тех членов ее, которые еще томятся в темнице тела, но духовно поддерживают постоянное общение с церковью небесною, те, в ком святится имя Божие, кто алчет и жаждет правды, в чью душу отверстую Бог Живой изливает благодать Свою, те, кого мир ненавидит, потому что они не от мира cero, а составляют, по выражению Апостола Павла, тело Христа, Которого тоже мир и видел, и возненавидел, потому что и Он не был от мира cero.

И в этом более узком значении церкви земной, церковь несомненно обладает знанием абсолютной истины и пониманием разумной жизни пo вере.

Эта Церковь на вселенских соборах установила, в каких писаниях содержится абсолютная истина Божественного Откровения, отвергла апокрифические измышления ума человеческого и свято, подобно христианской весталке, сохранила нам неугасимо Божественный светоч, книгу жизни – Святую Библию.

Эта церковь выставила на пробуждение и озарение во мраке спящего человечества те легионы мучеников, которых жизнь была один торжественный гимн во славу Божию; которые без слов, одним примером жизни научили понимать нечеловеческую силу веры, доказали торжество разумного, властного духа над стихийными явлениями неразумной материи тела. Эта Церковь и теперь выставляет как живой укор сынам мира сего – сынов Божиих, живущих верою в Hero, творящих волю Его.

Эта Церковь дала человечеству те инстинкты добра, которые материалистическая наука называет альтруизмом, делая неловкие попытки примирить со своим излюбленным мировым законом всеобщей борьбы за существование. Она породила все лучшие стороны современной цивилизации и борется крепкою борьбою с зверством холодного расчета, пропитавшего весь строй жизни, основанной на своекорыстии капитализма и убежденной безнравственности материализма. Она спасает человечество от одичания, пробуждая его совесть, смущая нахальное бесстыдство его наглого разврата, молчаливо протестуя своею святостью против разрушительных теорий, отрицающих свободу воли, отрицающих самое существование вечного духа и утверждающих законность грубых страстей. Она и прежде, и теперь высоко, и честно держит знамя Богочеловека, противополагая богоподобного человека Божественного Откровения – скотоподобному человеку материалистической науки.

суживая еще более значение слова «церковь», мы приходим к церкви поместной: какова Православная Церковь в России. Ни церковь Вселенская, ни часть ее, Церковь земная, не имеют не только видимой, внешней организации, но и никакого органа, могущего претендовать на значение выразителя совокупной воли всей Церкви. В первые века христианства такое значение имели вселенские соборы. Теперь вселенский собор стал невозможен по двум причинам: церкви разделились и священнослужители перестали быть выборными представителями мирян. Если бы даже съехались со всех концов Православного мира все представители священной иерархии и тогда это не был бы вселенский собор, и постановления его не были бы выражением сознания всей церкви. Церковь составляют все истинно верующие, а не одни представители священной иерархии, которые, особенно с тех пор, как их не выбирают приходы, не имеют никакого основания считать себя уполномоченными говорить от имени всей церкви. Отсутствие внешней организации представляет несомненно весьма существенные неудобства, оно имеет, однако, и свою добрую сторону: ничто не затемняет понимание слова церковь, ничто и не заслоняет ее в жизни. Не тο в церкви поместной; есть обстоятельство, значительно затемняющее понимание ее истинного значения: она имеет сложную организацию и представителя ее принимают участие в жизни сложного государственного механизма.

И здесь слово церковь означает не внешнюю организацию, не механическое соединение людей, носящих общее название и выполняющих общие обряды, а общество истинно верующих и только верующих живою верою, которая не может быть без дел. Тот, кто утратил живую веру, кто в жизни не стремится выполнять волю Отца Небесного, кто любит мир и то, что в мире, тот отпал от Церкви, возмутился и против главы Ее, Господа Нашего Иисуса Христа, сбросил с себя крест Его и не идет по Нем; он более не член Церкви, хотя бы представители церкви поместной и не отлучили его, хотя бы даже он продолжал занимать в священной иерархии высокое положение.

Всякая ошибка, всякое уклонение от жизни по вере – есть несомненный признак отпадения от Церкви, Которая всегда и неизменно остается свята и непорочна. Если бы все представители поместной церкви утратили веру и перестали жить по вере, в этой местности Церкви более не существовало бы, осталась бы одна внешняя форма, ничего кроме храмов, икон, парчи и слов, как говорит граф Толстой. Его слова находят сильными; несравненно сильнее говорил ученик, «которого любил Иисус», Апостол Иоанн, обращаясь к поместным церквам, не дошедшим до такой степени падения.

Вот как он выражается на вдохновенных страницах Апокалипсиса: «Ангелу Ефесской церкви напиши... Знаю дела твои и труд твой и терпение твое и то, что ты не можешь сносить развратных.... Ты много переносил и имеешь терпение; и для имени Моего трудился и не изнемогал. Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Итак, вспомни, откуда ты ниспал и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе и сдвину светильник Твой, если не покаешься... И Ангелу Сардийской церкви напиши... Знаю твои дела; ты носил имя, будто жив, но ты мертв.... Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны пред Богом Моим. Вспомни, что ты принял и слышал, и покайся... И Ангелу Лаодихийской церкви напиши... знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч. Но, как ты тепл... то извергну тебя... Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».

Вот, как говорит Апостол!

Мне кажется, что этого достаточно, чтобы не смешивать внешнюю земную форму с единою, святою, соборною, апостольскою церковью, которая неизменно пребывает свята и непорочна.

Теперь даже не ограничиваются смешением этих понятий: теперь очень многие совсем забыли о существовании вселенской церкви Христовой и церковью называют внешнюю административную, обрядовую организацию церкви поместной, главным образом, представителей церковной иерархии и обряд, именно то, что изменчиво, преходяще, всего менее соответствует вечной, неизменной сути церкви Христовой. Это уже прямое недомыслие, порожденное материалистическим складом нашего ума. Утратив способность понимать реальность бытия мира незримого, мы и в церкви понимаем только самое несущественное, ту несовершенную форму, в которую несовершенное человечество временно облекает свое стремление к совершенству.

По примеру Апостола, не опасаясь нарушить тем благоговейного чувства в церкви Христовой; ясно сознавая, что святая непорочность единой соборной и апостольской церкви не зависит от ошибок и пороков представителей поместных церквей в России, Греции, Риме, Германии и Англии, как она не зависила от ошибок и пороков представителей поместных церквей в Ефесе, Сардисе и Лаодикии, постараемся отнестись трезво к деятельности представителей поместных церквей. Будем строги к представителям церковной иерархии, это неотъемлемое право каждого верующего в действительность таинства священства, каждого ревнующего о славе Божией и чести церкви Христовой, но не забудем строго отнестись и к себе; будем помнить, что и мы члены церкви, что и мы ее ответственные представители.

Посмотрим, каковы обязанности представителей церковной иерархии и насколько удовлетворительно эти обязанности вьполняются.

Представители церковной иерархии имеют три обязанности и только три: сохранить неприкосновенно чистоту веры, совершать таинства и руководить верующими в их свободном стремления жить по вере. Возлагать на их ответственность наше неверие и нежелание жить по вере – вопиющая несправедливость.

Обязанность охранять чистоту веры предполагает обязанность сохранить неприкосновенно первоисточники, заключающие в себе абсолютную истину Божественного Откровения и научить верующих пониманию этой истины.

Абсолютная истина Божественного Откровения заключается в Библии. Едва ли можно разумно упрекнуть представителей церковной иерархии в искажении или равнодушном попустительстве относительно тех, кто пытается искажать эти первоисточники веры. Напротив, именно честное, ревнивое отношение к этим обязанностям всегда вызывало неудовольствие тех, кто посягал на цельность Божественного Откровения.

К сожалению, мы должны признать, что обязанность научить истине, выполняется менее удовлетворительно. В изложении истин веры, не только на уроках Закона Божия в школах государственных и земских, но даже и в духовных учебных заведениях слишком мало систем, не дается ясного, определенного понимания цельности библейского мировозрения, совершенно определенного христианского идеала и стройности вытекающей из него нравственной системы. Даже духовные учебные заведения не ограждены от тлетворного духа неверия и заразы болезненной привычки материалистического склада ума. При таких обстоятельствах многие из представителей духовенства неспособны научить пониманию истины Божественного Откровения. С другой стороны, великие мыслители, ученые теологи, несомненно ясно понимавшие абсолютную истину божественного откровения во всей ее чудной стройности, слишком часто в учебных, богословских трудах своих не принимают в расчет обстоятельств современной жизни: умственной избалованности читателей роскошью популяризации, легкомысленного. самодовольного невежества в самых основных вопросах веры, благодаря этому, их труды остаются без надлежащего влияния на массу.

Из всего этого следует, что представители церковной иерархии не достаточно облегчают для верующих познание истин веры; из этого не следует, чтобы они делали его невозможным для людей с доброю волею. Упрекнуть в этом можно только представителей католической церкви; православное духовенство не скрывает первоисточников веры; напротив, Св. Синод очень заботится о распространении Библии, об удешевлении душеполезных изданий, об устройстве православных братств, о возрождении проповеди. Духовенство, несомненно, должно было бы внести бо́льшую стройность в изложение истин веры, обязательно предпослать всяким душеполезным рассуждениям стройное изложение цельного библейского мировоззрения. Если представители церковной иерархии не делают всего, что могли бы сделать в этом направлении, это дело их совести; велика и страшна их ответственность перед Богом, но их нерадение не может быть извинением для нас, особенно для интеллигентных из нас, в нашем полном равнодушии к истинам веры, в нашем постыдном невежестве.

Мы ведь имеем возможность самостоятельно читать Библию; многие ли из нас знакомы с ее содержанием?! При искренности желания познать истину, можно не только прочесть Библию, испытывая высокое духовное наслаждение, но и понять заключенную в ней абсолютную истину во всей ее стройности. В действительности не достает главного – веры. Мало кто алчет и жаждет правды; мало кого привлекает источник воды живой; большинство не хочет ни видеть, ни слышать, чтобы не быть в необходимости обратиться, покаяться, очиститься, духом воспрянуть; возложить на себя крест и последовать за Христом в одеждах брачных, на званный пир вечного Царства Божия.

Другая, непременная обязанность духовенства – руководить верующими в их свободном стремлении жить по вере; эта обязанность неизбежно налагает на них и другую – показывать пример доброй жизни, вполне цельной, без отравы непримиримого разлада одновременного служения Богу и маммоне.

Легко вообразить себе, как самодовольно, злорадно улыбаются при этих словах гордые, злобные сыны скептического века. Они абсолютной истины не ищут, правды не жаждут, жить по вере не хотят, но в глубине отрицаемого духа их гложет червь сознания задушенной совести, поруганной правды, грубым страстям порабощенного духа; они чуют свою виновность, свою, потерявшую для них всякий смысл, греховность; они глубоко не довольны собою и не в силах обманывать себя тою ложью показного, наглого самодовольства, которою иногда так успешно обманывают других, что и составляет вопиющий соблазн наглого, торжествующего порока. В глубине души они собою недовольны, им нужва искупительная жертва и они радуются, что нашли ее. Нет обвинения, нет сарказма, довольно сильного для них, когда они о представителях духовенства; дурных из них они с ликованием заколают в искупительную жертву за себя, но, сознавая, что жертва их отвергнута, не чувствуют себя удовлетворенными; и вот, за одно с дурными заколают и доброго Авеля.

Епископы, пастыри церкви – это чужие для них люди; им даже и в голову не приходит обратиться к ним за советом, смиренно принять их руководство. На духовенство они взирают с высоты своей учености, своей деловитой практичности, своего просвещенного скептицизма. Пусть попробуют обратиться к любому Епископу, любому самому скромному священнику не с личиною злобного искусителя, а с искренним желанием познать добро; пусть попробуют спросить у них, на что употребить время, которое тратится на бесцельную суету, на пошлую озабоченность, на что употребить деньги, которые тратятся на аферы, роскошь или распутство, как устроить свою жизнь – им ответят со спокойной уверенностью, недоступной колебаниям их скептического ума. Для верующего совет духовного лица может быть узок: верующий может понимать добро еще шире только потому, что понимание добра он черпает из того же неисчерпаемого источника воды живой. Для неверующего совет самого скромного пастыря будет яркий луч света вечной истины правды Божией среди непроходимой путаницы относительной достоверности противоречивых гипотез знаний человеческих.

Нет, Церковь не отказывается руководить нами в свободном стремлении жить по вере; мы упорно, грубо отказываемся принимать ее руководство. Разве не церковь напоминает нам, совершая таинство брака, чем должна быть семейная жизнь христианина; чем должна быть христианская семья, эта малая церковь Христова, в которой по словам Св. Климента Александрийского: «Мать есть слава детей, жена – слава мужа, те и другие слава жены, а Бот есть слава всех вместе». Церковь ли виновата в том, что на таинство брака смотрят как на выставку тщеславия, что слишком часто в современной семье: мать – позор детей, жена – позор мужа, те и другие источники неиссякаемого горя и позора для жены, а Бог забыт всеми вместе.

Разве не Церковь напоминает нам, совершая таинство крещения, святую обязанность христианского воспитания нарождающихся поколений, страшную ответственность того, кто соблазнит хотя бы и единого из малых сих; она ли виновна в том, что мы систематично вливаем в ум ребенка яд сомнения, систематично развращаем его соблазнительным примером нашей жизни.

Разве не Церковь напоминает нам, совершая таинство причащения, заветы Того, Кто душу Свою положил за нас, Кто говорил: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. – Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою». Она ли виновата, что мы и к этому таинству приступаем с тупым равнодушием неверия и, выслушав грозные слова: «ядый и пияй недостойно в суд себе яст и пиет», с нахальством закоренелого злодея повторяем гнусное лобзание Иуды.

Разве не Церковь торжественным благовестом призывает нас возвышать ум и сердце к высшему Разуму, Источнику мудрости и жизни, призывает нас, отложив всякое земное попечение, вкусить святое вдохновение молитвы?! Она ли виновна в том, что пошлые сыны практического века предпочитают церковным колоколам – театральный колокольчик, торжественным гимнам – тривиальную оперетку и величественному великолепию богослужения – унижение человеческой личности до кривляний скомороха, хвастливой выставки женского бесстыдства и холодного зверствa опасных упражнений.

Церковь ли виновата, что человечество, обоготворившее разум, топит его в вине, притупляет его одуряющим распутством, упраздняет его материалистическими теориями, низводящими весь мир на степень мертвого механизма. Разве каждый храм, каждое таинство, каждая молитва, каждая проповедь не есть торжественный протест против современной оргии мысли, громкий призыв к вере, смирению, любви и разумной жизни по вере.

Может ли об этой Церкви справедливо сказать граф Толстой, что она отказалась руководить жизнью! Что она отстала от жизни!! Что у нее ничего не осталось, кроме храмов, икон, парчи и слов!!!

Чего же хотите вы все, отрицающие всякое значение для жизни церкви поместной? Ведь вы не хотите, чтобы она силою навязывала руководство, от которого вы презрительно отворачиваетесь, ведь вы не хотите возвратиться к кровавым временам инквизиции, когда представители церковной иерархии, желая силою спасать человечество, изменили Христу, изменив животворящему духу Его учения. С замечательною нелогичностью вы требуете свободы воли, отрицая ее в теории; на самом деле вы любите не свободу, а произвол. Вы отрицаете свободу воли, когда дело идет об ответственности и с комичным пафосом требуете не стеснять ее, когда дело идет о разнузданности диких страстей. Чего же вы хотите от Церкви?! Она, вместе с Моисеем, указывая на абсолютную истину Божественного Откровения, говорит: «я предлагаю тебе жизнь и смерть» и заботливо прибавляет «избери жизнь», а вы, народ жестоковыйный, избираете смерть и порицаете Церковь за то, что Она не руководит вами на пути к смерти вечной!

Нам остается рассмотреть, насколько удовлетворительно выполняется духовенством святой долг показывать пример доброй жизни.

На этот вопрос еще большее число людей, не задумываясь, ответит отрицательно, скажет, что большинство представителей духовенства не пастыри, душу свою полагающие за овцы своя, а наемники, которые, не радя об овцах, предоставляют волкам свободно расхищать их, что именно к ним приложимы слова Христа: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете».

И я не дам безумия пред Богом, не прореку хулы на Духа Святого, малодушно извиняя тех, кто, стоя у святая святых Церкви Божией, позорит ее в глазах людей, отказываясь, во имя слабостей человеческих, прославлять Отца Небесного делами своими. Зная, что для большинства людей недоступно понимание истинного значения святой и непорочной Церкви Христовой, что в их огрубелом уме понятие о Церкви сливается, вполне поглощено представлением о тех случайных, временных представителях церковной иерархии, с которыми им случайно пришлось иметь дело, я знаю, что соблазнительное поведение недостойных пастырей Церкви подрывают веру, укореняет развращающее убеждение во всемогуществе греха, непреоборимой немощи плоти, вечности царства диавола.

Пастыри Церкви Христовой! Велика и страшна ваша ответственность пред Богом и людьми! Если неверующие злорадно осуждают вас, мы, верующие, с глубокою скорбию, но много строже неверующих осудим недостойных из вас. Осудим потому, что верим в Бога, что горячо желаем, да святится имя Его, да приидет Царствие Его, да будет воля Его, что не можем не дорожить святою славою Его; осудим потому, что не пустой звук для нас слова Христа, что мы знаем силу властного духа, знаем, что дух может и должен разумно властвовать над телом, взять на себя крест и идти за Христом, глубоко сознавая, что иго Его благо и бремя Его во истину легко; осудим потому, что знаем святую мощь дара Духа Святого и верим в действительность таинства священства; осудим за недостаток живой веры, осудим за соблазн, осудим за хулу на Духа Святого. Пусть материалисты извиняют вас, отрицая свободу воли, низводя человека до уровня невменяемой куклы на пружинах; для нас, верующих, вы не имеете оправдания. Пусть практичные дельцы извиняют вас бедностью и неизбежностью экономической борьбы на пользу кармана. Вы не можете считать себя бедными, если довольствуетесь хлебом насущным; если же вы хотите подражать тем, кто отнимает хлеб насущный у других, отойдите от святыни, идите на торжища людские, дом молитвы не делайте вертепом торговли. Пусть гордые книжники презрительно извиняют вас вашим грубым невежеством; мы знаем, что вы умеете читать и что есть у вас книга жизни – святая Библия; если при чтении ее вас не озарил свет абсолютной истины вечной правды Божией, если и вы вместе с народом жестоковыйным говорите о пророках: «не знаем, что говорят» и вместе с язычниками отказываетесь вместить словеса Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, отойдите от святыни: вам нечему учить, вам надо поучаться.

Велика и страшна ответственность недостойных из пастырей Церкви! Вот, говорит пророк Малахия; и истинно и грозно вдохновенное слово его:

«Говорит Господь Саваоф вам, священники, бесславящие имя Мое. Вы говорите: чем мы бесславим имя Твое? – Вы приносите на жертвенник Мой нечистый хлеб»⁴...

«Лучше бы кто-нибудь из вас запер бы двери, чтобы напрасно не держали огня на жертвеннике Моем. Нет Моего благословения к вам, говорит Господь Саваоф, и приношение из рук ваших неблагоугодно Мне»⁵...

«Вы хулите его (имя Божие) тем, что говорите: «трапеза Господня не стоит уважения и доход от нее пища ничтожная. При том говорите: вот сколько труда! И пренебрегаете ею»⁶....

«Итак, для вас, священники, эта заповедь: если вы не послушаетесь и не примете к сердцу, чтобы воздавать славу имени Моему, говорит Господь Саваоф, то Я пошлю на вас проклятия»⁷...

«Ибо уста священника должны хранить ведение и закона ищу от уст его; потому что он вестник Господа Саваофа. Ho вы уклонились от пути сего; для многих послужили соблазном»⁸....

«За то и Я сделаю вас презренными и униженными»⁹...

Если так говорили пророки священникам Церкви ветхозаветной, кольми паче страшна ответственность не достойных из пастырей Церкви Христовой!

Велика и страшна ответственность и тех, кто по нерадению или преступной слабости терпит недостойных пастырей. имея власть оградить святыню от поругания и прихожан от соблазна.

Ну и что же?! Скажем ли мы, что все пастыри недостойны своего сана; скажем ли, что мы невинны потому, что пастыри виновны; скажем ли мы, что Церковь осквернена, что абсолютная истина Божественного Откровения утеряна, что христиане остаются без руководства?!

По злобе своей люди склонны замечать одно зло, радоваться позору ближнего, находить интересным выслушивать и рассказывать одно дурное. Добрый пастырь, скромно выполняющий свои нелегкие обязанности, среди невообразимых политических и социальных осложнений современной жизни, не обратит на себя внимания, пройдут мимо, даже и не заметив ero. А в городах, сколько самоотверженных, горячих проповедников слова Божия; они видят, что глас их – глас вопиющего в пустыне, что жизнь идет своим чередом, и не падают духом и продолжают призывать нас от хаоса суеты мирской к радости веры и разумной жизни пo вере.

Скажем ли мы, что недостойных пастырей больше, чем добрых? Кто сосчитал их? Кто скажет, насколько пастырь, признаваемый нами недостойным, выше уровня большинства своих недостойных прихожан и потому способен служить для них относительно добрым примером. Много ли таких пастырей, которые оправдывают свои слабости, превозносят зло, издеваются над добром, что вошло в обычай нашей материалистически мыслящей, отрешившейся от «предрассудков христианской нравственности» современной интеллигенции?!

Ho, если бы даже и все пастыри были недостойны своего положения, разве это было бы оправданием для вас? Мы можем сожалеть о тех неразвитых умах, позоре современной цивилизации, для которых религия – обряд, а Церковь – случайный представитель церковной иерархии; мы не имеем права, если желаем сохранить право уважать себя и считать существами разумными, игнорировать Библию, не понимать значение Церкви, относиться бессознательно к религиозным основам жизни христианского мира, среди которого живем, и сваливать вину своего религиозного невежества и бесцельной, неразумной жизни на пороки недостойных пастырей.

Пора нам понять, что недостойные пастыри не принадлежат к Церкви, отпали от нее, возмутились против главы ее Иисуса Христа, что это внутренние, скрытые враги Церкви, столь же чуждые ей по духу, как и внешние, явные враги ее; что ни те, ни другие не могут осквернить ее и что сама по себе, по самой сути своей, Церковь всегда и неизменно остается свята и непорочна.

Слишком часто, говоря о христианстве, о Библии, об истине Божественного Откровения, враги Церкви круто переходят к частной жизни духовенства. Пора, наконец, установить, что между тем и другим нет никакой логической связи. Пороки священников ветхозаветной Церкви не нарушили правды вдохновенных пророчеств не помешали пришествию Мессии, когда исполнилась полнота времен; так и теперь, никакие пороки духовенства не могут изменить путей Промысла Божия, не должны затемнять для нас свет Божественного Откровения, не могут помешать и второму пришествию Христа, когда настанет полнота времен и придет Он жать пшеницу Свою, собирать зерна отборные в житницы Царства Божия.

He будем же ребячески обманывать себя; Божественное Откровение в Библии, а не в жизни духовенства и никакого разумного основания нет отказываться познать абсолютную истину и жить разумно только потому, что слабые, грешные люди дурно выполняют свои святые обязанности.

Несправедлвво утверждать и то, будто Церковь оставляет нас без руководства. Церковь дает нам руководство таинств, проповедей, молитв, сохранила и дает нам высшее руководство слова Божия.

Граф Толстой, великий писатель земли Русския! Об этой ли церкви говорите вы, что у нее ничего не осталось, кроме храмов, икон, парчи и слов?

Мы дошли до четвертого, самого узкого значения слова «церковь», в смысле храм с принадлежащим ему приходом. О приходе мы говорить не будем; все, что сказано о церкви поместной, применимо и к приходу. Смешивать храм, здание, дом молитвы с единою соборною и апостольскою Церковью можно только по грубому невежеству или в виде легкомысленной игры словами.

Храм – бездушные камни, прах земной, необходимое убежище для человека, который Богу служит везде в духе и истине. Если собираются в храм живые верою христиане, те, о которых говорит Ап. Павел: «Вы храм Божий есте, яко Дух святый живет в вас» – тогда таинственно присутствует в нем и Тот, Кто сказал:

«Где будут двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я посреди них», совершается великое таинство молитвы в душу отверстую изливается благодать Господня по слову Его:

«Аще вы злы суще, умеете даяния благо даяти чадам вашим, кольми паче Отец ваш небесный даст Духа Святого просящим у Hero»¹⁰.

Если, напротив, мы придем в храм Божий мертвые по неверию, с двоящимися мыслями и сердцем заглохшим, тогда несомненно мы ничего не найдем, кроме храма, икон, парчи и слов.

В храме все зависит от нас самих, от нашего отношения к нему. И торжественность богослужения, и стройное пение, и внятное, осмысленное чтение – все это не существует в церкви само собою, помимо нас. He только возмутительное хождение с колокольчиком за сбором в самые торжественные минуты богослужения или святотатственное бросание денег на плащаницу с изображением Того, Кто изгнал торгующих из храма, станет немыслимою аномалией, когда большинство проникнется искренним благоговением к святыне, но даже могут быть изменены обряды богослужения, когда большинство перестанет дорожить буквою мертвящею превыше животворящего духа. Обряд не догмат и может быть изменен; конечно, не по произволу отдельного лица, но по определению собора, выражающего собою желание всей Церкви, он может быть изменен.

Часто слышатся нарекания на то, что богослужение только утомительно, что оно не способствует ни оживлению веры, ни пониманию истин Божественного Откровения, ни возбуждению доброй воли жить по вере и что, следовательно, оно не приносит никакой пользы. Нарекание это свидетельствует о полном непонимании истинного назначения храма и богослужения. Храм не миссионерское учреждение для обращения неверующих, а дом молитвы, в который верующие сыны Отца небесного собираются, чтобы с любовию друг к другу, единомысленно и единодушно, горе имея сердца, таинственно восприять благодать Господа Нашего Иисуса Христа, любовь Бога Отца и причастие Святого Духа. Нет и такого богослужения, которое имело бы целью обращать неверующих; напротив, при совершении литургии, при наступлении самых торжественных минут, не только язычники, но даже и оглашенные удаляются, чтобы не нарушать единомыслия и единодушия верующих. Пока мы не веруем, нам нечего делать в храме. Не основательно обвинять храмы и богослужения за то, что ими не достигаются совершенно чуждые для них цели. Семья не озарила нас светом веры, школа не научила нас пониманию абсолютной истины Божественного Откровения и вот мы, истые язычники, даже не желающие, чтобы нас огласили словом истины, не верующие в Евангелие правды; нераскаянные поклонники сил природы, клеток мозга и других кумиров, елика на земли низу, род неверный и развращенный, не способный понять и оценить даже Моисея, смеем приходить в храм Божий и негодовать на то, что не попали в сельскую школу. Разве вы не слышите, как Церковь изгоняет вас, говоря: изыдите, оглашенные, изыдите; она по милосердию так кротко говорит вам; она могла бы вам сказать; идите от меня вы, блудно ходящие во вслед Баала, Маммоны и других мерзостей мира сего, идите во тьму внешнюю, где плач и скрежет зубов по вашим законам всеобщей борьбы за существование.

Да, неверующим нечего делать во храме; нельзя не признать, что и верующие не всегда выходят из храма удовлетворенными. Наше равнодушие ко храму не может не отражаться на богослужении. Нестройное пение, торопливое бормотание дьячка, неряшливое отношение священника, непристойное поведение предстоящих – все это слишком часто нарушает доброе настроение, с которым верующий пришел в церковь. Что же? Можем ли мы обвинять в этом храм, как здание, или богослужение, как установленный порядок обрядности? Тот же храм, то же богослужение, сообразно настроению людей предстоящих, будут носить совершенно разные, даже прямо противоположные характеры.

Несомненно, верующий не имеет причину выйти из храма удовлетворенным, когда он чувствовал не единодушие, а разлад со всеми окружающими; когда церковь была наполнена не верующими, пришедшими сознательно возвысить свой ум и сердце к Источнику любви, разума и жизни, а язычниками, не понимающими самых основных истин веры, наивно уверенных, что вся суть христианства в праздниках, постах, иконах и обрядах. Верующий не может выходить из церкви, не чувствуя глубокой скорби, когда он видел святыню поруганною, когда храм был наполнен грубыми людьми принесшими с собою весь хаос суеты мирской, когда он слышал, как они между собою беспечно пустословили, дерзко пересмеивались, когда он видел, какое нахальное, гордое выражение сохранили их лица тут, в святом храме Божием. где все должно быть мир, любовь и трепетное благоговение, где со страхом Божиим и верою приступают к совершению великого таинства, которое Он завещал творить в Его воспоминание.

И что же! Виновен ли в том храм или богослужение? Не вы ли виновны – вы, порицающие Церковь, внося в храмы свое идолопоклонство, свое легкомыслие, свои пороки, всю шумную суету вашей грязной улицы!

Перечислим кратко все, что сказано нами о том, как научает нас Церковь путям Божиим, как она отвечает на вопросы: что есть истина и как жить разумно.

На вопрос: что есть истина, Церковь, во всех значениях этого слова, отвечает не колеблясь, что ей известна не относительная истина научных гипотез, а абсолютная истина Божественного Откровения. Она сохранила для нас первоисточник Откровения – святую Библию и ревниво охраняла ее от искажений.

На вопрос: как жить – Церковь отвечает, призывая нас возвышать свой ум и сердце к Богу, читая нам Евангелие, руководя нас таинствами; отвечает нам примером и учением Главы Церкви, примером незлобивого самоотвержения своих мучеников, примером святой жизни тех, кто христиане не по названию только, a пo живой вере, в ком Дух Святый водворил мир, любовь и радость; отвечает словами Евангелия:

«Был Свет истинный, Koторый просвещает всякого человека, приходящего в мир»¹¹...

«Тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дали власть быть чадами Божиями»¹²... отвечает нам словами Света Истинного: «Я есть путь и истина, и жизнь»¹³...

«Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»¹⁴...

«Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобна ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки»¹⁵...

«Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди»¹⁶...

«Если заповеди Мои соблюдете – пребудете в любви Моей, как и Я соблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви»¹⁷...

«Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое, а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир»¹⁸...

Отвечает нам Церковь и словами Апостола Иакова: «Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу»¹⁹ и словами престарелого Апостола Иоанна: «Детки, любите друг друга».

Прав ли граф Толстой, говоря, что Церковь перестала руководить жизнью? Нет; она только не навязывает силою свое руководство.

Прав ли граф Толстой, говоря, что Церковь отстала ог жизни? Церковь, призывающая нас быть святыми, как свят Господь Бог, отстала от нашей зверской, себялюбивой, пошлой, развратной, опереточной жизни!

Прав ли граф Толстой, говоря, что у Церкви ничего не осталось, кроме храмов, икон, парчи и слов? Нет – у нее осталась абсолютная истина Божественного Откровения, у нее осталась вечная память чистых девственников, самоотверженных делателей на ниве Господней, незлобивых мучеников – всех этих святых членов святой Церкви, и жизнью и смертью запечатлевшнх живую веру в вечную истину правды Божией; у нее остались и те, кто в настоящее время исповедует Разумного Творца мира и не ходит блудно во след Ваала, Маммоны в других мерзостей мира сего, поклоняясь силам природы, клеткам мозга, науке, капиталу, искусству, мечу, власти, народу, похоти и другим кумирам, елика на земле ни́зу. He у Церкви ничего не осталось, а псевдо-христиане конца XIX века ничего в ней не видят и не понимают, кроме храмов, икон, парчи и слов,

Оканчивая эту главу, я не могу умолчать о заветных желаниях сердца моего; думаю, что желания эти разделят со мною все те, кто искренно верит в Бога Живого и Христа Его, кто благоговейно чтить единую, святую, соборную и апостольскую Церковь, кто искренно желает да святится имя Божие, да приидет Царствие Его, да будет воля Его.

Веруя в силу и славу Бога Живого, Творца Вседержителя; веруя вечной победе над миром Христа-Искупителя, я не признаю, чтобы Церковь нуждалась в поддержке и покровительстве силы земной, не признаю, чтобы Церковь нуждалась в лицемерах и невольниках и потому, во славу Церкви и в явное исповедание веры, горячо желаю полной свободы вероисповедания для всех. Пусть отойдут от Церкви все язычники, поклоняющиеся кумирам елика на земле ни́зу, пусть отойдут от нее все фарисеи и лицемеры, корыстные христиане, христиане-политики. Пусть не останется ни одного невольного христианина; тогда рассеется туман лжи и воссияет свет мира и станет учреждение земное, Церковь поместная, отображением святой и непорочной Церкви Христовой.

Веруя, что́ во истину поведал нам Христос и словом и примером жизни Своей, что есть путь и истина, и жизнь, зная, что вера без дел мертва есть и что малая закваска квасит все тесто, помня, что храм – не школа грамотности и не школа для обучения азбуке веры оглашенных, я горячо желаю во спасение души искренно верующих, чтобы представители духовенства облегчили понимание истин веры и жизни по вере, внесли бо́льшую стройность и жизненность в преподавание Закона Божия и Богословия. Горячо желаю, чтобы представители духовенства, научив верующих пониманию религиозных основ жизни, более настойчиво требовали от них неуклонного сообразования жизни с животворящим духом веры, честной жизни по вере, не мирились с мертвящим ханжеством поклонников буквы мертвящей текста и обряда и, по примеру Апостола Павла, не колеблясь, во имя Господа Иисуса Христа, предавали отлучению всякого нераскаянного грешника, пока он не на словах только, но и на деле станет достоин великой чести носить имя сына Отца Небесного и брата о Христе. Пусть отойдут от Церкви все, делающие беззаконие, не хотящие ни знать, ни творить волю Отца Небесного, позорящие святое имя Его, чтущие Господа только устами своими, считая, что христианство – пища и питание, а не мир, любовь и радость о Духе Святе. Тогда рассеется туман лжи и воссияет свет жизни истинных сынов Отца Небесного, поклоняющихся Ему в духе и истине нелицемерных христиан. Увидит изумленное человечество добрые дела их и прославят Отца Небесного.

Веруя в Духа Святого Господа Животворящего, веруя, что во истину дает Бог Духа Святого просящим у Hero и веруя в действительность таинства священства, я горячо желаю во славу Божию, во славу святой и непорочной Церкви Христовой, во избавление верующих от искушения и неверующих от соблазна, я горячо желаю, чтобы со строгим разбором, осторожно избирались пастыри стада Христова, чтобы настойчиво требовалось от них, чтобы они действительно были соль земли и свет мира, чтобы они действительно любили Христа более других и могли быть руководителями верующих к пониманию истины и жизни по вере; я горячо желаю, чтобы из преступной слабости или неразумной жалости к одному не делали зла многим, щадя, в ущерб пастве, тех недостойных пастырей, тех своекорыстных наемников, тех развратных хулителей Духа Святого, которые, приняв таинство крещения, таинство мѵропомазания и таинство священства – творят беззакония, соблазняют овец стада Христова и позорят святое имя Господа Бога нашего. Пусть не останется ни одного волка в овечьей шкуре духовного сана и рассеется туман лжи и воссияет свет от Света Небесного и явится во всей неземной своей красе Церковь земная, тело Церкви небесной, не имея ни скверны, ни порока, и сознают все, что во истину она свята и непорочна.

Люди, не признающие абсолютную истину Божественного Откровения, противополагают ей истину научную, положительные, как они выражаются, знания опытной науки.

Есть, конечно, и люди, отвергающие Божественное Откровение, не противополагая ему ровно ничего, ни о них, ни для них мы говорить не будем. Они не ищут смысла жизни, их жизнь разумна быть не может; для них возможны только легкомысленное равнодушие, сонная апатия бесцельного прозябания или деловитая суета, бешеный разгул пьянства жизни. О них говорит Фламмарион: «Если равнодушие нисходит до животной холодности, заставляет с умыслом отворачиваться от этих важных вопросов и ставить физические наслаждения выше всего, мы оставим их в этом омертвении: они не принадлежат к разумным существам»²⁰. И я присоединяюсь к Фламмариону с оговоркою, что, оставаясь существами разумными, они отказываются пользоваться своим разумом для решения именно тех основных вопросов, не решив которые, нельзя жить разумно.

Все те, кто, отказываясь признавать абсолютную истину Откровения, не хотят однако отказаться от своего положения разумных существ, не хотят однако отказаться и от права считать свою жизнь разумною, пытаются обосновать разумность жизни на знании истины научной.

Прежде, чем говорить о том, как пытаются отвечать на мировые вопросы представители разных научных направлений, установим, какое значение мы придаем слову наука. В наше время звонкого пустословия, когда многие умы загружены в густой туман непродуманных слов, наука для многих представляется каким-то божеством, изрекающим непреложные истины, которые человечество должно принимать с трепетным благоговением.

Признание, не ошибочно будет сказать, даже религиозное исповедание обоготворенной науки, как и простое признание науки, человеком верующим в абсолютную истину Божественного Откровения, основано на признании разумности человека. He признавая разумности человека, нельзя говорить не только о науке, но и вообще о способности разумного понимания окружающего. Разум, по понятиям спиритуалистов, есть одно из свойств живого духа; по понятиям материалистов это – свойство материи. Ни те, ни другие не могут отрицать разумность человека, не погружаясь в непроглядную тьму умственного хаоса, причем слово наука теряет, наравне со всем прочим, всякий смысл.

Разум основывает свои выводы на опыте внутреннем или внешнем. Внутренний опыт есть твердое убеждение в очевидности какой-либо истины, присущей нашему сознанию. Внешний опыт основан на впечатлениях, воспринимаемых нами с помощью органов чувств. Стройная система выводов разума по известному отделу человеческих знаний и есть наука. Из этого следует, что степень достоверности всякой науки, ее авторитетность и ее предельность находятся в прямой зависимости от степени непогрешимости и размера мощи наших органов чувств и нашего разума. Ни пределов доступного наблюдениям наших органов чувств, ни пределов доступного созерцанию нашего разума мы не знаем. Что́ мы определенно знаем, это то, что ни органы чувств наших, ни деятельность нашего разума не обладают непогрешимостью и способны вводить нас в самые жалкие заблуждения. Вся история человечества, включая в нее и историю науки, может быть названа историей обманов органов чувств и ошибок человеческого разума.

Для того, чтобы убедиться, насколько мы мало можем полагаться на непогрешимость наших органов чувств, не надо даже погружаться мыслью в глубь времен, достаточно посмотреть внимательно кругом себя, развернуть книгу природы. Если считать дни за страницы этой книги, на каждой странице, настойчиво, как неизменный девиз, природа дает нам великий урок смиренного сознания нашей ограниченности. Она говорит нам. В вечной смене дня и ночи познай размер обманчивости чувств. Взгляни на землю днем, как ярко солнце осветило все мелкие подробности природы; как убедительно твой разум говорит, что солнце для тебя источник знания, что без него ты в и с глазами был бы слеп. Вообрази, что день царил бы вечно; глаза твои доставили бы тебе положительное знание того, что на земле бесконечное разнообразие природы, а над тобою однообразный свод голубого неба. Взгляни на небо ночью:

Совершаются далеко

В горном мире чудеса.

Ночи вечные лампады

Невиди́мы в блеске дня,

Стройно ходят там громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами

И увидишь, что вдали,

За ближайшими звезда́ми,

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд.

Все звезда́ми, все огнями

Бездны синие горят.

А.С. Хомяков

«Звезды»

Ты видишь, что глаза твои днем, при ярком солнечном освещении, вводят тебя в заблуждение; ты видишь – разум твой ошибался: солнце не только не освещало для тебя вселенную, а, напротив, мешало тебе видеть мириады светлых миров; ты видишь, что не все доступно твоим органам чувств и что многое существует помимо того, что тебе доступно.

Каждый день происходит в природе, на наших глазах, эта притча в действии, происходит и многое другое не менее назидательное, но мы, несмотря на все эти уроки природы и истории продолжаем наивно утверждать, что положительные знания можем почерпать только из опыта, основанного на наблюдениях и выкладках разума. Все прочее презрительно обзывают метафизикой и мистицизмом. На этом твердом основании покоится и олимпийское величие, с каким жрецы обоготворенной науки отрицают всякое значение «мистических бредней» Божественного Откровения.

На самом деле, в сокровищнице наук гораздо больше гипотез, чем положительных знаний. Ни сила, ни материя, по существу, не доступны пониманию человека; все это таинственные иксы; человек дал каждому из этих непонятных иксов какую-либо кличку и наивно воображает, что ему все стало понятно. Таинственные иксы остаются по-прежнему таинственными иксами, какими бы кличками не назывались и как бы человек не старался уверить себя, что под этою, хорошо знакомою ему кличкой, ничегонескрывается таинственного. Человеку известны только некоторые свойства материй, взаимное соотношение сил и некоторые законы их деятельности. Этого совершенно достаточно для громадных успехов в области прикладных знаний и технических усовершенствований, но не подвигает ни на йоту к познанию абсолютной истины бытия, не может привести ни к пониманию смысла жизни, ни к решению вопроса о том, как жить разумно. Вот почему никакой коллизии между абсолютной истиной Божественного Откровения и наукою быть не может, если честный ученый остается на научной почве и не заносится в область, для него недосягаемую. Порукою в том могут быть имена Коперника, Кеплера, Ньютона, Галилея, Линнея, Френеля, Ампера, Фарадея, которые хорошо понимали, что только Божественному Откровению мы обязаны пониманием разумного смысла бытия того стройного мира, чудные законы жизни которого они с такою любовью изучали.

К сожалению, это понимали не все представители науки. Бюхнер, Фохт, Молешот, а за ними и многие другие представили позорное зрелище ученых, нахально злоупотребивших авторитетом науки, пуская в ход фантастические гипотезы, лишенные всякого научного основания. Фламмарион говорит о них: «Тут, право, не знаешь, чему более удивляться, смелости ли этих странных представителей науки или ребячеству их претензий. Ньютон обыкновенно говорил: «Нам кажется... Предыдущие наблюдения дают нам право полагать». Кеплер говорил: «Я предлагаю на ваше рассуждение эти гипотезы... может быть закон таков». Но новейшие ученые-материалисты смело говорят: «Я утверждаю, я отвергаю, это существует, этого нет, наука присудила, наука произнесла приговор, наука осуждает», а между тем в том, что они говорят, нет и тени ученого доказательства».

Самоуверенное нахальство этих ученых, при опьянении человечества успехами в области прикладных знаний и технических усовершенствований, при грубом невежестве громадного большинства во всех вопросах веры и породило болезненное увлечение материализмом, этой худшей из всех изумительных аберраций человеческого ума. Громадный успех материализма в науке и в жизни нельзя не признать; из уважения к человечеству будем надеяться, что это мимолетное увлечение и что от него когда-нибудь отрезвятся и практики жизни, как уже начали отрезвляться люди науки. Скандальный успех материализма вполне понятен; он потакает всем грубым страстям человека и душит в нем совесть, признавая предрассудками и свободу воли, и все добродетели. Понятно, почему, кроме сознательных приверженцев научного материализма, бессознательно проникнуты им все те, кто, воображая себя спиритуалистами и даже христианами, не имеет, стремления к нравственному усовершенствованию и хочет, не тревожимый совестью, предаваться необузданному пьянству жизни. Мудрено ли, что вся современная жизнь и склад ума громадного большинства наших современников окрашены материалистическим оттенком, что материализм проник даже в религию в форме покладистой уживчивости христиан – практиков и мертвящего культа буквы.

Именно материализм и есть злейший по самой сути своей, непримиримый противник Божественного Откровения. Никакое примирение и невозможно – это два исключающие друг друга понятия, Признавая доктрину материализма, нельзя признавать существование Бога; признавая Божественное Откровение, нельзя мириться ни с одним из основных положений материализма.

Все научные мировоззрения, пытающиеся изменить собою абсолютную истину Божественного Откровения, можно разделять на спиритуалистические и материалистические.

Спиритуализм не исключает веру в Бога, признает, следовательно, и возможность Божественного Откровения. Спиритуалисты отвергающие Божественное Откровение, или признают индивидуального Бога или понятие о Боге подменяют неопределенными отвлечениями каковы: Абсолют, Верховный Разум, Первопричина.

Признавать индивидуального Бога и не признавать Божественное Откровение значит отказаться от возможности знать абсолютную истину, волю Бога, а, следовательно и цель жизни. Понятие цели жизни и тесно связанная с нею, логично из нее вытекающая нравственная система, если они не основаны на знании абсолютной правды воли Разумного Творца мира, должны быть дедуктивно выведены из какого-либо основного положения, за которым должен быть признан авторитет абсолютной истины. Не признавая Божественного Откровения, мы не можем разумно допустить знание человеком абсолютной истины, не можем, следовательно, придать никакому основному положению санкцию абсолютной правды, должны с тем вместе отнестись с вполне разумным недоверием ко всякому основному положению и тем более ко всем выводам, делаемым из этого подозрительного для нас основного положения.

Ко второй категории спиритуалистов принадлежат большею частью те представители умозрительной философии, которые, выводя бытие мира из неопределенного отвлечения, расплываются во всепоглощающий туман пантеизма, причем исчезает всякое реальное представление о добре и зле, а, следовательно, и о нравственном и безнравственном, хотя в теории выводится изумительно сложная и часто поразительно стройная этическая система. Во всяком случае, признание достоверности за всей этой египетской работой мысли покоится опять-таки и исключительно на доверии в непогрешимость дедукции. Так как людей, способных уверовать в абсолютную истину основного положения, самостоятельно воспроизвести весь громадный умственный труд мыслителя, очень мало, а авторитет мыслителя далеко недостаточен для того, чтобы его выводы были приняты на веpy, и влияние умозрительной философии ограничивается обыкновенно тесным кружком последователей, не выходящим за пределы ученого мира.

Очевидно, спиритуалисты, отказываясь признавать Божественное Откровение, теряют почву под ногами и не могут оказывать на жизнь существенного влияния. Они не могут заменить собою Откровение, не могут удовлетворить разумного человека в его стремлении познать абсолютную истину бытия, понять цель жизни земной и жить разумно, не могут выставить и достаточно авторитетного противовеса для борьбы с анархическими стремлениями грубых страстей, борьбы, без которой невозможна разумная жизнь.

Совсем другое значение имеет для жизни материализм. Отвергая разумного Творца, он не может логично допустить разумность творения; отвергая разумность мира не может логично допустить и разумность человека, не может допустить, чтобы самое слово «разум» имело какой-либо смысл. Слова Фламмариона: «... чистый материализм чист от всякого смысла» не пустая игра слов. Материализм, не признающий ничего кроме материи и подчиненной ей, составляющей ее атрибут силы, не имеет никаких разумных оснований предпочитать одну силу другой; безразличие было бы обязательно для материалиста, если бы он мог придавать какой-либо разумный смысл слову – «логика».

Последовательный материалист не может искать познания абсолютной истины; он должен отрицать всякую систему нравственности, всякую возможность разумной жизни, даже всякий смысл слов «разумная жизнь». Низводя человека на степень автомата, бродячей фикции, случайного временного агломерата атомов, он должен отрицать свободу воли, а, следовательно, и всякую ответственность, с тем вместе и всякий смысл слова «нравственность».

Только изумительная непоследовательность материалистов, вполне, впрочем, понятная при отсутствии свободы воли, дает возможность окружать их учение не подобающим ореолом, признавая его разумною научною системой. Ни разум, ни наука, ни система не могут иметь для последовательного материалиста никакого разумного смысла, как не имеют для него никакого смысла выражения: «разумный мир» – «разумный человек» – «Разумный Бог».

Когда материалисты станут последовательны в жизни, они перестанут писать книги, перестанут рассуждать, а займутся исключительно естественною борьбою за существование для широкого удовлетворения простейших естественных отправлений человеческого организма. Теперь многие из них воображают, что альтруизм, сила воли, самоотречение и другие свойства высоко настроенного духа, суть свойства, присущие материи мозга; жизнь скоро рассеет эту иллюзию. Все высокие стремления души – результат свободы индивидуального духа, они не логичны, лишены всякого смысла для того, кто отрицает существование независимого от тела, разумного, свободного, вечного духа; они скоро и успешно будут подавлены, при очевидной их невыгодности в деле борьбы за существование на пространстве мимолетной земной жизни.

Для того, чтобы объяснить себе, как люди мысли, представители научного материализма, могут продолжать самоотверженную жизнь кропотливого ученого, отрицая Разумного Творца изучаемой ими вселенной, я должен предположить, что их спасает от мрачного отчаяния опьянение мозга наукою; иначе, они не могли бы не сознавать всю чудовищность, с точки зрения материализма, своего утомительного, вредного для материи их тела занятия.

Очень оригинальное зрелище представляют, впрочем довольно редкие, попытки материалистов делать широкие обобщения, строить воздушные замки храбрых гипотез о стройности мироздания. Некоторые из них, каковы гипотезы Геккеля, ослепляют блеском неподдельной отваги; это настоящие головоломные упражнения на умственных трапециях; дух захватывает, внимание приковано – и в результате ничего, кроме умственного развлечения.

Пробуют материалисты стать и под знамя утилитаризма. Многое в утилитаризме несомненно привлекательно. Сказать: я должен стремиться к общему счастью потому, что мое личное счастье будет только тогда прочно обеспечено, когда будет счастливо все человечество, к которому я принадлежу, как часть – целому, и выводить из этого основного положения стройную систему нравственности – несомненно красиво. В молодости и я увлекался изяществом этой мысли. Увы, это только красивая фраза; для материалиста она даже неприлична. Да разве при первом столкновении с жизнью это рассуждение не рассеется как дым. Вообразите себе положение материалиста, который, во имя этой красивой фразы, вздумает бороться против желания, тем более страсти, удовлетворение которых будет идти вразрез с общим благом. Если он не безнадежно глуп, его ум выставит против этого красивого положения утилитаризма целый арсенал самых веских возражений. Прежде всего он скажет ему, что свобода воли – предрассудок и что бороться против своих желаний глупо; затем скажет ему, что он так умен, что он сумеет так обставить удовлетворение этого желания, что говорить по этому поводу о вреде для всего человечества – глупое преувеличение; наконец, скажет ему, что он не доживет до золотого века, когда будет обеспечено счастье всего человечества, которое ведь и интересует его только, как способ обеспечения его личного счастья; что смерть превращает его личное существование и, следовательно, отказаться от чего-либо во имя этого общечеловеческого счастья нет никакого разумного основания; что самоотвержение – колоссальная глупость, достойная истого идиота и само пресловутое положение утилитаризма о зависимости счастья индивида от счастья всего человечества – несуразное пугало, годное для трусливых и неумных детей.

Как может довольствоваться интеллигентный человек ответами материализма на основные вопросы жизни – понять трудно. Считая себя бродячей фикцией, случайным агломератом атомов, единственно разумное, что можно сделать – это выстрелом из револьвера распустить свои атомы по вселенной и погрузить тревожное сознание в блаженство нирваны. Это освобождение атомов из крепостного состояния человеческой фикции практикуется в настоящее время довольно часто. Для трезвого материалиста самоубийство неизбежно; не прибегать к этому средству он может только до тех пор, пока он пьян жизнью или заглушает сознание бесцельности жизни, опьяняя себя наукой, искусством, суетливой деловитостью, непременно до диапазона слепой страсти.

Гораздо понятнее грубый материализм невежественной толпы. Все, что хочет пользоваться жизнью, не разбирая средств, не задаваясь никакими высокими целями; все, что вполне удовлетворено процессом земного прозябания и инстинктивно ненавидит, как немой укор и опасность для своего спокойствия, всякие высокие стремления; все, что, называясь христианством, хочет жить себялюбивою жизнью и безмятежно пользоваться богатством неправедным; все это сознательно или бессознательно принадлежит материализму, пропитано материалистическим складом ума. Эти люди составляют громадное большинство и придают современной жизни ее пошлый, грубо утилитарный, опереточной характер. Все они по природе анархисты от сознательного анархиста по профессии до бессознательного анархиста-сановника, подрывающего все общественные устои своих позорным поведением. Они повсюду вносят элементы разложения и хаоса и в жизнь, и в литературу, и в науку, и в семью, и в государство.

Теперь все чаще и чаще раздаются голоса, призывающие общество к порядку, рисующие ему живыми красками весь ужас хаоса мысли и жизни. Общество ужасается и... храбро погружается в хаос жизни, не предпринимая почти ничего для ее упорядочения. Дело в том, что для изменения строя жизни недостаточно одного сознания ее неразумности, необходимо положительное знание того, в чем же состоит разумность жизни. И вот, человечество опять перед вечными мировыми вопросами об абсолютной истине бытия, о смысле земной жизни человека и о том, как жить разумно. Современные мыслители не могут не сознавать, что необходимо отвечать на эти вопросы, что без этого не может быть никакой программы упорядочения жизни; понимают и то, что наша пресловутая цивилизация с ее невыносимо осложненною жизнью начинает проявлять несомненные признаки физического, умственного и нравственного вырождения.

Мы видели, что ни спиритуалисты, ни тем более материалисты на почве науки удовлетворительных ответов на основные вопросы жизни не дают и дать не могут. О том, что источник познания абсолютной истины находится в Божественном Откровении и нигде, помимо Божественного Откровения и быть не может – иные забыли, а другие, как капризные дети, и слышать не хотят.

В таком безвыходном положении было человечество, когда началось очень замечательное, продолжающееся движение, которое нельзя назвать иначе, как исканием Христа.

В России это движение началось не в интеллигенции. Труждающиеся и обремененные стали настойчиво искать Христа в то время, когда интеллигентное дворянство увлекалось блестками злого ума Вольтера и атеистическим ухарством энциклопедистов, а неинтеллигентное большинство спокойно мирило показную набожность с необузданным пьянством жизни, грубым презрением к человеческой личности и безмятежным, убежденным в своей правоте эгоизмом.

Движение это, хотя и началось в обездоленных слоях общества, не имело и тени грубого характера, свойственного политическим и социальным движениям людей, преследующих социальные выгоды. Это было чисто религиозное движение: искреннее, бескорыстное искание правды Божией, святой протест против антихристианского строя жизни, пропитанного бессознательным материализмом. История этого движения, когда к нему отнесутся беспристрастно, составит одну из самых интересных и отрадных страниц скорбной летописи жизни человечества. Оно так важно и так таинственно. что я не позволю себе легкомысленно объяснять его естественным ходом исторических событий, не позволю себе подбирать факты, quasi объясняющие его причинную связь с предшествующим настроением общества; я исповедаю, что это великое чудо благодати Божией, новый урок того, как Бог открывает младенцам то, что остается скрытым для гордых и разумных мира, новый урок того, как человечество воспитывается к смирению, как гордый ум склоняется во прах пред силою мощного духа.

Когда Христос низшел в наш грешный мир, Он окружил Себя простыми рыбаками: все, что мы признаем силою: богатство, власть, ученость, гордая самостоятельность, непреклонная сила воли – все было чуждо им. Их грубый ум часто не понимал глубокий смысл святых слов Божественного Учителя и самый преданный из них, который душу свою хотел положить за Hero, трижды отрекся от Hero в минуту испытания. Слово Божие, из хаоса мир стройный и разумный созидающее, прозвучало для них, и возродились они к новой жизни. Он сказал этим простым людям, младенцам по уму:

«Вы – соль земли... вы – свет мира»²¹ и они стали во истину солью земли и светом мира.

«Той рече и быша; Той повеле и создашася»²².

Слабых людей, прежде живших по обычаю мира сего, «Бог богатый милостию по Своей Великой любви»²³ оживотворил и «получили они благодать и апостольство, чтобы во имя Его покорять вере все народы»²⁴.

«И сие Божий дар, не от дел, да никто-же похвалится»²⁵. И свершилось великое чудо благодати Божией. Слабые, простые люди, по слову Божию ставшие солью земли и светом мира, просветили светом истины и гордых праведностью фарисеев, гордых властью римлян и гордых мудростью афинян.

Подобное этому чудо совершается и в настоящее время. Откроем же глаза, чтобы видеть, не будем закрывать и уши, чтобы не услышать.

В то время, как интеллигентные слои общества предавались умственной оргии материализма, жизнь все более и более принимала характер невообразимого хаоса пестрых противоречий, a пропасть между официально исповедуемым учением Христа Спасителя и всем складом ума и жизни становилась все большею, все более очевидною. Интеллигенция, вполне сознавая этот разлад, не только не пыталась устранить его, но, напротив, становясь на сторону жизни, старалась уверить себя, что не нуждается в вере, что истина Откровения успешно заменена великими открытиями ума человеческого и что слово Божие не устояло против последнего слова науки.

Народ, этот темный народ, отдавая всю жизнь на заботы о хлебе насущном, казалось бы не имеет досуга для самостоятельной работы мысли и должен питаться от крупиц, падающих с умственной трапезы более обеспеченных классов общества. Крупицы эти падали не обильно и что это были за крупицы! Скажем с прискорбием: сельские пастыри слишком редко побуждали их к жизни духовной, слишком часто выдавали им внешнюю обрядность за самую суть религии; помещики, до освобождения крестьян, целями их умственного и нравственного воспитания не задавались, ограничиваясь полицейскими мерами для поддержания порядка и благополучия, а после освобождения их от крепостной зависимости слишком часто повторяют слова Каина: «Разве я приставник для брата моего». Интеллигенция, на словах, так заботливо относившаяся к народу, одно время даже учредившая культ «мужика», преподносила ему эти крупицы в двух видах: в виде подпольных изданий и хождения в народ; само собою, и тем, и другим способом она могла дать ему только то, чем сама обладала; и вот, с усердием, достойным лучшего дела, она старательно делилась с ним хаосом мысли и изысканною грубостью шипящего озлобления, глумясь над верою, отрицая Бога Разумного, оправдывая грубые страсти, побуждая к насилию.

По выкладкам ума человеческого этот народ, поглощенный заботой о дневном пропитании, предоставленный самому себе, смущаемый ревностными проповедниками анархии, неминуемо должен был бы погрузиться в грубый материализм и стать поголовно кровожадными террористами. Я не хочу ставить народ на пьедестал, я хорошо знаю, что он грубо невежествен, что он грубо развратен, хорошо знаю и то, что будут отвергать многие с негодованием, а именно, что народ сознательной веры не имеет и что вся пресловутая простая вера громадного большинства сводится на грубый фетишизм и грубое суеверие. Все это так и тем более велико чудо благодати Божией: возникновения в этой грубой среде великого движения, не вызванного никаким внешним, земным влиянием. В народе стали появляться люди, которые, не довольствуясь хаосом жизни, стали искать правды Божией. Это движение не надо смешивать со старообрядчеством и теми раскольничьими сектами, которые основаны на грубом невежестве и часто узаконяют грубый разврат. К этому движению принадлежат секты, основанные на изучении Евангелия, на стремлении согласовать жизнь с правдой Божией, жить по вере; секты, изумляющие православных чистотою жизни, приобретающие последователей без пропаганды, одним примером честной жизни. К этому движению принадлежат и все те отдельные личности со спокойной верой и светлой радостью в сердце, которых народ так хорошо называет людьми Божьими.

Как и когда началось это движение? Кто ответит на это?! Движение это не вызвано духовенством, не вызвано школою, не вызвано интеллигенцией. Оно вызвано Божественным Откровением, Евангелием правды и благодатью Духа Святого Господа Животворящего.

В то время, как окружающая жизнь представляет собою почти сплошное отрицание веры во Христа; в то время, как большинство интеллигенции, обоготворяя клетки мозга, глумится над Богом Разумным и даже лучшее ее меньшинство отворачивается от официальной представительницы христианства в России, Церкви Православной, ничего в ней не понимая, кроме храмов, икон, парчи и слов – простые люди, младенцы по уму, слыша в храме слово Божие, сердцем чуют, что тут добро и правда. Они не верят недостойным пастырям, низводящим религию до грубого материализма голой обрядности; они не верят агитаторам, низводящей свободу до грубого материализма своеволия и насилия; они не верят самой жизни, низводящей человека до грубого материализма непрерывной самозащиты в зверской борьбе за существование; они верят Христу, верят что Он «путь, истина и жизнь»; они хотят взять на себя крест Его, хотят по Нем идти. Пусть те, кому необходимо отвергать Промысл Божий, не видят тут перста Его. Для меня это великое чудо Благодати Божией, столь же очевидное, как исцеление больных и воскрешение мертвых. Простые, но детски верующие, искренно, бескорыстно ищущие Царствия Божия и правды Его, получают просимое, ограждены от искушения, избавлены от лукавого, ясно видят где правда Божия, слышат святые слова Его, хотят соблюдать их, любят друг друга. Они определенно знают, что в Евангелии – правда, в то время, как гордые и разумные тонут в хаосе противоречивых гипотез.

Да, благодать Божия озарила их, воспрянул дух и наперекор жизни, окружающих обстоятельств и мудрых мира сего, они уверовали во Христа, уверовали живою верою, уверовали и ищут Его.

Да, это так; можно верить во Христа, знать, что в Евангелии правда Его и искать Его, искать понять святую волю Его, искать понять пример жизни Его, искать уразуметь, в чем состоит для каждого в отдельности крест Его, как принять этот крест на себя, как идти по Нем. «Царство Небесное силою берется»²⁶. Благодать Божия озарила их и «сие Божий дар», но в делах земли человек идет земными путями, свободно пользуется машиною мозга, сам решает, как в жизни проводить стремления духа.

О, если бы все пастыри Церкви поняли громадное значение, святой источник этого движения! Если бы с благоговейной благодарностью к Богу, творящему чудеса, со смирением с отеческою любовью к алчущим и жаждущим правды Божией, они приняли на себя руководство ими в искании Христа! He правы те, кто утверждает, извиняя свою бездеятельность, что надо только верить и нечего искать Христа. Нельзя верить и не жить по вере. Современная жизнь пестра, трудно разобраться в хаосе жизни, трудно понять каждому отдельному человеку, как быть в его личном положении; вот это и есть искание Христа теми, которые по вере уже нашли Его.

На этом пути многие заблудились; многие, не находя ни сознательной живой веры, ни отроческой любви в недостойных пастырях; напротив, испытывая от них придирчивую подозрительность, грубую требовательность и недоброжелательность; видя, в то же время с их сторон не только равнодушное попустительство, но даже преступное сочувствие ко многому, что в жизни составляет очевидное отрицание Христа, очевидную измену Его учению – отвернулись от Церкви Православной, перенося, по недомыслию, на Церковь вину этих недостойных пастырей, думая, что Она утеряла понимание Христа, любит мир и то, что в мире, становясь другом мира, стала врагом Бога.

Это страшное, прискорбное недоразумение. Искренно верующие не могут оставаться равнодушными, не могут не скорбеть, не могут не желать, чтобы скорее рассеялся туман лжи и вернулись официально в лоно церкви поместной эти люди Божии; ведь они в действительности принадлежат Церкви Христовой более миллионов официальных православных, несравненно более тех недостойных пастырей, которые ввели их в соблазн.

Враги Церкви Православной утверждают, что все люди Божии, ищущие Христа и желающие творить святую волю Отца Небесного отпадают от нее. Это неправда; это преувеличение слепой ненависти; но, что есть таковые, это несомненно и хотя бы даже это было лишь незначительное меньшинство в общем числе представителей этого движения, мы не имеем права равнодушно забыть о них и не помнить, что и они по духу – истинные братья нам о Христе, веруя в Него живою верою.

Все эти люди Божии на мрачном фоне грубой толпы псевдохристиан горят, как звезды небесные.

Когда интеллигенция, ослепленная успехами наук, под влиянием отрицательного направления решила, что Божественное Откровение ничто иное, как устарелые предрассудки мистически настроенных умов и что христианство отжило свой век, она стала суетливо искать истину вне Откровения. Отвергнув веру в Разумного Творца мира, как неразумную утопию, она стала избирать себе разных кумиров; такими кумирами были и силы природы, и клетки мозга, и все человечество; таким кумиром на час был и народ, в смысле: простой народ. В него веровали, его изучали, ему подражали. Высокий комизм положения, состоял в том, что, веруя, изучая и подражая, признавали обязательным этот же народ просвещать.

И тут, из этого хаоса беспорядочной суеты человеческой Бог Промыслитель на пользу человечества самое безумие его направил на добро.

Случилось то, чего никто не ожидал и ожидать не мог, самое предположение о чем привело бы в ярость гордых разумом поклонников народа. От всей этой затеи, от всего этого напускного культа мужика осталось одно: интеллигенция в лице лучших своих представителей переняла от народа искание Христа, вернулась туда, откуда давно, как блудный сын, ушла искать по миру приключений; вернулась к Божественному Откровению, вернулась к Тому, к Кому не могла не вернуться потому, что Он Альфа и Омега бытия, вернулась к Богу Разумному.

Еще раз гордые и разумные научились свету истины от малых и простых. Еще раз свершилось одно из бесконечных чудес благодати Божией.

Интеллигенция боится сознаться в этом, но она ищет Христа. Граф Толстой в своей Исповеди прямо говорит, что в то время, как ни наука, ни религия прогресса, ни окружавшие его псевдохристиане не могли дать ему ни малейшего ответа на вопрос о смысле жизни, он был приведен к пониманию жизненного значения веры примером живой веры простых людей, не простолюдина вообще, а именно людей Божиих. Раньше графа Толстого признал то же и Достоевский. Тот и другой сознались в этом по своей исключительной искренности. Другие в этом громко не сознаются, но и у них между строк нельзя не прочесть искания Христа. Все чаще и чаще слышатся ссылки на Евангелие, слышатся признание высоты учения, тоски по вере, выставляются симпатичные типы людей Божиих.

Еще более, нежели этих положительных признаков, можно заметить признаков отрицательных. Все научные гипотезы, прямо противоречащие вере, эти краеугольные камни материализма, еще так недавно царившие на степени неопровержимого догмата, одна за другою заподазриваются, оспариваются и сдаются в архив. Все анархические явления жизни, еще так недавно превозносившиеся как несомненные признаки прогресса, строго порицаются и решительно выходят из моды. Чувствуется невыносимое утомление; хаос жизни укачал, как волны бурного моря; человечество жаждет твердой почвы; оно чует, что в вере якорь спасения и ищет, ищет Христа.

Очень интересны застенчивые, робкие попытки первых шагов на этом пути. Люди, еще недавно гордые своею беззастенчивостью, скромно, сконфуженно и, как бы извиняясь, переходят на сторону «устарелых предрассудков веры» и «мистических утопий христианства». Одни, признавая несравненною высоту учения Христа, извиняет себя, заявляя, что он во Христа не верует, остается quand même поклонником материализма и только берет из христианства то, что несомненно практично. Другой, описывая христианскую общину, зародившуюся в глуби народной на Дону, несмотря на энергичное противодействие местного духовенства, извиняет свое невольное, восторженное изумление, пересыпая рассказ пошлыми шуточками, которые должны доказать, что представитель интеллигенции сохраняет гордую самостоятельность мысли.

Подобное этому движение происходит и в западных государствах Европы; как и когда оно там зародилось, не знаю, но в настоящее время в Англии, Германии и Франции оно гораздо более распространено, чем в России, число религиозных обществ и ассоциаций увеличивается с каждым днем; издается много прекрасных сочинений о жизни и учении Христа Спасителя. Многие из этих капитальных трудов переведены на русский язык, но не будем забывать и запишем на память потомству, что движение это заимствовано нашей интеллигенцией не с Запада, а от народа и что переводить эти сочинения начали не прежде, а после того, как оно началось. He будем тоже забывать и запишем на память потомству и то, что издания народные в духе «Посредника» стали появляться не прежде, а после того, как интеллигенция переняла у народа искание Христа, что представители материализма и анархии умылись, причесались и перестали ругаться только тогда, когда убедились, что даже и этим нельзя доказать народу «несомненные преимущества» необузданной свободы мысли перед верою.

Безумное увлечение материализмом и анархией отжило свой век; оно еще высоко держит голову, но это не признак силы; оно бодрится и хочет запугать, но веры в непогрешимость принципов нет и долго продолжиться агония не может. Материализм и анархия обречены на вымирание в области разумной мысли, но в жизнь они пустили глубокие корни. Еще много зла причинит человечеству бессознательный материализм грубых натур; они надолго сохранят привычки материалистического склада ума с его приниженностью, всеразрушающим глумлением и всеразъедающим придирчивым критиканством.

Страшное наследие оставляют человечеству эти эпидемические болезни духа; благодаря духовной чуме материализма, в современных умах так много элементов хаоса и так мало доброкачественных материалов, годных для созидания. Кирпичи есть, но они не обожжены огнем христианского вдохновения, а цемента веры почти совсем нет; к довершению всего – работники знать не хотят Архитектора, а у Hero планы здания, и кирпичи остаются хаотическою, бесформенной грудой необожженных кирпичей. Но невозможное человеку – возможно для Бoгa. Жив Господь Бог, Творяй чудеса!

Жив Господь Бог, Творяй чудеса.

Он жив, но человечество Его позабыло, не верит Свету от Света Его, отрицает самое бытие Его и... тоскует горько, с отчаянием в сердце тоскует по Нем.

Кто не знает эту тоску. Проклят человек, изгнан из рая светлого, в тесной темнице тела лишен он света лица Божьего и ангельской песни ликующих звуков. Томится душа, земля искушает, и жизни угар тяжелым покровом навис над душою. Пришелец и странник блуждает по свету, преступный изгнанник и не найдет себе покоя, пока не станет вновь достоин Творца своего, пока не станет во истину образ и подобие Его, свободно, всем сердцем и навеки избрав совершенство; пока не станет по свободному произволению свят, как свят Господь Бог. Ибо свят Господь Бог наш. Он – любовь, но нет нам причастия любви Его, пока не станем по образу и подобию Его, как Он, свободно совершенны. Теперь, преступные изгнанники рая, мы жаждем любви Божией, и с меньшим не мирится наше сердце. Какой разумный человек не испытал этой щемящей тоски земного бытия; философы назвали ее мировою тоскою. Знает ее верующий, и трепетно рвется душа его к Богу; для него она сила; он знает, что то память о Боге, жажда любви Его. Знают ее и грешные дети земли и ищут заглушить ее, хотят позабыть ее, безумно отрицая Бога, жадно опьяняя ум наукою; суетливо ищут утолить ее пестрыми игрушками, пьяным разгулом диких страстей и все дальше становятся от Бога и все мрачнее становится тоска их бытия.

Да, витает в пространстве земная скорбь беспредельная, чует ее живая душа человека и жутко становится, и мертвящий холод тяжело ложится на сердце. Чует душа, что здесь она на чужбине, что земля для нее только временный ад, что тело для нее только временная, тесная темница; иначе, не рвалась бы она в неведомую даль, не искала бы жадно того, чего нет на земле, не скорбела бы среди скучных утех земного бытия. Много, много живых душ страдает в телесных оковах. Кто сочтет горючие слезы, тяжелые стоны миллионов бедняков в убогих лачугах?! He ошибайтесь, не о хлебе материальном они плачут; по Боге тоскует душа их, по вечной истине Его, по светлой правде Его, по радости любви Его. Нет у них досуга, часто нет у них хлеба, не видят они правды в людях, не могут они купить их продажную ласку, ежеминутно испытывают на себе холодную жестокость черствых сердец их и во всем винят бедность свою, ее проклинают. На деле, по Боге тоскует душа их. Дайте им деньги, пусть купят все продажные утехи земли, пройдет угар новизны и вновь затоскует душа, затоскует мировою тоскою, затоскует по Боге и будет тосковать в каждую трезвую минуту жизни.

Кто измерит глубину скорби человека мысли, если он в Бога не верит?! Он изучил земное творение, в сокровищницу мозга сложил образы сущего и воображает, что гордым умом постиг сокровенные тайны природы. He прославил Творца его дух, опьяненный наукою, не понял величия Бога слабый ум гордынею низкий! Как жалок он, безумный кропатель законов хаоса неразумного мира! В безумной гордости он отрицает все, что ум его понять не в силах. Разумного Творца не признает, познав законы стройного творения! Он самого себя считает божеством; считает разум свой единым проблеском ума в хаосе мироздания и туг же самого себя он топчет в грязь: свободу воли, дух разумный, все, что живет и думает, и чувствует в себе, за свойство клеток мозга почитая. Безумный бред бессильного ума! Ужасная тоска холодной гордости! Какое унизительное зрелище представляет собою этот жалкий разумный дух с его неловкою попыткою воссесть на престол упраздненного Бога, когда, отрицая в себе свободный, вечный дух, он низводит себя до уровня временной фикции, которую смерть погружает в общий хаос неразумного мира. Жалкий, жалкий гордец! Как холодно ему среди мертвого мира, лишенного жизни Духа Святого Господа Животворящего; как холодно в душе его от страшного сознания бесцельности его земного прозябания, как временных физических процессов случайного, временного агломерата атомов тела; как холодно в уме его, в этой пустой библиотеке, где нет разумного хозяина – духа свободного, а книги – автоматы, эти клетки мозга, носители оттисков с натуры, бесстрастно движутся по законам мертвых механизмов, сличают, сравнивают друг друга, автоматически пишут новые книги, пока таинственная смерть не прекратит бессмысленной механической работы этих бездушных клеток; сгниет, развалится бродячая фикция человека-автомата, и ничего не останется, кроме рассеянных атомов, ничтожных пылинок, носящихся в общем вихре мирового хаоса. Как холодно в его сердце среди этой безобразной пляски мертвецов окружающей жизни! Ведь для него все это фикции, обманы чувств – все, даже и личное его самочувствие; сегодня случайная жизнь – завтра смерть без пробуждения. И он, этот ученый кропатель причинной связи явлений, без веры и надежды постичь конечную причину, которая одна дает разумность бытию, жалкий. добровольный каторжник, он отдает всю жизнь на изучение законов, по которым происходит эта фиктивная жизнь и бесконечное умирание. Кто измерит глубину скорби этого гордого духа отрицания в минуты, когда он не опьянен напряженною работою мысли, не занят поглощающей внимание его гимнастикой ума, бесконечным пасьянсом слагания образов в новые группы, сплетанием из них новых, пестрых венков. Кто измерит глубину его скорби, когда он поставил себе роковые вопросы о цели жизни, о цели умственной работы, о смысле своего сознательно-скорбного бытия. Не ошибайтесь; и он тоскует о Боге, тоскует по абсолютной истине вечной, неизменной правде воли Его.

Только веруя в Бога, ученый может разумно отдать свою жизнь на изучение стройных законов Его разумного творения, может разумно любить науку, потому что эти законы – мудрая воля Разумного Бога, что познание их приближает к Нему, утоляет тоску разлуки, что в этих законах– отблеск сияния славы Его.

Отнимите у него веру. Смотрите, как мало ученых, любящих науку разумною любовью. Большинство занимается ею, как ремеслом, другие преследуют славу ученого жреца обоготворенной науки; лучшие из них сознаются, что разумного основания любить науку у них нет, что занимаются они ею потому, что находят в том наслаждение, что это все же лучшее, что может делать человек среди пошлой суеты своего бесцельного прозябания, что без этого и жить бы не стоило; одним словом, скажут нам, что наука, не придавая смысла их жизни, составляет для них приятный спорт, опьяняет их ум до забвения бесцельности жизни, до забвения безысходной для них мировой тоски, мы скажем, до забвения памяти о Боге.

Прилично ли существу разумному черпать забвение в пьянстве; не лучше ли было бы, не опьяняя себя даже и наукою, сознаться, что мировая скорбь присуща человеку, что это доказательство стремления духа к высшему миру, стремления духа к тому, что он знает помимо земного опыта органов чувств и выкладок разума, к тому, чего не может вместить клетка мозга, о чем тоскливо помнит вечный дух.

Для верующего мировая скорбь имеет смысл, это тоска по Боге, в сравнении с Которым все суета сует и томление духа.

Для неверующего материалиста она, как и все в мире, никакого смысла не имеет.

Верующий может почерпать силу не терять энергию духа в сознании разумности переносимых мучений. He верующий не имеет разумного основания смиренно переносить бессмысленную для него муку мировой скорби; для него только два исхода: опьянение ума или мрачное отчаяние.

Кто поймет и страшную пустоту души практичного дельца, суетливого человека, живущего «по обычаю мира сего» и особенно пресыщенного развратника! Многие из них верят, что живут весело, не задумываясь. Если это действительно так, если всю жизнь их дух был настолько опьянен делами, суетою или развратом, что пьянство было непробудно и никогда святая скорбь тоски по Боге даже и не коснулась их спящего духа, да будет сон их вечен, да не постигнет души эти безумный ужас пробуждения, но Он придет, Жених полунощи, и настанет для них мировая скорбь беспредельная, когда будут утешены плачущие, когда будут утолены все алчущие и жаждущие правды. Но я не верю безмятежности их разумного духа. Как раб непокорный волнуется ум в них, и грубые страсти земли волнением смущают их души. В тесной темнице тела, лишенные света лица Божия, они изведали пьянство страстей и адскую муку души униженной, изведали гордость ума и адскую муку сомнений. Скорбит живая душа в тесной темнице тела и не найти ей утешения на земле, ни в обманчивых грезах ума, ни в пьянстве грубых страстей.

Утешения полного нет на земле. Есть одна небесная радость на земле: вера и разумная жизнь по вере; есть одна небесная утеха на земле – сострадание, жалость к горю ближнего, но проклят человек и страдает каждый одиноко без веры, не видя сочувствия к себе, без жалости к горю других.

Свет от Света, Бог Истинный от Бога Истинна, низшел на землю Христос-Искупитель и заменил проклятие благодатью, указав нам, что есть путь и истина и жизнь. Для слабого ума человеческого крест – безумие; но это не смущает причастника веры «...ибо, – говорит Апостол Павел, – я не стыжусь благовествования Христова; потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему... В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет»²⁷. «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом чрез Господа Нашего Иисуса Христа, чрез Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией. И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам»²⁸.

Итак, для верующего скорбь умеряется надеждою, терпение имеет разумный смысл горького опыта жизни без Бога вне Царствия Божия, во тьме внешней. Для неверующего терпение – подлая дряблость, трусливая нерешительность без всякого разумного основания.

Отказавшись от веры в Божественное Откровение, человечество погрузилось в безвыходный хаос мысли, обрекло себя на тупое прозябание неразумной оргии жизни или разумное отчаяние. Ужас непонимания смысла жизни и пример людей Божиих из народа породил современное искание Христа.

Многие ищут Его и каждый понимает эту задачу по-своему. Граф Толстой представляет разительный пример того, как поступают при этом. Он говорит, что восстановлял учение Христа. прилагая один к одному изломы целой груды смешанных обломков, пока не получилась стройная статуя. А что, если статуя не сломана, а только завалена мусором наших предвзятых мыслей и нашей псевдо-христианской жизни? Что, если граф Толстой с преступной отвагой рубит топором вместо того, чтобы бережно смахнуть насевшую пыль? И много их теперь – искателей Христа. Они хаос неверия заменили хаосом толкований и ищут Христа так, как будто нет более на земле Церкви Христовой, сохраняющей с ревнивым благоговением Книгу Жизни, первоисточники Откровения – Святую Библию. Один принимает три Евангелия, другой допускает и четвертое, но знать не хочет ни Моисея, ни пророков, ни апостолов.

Святая Церковь для руководства нам в познании Христа дает Святую Библию; я читал ее и нашел в ней мировоззрение до того стройное, что все философские гипотезы в сравнении с ним – хаос мысли, нашел в ней идеал до того высокий, что все, сравнительно с ним – суета сует и томление духа; нашел в ней нравственное учение совершенно определенное, логически неизбежно вытекающее из мировоззрения и идеала. Мне не пришлось искать Христа, я поверил Церкви, прочел Библию и получил ответ на вопрос о смысле жизни, нашел утешение надежды и смысл разумной скорби мировой. С ее божественных страниц сквозь мрак веков, как смысл разумный бытия, как вечный идеал таинственных стремлений духа, огнем горят, как гром звучат слова:

Жив Господь Бог, Творяй чудеса.

Он жив, и дух живой тоскует без Него, но скорбь пройдет и настанет светлая радость, ибо:

Жив Господь Бог, Творяй чудеса.

В предыдущих главах я сделал беглый обзор умственного настроения современного нам общества. Мы видели, что отживающий свой век материализм властно господствует в отдельных умах в различных своих формах: научного материализма, грубого материализма по темпераменту и бессознательного материализма, навязанного жизнью и школой. Прискорбная живучесть грубого, не научного материализма зависит от многих причин; он потакает всем грубым наклонностям человека, подкупает его, оправдывая все его пороки, временно успокаивает его, усыпляя его совесть, отрицая всякий смысл тех высоких стремлений духа, к которым так склонны относиться с завистливой ненавистью все те, кто их не испытывает. Неудивительно, что подобное учение быстро распространяется, охотно усваивается и прочно прививается, находя благодарную почву в грубой массе грешного человечества, любящего свою греховность и нимало не озабоченного вопросами о том, что есть истина и как жить разумно.

Материализм – это религия антихриста; самая подходящая уловка ума для рабов греха, не желающих свободы духа, любящих цепи рабства; он громко требует свободы для грубых страстей и делает бессмысленным самое стремление к свободе от них, отрицаемого им духа. Материалисты громко исповедают себя рабами греха, безответственными жертвами случайных обстоятельств, стихийных явлений физического мира и присущих человеку-зверю грубых животных инстинктов. Таким образом, за рабским вопросом о том, что приказывают естественные силы природы, сам собою исчезает неприятный для них вопрос свободного, разумного духа: как жить разумно.

Господь Иисус Христос сказал: «Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее...²⁹» в том смысле, что не может верующий живой верой христианин уживаться с врагами Бога, хотя бы то были даже самые близкие ему по семейному положению люди. He так думают современные псевдо-христиане и прекрасно уживаются с явными врагами Бога, когда находят это для себя выгодным.

Французская пословица говорит: «Скажи мне, с кем ты знаешься, я скажу тебе, кто ты таков». He только дружба, но даже постоянное общение с материалистами делает заурядного человека без твердых убеждений бессознательным материалистом, налагает клеймо материализма на всю его жизнь, на весь склад его ума; это клеймо, быстро переходит в привычку, которую люди охотно признают естественным свойством своей природы.

«Не знаете ли, – говорит Апостол Иаков. что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу». Слова эти особенно приложены к злейшему врагу Бога и Христа Его: материализму и его приверженцам. He может верующий, без измены своим заветным чувствам, без отречения от веры поддерживать постоянное, дружественное общение с материалистами, когда весь склад ума и каждое их слово – ежеминутное, сплошное отрицание веры в Бога, в вечность разумного духа, во Христа и Его учения. Это – измена Богу; это молчаливое отречение от исповедания Христа в угоду миру, делается постоянно под знаменательным предлогом, что иначе нельзя жить в обществе. И так говорят люди, воображающие, что веруют во Христа и признают авторитет Апостолов.

Поймите же, наконец, изменники Христу, что именно об этой дружбе с миром, которую вы выставляете себе в извинение, и говорит Апостол Иаков, что это вражда против Бога. Поймите же, что именно об этом и говорил Господь Наш и Бог Наш: «Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое, а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира: потому ненавидит вас мир»³⁰, а вы говорите: я не могу не дружить с миром, потому что иначе он возненавидит меня. Идите же до конца, скажите прямо, не обинуясь, что между Христом и антихристом вы добровольно и сознательно выбираете антихриста. Но вы этого не говорите громко, вы даже про себя боитесь сознаться в этом и вносите в жизнь ту ложь, которою проникнут весь строй современного общества, которая и создает утомительную, как качка морская, беспринципность, безыдейность, пошлость, пестроту хаоса жизни народов, продолжающих называть себя христианами, не желая ни думать, ни чувствовать, ни жить по-христиански.

В то время, как одни начинают пугаться хаоса жизни, осмеивают ее неразумность, призывают общество к порядку и приступили к исканию Христа, другие бессознательные материалисты жизни возводят безыдейность в догмат. На каждом шагу, ежедневно приходится слышать от людей, даже не симпатизирующих материализму, рассуждения, носящие на себе клеймо чисто материалистического склада ума, видишь, что вся их жизнь основана на молчаливом признании материализма.

Эти бессознательные материалисты много вреднее явных, грубых материалистов; они непоследовательны, добро так перемешано в них со злом, что, не возбуждая подозрительности, не возмущая своею грубостью, они примером жизни успешно разносят яд материализма. Сравняться с ними своей зловредностью могут только явные материалисты, которые по непоследовательности не проводят в жизнь те грубые принципы, которые логично вытекают из их доктрины; люди, которые в ущерб себе добры, что неразумно с точки зрения материализма, которые в ущерб себе честны, что глупо с точки зрения материализма, которые нравственны, что бессмысленно с точки зрения материализма. Все эти люди разносят заразу, примиряя с материализмом тех, для кого вера, идеал, убеждения – туманные отвлеченности, кто не в состоянии понять, что эти добрые, честные, нравственные люди таковы только потому, что они непоследовательны, таковы, несмотря на свои материалистические воззрения, которые принципиально упраздняют всякий разумный смысл этих добродетелей.

Эту непоследовательность, безыдейность жизни наши современники-практики возводят даже в догмат.

Как часто на рассуждения о разумности христианства и отсутствии всякого смысла в материалистическом мировоззрении, о высокой, разумной нравственности, логически вытекающей из библейского мировоззрения и принципиальной безнравственности материализма, возражают: да разве человечество руководствуется разумом в практике жизни? Разве грубые страсти, случайные обстоятельства, расчеты холодного эгоизма не влияют на жизнь гораздо более отвлеченных соображений о разумности?

Ну и что же?

Что большинство живет неразумно – это так. Но чтобы это так и должно было быть – это не так. Чтобы можно было человечеству обходится без христианства потому, что многие христиане непоследовательны, не согласуют разумно свою жизнь с верою – это не так; чтобы можно было человечеству мириться с материализмом потому, что многие материалисты не логичны; что многие из них живут более разумно, чем прилично людям, отрицающим свободу разумного духа – и это не так.

He все, что есть – должно быть. Смешивать эти два понятия простительно только материалисту; для него это даже обязательно; не могут же клетки мозга с их фотографическими снимками с натуры и механизмом рефлексов возвыситься выше того, что есть, дойти до понимания того, что должно быть, что еще не могло на них воздействовать.

Христианин так думать не может. Христианство по самой сути своей есть протест против того, что есть, вечное стремление к тому, что должно быть, а должно быть Царство сынов Божиих. святых как свят Господь Бог. Христианин должен признавать свободу разумного духа. Не выкладки разума, а таинство веры направляет стремление свободного произволения духа; но, веруя живою верою, христианин должен пользоваться услугами разума. чтобы разумно выполнять разумную волю Разумного Бога.

Так должен думать христианин. Так не думают бессознательные материалисты, составляющие громадное большинство современных псевдо-христиан. Для них то, что есть, составляет непреодолимое препятствие для стремления к тому, что, по их собственному сознанию, должно быть. Они не творят жизнь, как обязательно для христианина, признающего свободу разумного духа; они пассивно подчиняются жизни, как обязательно для материалиста, считающего себя безответственным автоматом.

Посмотрим же какова эта жизнь в псевдо-христианских государствах псевдо-христианских народов, как она влияет на наших современников, оговорившись однако, что жизнь сама по себе, в смысле непреодолимого фатума, не существует. Делают жизнь те же люди, только ответственность они с себя слагают на ту фикцию, которую они называют обществом, средою, обстоятельствами жизни.

Рассматривать мы будем жизнь современных нам цивилизованных народов в ее главнейших проявлениях с целью уяснить себе, чем практика жизни заменяет молчаливо упраздняемое христианство и насколько позволительно мириться с нею честному христианину. И это будет только беглый обзор, в котором мы не найдем полной характеристики современного состояния государств науки, искусства и литературы, а только указание на то, что в них всего более способствует созиданию хаоса жизни и его поддержанию, и затем перейдем к тому, что составляет суть жизни народной массы: хлебу и зрелищам; как добывается хлеб, что составляет любимые утехи?

Мы будем говорить не о каком-либо отдельном государстве, а о христианских государствах вообще; притом слово «государство» будем понимать не в смысле «правительство», а в смысле совокупности всех социальных групп его составляющих; отождествлять понятие о государстве с понятием о правительстве страны также не основательно, как и смешивать понятия о Церкви и церковной иерархии, забывая миллионы верующих.

Все христианские государства стоят под знаменем Креста, официально признают Божественное Откровение за абсолютную истину и единую разумную основу жизни, как частной так и общественной, государственной и международной.

Христианское государство потому самому, что оно христианское. не может насиловать, не может силою заставлять верить и жить по вере, но оно не может тоже, оставаясь христианским, не способствовать всеми имеющимися в его распоряжении средствами тому, чтобы искренне верующие христиане могли жить по вере, не чувствуя себя чужими в этом христианском государстве, чтобы волки не отнимали у овец хлеб насущный, не вводили их во искушение, чтобы овцы имели досуг и возможность питаться хлебом духовным, чтобы школы научили понимать вечную истину правды Божией и волю Отца Небесного, чтобы все алчущие и жаждущие правды могли беспрепятственно осуществлять Царство Божие и творити волю Его на земле в ожидании Царства Небесного.

Если они всего этого не достигают, они не имеют права называться государствами христианскими; это в крайнем случае государства оглашенных; если же они ко всему этому даже и не стремятся, то утратили всякое право называть себя христианами, не желая, ни быть оглашенными словом Истины, ни, тем более, согласовать жизнь с верою.

Перечислим самые позорные для христианских народов явления жизни современных государств и не побоимся взглянуть правде в глаза, честно ответить на вопрос о том, имеем ли мы право успокаиваться на блестящих декорациях современной цивилизации и продолжать называть наши государства христианскими. Ведь государства, становясь под знамя Креста, не могут не согласовать с верою весь строй жизни общественной и международной, не изменяя своему знамени. Они ведь не имеют оправдания непреодолимой страсти, крайней бедности, умственной неразвитости и других отговорок, извиняющегося грешника.

Законы

Во внутренней жизни государства нас прежде всего поражает сложность современных законодательств. Народы даже гордятся этим, между тем это – несомненный признак взаимного недоверия, громкое признание того, что добрую волю, взаимную любовь и братские отношения хотят заменить сложной сетью гарантий, связывающих злую волю, взаимную ненависть и изысканную ехидность отношений.

Многие скажут, что во всяком государстве есть люди и дурные, и хорошие, что нельзя не ограждать хороших людей от дурных. Конечно. Вопрос в том, кто же составляет подавляющее большинство: добрые или дурные, христиане или язычники, имеют ли право наши государства называться христианскими.

He будем обманывать себя. Если бы дурные люди составляли прискорбное, редкое исключение, что и должно быть в христианском государстве, меры против них носили бы исключительный характер, притом непременно сообразный с духом любовной жалости к падшему брату; признание виновности не обставлялось бы такими сложными гарантиями: эти дурные люди так резко выделялись бы на сплошном светлом фоне добрых людей, что виновность их была бы для всех очевидна и общество не могло бы равнодушно уживаться с ними прежде, чем злая воля доведет их до преступления.

Если бы добрые люди составляли подавляющее большинство, сложное законодательство было бы заменено их доброю волею, их любовью к правде. Тогда дурной человек не находил бы для себя подходящей среды, никто бы не мирился со злом в нем и ему оставалось бы на выбор: жить хорошею жизнью всех окружающих, исправиться, принять их добрые привычки или бежать без оглядки из этого государства, где все для него живой укор, где он не может найти сочувствия своим порокам, где он изныл бы в грустном одиночестве, среди всеобщего неодобрения. Такое общество не могло бы даже ограничиться порицанием, оно, не ожидая совершения преступления, не ожидая и вмешательства полиции и прокурора, по ревнивой любви к добрым, по ревнивой боязни соблазна, озаботилось бы возвратить заблудшего на добрую дорогу или оградить добрых от него. Близкие ему люди, при неуспехе горячих, слезных увещеваний, обратились бы за нравственною помощью к другим и если бы все их любовные старания не помогли, сами отдали бы его на попечение правительства.

Сложное законодательство – несомненный признак того, что злых, порочных людей больше, чем добрых, что добрые люди так равнодушны ко злу, так благодушно уживаются со злыми, так тесно перемешаны с ними, что трудно и отличить хороших людей от дурных, что семья не воспитывает детей, что общество не клеймит пороки. При таких обстоятельствах хорошие люди составляют редкое исключение, а большинство представляют из себя только сложную градацию дурных людей по степени их порочности; при таких обстоятельствах несомненно необходимо сложное законодательство для ограждения хороших, исключений от злобного, порочного большинства и заверения графа Толстого, будто Спаситель для такого общества находил суды излишними, едва ли будет для многих убедительно.

Прежде Спасителя Иоанн крестил крещением покаяния; необходимо прежде покаяться, поверить живою верою, соединиться с братьями по вере в одно братство мира и любви, а потом и устраивать общественную жизнь по вере. Граф Толстой хочет, чтобы не было судов, никто не противился злу и все это тотчас на ярмарке житейской, среди злых демонов, не давая добру никакой организации; и это в обществе, где зло так прочно и искусно организовано.

Зачем же забывать пример Спасителя. Он не окружил себя дурными людьми для упражнения в примерном непротивлении злу; Он избрал из народа 70 учеников, избрал 12 Апостолов; Апостолы, озаренные Духом Святым, устроили братские общины – все это несомненная организация. Первые христиане настолько чуждались общества злых, что язычники, не понимая истинную причину их, обособленности, обвиняли их даже в ненависти ко всему человечеству. Вот до какой степени они были далеки от дружбы с миром.

Зачем же забывать все это, забывать и слова Спасителя: «будьте кротки как голуби и мудры как змии»; зачем клеветать на христианство, давая повод обвинять его в неразумности, тогда как оно одно абсолютно разумно, обладая абсолютной истиной, поведанной Откровением Высшего Разума мира.

Нет, никогда Спаситель не давал рецептов жизни для людей всякого образа мысли и всякого духовного настроения, как нас старается уверить граф Толстой, увлеченный желанием примирить непримиримое, подкупить людей самого разнообразного образа мыслей от спиритуалистов-пантеистов до материалистов включительно. Спаситель говорил: «Веруйте в Бога и в Меня веруйте» – «Без меня не можете делать ничего» – «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его». Вот, как говорил Христос и все, что Он говорил, относилось к братской жизни верующих, любящих друг друга, а не к хаосу жизни грубых, злобных язычников в виде рецептов практической мудрости.

И что-же; мы смиримся с тем, что христианские государства нуждаются в сложных законодательствах, что большинство в них злые демоны, от которых надо ограждать доброе меньшинство, что это большинство «отца их диавола есть, похоти отца своего хочет творить» и сдерживается только страхом наказания?!

Увы! Многие не только мирятся с этим положением, не только признают осуществление в жизни братского государства по учению Христа ребяческой утопией, недостойною положительного ума практичного человека, но даже, как неосмысленные дети пестрою игрушкою, любуются сложным механизмом правосудия и упражняются, с увлечением любителя-спортсмена, один – в травле неловких преступников, не сумевших обойти закон, другие – в подтасовке этих законов для того, чтобы делать зло на законном основании.

Поймите же вы все «трезвые практики жизни», что и это – дружба с миром, которая делает вас врагами Бога и Христа Его. Сложное законодательство необходимо для языческих народов с их грубой борьбой за существование «по обычаям мира сего»; оно не имеет никакого значения в братской общине нелицемерных христиан, любящих друг друга, братьев о Христе.

Если народы нуждаются в сложных законодательствах, поймем, что государства наши не христианские, а не христианство само по себе несбыточная утопия.

Те, кто признает, что то, что есть, таково и должно быть, иначе и быть не может; что человек по их излюбленному выражению, всегда был и будет человеком, подразумевая, что он всегда был и будет порочным, грубым животным, ничтожной, невменяемой игрушкой страстей и обстоятельств; те, кто так рассуждает, пусть не позорят христианство, причисляя себя к нему.

Христиане должны помнить, что рядом с представителями грубого скотоподобного человечества, каким оно есть «живя по обычаю мира сего» жили на земле светочи мира, соль земли: Человек, Иисус Христос, пророки, апостолы, святые, все те, кто словом и делом учил человечество понимать, чем оно должно быть, доказывали ему своим примером, чем оно может быть.

Пусть же не говорят, что человек всегда останется грубым зверем или ничтожной игрушкой обстоятельств; пусть сознаются, что не хотят работать на то, чтобы большинство стало образом и подобием Бога, чтобы осуществилось светлое преображение человека-зверя в святого сына Отца Небесного. Пусть сознаются, что не верят Христу, что земное братство и Небесное Царство Божие для них ребяческие бредни и мистические утопии; пусть сознаются, что они слишком практичны, чтобы стремиться согласовать строй жизни с учением Христа, что не желая лично жить по вере, они не могут способствовать тому, чтобы стал христианским весь строй жизни государственной. Пусть честно сознаются, что всегда были и будут друзьями мира и врагами Бога и потому нуждаются и будут нуждаться в сложных законодательствах, которые не позволяя злым демонам растерзать друг друга, никогда однако не водворят между ними любовь и согласие, не помешают человеку-зверю оставаться человеком-зверем, причем, по словам их, человек всегда останется человеком.

И пусть не драпируются в эффектную тогу бессильной добродетели, взваливая ответственность на правительство, суды и законодательства. Правительство не может заставить их верить в Разумного Бога и Христа Его, не может заставить их и разумно жить по вере, которой они не имеют, не может заставить их уважать святыню семейного очага и воспитывать детей людьми разумными, добрыми, честными, которые не станут в угоду миру врагами Бога, которые не будут своим наглым развратом и антисоциальными, анархическими наклонностями вынуждать правительство ограждать от них общество судами и сложным законодательством.

Если мы искренно верим во Христа, мы не пойдем сражаться с мельницами судов, не будем либерально порицать меры, предпринимаемые правительством для предупреждения и пресечения зла, а будем искренно ненавидеть зло в себе и других, будем жить по вере, будем, по примеру Христа, не избегая грешников, когда можем быть им полезны, строго порицая в них зло, никогда в угоду им не примиряясь с обычаями мира сего, окружать себя братьями о Христе, чтобы вместе с ним в единодушии и единомыслии братского общения поддерживать друг друга в неуклонном выполнении воли Божией.

Когда большинство в государстве будет христианским, станет христианским и самое государство, суды закроются по ненужности и чудовищные фолианты сложного законодательства станут архивной редкостью, поучительным памятником того, до какой осложненности жизни, до какой изумительной грубости нравов, до какой адской подозрительности и недоверчивости может довести злая воля грубых демонов.

Требовать, как делает то граф Толстой, упразднения судов и законодательств раньше, чем исчезла в нас самих злая воля, которая делает их необходимыми, значит требовать уничтожения аптек и лекарств в самый разгар эпидемии. Суды и законодательства несомненно указывают на то, что большинство в государстве не христианское и самый строй жизни государства не христианский; они несомненно не суть добро сами по себе и указывают на существование зла; видеть в них корень зла также не основательно, как признать аптеки и лекарства за причину эпидемии; не только требовать, но даже только желать их немедленного уничтожения значит требовать и желать кровавой оргии анархии.

Конституция

Что сказать о конституциях, этих официальных торжественных доказательствах взаимного недоверия правительства и народа. Удивительно и здесь не то, что существует, благодаря все той же грубой безнравственности всех слоев общества, грустная необходимость позорной регламентации взаимных отношений; удивительно то, что люди, называющие себя христианами, этим позором любуются и гордятся; удивительно тут и то, что стремятся не к тому, чтобы государство, став христианским от короля до простолюдина, обратилось в одно обширное братство о Христе, основанное на любви, уважении и доверии друг к другу, а к тому, чтобы как можно хитрее оградить себя один от другого.

Еще более поучительны международные отношения, но мы о них говорить не будем, а бросим беглый взгляд на некоторые особенно интересные явления внутренней жизни наших псевдохристианскнх государств.

Парламенты

Очень интересное зрелище представляют собой собрания представителей. Это настоящие барометры общественного настроения и нравственного уровня страны. Тут сомнения быть не может, ясно видно, насколько государство приближается или удалено от христианского братства, стремящегося выполнять на земле волю Отца Небесного.

Слишком часто собрания эти представляют из себя грустное зрелище, позорное для христианского государства. Необходимо известное усилие воображения, чтобы не забыть окончательно, что это заседают христиане. И содержание прений, и весь склад мыслей произносимых речей, и холодная деловитость тона, и изысканная грубость взаимных отношений между представителями разных партий – все это не имеет с христианством ничего общего. Перечислите все основные добродетели, обязательные для христианина и вы убедитесь, что представители христианского государства стыдятся их, как постыдного для просвещенного человека предрассудка.

Вера в Бога и Христа Его есть основа, без которой нет основания называть себя христианином. Верить во Христа значит идти указанным Им путем, весь строй жизни согласовать с волею Божиею. Слушая прения представителей государства, называющего себя христианским, вы не можете не заметить, что они никогда ни словом не обмолвятся о Боге, никогда при решении занимающих их вопросов не справятся о том, как освещается тот или другой факт общественной жизни с точки зрения официально исповедуемого ими учения Христа Спасителя, как должен быть, согласно с этим учением, решен тот или другой вопрос.

Вы, может быть, думаете, что можно верить и не говорить о Боге, как не говорит человек постоянно о воздухе, без которого однако он жить не может. О, если бы это было так! Но представители народных собраний, вполне в этом отношении, соответствуя характеру большинства своих избирателей, производят впечатление людей, которые не только не говорят о воздухе, но и не дышат.

Хотите сделать опыт? Представители христианского государства обсуждают бюджет по народному образованию. Вы достоверно знаете, что такое-то учебное заведение – рассадник неверия и деморализации, что профессора в нем поголовно материалисты, что они не только не согласуют изложение наук с истинами Божественного Откровения, не только не объясняют молодым людям кажущиеся разногласия между наукою и Откровением, но даже выдают за неопровержимую научную истину всякую новую гипотезу, как бы она ни была очевидно нелепа для христианина. Вы достоверно знаете и то, что это учебное заведение систематично выпускает в жизнь врагов Церкви, Правительства и всякого порядка с хаосом противоречивых гипотез в голове и хаосом разнузданных страстей в сердце. Попробуйте, что составляет вашу элементарную обязанность христианина, заявить, что ввиду всего этого вы требуете, чтобы для ограждения подрастающих поколений от совращения в неверие и спасения государства от анархии, это заведение было закрыто, или чтобы из него были удалены все те профессора и студенты, которые квасят все тесто, чтобы во всяком случае христианское государство не способствовало распространению царства антихриста, поддерживая своими средствами и санкционируя своим авторитетом заведение, в котором впечатлительные, неопытные юноши отдаются на верное искушение и соблазн.

Вы можете себе представить эффект, который бы неминуемо произвел это заявление. Вам бы остроумно, с язвительной усмешкой заметили, что согласовать Откровение с наукой дело Церкви (себя они членами церкви не считают), что уважать свободу науки есть святая обязанность цивилизованного государства. Вам скажут: конечно, молодежь увлекается, но кто же не был молод и, в конце концов, кто же не знает, что наша горячая, чудесная молодежь – лучшее украшение и надежда страны. Может быть, даже популярный оратор вызовет горячую овацию благородным негодованием, с которым он заклеймил бы вас именами доносчика и инквизитора, посягающего на святыню науки и свободное развитие мысли молодого поколения.

Ну а Бог, вера в Бога, жизнь по вере, братство мира и любви, ведь мы же христиане?!

Бог, вера, братство, христиане! Ну да, конечно, все это прекрасно, но ведь нельзя же быть таким фанатиком.

Вот, что бы вам ответили, вот, как они понимают веру, жизнь по вере, христианство! Даже благочестивый человек сказал бы вам, что вы торопитесь, что заявление ваше сделано несвоевременно. Да, верить, открыто исповедовать веру, сделать первый шаг к примирению жизни с верою, всегда для них несвоевременно.

Особенно удачно и радикально излечилось современное псевдохристианское человечество от основной христианской добродетели, называемой «целомудрием». Даже самое слово это звучит для них дико и вызывает веселую улыбку, как нечто до крайности смешное и нелепое.

Попробуйте заявить в каком-либо собрании, что вы, как христианин и отец, требуете от государства ограждения целомудрия ваших взрослых сыновей от наглого, торжествующего, зазывающего разврата; что в христианском городе нельзя выйти на улицу, не встретив на каждом шагу продажную женщину, не присутствуя ежеминутно при какой-либо апофеозе порока, что в витринах сплошная выставка порнографии, что нигде вы не ограждены от грубого цинизма разговоров. Попробуйте предложить, чтобы, ввиду всего вышеизложенного, собрание постановило строго воспретить проституцию, как оскорбление человеческого достоинства и явное издевательство над учением Христа, и подвергнуть удалению из пределов не только города, но и государства всякого, кто делом или словом оскорбит чувства христианского целомудрия и стыдливости, что необходимо для обуздания позорного в христианском государстве пьянства грубых страстей на степени половой психопатии и ограждения христианского юношества от соблазна.

Вы легко можете себе представить колоссальный эффект и этого заявления. Если бы псевдо-христианские представители псевдохристианского государства были искренни, они бы сказали вам, что, конечно, христианство политическая необходимость, но что если надо выбирать между волею Божиею и собственной похотью, между Христом и проституцией, между Христом и свободой разврата, между Христом и необузданным цинизмом литературы, искусства и необузданной болтовни, то они, не задумываясь, выбирают проституцию, свободу разврата и необузданный цинизм. Они слишком дрессированные политики, чтобы вам ответить с такой откровенностью; они скажут вам то же, но иначе. Они скажут вам, что, конечно, проституция несогласима с христианством, но что это естественная потребность жизни (а христианство, следовательно, противоестественно?), что медицина признает ее необходимость; они скажут вам, что времена придирчивой опеки над литературой и искусством, времена строгой цензуры нравов прошли безвозвратно и что в наш просвещенный век никто, конечно, не пожелает возвращаться вспять. Они скажут вам не словами, но выражением лица, интонацией голоса, саркастической усмешкой – они ясно скажут вам, что находят до карикатурности смешными и вас с вашим наивным заявлением и ваших целомудренных сыновей с их девственной стыдливостью.

A пора было бы понять христианам, что плотские отношения – самые близкие отношения, какие могут существовать между двумя существами, что плотские наслаждения неотделимы от движений духа, как тело и дух неразрывно соединены в один живой человек во время земной жизни, что отдавая тело, нельзя не слиться в радости духа, что человек, покупающий продажные ласки проститутки, падает до ее уровня не только физически, но и духовно, что не может быть бо́льшего унижения для человеческого существа, как плотское соединение без чистой, духовной любви. Развратники это хорошо понимают; они не умеют уважать участников своего разврата и считают ннзким, грязным наслаждение, которому предаются до пьянства, до психопатии; и все это потому, что отсутствие чистой, духовной любви делает действительно позорным их поведение, низкими, грязными их наслаждения, действительно презренными и их, и их участников. Пора понять, что разврат ведет к ненасытности, ненасытность к неразборчивости, неразборчивость к проституции духовной, много худшей проституции телесной. Чистая христианская любовь непременно самоотверженна, никогда не поставит любимое существо в унизительное положение, никогда не согласится на его позор, никогда не оскорбит его изменою, никогда не унизит и его, и себя, теряя уважение и благодарную память к тем высоким чистым наслаждениям, когда два чистых духа сливались в одну чистую радость.

Если удовлетворить свою страсть нельзя, не делая зла другим или не унижая себя, честный христианин должен остаться девственником. Пусть не говорят о медицине; не надо справляться с медициною, чтобы понимать, что детство невозможно для того, кто погружен в тяжелую, безнравственную атмосферу развратного общества, кого окружают грубые циники, ежеминутно разжигая его воображение; не надо медицины, чтобы понять, что при таких обстоятельствах ему нет места ни в христианском храме, ни в христианской семье, а предстоит неизбежный выбор между домом терпимости и домом умалишенных.

Такая атмосфера – позор для христианского государства. Христиане должны помнить, что целомудрие – основная христианская добродетель, обязательная для всякого нелицемерного христианина, что не только Спаситель Мира, но и великий девственник Апостол Иоанн, многие святые и даже ученый Ньютон доказали, что девство возможно для человека при высоком настроении духа.

Весь этот сонм девственников не на словах, а на деле протестует против неизбежности разврата; медицина не может отрицать их, а они своим примером блестяще опровергают неосновательные гипотезы, которые представители медицины легкомысленно строят на фактах односторонних и недостаточно продуманных.

Итак, не проституция неизбежна, а поголовный разврат торжествующий, наглый, зазывающий порок делает проституцию неизбежною в псевдо-христианских государствах, представители которых не почему-либо другому отвергли ваше предложение и осмеяли вас, как потому, что между Христом и развратом они. не задумываясь, с гаденьким смехом циничного развратника, выбирают разврат.

Зачем же, друзья мира и враги Христа, зачем же они крадут имя христиан!

Нельзя не обратить внимания еще на один очень важный симптом настроения в собраниях представителей: это – то легкий опереточный, то грубо враждебный, то нахально циничный, то мертвенно скучный тон их речей; этот тон – столь далекий от уважения к собранию и чувства собственного достоинства, столь не схожий с характером спокойного достоинства, вдохновения любви и священной серьезности истинного христианина.

Тон собрания совершенно соответствует характеру жизни большинства; эта жизнь делится между мертвенно-скучной деловитостью, грубо-враждебными перипетиями партийной борьбы и пошлой буффонадой развлечений, не уступающих оперетке ни по тону, ни по легкомыслию, но далеко уступающих ей в деле остроумия.

Эта опереточность с оттенком цыганского ухарства пронизала собою всю жизнь, наложила свою печать и на литературу, и на господствующий тон развлечений, усвоена даже разговорным языком.

Очень типична в этом отношении буффонада в трех картинах, разыгранная в 1888 году двумя выдающимися деятелями одного из передовых государств Европы. Она началась в собрании представителей и разыгрывалась при напряженной заинтересованности прессы, причем телеграммы с комичной озабоченностью оповещали всю Европу об уморительно глупых эпизодах. Читая корреспонденции об этой политической буффонаде, невольно подбираешь опереточные мотивчики на слова и действия участвующих лиц.

1) Народное собрание заседает. Два высоких сановника пред лицом представителей целой страны, не уступая друг другу в энергии выражений, развлекают собрание отборною бранью.

2) Подъезд феодального замка. Множество представителей гражданских и военных чинов в парадной форме официально приветствуя министра, прибывшего... на дуэль, восстановить острием меча честь, пострадавшую на острие языка.

3) Сад. Между двух клумб происходит поединок министра при портфеле с бывшим военным министром. Бравый генерал стремительно наступает; статский министр столь же стремительно отступает, путается ногами в корзину цветника и, исчезая при падении в клумбе с цветами, безнадежно выставляет вперед руку со шпагою. Бравый генерал, не ожидавший такой внезапной перемены декорации, натыкается горлом на злосчастную, торчащую из цветника шпагу. Все иллюстрации воспроизводят эту сцену с раздетыми сановниками, в одних рубашках. Честь восстановлена и все довольны.

Неправда ли благодарная тема для оперетки Оффенбаха или Лекока?!

И это сановники, на которых обращены взоры всей Европы.

И это христиане! Нет, не христиане, а ряженые позорные скоморохи, опереточные шуты!

На истинных христианах, верных сыну Отца Небесного, лежит печать спокойного достоинства и святого вдохновения.

Перехожу к двум в высшей степени знаменательным явлениям государственной жизни. Оба они позорны для христианского государства. Оба красиво обставлены и совершенно стушевываются за красивой обстановкой, которая имеет своих поклонников и внушает чувство горделивого самодовольства многим патриотам. Эти явления суть: необходимость вооруженной силы и благотворительности, в смысле подачек.

Войска

Необходимость армии неопровержимо доказывает, что в христианских государствах Европы меньше христиан, нежели грубых варваров, для которых кулак и нож – самые убедительные доказательства. Тут никакого сомнения быть не может: ведь не для острастки варваров Азии и других частей света Европа превратилась в вооруженный лагерь, тратит большую часть своих доходов на абсолютно непроизводительное дело и ежегодно увеличивает эти расходы, увеличивая и свою боевую готовность.

И тут, мы должны повторить то же, что говорили и о судах. He войско, само по себе, есть зло и даже не присяга, отдающая солдата в полное распоряжение начальства, снимающая ответственность за убийство людей по всем правилам военного искусства; уничтожить это войско тотчас, не произведя предварительно великого чуда преображения зверских, развратных людей в искренних христиан, верующих и только потому способных жить по вере – вот это было бы несомненное зло; было бы несомненно выгодно для злых и смертным приговором для добрых.

Граф Толстой советует не давать присяги, отказываться отбывать воинскую повинность, все это под предлогом, что в войске, присяге, судах и коренится все зло. Уверять людей, что они все были бы невинными овечками, если бы государство, присяги, суды, войско и даже Церковь не делали их волками, не хорошо; это значит давать им новое извинение и новую причину озлобления, когда они, и без того, так склонны извинять себя и злобствовать.

На самом деле, зло имеет один источник: злую волю, позорное для христиан дурное настроение подавляющего большинства. He то хочу я сказать, что казарменная жизнь не вредна; она несомненно вредна для редких, добрых исключений; заставляя жить в тесном общении с грубым развратным большинством, но не казарма сделала это большинство дурным, а большинство делает казарму тем, что она есть; не начальство заставляет солдат грабить во время войны и развратничать во время мира, как не суды заставляют людей убивать, красть, насиловать, сутяжничать. Все это делается добровольно все тем же безнравственным большинством, которое и вызывает необходимость судов, во́йска и других аптек тяжко болящего человечества.

Войско – страшное знамение зла. Войско – это красный флаг на каланче, указывающий на опасные размеры всепожирающего пожара. Странно требовать, чтобы его убрали, когда опасность еще не миновала; не менее странно залюбоваться этим флагом до забвения опасности от пожара, верх странности разукрасить этот флаг и сделать из него предмет национальной гордости. Флаг нужен, пока свирепствует пожар; глупо успокоиться на флаге и не тушить пожара.

Пора нам разобраться в хаосе нашей жизни. Мы наивно воображаем себя христианами и наши государства христианскими только потому, что крещены, совершенно как и ветхозаветные евреи воображали себя народом избранным только потому, что происходили от Авраама и были обрезаны, а нам теперь, как и евреям в былое время, пророки дали бы имя «народа жестоковыйного с медным лбом и необрезанным сердцем».

Пора нам понять, что большинство из нас – грубые язычники и весь строй жизни наших государств делает грубо-языческим. Поймем, что Христос не учил быть неразумными, не говорил перестаньте служить в легионах, откажитесь платить дань Кесарю и будете святы, а говорил: «Аще кто не родится водою и духом, не может внити в Царство Небесное».

Когда мы получим крещение духа, мы не будем взваливать ответственность ни на Церковь, которую мы знать не хотим, ни на государство, которое мы сами делаем тем, что оно есть. Мы будем логично приведены к христианскому братству, в котором вся жизнь будет согласована с верою, как были приведены к тому и первые христиане во времена апостольские и тогда основательно будем просить правительство заменить для нас воинскую повинность денежной или какой другой натуральной повинностью; мы не имеем права заблаговременно решать, что правительство на это не согласится; оно не берет в солдаты монахов, хотя к сожалению, жизнь их не всегда согласуется с верою.

Требовать упразднения войска, отказываться служить в его рядах, оставаясь грубым язычником во всем остальном, также неразумно, как было бы неразумно требовать устройства постоянной армии, если бы вся Европа была покрыта сплошною сетью братских общин.

И войско, и война грустная необходимость, с которой мы не можем временно не мириться; если мы – христиане, мы не можем одновременно мириться и со злом, порождающим эту необходимость; мы должны делать все, что от нас зависит, чтобы человечество стало христианским по настроению, и миновала ужасная необходимость войска и войны.

Божественное Откровение не позволяет нам надеяться на то, чтобы все человечество здесь на земле когда-либо обратилось в одно общее братство мира и любви; Оно положительно говорит, однако, что уцелеют избранные до последнего дня и что именно ради них прекратятся дни нечестия и греха. Если мы искренние христиане, мы не можем не желать не только для нашего отечества, но и для целой Европы – быть общиной избранных.

Увлекаться милитаризмом и говорить, как делает то граф Мольтке, что война полезна и будит человечество от апатии сонной рутины сытого благосостояния, значит совсем забыть или не признавать единый источник доброй энергии: силу вдохновения, изливаемую благодатью Духа Святого Господа Животворящего. He война сделала из галилейских рыбаков вдохновенных Апостолов, которые стали солью земли, светом мира и были главными деятелями того громадного пробуждения человечества, которое по пророческому слову Христа Спасителя разрослось в большое дерево из зерна горчишного и продолжает обсевать ниву Господню, бросая зерна на всякую почву, пока не настанет великая жатва.

Говорить о полезности замены сонной апатии грубым возбуждением войны значит торжественно отказаться от Христа и веры в возможность для человечества воспрянуть духом под живительными лучами Света от Света Небесного и воспринять огонь святого вдохновения, который и есть радостная печать дара Духа Святого.

Благотворительность

Благотворительность составляет тоже одно из самых затемненных явлений современной жизни. Одни совсем успокаивают на ней свою, по временам пробуждающуюся совесть, другие восторгаются ею, как одним из самых изящных проявлений цивилизации, третьи спорят о преимуществе того или другого вида ее; граф Толстой требует, чтобы в деле благотворительности денежная повинность была обязательно заменена личною; большинство подрывает к ней всякое уважение и доверие, делая из нее заурядное светское развлечение, модную игрушку, один из видов спорта для убивания времени. Особенно повинны в последнем светские женщины, которые, внося и в это дело свою легкомысленную суетливость, свою страсть к тщеславной выставке нарядов, свое грубо-самоуверенное, зазывающее кокетство, слишком часто представляют из себя не величественный образ скромной, любвеобильной христианки, а пошлый тип разбитной, шансонеточной певицы, ряженой в костюм доброй феи.

Благотворительность – симпатичный симптом позорного явления в жизни христианских народов. Она несомненно симпатична, когда эта заплатка, которую с любовью к ближнему нашивает на его рубище тот, кто не может купить ему новое платье; она несомненно гнусна, когда она служит подкупом общественного мнения или швыряет медные гроши со смехом шумного веселья.

Сочувствуя искренней, скромной благотворительности, нельзя однако простирать это сочувствие до забвения той общественной язвы, которая ее вызывает. Язва эта все та же со времен Адама, и нет другой язвы в мире: злая воля человека, дурное настроение духа, при котором и вся его жизнь, все мысли и чувства его, от самой юности – одно сплошное зло. Никакие рецепты, никакие заплаты не помогут. Только живая вера и неразлучная с нею, тождественная любовь может спасти народы и государства, пробудить в подавляющем большинстве доброе настроение духа, ту добрую волю, без которой, произнося ежедневно слова молитвы Господней «хлеб наш насущный даждь нам днесь», будут неуклонно на пользу себе отнимать хлеб насущный у всех остальных. Радикальное, единственное средство для борьбы со злом указано нам Апостолами – это сообразование всего строя жизни с требованиями живой веры в христианском братстве.

Спастись можно и вне братства; спасались святые, спасаются и теперь отдельные личности, сильные духом, оставаясь в хаосе жизни; но подавляющее большинство, живя вне христианского братства, не ограждено от искушения в остается добычею лукавого; сынами диавола, хотящими творить похоти его. Бессистемная благотворительность даже вредна, убаюкивая совесть. Мне кажется очевидным, что Апостолы были правы, систематически образуя братские общины, а не граф Толстой, заменяя бессистемную раздачу пятаков – бессистемною кладкою печей и паханием земли.

До тех пор, пока христианские братства, организующие весь строй жизни по вере, не будут представлять для большинства слабохарактерного человечества надежное убежище от искушений, это большинство не будет христианским, а вера, если она и вспыхнет минутою, скоро станет мертвою по отсутствию дел жизни по вере. Поймем, что большинство еще не родилось к вере и нуждается в колыбели братства, когда вера родится. Поймем, что жизнь вне братства для верующего живою верою – мученичество совершенно бесцельное и беспричинное в христианском государстве. Поймем, что государство, которое не только не созидало бы братств, но даже препятствовало их учреждению, предпочитая хаос жизни «по обычаю мира сего» под позолотою благотворительности, не имело бы ни малейшего основания называть себя христианским.

Без целой сети братств подавляющее большинство во всех государствах Европы останется языческим, будет вынуждать государства содержать разорительные армии, суды, благотворительные заведения, будет грабить, убивать, красть, отнимать хлеб насущный друг у друга, крамольничать и стремиться к анархии всеми силами ума и сердца.

При таких обстоятельствах никакая бессистемная благотворительность ни денежная, ни натуральная не принесет обществу никакой существенной пользы, потому что она ни на йоту не повлияет на согласование жизни с верой, а, следовательно, не разумна, a ничто неразумное не может согласоваться с разумною волею разумного Бога.

В рукописи первого века, написанной во времена Апостолов и озаглавленной: «Учение двенадцати Апостолов», мы читаем следующие драгоценные указания на то, как разумно понимали благотворительность в братских общинах первых христиан.

Вот, что говорится в этой рукописи.

«Дай всякому просящему у тебя и не спрашивай обратно», но «пусть милостыня твоя отсыреет в руке твоей, пока ты не узнаешь кому даешь». – «Страннику помогите, насколько можете, а если он желает поселиться с вами, то, если он ремесленник, пусть трудится и да ест; но если не имеет занятия, то примите меры по вашему усмотрению, чтобы он не жил праздным христианином у вас; а если он не будет трудиться, то он хочет жить на смете Христа. Берегитесь таковых».

Вот, как разумно понимали благотворительность первые христиане. Зачем же, после двадцати столетий христианской жизни, имея перед собою пример братских общин Апостольских времен, исполнять наши христианские обязанности менее разумно.

Создайте прежде всего христианские братства, где бы желающие могли устроить всю свою жизнь пo вере, быть огражденными от назойливых искушений современного хаоса жизни, иметь опору в радости единомыслия и единодушия братского общения; дайте возможность в этих братствах честным трудом добывать хлеб насущный людям, которые хотят идти во след Христа, а не жить на счет Христа. До тех пор пока вы этого не делаете, не забывайте, что вы только нашиваете заплаты на рубище; если вы это делаете с искренней любовью к ближнему, да сопровождает вашу милостыню краска стыда в сознании ничтожества этих крупиц, падающих от роскошной трапезы вашей. Если же вы это делаете с холодным сердцем, швыряя со смехом ненужные вам медные пятаки, опомнитесь, измерьте гнусность этого возмутительного издевательства над ближним, покайтесь и сотворите плод достойный покаяния.

В этом беглом очерке самых выдающихся признаков антихристианского склада ума, настроения духа подавляющего большинства и всего строя жизни современных псевдо-христианских государств Европы, я был далек от мысли исчерпать все грозные проявления хаоса в умах и жизни; чтобы сделать это необходимо было бы написать отдельное многотомное сочинение; здесь я только представил образчики циничного, убежденного, нахально-самоуверенного, явного исповедания и словом, и делом неверия и нежелания жить по вере; представил образчики того, до какого изумительного нравственного падения дошло неверующее, гордое своей материалистической наукой и капиталистической цивилизацией человечество.

Характер современной жизни в ее главных проявлениях мы еще подробнее будем рассматривать в последующих главах; теперь посмотрим, насколько уцелел в хаосе современной жизни главный устой христианского государства – христианская семья.

Христианство не только не делает брак обязательным, но даже с особым сочувствием относится к девству. Брак оно признает великим, святым таинством, как единение двух верующих, любящих душ «в плоть едину» под непременным условием, чтобы христианская семья была малою церковью, в которой супруги поддерживают один другого в добродетели и смотрят на детей, как «на дар Божий, как на вверенный залог, за который они ответственны пред Богом», что налагает на них непременную обязанность «воспитывать своих крещеных детей, как чад Божиих для Его царства».

Только такая семья и может быть прочным устоем, обеспечивающим здоровую жизнь всего государства. Нужно ли говорить о том как мы неизмеримо далеки от этого типа – христианской семьи. Двадцать веков прошло с тех пор, как был начертан этот идеал семьи перед глазами человечества; это человечество с хвастливым самодовольством говорит о прогрессе и до сих пор не доползло до христианской семьи, не имеет настолько чувства собственного достоинства, чтобы внести разумный порядок и чистоту святости даже в святая святых своей жизни.

Супружеская верность, без которой семья не существует, в высших классах считается мещанскою добродетелью; не все выскажут это громко; подавляющее большинство оправдывает это на деле. Мещане ничего так не боятся, как быть мещанами и, вероятно, охотно признают, что обвинение в этой добродетели по отношению к ним – ни что иное, как устарелый предрассудок. Что касается до чистоты нравов простого народа, везде, где мне ни приходилось жить, я с прискорбием убеждался, что это миф, распространяемый людьми, упорно желающими верить в действительность существования сельской идиллии.

Детьми, на словах, занимались последнее время очень много; родители стесняли себя, чтобы предоставить детям самое лучшее и удобное помещение в квартире, заботливо развивали их ум по всем правилам хаоса материалистической науки и предоставляли широкую свободу естественному развитию их наклонностей, т. е. пороков, так как в греховном человечестве, в виде первородного греха, порочные родители передают детям наклонности преимущественно порочные. Так поступают далеко не худшие родители; напротив, это делают те, которые добросовестно напрягают все силы ума, чтобы понять, какие приказания дает наука, какое последнее слово ею высказано.

Худшие родители, не только не признают за собою никаких нравственных обязанностей по отношению к детям, отрицая даже обязанность не соблазнять их примером своего поведения, но всячески, старательно развращают их, наталкивая на зло и словом, и делом. Многие назовут мои слова преувеличением, но я убежденно говорю, что это так и что таких худших родителей гораздо больше, чем хотят видеть люди, прикрывающие свою равнодушную бездеятельность и нежелание нарушить привычную рутину жизни, под личиною благодушного оптимизма. Я видел высоких сановников, лично вводивших своих, едва начинающих жизнь сыновей, в общество продажных, грубо-развратных женщин, не стыдясь позорить свою старческую седину наглою развязностью разговора и обхождения, я видел знатных женщин озабоченных тем, чтобы скромность не помешала успеху их дочерей в обществе, где над скромностью издеваются и любят тон нахального панибратства, уравнивающего всех в однообразии презрительно-легкомысленного обращения. О других классах общества, где ни стеснительная высота общественного положения, ни традиции не мешают проявлению естественных наклонностей падшего человечества в самых грубых, отталкивающих формах, и говорить нечего.

Либеральничающие порицатели высших слоев общества напрасно уверяют, что в других сферах дела обстоят лучше. Фарисеи подняли негодующие крики, когда Золя стал фотографировать жизнь без ретушевки; будем откровенны; цинизм фактов и речи его романов не только не превышает, но даже не достигает цинизма жизни и грубого непрнличия навыка «задушевной» речи тех сановников, буржуа, художников, ученых, купцов, мастеровых, углекопов, земледельцев и завсегдатаев кабаков, которых он описывает. Люди, которые так думают, чувствуют и говорят, не могут и словом, и делом не научить и детей своих именно так думать, чувствовать и говорить.

Результаты для всех очевидны. Молодые люди, которые до брака не унизили себя до покупки продажной ласки и позорной кражи чужой жены, составляют редкое исключение; столь же редкое, как и молодые девушки, которых человек, желающий иметь право, не теряя чувства собственного достоинства, уважать жену и детей, мог бы взять себе в жены, не опасаясь внести хаос в свою жизнь.

Для людей, которые супружескую верность считают смешным предрассудком и не признают за собою никаких нравственных обязанностей относительно детей, брак теряет всякий разумный смысл и вот, все чаще слышатся жалобы на стеснительность этого учреждения, все чаще делаются попытки на деле упразднить его широким правом развода и особенно вошедшей в обычай снисходительностью к тем, кто нарушает его святость. Эта фикция брака, не имея ни религиозного, ни социального значения, все более и более теряет характер христианского устоя христианского государства. Это грозное явление; ни закрывая глаза, ни отворачиваясь от него, мы не предотвратим анархию в жизни.

Быт

Чтобы измерить всю глубину пропасти отделяющей современных псевдо-христиан от христиан, искренно верующих и живущих по вере, от христиан, какими они должны быть, какими они были в первые века, когда руководили ими Апостолы и их ближайшие преемники, приведем несколько свидетельств о том, как жили христиане первых веков.

«У нас, – говорит Афиногор язычникам, – вы можете найти невежд, рабочих, старых женщин, которые, не будучи в состоянии даже доказать словами спасительного влияния христианского учения в то же время доказывают спасительное влияние, вытекающего из него настроения, делами».

Теперь мы должны были бы сказать: у нас, вы можете найти ученых, профессоров, людей гордящихся своею интеллигентностью, которые, считая веру устарелым предрассудком и не имея ни малейшего понятия об истинах Божественного Откровения, служат назидательным примером того, до чего наука без христианского настроения духа бессильна оградить крещеного язычника oт самых позорных нравственных падений. «Мы, которые некогда служили похоти,– говорит Иустин Философ в своей второй апологии, – теперь стремимся к нравственной чистоте... Мы, некогда более всего любившие денежную корысть, теперь делимся всем, что только у нас есть со всеми...»

Теперь мы должны сказать: мы, которые некогда были крещены и читали Евангелие, теперь издеваемся над нравственной чистотой; мы, некогда обучавшиеся тому, что Христос учил бескорыстию, теперь отдаем всю энергию на приобретение богатства всякими средствами, что дозволяет нам, кроме всяких продажных благ земных купить заодно и продажный почет, и даже продажное уважение наших крещеных современников; отдаем всю жизнь на ограждение нашего богатства от посягательства всех нас окружающих.

Тертуллиан с уверенностью ссылается на суды, в которых в его время ни один христианин не осуждался за какое-либо другое преступление, кроме честного исповедания себя христианином.

Кто не знает, что в настоящее время можно с уверенностью сказать, что нет такого преступления, которое бы не совершалось современными псевдо-христианами при самых возмутительных, отягчающих вину обстоятельствах и что, если в чем их заподозрить невозможно, так это в том, что они верят во Христа и хотят жить по вере; всех, всех их: от судьи, отрицающего свободу воли в подсудимом, до подсудимого, служащего молебны, ставящего свечи угоднику и осеняющего себя крестным знамением для удачи преступления.

Знаменитый врач Гален, неверующий язычник, говорит: «Те, которых называют христианами, извлекли свою веру из сравнений (притч) своего Основателя; между тем, они часто действуют так, как и те, которые следуют истинной философии. Мы свидетели, что они научились презирать смерть и из стыда остерегаются наслаждений плоти. Среди них есть мужчины и женщины, которые воздерживаются от брака. Среди них есть и такие, которые в своих стараниях обуздывать свою душу и жить честно, доходят так далеко, что отнюдь не отстают oт истинных философов».

Гален, говоря о философах, говорит о стоиках; он ставит наряду с ними христиан, не понимая громадную разницу между холодной добродетелью гордого стоика и горячим огнем вдохновенной любви к Богу и ближнему, который и есть истинный источник христианской добродетели. Что скажем мы о современных материалистах, воображающих себя философами и бессознательных материалистах, называющих себя христианами? Мы должны сказать: мы свидетели, что они научили людей презирать себя и без стыда предаваться необузданному разврату. Среди них есть мужчины и женщины, потерявшие всякое понимание значения и святости брака. Среди них есть и такие, которые в своих стараниях забыть о существовании разумного Бога и жить не стесняясь «предрассудками» христианской нравственности идут так далеко, что отнюдь не отстают от истинных скотов.

«На всей жизни христианина, – говорит Фаррар, – лежал отпечаток спокойной и священной серьезности. Христиане знали, что они соль земли и свет мира и старались соответствовать этому призванию».

Увы! Кто не признает, что на современной жизни лежит отпечаток суетливой биржи и пошлой оперетки. Люди уверили себя со слов представителей материалистической науки, что они безответственные двуногие животные и стараются соответствовать этому почетному положению, что им блестяще удается.

«Христианская жизнь была изумительно цельной жизнью, – говорит Фаррар, приводя слова Тертуллиана. Никогда христианин не был чем-либо другим, как именно христианином. He только в церкви, но и в доме, в должности, на улице – христиане старались показать себя христианами. С необычайной заботливостью остерегались они всякого соприкосновения с язычеством; с нежнейшей совестливостью избегали они всего, что могло бы показаться отрицанием их христианской веры».

Теперь жизнь представляет из себя изумительно сплошное отрицание христианства, прискорбное повторение отношения к религии саддукеев, этих материалистов-сибаритов, не только официально признающих авторитет пророков, но даже занимающих официальное положение при храме Бога Живого, Который для них – материалистов не имеет никакого реального существования. Теперь христианин никогда не бывает христианином не только в должности, на улице, у себя дома, но даже и в церкви христиане редко вспоминают о том, что они – христиане, о том чем должен быть, как должен жить христианин. Каждое слово, каждый шаг современных псевдо-христиан есть явное отречение от Христа и Его учения; они даже нагло хвастают своим неверием, проституцию мысли называют терпимостью.

Святой Климент Александрийский говорит о христианских женщинах, что они носили простые, скромные одежды и что, вполне сознавая, что целомудрие, скромность и простота жизни – лучшие украшения для женщины, они не ходили ни в театры, ни на пиры, а жили в тишине своего дома, работали, заботились о муже и детях, посещали больных и церковь.

Как далеко от этих чистых, достойных уважения, украшенных, по словам Тертуллиана, «пурпуром стыдливости» христианских женщин, жаждавших посредством добродетелей быть достойными своих христианских мужей, отстоят бесстыдные женщины с наглым взором и ухарскими ухватками позорящих мужей, привлекающих взоры пестротою наряда, окружающих себя целой сворой поклонников, чтобы упиваться льстивыми похвалами всякого встречного развратника.

Главная причина позорного для христиан строя жизни в современных псевдо-христианских государствах станет для нас вполне понятна, когда ты припомнишь, что дозволяло первым христианам жить изумительно цельной жизнью среди грубо-чувственной атмосферы языческого мира.

«Христианство, – говорит Фаррар, – еще не представляло никаких внешних преимуществ, что впоследствии привлекало некоторых и привело в церковь столь много кажущихся членов, искавших власти, чести, богатства». – «Христианами делались отнюдь не по обычаю или привычке». – «Христианам повсюду окружающая их языческая жизнь постоянно напоминала о христианском призвании, в силу которого они уже не принадлежали этому греховному миру; вместе с тем они сознавали обязанность и жить иначе, чем язычники и во всей своей жизни проникаться христианством». – «В христианских общинах была строгая дисциплина». – «Только после продолжительного испытания и представления доказательств искреннего раскаяния, такие члены могли быть принимаемы вновь. Но это по древнейшей практике допускалось только однажды. Тот, кто опять впадал в такие грехи, исключался из общины окончательно. Так церковь старалась строгой дисциплиною сохранять себя свободной от худых элементов и, тем самым, оказывать поддержку слабым».

Теперь так много невольных христиан, христиан по рождению, христиан-политиков, христиан по рутине, что понятие «христианин» затемнено до полного забвения первоначального смысла, до наивного отождествления крещеного врага Христа с христианином по духу, поклоняющимся Богу в духе и истине. Живя в государствах, христианских по названию и вполне языческих по складу жизни, мы невольно смешиваем официальную фикцию с действительно существующим. Мы серьезно воображаем себя христианами и наши государства христианскими; это мешает нам не только жить по вере, но и понимать истинный смысл, животворящий дух христианства. Воображая себя христианами, мы не можем стремиться стать ими на самом деле. Особенно возмутительно то, что, не имея веры и не живя по вере, мы по себе и нашей жизни судим о христианстве и воображаем, что сделали философское открытие, когда приходим к выводу, что в жизни царит грубая борьба за существование, а любовь к Богу и брату о Христе остается риторическим украшением речи.

Отворачиваясь от Церкви, отказываясь принимать ее руководство, ревниво оберегая от ее вмешательства свободу жить «по обычаю мира сего», не имея ни веры, не желания жить по вере, мы охотно взваливаем ответственность за невообразимый хаос, вносимый самими нами в жизнь, на Церковь и Государство. Будем же справедливы. Недостойные сановники, как и недостойные пастыри Церкви, выходят из нашей среды; в обществе грубых, развратных язычников, где истинно верующие составляют незначительное, рассеянное меньшинство, было бы чудом, притом чудом не заслуженным, если бы представители этого дурного большинства никогда не проникали ни в администрацию, ни в духовенство.

Не Церковь и не государство виновны в том, что мы и нам подобные позорим имя Божие и подрываем авторитет власти духовной и гражданской. Сознаем, наконец, что до тех пор, пока будет позорно настроение нашего духа, мы на все наложим клеймо позора нашей злой воли. Оно горит, это позорное клеймо, на всех проявлениях нашей жизни, на всем складе современной семьи, современной общественности, современного государства. Оно будет гореть, это позорное клеймо, и блеск его будет становиться все более и более зловещим, пока вера живая в Бога живого не преобразит злых демонов в сынов Отца Небесного.

Пока человечество стремится не к этому светлому преображению. Упорно оправдывая себя, возводя свои похоти в естественные законы природы, внося в жизнь хаос мысли материалистической науки, оно бессильно мечется отыскивая козлов отпущения, возлагая ответственность за зло своей жизни на духовенство, на власти, на войско, на суды, на деньги, на все, кроме свободной, злой воли своего холодного злобного духа.

Одно из очень знаменательных явлений современной жизни: отношение государства к Церкви. Одни государства драпируются по отношению к Церкви в тогу благодетеля – Мецената, требуя от нее сделаться послушным орудием при достижении политических целей, другие стремятся порвать с нею всякие связи под видом отделения Церкви от государства.

Некоторые народы так забыли, что такое христианство, так мало понимают, как велика для них честь стоять под знаменем Креста, что не только не желают стать достойными своего святого знамени, но даже громко, без стыда, заявляют желание разорвать его в клочки. Возлюбив позор своей жизни, они хотят торжественно подписать свое позорное отречение от желания разумно согласовать свою жизнь с разумною волею Высшего Разума Мира.

Веруя, что Богу принадлежит и царство, и сила, горячо любя славу Бога Живого, нельзя не желать, чтобы состоялось освобождение Церкви от покровительства государства. Пусть отойдут от святыни все друзья мира сего, враги Бога Вечного, то будет окропление ѵсопом – и очистится Церковь от их нечистого прикосновения; омоется Она от позора их жизни и паче снега убелится правдою жизни нелицемерно верующих.

Государства хотят отнять у Церкви свою поддержку – это будет для Церкви светлым праздником обновления; обязательно образуются христианские братские общины в этом государстве, признавшем себя языческим, отойдут от Церкви все крещеные враги Ее, рассеется туман лжи и воссияет христианство во всем блеске святой правды своей.

«Я не нахожу, чтобы дела твои были

совершенны пред Богом Моим. Вспомни,

что ты видел и слышал, и храни, и покайся».

Говоря об отношении к откровению разных направлений научной мысли, мы видели, что честная наука, не зарывающаяся в области eй недоступные, не может прийти в коллизию с религией, назвали целый ряд гениальных ученых, которым наука не только не помешала оставаться людьми глубоко верующими, но даже укрепляла в вере и любви к мудрому Творцу стройного творения.

Наука есть систематичный свод знаний человечества по разным отделам экономии земного мира. Знания эти основаны на впечатлениях, воспринимаемых нашими органами чувств, в выкладках разума. Конечные причины мировой жизни остаются за пределами тесной области, доступной научным исследованиям; более того: наука, занимаясь постоянно изучением свойств тел в их различных проявлениях, изучением причинной связи явлений и взаимодействия сил, не может до сих пор проникнуть в тайну самой сути материи и силы. Божественное Откровение только и говорит о конечных причинах, о вытекающем из них разумном смысле жизни мира в земной жизни человечества, решая при этом и роковой вопрос о том, как жить разумно.

Наука полезна и заслуживает всякого уважения, пока она, оставаясь на научной почве, знакомит нас с экономией земного мира, дает нам понимание того, как пользоваться свойствами тел и силами природы для достижения разумных целей избираемых изволением свободной воли разумного духа; наука становится вредна и смешна, когда, строя смелые гипотезы, не имеющие достаточного научного основания, она берется решать недоступные для нее мировые вопросы.

Конечно, сама по себе наука совершенно безразлична и бесстрастна, не может быть ни добром, ни злом, не может обусловить собою направление воли человека. Она – мертвое орудие в руках его. Как нож может быть употреблен на то, чтобы отрезать кусок хлеба для голодающего, может быть употреблен на то, чтобы зарезать Св. Павла или Архимеда, так и наука может быть полезна или вредна, смотря потому, кто и как ею пользуется. Ставить науку на место Откровения, ожидать от орудия ответа на вопрос о цели бытия и цели стремлений разумной воли человека – прискорбное недоразумение, жалкая соломинка, которая не спасает утопающее в хаосе противоречивых гипотез неверующее человечество.

Можно сказать: я не верю в существование разумного Бога; я не верю во Христа; я не верю, что учение мира и любви – лучшее учение, известное миру; я предпочитаю свободу греха – свободе от греха; я предпочитаю закону любви к Богу и ближнему – закон борьбы за существование; я не понимаю значения для человечества Божественного Откровения и вполне довольствуюсь наукою, научившей меня чудесам комфорта капиталистической цивилизации; все это сказать можно и, увы, в устах очень многих, это ложью не будет.

Сказать: наука доказала мне, что нет разумного Бога, наука доказала, что Христос ошибался, говоря о целях жизни и обманывал, называя Бога отцем; наука доказала призрачность свободы воли и с тем вместе упразднила нравственную ответственность; наука сделала Божественное Откровение ненужным для человечества – так сказать нельзя, это ложь во всяких устах, клевета на науку, недостойное науки грубое бахвальство зазнавшегося выскочки.

Неверие имеет в действительности только одно основание: злую волю человека, желающего позабыть о Боге и жить «по обычаю мира сего», беспрепятственно отдаваясь влечению похотей; оно не имеет и иметь не может научных оснований.

Многие, считая чудеса за основу, чуть ли даже не за исключительное содержание Божественного Откровения, видят в них вопиющее противоречие с научными данными о непреложности законов мировой гармонии и достаточное основание для разумности своего неверия. О том, насколько второстепенно значение чудес в деле веры, я уже говорил; теперь скажу только, что нет и быть не может научного основания отвергать возможность какого бы то ни было чуда.

Наука констатирует, что в бесконечном разнообразии жизни мира все происходит, не в беспорядке, свойственном хаотическим явлениям анархии случайного сцепления атомов во временные агломераты и разложения этих агломератов на составные элементы, a в стройном порядке неизменных законов, по которым и познается стройная гармония разумного творения. Верующие видят в стройности этих законов печать разумного Бога; неверующие находят даже и в этом причину отрицать разумного Творца стройного творения; во всяком случае, и те и другие признают неизменность законов, по которым совершается обыденная жизнь мира.

Признавая возможность чудес, верующие тем самым признают неизменность законов стройного творения в обыденном течении жизни мира. Если бы законы мира не были неизменны, чудеса потеряли бы всякое значение. Верующие рассуждают так: разумный Бог создал разумное творение, которое и живет по неизменным законам стройной гармонии. Господь Бог не мог отказаться от Своего всемогущества, сделав эти законы независимыми даже от Своей воли, от воли Верховного Разума Мира; это было бы неразумно, упразднив разумную волю Разумного Бога, превратив весь мир в вечно действующий механизм, независимый от разумной воли Верховного Разума. Если человек может во всякую минуту приостановить всякую сделанную им машину, пустить ее в ход или оставить в бездействии, тем более может Бог Всемогущий, создавший мир, установивший стройную гармонию жизни, не только во всякую минуту сделать всякое чудо, но и прекратить навсегда самое бытие грубой материи.

He признавая разумного Творца, неверующие признают однако стройность мироздания и впадают даже в фанатическое исповедание вечных сил и вечной материи. Они рассуждают так: ежедневный опыт показывает нам, что законы мира неизменны; ни мы, ни подобные нам люди не могут по произволу нарушать эти законы, значит – чудеса невозможны, не могли их делать ни Христос, ни святые, значит – нет Бога, творящего чудеса. Насколько логичны эти «значит» предоставляю судить читателю. На этом образчике мы можем проследить генезис всех грубых ошибок представителей материалистической науки. Они неизменно делают из верных, чисто научных наблюдений – совершенно неверные, не научные обобщения. Чудеса, которые ежеминутно совершаются кругом них, они чудесами не называют, на них не останавливаются, дают им научные клички и уверяют себя и других, что они все понимают, что нет для них ничего таинственного и чудесного.

Так, они дали кличку каждому отдельному чуду в серии чудес называемой физиологией растений, назвали их прорастанием семени, развитием корня и ствола, образованием почек, цветка, плода и вообразив, что все понимают потому, что подметили стройную последовательность чудес, чудеса эти обозвали явлениями и каждому явлению дали научное название. Так и в серии изумительных чудес развития зародыша назвали эти чудеса: сегментацией зерна, появлением жизненной бороздки, дифференциацией клеток (объясняя это чудо другим большим чудом – памятью клеток!!!) и всю стройную последовательность этих чудес назвали эмбриологией.

Вот эти колокольчики научных названий совсем заглушают для многих сознание абсолютного непонимания сути бытия, сути тех изумительных чудес, которые мы даем условные клички и располагаем в непрерывную цепь сообразно их стройной последовательности. Всякая наука есть ни что иное, как систематика чудес изумительных для нашего ума, абсолютно неспособного их понять. Удивительно как могут вообразить, что чудо перестало быть чудом только потому, что ему дали научное название; как могут вообразить, что доказано небытие Бога тем, что из стройной последовательности дивных чудес составили систематичные описания, называемые науками и, что всего более изумительно, как могли, отрицая бытие Бога, Творящего все эти чудеса, возгордиться до опьянения ума, до потери самосознания тем, что удалось подметить эти чудеса и грамотно изложить их на бумаге. Послушать их, можно подумать, что это – душевнобольные, вообразившие себе, что сами они и их наука создали стройную гармонию мира, что в ущерб их славе и явный подрыв их авторитета отсталые люди продолжают придерживаться устарелого предрассудка о том, что мир создан не ими и не их наукою, а изволением разумной воли Всемогущего Бога.

Отделавшись таким образом от сознания своего непонимания бесконечного числа чудес, среди которых они живут, люди еще легче отделываются от чудес, нарушающих обычный порядок явлений; они просто их отрицают на том основании, что достоверность их не может быть проверена личным опытом или признают непонятной, необъяснимой случайностью. Вот те научные основания, на которых зиждется отрицание возможности чудес в высокомерное отношение к верующим; и все это среди ежеминутных ординарных чудес, которых мы не замечаем по привычке и недомыслию, и многих поразительных чудес необычных, которых мы никогда не допускаем со слов других, a сами сотворить не можем по неверию и по тому, что «сие Божий дар» и по заказу не дается «роду неверному и прелюбодейному».

Отрицая все то, что недоступно их наблюдениям и проверке, жрецы обоготворенной науки ставят ее на место упраздняемого Божественного Откровения, свет науки на место Света от Света Небесного и, не колеблясь, признали бы даже уязвительным для науки сравните знания научного со знанием по вере. Посмотрим, насколько основательны эти притязания, что дает наука на место упраздняемой ее жрецами веры, как она отвечает на вопросы о смысле жизни, о том, как жить разумно, насколько ее свет может заменить собою «Свет тихий святые славы Отца Небесного?».

Мы не будем говорить об ученых по профессии, о тех, кто, занимаясь наукою для науки, может доставлять себе роскошь опьянения ума наукой до потери сознания бесцельности своего существования; не будем говорить и о тех, кто, делая изобретения в области прикладных знаний, опьяняет и себя, и человечество гордостью, так называемых «подвигов человеческого ума», искренно воображая, что жизнь его имеет смысл потому, что он своими изобретениями сделал жизнь еще более осложненною, привил человечеству еще новую привычку комфорта, называет ее великим открытием, завтра назовет необходимым удобством цивилизованной жизни, а там приравняет к насущным потребностям, неудовлетворение которых может служить достаточным извинением для вырывания кусков хлеба насущного из рук тех, кто не отдает все силы души на поглощающее занятие оберегания своей собственности от всех окружающих. О том, насколько способны науки на почве спиритуализма и материализма, без помощи света Божественного Откровения, ответить на вопросы о конечных причинах, я уже говорил. Теперь нас занимает жизнь; будем говорить о том, что дает наука, как руководство для разумной, сознательной жизни, как цель стремлений для свободной воли разумного духа; что дает она в этом отношении, толпе, тем миллионам душ живых, которых просвещают в школах низших, средних, в высших, раздавая титулы людей грамотных, образованных и ученых.

Низшая школа

Что знает грамотный человек, выходя из сельской школы? Его научили кое-как читать, писать и считать. Предположим даже, что все это он делает превосходно, чего достигает очень немногие школы. Не только не дано ему никакого руководства для разумной жизни, но и не сообщено ровно никаких положительных знаний. Ему дан только ключ, при помощи которого он при доброй воле и благоприятных обстоятельствах может почерпнуть из книги, какие-либо приложимые к жизни сведения. Считать, что наука на деле просвещает темные массы народа при помощи сельских школ также неосновательно, как вообразить, что обогатили человека, научив его пахать, не давая ему при этом ни земли, ни сохи, ни семян на посев.

Еще хуже, когда учитель, не имея никакого представления о разнице между знаниями полезными и бесполезными для крестьянина, старается поделиться с учениками отрывочными сведениями из своего скудного запаса знаний по истории, географии и естествоведению, сообщая им обрывки знаний без всякой системы. Слишком часто эти обрывки знаний ложны, окрашенные лживым светом последней журнальной статьи, написанной под влиянием одного из тех отважных, но не имеющих ни малейшего научного основания обобщений, которые приверженцы материализма столь часто выдают за неопровержимое последнее слово науки. В таком случае школа становится положительно вредной и имеет на народ развращающее влияние, развивая в учениках верхоглядство, самомнение, чванливую самоуверенность вороны в павлиньих перьях, грубый скептицизм невежды, возомнившего себя гением, потому что храбро отрицает все, чего не понимает.

Многие, сознавая, до какой степени неудовлетворительно преподавание Закона Божия в сельских школах, до какой степени пресловутая простая вера нашего народа не способна стать основою жизни и как мало школа претворяет веру слепую в веру сознательную, успокаиваются на том, что личное влияние учителя способно заменить собою для народа влияние религии. Не буду отрицать, что между сельскими учителями есть самоотверженные труженики, есть и такие, которые имеют на учеников большое личное влияние. Что я положительно отрицаю, так это то, чтобы между ними было много таких, чье влияние полезно; слишком часто между сельскими учителями попадаются люди неверующие, крайне односторонние, почерпающие свои минутные «убеждения» из последнего номера журнала, заменившего для них библию, доведенные хаосом мысли до мрачной меланхолии или бесшабашной беспринципности и хаосом жизни до огульного озлобления против всех и вся; слишком часто между ними попадаются люди, положительно неспособные сказать что-либо путное о жизни, по той простой причине, что не имеют ни разумной веры, ни каких-либо определенных убеждений, а колеблются ветром пестрых современных веяний, принимая слепую веру в науку, литературу, прогрессивную эволюцию и т. п. за свободомыслие, и свои похоти за твердые убеждения. Такие люди не могут заменить собою влияние даже худших представителей духовенства. Самый дурной безнравственный священник говорит не от себя, не ставит свой авторитет не только выше, но и рядом с высоким, чистым, святым авторитетом Христа Спасителя, Который при этом все же остается единым учителем для всех. Пусть личный пример многих священников соблазнителен, они обязательно и всенародно бичуют свои пороки и в церкви, читая Святое Писание, и в школе, преподавая Закон Божий. Заменить их влияние, даже в той недостаточной форме, в какой оно теперь существует, личным влиянием учителя, который, под прикрытием науки, ставит авторитет своих личных мнений выше авторитета Света от Света Небесного, нельзя без явного ущерба для общественного блага.

Гимназия

Что знает гимназист, выходя из среднего учебного заведения? Говорить мы будем о классических гимназиях, предполагая, что именно они лучше других средних учебных заведений подготовляют к самостоятельному труду в университете, дают более полное общее образование.

Начнем с того, что поглощает наиболее труда и времени: с классических языков. Преподают языки латинский и греческий, находя, что это дисциплинирует ум и составляет для него полезную гимнастику. Что значит упражнять ум и дисциплинировать его? Для того, кто не совсем разучился мыслить по-христиански, ум есть не что иное, как познавательная способность разумного духа; это свойство духа, прирожденное ему, независимое от внешних воздействий. Проявляется оно при помощи дивной машины мозга; вот эта машина способна действовать более или менее исправно в зависимости от индивидуальных особенностей своего строения и способов пользования ею. Гимнастика ума и есть упражнения духа на машине мозга с целью доставить духу возможность пользоваться ею с наименьшей затратой времени и усилий.

Что касается до дисциплины ума – она может быть понимаема в двух противоположных, взаимно друг друга исключающих, смыслах. В лучшем смысле дисциплинировать ум значит: с помощью упражнений дать навык разумному духу умело и успешно пользоваться машиною мозга и заключенным в ней складом оттисков с натуры. В худшем смысле дисциплинировать ум значит налагать узду на свободу воли разумного духа, поглощая его энергию односторонней деятельностью, систематично развивать душевную болезнь, манию с внешними признаками дисциплины.

Убежденный, что христианская школа, при всех своих недостатках, не может, однако, дойти до нравственного падения, которое было бы позорно даже для школы языческой, я утверждаю, что классические гимназии задаются целью: с помощью изучения древних языков упражнять и дисциплинировать ум в лучшем значении этих понятий. Почему считают древние языки более к тому пригодными, чем новые языки или строго точные науки математические – вопрос педагогической техники, которого я касаться не намерен; во всяком случае христианская школа не имеет права не руководствоваться разумными основаниями при выборе авторов, на сочинениях которых достигаются преследуемые ею цели. С точки зрения христианства, а, следовательно, и христианского государства, сочинения эти могут быть полезны, бесполезны или вредны.

На латинском языке имеются сочинения светил христианства каковы: Тертуллиан, Иустин Философ, блаженный Августнн, блаженный Иероним и мн. др.; на греческом языке имеются сочинения Св. Василия Великого, Св. Григория Богослова, Оригена и мн. др.; почему если школа не находит нужным знакомить учеников с произведениями этих светочей христианства самостоятельно, почему она не достигает этих целей побочно, при столь удобном случае? Объяснить это недостатками языка этих сочинений нельзя; некоторые из них писаны не только вполне правильным, но и в высокой степени изящным языком; притом для христиан немыслимо придавать правильности языка какое-то мистическое значение, которому можно было бы принести в жертву даже и духовное благо учащихся. За этими положительно полезными писателями следует целый ряд, если и не столь полезных, то и не вредных; таковы: Эпиктет, Фонтон, Марк-Аврелий на латинском языке; на греческом – Платон, Афиногор, Филон и др., но и эти писатели не удостоены чести быть избраны учителями для христианского юношества; учителями для них избраны именно те из писателей, которые по своему чисто языческому складу ума, а некоторые и по своей заведомой безнравственности, не могут не оказывать вредного влияния на молодых, впечатлительных читателей. В результате оказывается, что пользы от чтения классиков для настроения духа или обогащения христианского мировоззрения не получается никакой; очень благополучно, если гимназист, по глубокому, столь распространенному отвращению к классическим языкам, совершенно не поддается влиянию авторов, которых читает; это спасает его и от мании языческого склада ума и от разлада вносимого нравственной беспринципностью языческого мира в мировоззрение человека, получившего в семье кой-какие христианские понятия о нравственности. Достигается ли при этом та пресловутая дисциплина ума, ради которой гимназисты подвергаются таким несомненным опасностям? Предоставляю решать этот вопрос всем тем, кто знает настроение умов и способ мышления обычными для большинства молодых людей, выходящих из классических гимназий.

Второе место по числу уроков в гимназии занимают науки математические. Жизненное значение этих наук сводится к технической приложимости и опять-таки к той же умственной гимнастике. Они всего более способны дать человеку, изучающему их, полезные навыки, приучить его логически мыслить и точно выражать свои мысли на словах. Нельзя и тут не удивляться, что в христианских школах оставляют в тени, не обращают внимание учеников именно на то немногое, что в науках математических имеет существенное, положительное значение для обогащения мировоззрения христианина; так, в геометрии такое значение имеют основные, прирожденные понятия ума человеческого, которых не доказывают и к которым, однако, сводятся, в конце концов, все законы геометрии. В физике такое значение имело бы настойчивое указание учащимся на абсолютную неспособность человека понять суть тех явлений, законы проявлений которых мы изучаем; это гораздо важнее для философского развития ума человеческого, чем кажется на первый взгляд; это может оградить человека от наивной забывчивости о том, что он имеет дело с непонятным чудом, которое не перестало быть таковым из-за того, что он твердо знает научные клички, данные этому чуду, и последовательности его проявлений; может оградить и от комизма восторженного, горделивого удивления величию ума человеческого, наблюдающего над чудесными физическими явлениями при тупоумном равнодушии к величию Творца, создавшего и мир с его законами и человека с его разумом.

И преподавание географии и преподавание истории могли бы иметь существенное значение, принести несомненную пользу, если бы в географии современный быт народов и склад жизни государств, а в истории прошлое этих народов подвергались критической оценке, с точки зрения христианского идеала. Конечно, для этого необходимо, чтобы и преподаватели и начальство гимназий имели веру во Христа и ясно понимали высокий идеал, завещанный человечеству Его учением и примером его жизни, чего не требовать не может христианское государство от христианской гимназии. На деле, в большинстве случаев, география есть сухой перечень названий, а история – сухой перечень имен и годов с приправой более или менее интересных исторических сплетен. Бывает, впрочем, и хуже: преподавание истории дает особенно благоприятный случай учителю выложить перед учениками хаос мысли во всей его грандиозности. Исторические личности, которые, с точки зрения христианской, заслуживают строгого порицания, возводятся с национальной, политической, клерикальной и других точек зрения, в героев, достойных подражания; самые гнусные, позорные, коварные и кровавые дела грешного человечества облекаются в заманчивую форму, восхваляются или рассматриваются как вполне естественные явления жизни народов с равнодушием научного индифферентизма. Даже и в лучшем случае география и история могут только служить поводом для интересных и полезных сравнений с определенным идеалом, если таковой имеется в голове учителя, но никак не созидать этот идеал и не решать сообразно с тем мировые вопросы.

Присоединив к этому немногому русскую словесность и самое поверхностное знакомство с новыми языками, мы получим весь несложный, хотя и изрядно пестрый, умственный багаж, приобретаемый в классической гимназии; главным образом он сводится к гимнастическим упражнениям, выполняемым разумным духом на машине мозга. Это дает человеку возможность умело, ловко пользоваться мозгом, приобретшим большую гибкость от упражнения. Если религия не дает человеку возможность избрать высокие, разумные цели в жизни, никакая наука указать ему этих целей не может, и он обязательно воспользуется дисциплинированной машиной мозга для низменных выгод своего животного прозябания или гимнастических умственных упражнений, столь знакомых нам под названием пустословия, краснобайства и прелюбодейства мысли.

Университет

Из высших учебных заведений мы будем говорить только об университетах и из всех факультетов университета будем говорить только о трех: юридическом, естественном и медицинском. О прочих высших заведениях каковы: технологические, сельскохозяйственные, морские, горные, инженерные и др. говорить нам нет надобности; самая необузданная фантазия едва ли будет в состоянии вообразить, что прикладные науки, в них преподаваемые, могут задаваться целями философскими, решать мировые вопросы и, таким образом, входить в коллизию с Божественным Откровением.

Конечно, ни юриспруденция, ни естествоведение, ни медицина не имеют в этом отношении никаких преимуществ, но их неспособность заменить собою познание вечной истины правды Божией не столь очевидна; при легкомыслии и отсутствии высокого настроения духа, они дают возможность успокоиться на громких фразах, способных замаскировать собою пустое место мрака неверия. Действительно, особенно резко проявляется материалистический склад ума в сочинениях по естествознанию и медицине, особенно часто встречаются материалисты всяких оттенков именно между юристами, естествоиспытателями и медиками.

На юридическом факультете эти громкие фразы, одуряющие человечество до потери сознания своего абсолютного невежества в деле понимания конечных причин, сути бытия и смысла жизни помимо Божественного Откровения, поставляются, главным образом, тремя науками: историей философии права, политической экономией и статистикой.

Очень интересно было бы проследить, как каждая из этих наук постепенно превращалась из скромной, по самой сути своей, науки в горделивого идола, нечто похожее на Вавилонскую башню, воздвигаемую ревностными не по разуму поклонниками, для усыпления сознания невозможности разумной жизни без веры в Бога и Его Откровение.

Вот, что говорит наш знаменитый юрист Неволин о первоначальной основе всех правовых отношений: «Нравственная власть одного лица над другим, названная нами правом, может быть только внутренним отношением – побуждением совести, действием души на душу». Это свободное изволение духа обязательно предшествует всякому внешнему законоположению. Необходимо, чтобы разумный дух свободным изволением воли признал семью учреждением желательным, прежде чем регулировать семейные отношения в законоположениях семейного права; надо, чтобы разумный дух признал собственность необходимою, прежде нежели регулировать разнообразные отношения из нее вытекающие в законоположениях имущественного права и т. д. Всякий правовой порядок зиждется на добровольном самоограничении большинства. Добрая воля ограничивать себя может иметь только два разумных основания: добровольное подчинение своей воли разумной воле Верховного Авторитета Мира – Бога Разумного или сознание, что это самоограничение необходимо для блага других; другими словами, добрая воля ограничивать себя может иметь только два разумных основания: любовь к Богу или любовь к ближнему, едва ли возможную без веры в Бога и любви к нему.

Очень интересно проследить, как сознание разумности правового порядка оживало и замирало сообразно с тем, насколько человечество в разные периоды своего существования приближалось или удалялось от разумной веры в Разумного Бога. Этот вопрос настолько интересен, что заслуживал бы серьезного специального труда; я глубоко жалею, что должен ограничиться здесь только поверхностным, беглым обзором.

С древнейших времен, память о которых сохранилась в человечестве, люди понимали азбучную истину невозможности обосновать разумный правовой порядок, разумно предложить современникам стройную систему самоограничений, не решив предварительно неизбежный, роковой вопрос о цели земного бытия. С древнейших времен, как мы то видим и в настоящее время, каждый раз, как желали обойти этот мировой вопрос, приходили к более или менее циничному признанию разумности анархии. Оно и понятно. В стройном творении разумного Бога все должно быть стройно и разумно, возможна гармония жизни, разумна, необходимая между свободно-разумными существами, стройная система добровольных самоограничений. В случайных агломератах хаоса материи ничто разумно быть не может, нет разумных оснований и для самоограничения; хаосу материи соответствует только анархия в фиктивной жизни временных агломератов, подверженных физическим процессам.

Ионийцы и Пифагорейцы, решая, по мере сил, вопрос о цели бытия человека на земле, признавая главной причиной земной жизни человека абсолютную правду разумного Бога, могли, согласно с тем, признавать разумность определенного правового порядка. Так, Анаксимандр, Парменид, Гераклит и Анаксагор признавали бытие разумного Бога, считали земную жизнь временным состоянием духа, имеющим разумную цель, выходящую за пределы земного бытия; они имели, вместе с тем, и разумные основания для самоограничения в жизни.

Атомисты и Софисты, напротив, проповедуя безбожие, пришли к выводам самым разрушительным и для всякого стройного общественного порядка. Так, Демокрит, увлекаясь самодовлеющей невозмутимостью духа, и софисты, не признавая высшего разума мира и по тому считая, что ум человека есть мера всех вещей, тотчас утеряли всякое мерило истинного и ложного, добра и зла; все нравственные понятия подменялись для них хаосом эгоистических расчетов, обоготворенного человека, его временным, преходящим пониманием личного счастья.

Признавая Бога, люди признают разумную волю Его за абсолютное добро, постепенно созидающее абсолютную гармонию мирового счастья, которое и есть вечная истина правды Божией. Отвергая Бога, заменяя Его абсолютную волю колеблющеюся волей человеческой, Его абсолютный разум относительным разумом человека, Демокрит в древности, как и Спенсер в новейшее время, должны отказаться и от познания абсолютного добра, подменить его относительными понятиями человека о личном счастье, с головой окунуться в хаос эгоистической борьбы за приятное существование.

Неволин говорит, что у Демокрита мы видим – с одной стороны безбожие, с другой – явный эгоизм; что софисты не находили ничего важнее личных целей человека, считали, что каждый человек есть сам для себя мера всего; учили «все доказывать и все опровергать, запутывать других в их собственных понятиях и торжествовать в хитросплетениях; говорили, что делать несправедливость хорошо, подвергаться несправедливости – дурно, и сводили общественность к систематизированному насилию».

Неправда ли, какая это для всех нас знакомая картина; как мало разницы между хаосом мысли софистов древности и современных нам софистов, выдающих себя за верующих на том основании, что выполняют религиозные обряды или за свободомыслящих потому, что освободились от веры в Бога Разумного и понимания абсолютной вечной истины правды Божией.

Очень поучительную картину представляет влияние Анаксагора на современников, те совершенно противоположные течения мысли, которые вылились из общего источника его мировоззрения. Это великолепный образчик того, какое подчиненное, служебное положение имеет ум человека относительно свободной воли, зависящей от общего настроения духа живого.

Анаксагор, говоря об уме, обусловливающем целесообразную жизнь среди безразличия материи, не разделил точно понятие о Верховном Уме Мира и понятие об индивидуальном уме человека, хотя признание отдельного существования того и другого молчаливо проходит через все его рассуждения. Люди с низменным настроением духа, вполне довольные естественными процессами земного прозябания, полные жаждой беспрепятственно творить свою волю, основываясь на учении Анаксагора, признали ум человека единым, верховным решителем судеб мира, его колеблющуюся волю, его изменчивое понимание счастья – едиными основами истины, правды и добра; то были софисты – эти пошлые болтуны, разносившие по миpy хаос мысли, подчиненной хаосу необузданных похотей.

Человек с высоким настроением духа, алчущий и жаждущий познания абсолютной правды Божией, основываясь на том же учении Анаксагора, вдохновенно прозрел, не имея руководства Божественного Откровения, бытие Верховного Разума Мира и тождество мудрости и добродетели человека с мудрой волей правды Божией – то был великий Сократ, учитель великого Платона.

Уверовав в Бога Разумного, Сократ получил возможность говорить и о разумности жизни, предлагать человечеству разумное самоограничение, как основу разумного отношения к Богу, ближним и самому себе. И как говорит! Когда он говорит, что мудрость и добродетель одно, что все, что делает мудрый, хорошо и не может быть худо, между тем, как все, что делают люди без мудрости, худо и не может быть хорошо, не доходит ли он до высоты вдохновения Апостола, провозглашающего полную свободу действий истинного христианина, озаренного верой сознательной и пониманием того, что есть «путь и истина, и жизнь». Злая воля и тут может заставить рабский ум в величии Сократа найти повод к уничижению Апостола; добрая воля заставит ум признать неизменность правды Божией во все времена и для всякого высокого духа, которого вдохновение вознесло до живой веры в Бога Живого.

Судьбы учения Анаксагора повторились и для учения Сократа. Перед нами опять поучительная картина рабской зависимости ума человеческого, этого покорного слуги свободной воли разумного духа, выводящего из того же источника санкцию для стройной гармонии или хаоса анархии сообразно побуждению доброй или злой воли человека, свободного изволения духа подчиняться воле Верховного Разума, сливать свою волю с абсолютной правдой воли Божией или оправдывать свою злую волю, творить свои индивидуальные похоти, совершенно игнорируя абсолютную истину, правду и добро.

Добрая воля привела Платона, Ксенофонта и Эсхина к пониманию необходимости разумного самоограничения для разумной жизни, согласво с волей Разумного Бога. Злая воля привела последователей Евклида, основателя Мегарской школы, через туман диалектических тонкостей к скептицизму, последователей Антисфена, основателя стоической школы, через самодовольство независимости от потребностей тела – к позору жизни циников, в последователей Аристиппа, основателя Киренской школы, через безразличие широкого удовлетворения потребностей тела во что бы то ни стало – к не меньшему позору жизни эпикурейцев. Все они, не признавая для человечества авторитетность воли Верховного Разума, неизменно погружались в хаос анархии индивидуальных похотей.

Гениальный Платон, этот великий дух, озаренный ярким светом высокого вдохновения, дошедший самостоятельно до понимания того, что мудрость (вера сознательная), мужество (жизнь по вере) и умеренность (торжество духа над телом) приводят к праведности, а праведность делает дух способным к блаженству единения с Богом, именно этот святой философ завещал человечеству в самую стройную систему разумного самоограничения в своих знаменитых разговорах о государствах и законах.

О, если бы юристы и философы всех времен поняли неизмеримое величие смиренного сознания этого колосса разума и силы духа, когда, подарив человечеству первое стройное произведение в области права, он произнес святое исповедание веры в дивных, простых словах: «Мы будем ждать того, будь это Бог или Богом вдохновенный человек, который научит нас... и снимет повязку с наших глаз!» Разве это не исповедание веры, не тихий вздох души, плачущий по вечной истине правды Божией, не луч надежды на явление в мир Света от Света Небесного?! Он не мог познать Света Великого, еще не озарившего мир, но он не обманул человечество ложью трескучих фраз и громко исповедал, что абсолютная истина в Божественном Откровении и нигде более быть не может.

Его ученик Аристотель далеко уступал ему как силою вдохновения, так и цельностью своих воззрений. Вдаваясь в более мелочную точность определения деталей тех временных форм, которым, по сравнению с вечно неизменными идеями, Платон придавал так мало значения, Аристотель более понятен, более близок и доступен массе грубо-материалистически мыслящего человечества, что и составляет главную причину его большой популярности.

Признавая громадное значение разумной деятельности духа, Аристотель в то же время, видя силу влияния на воплощенный дух неразумных, стихийных явлений тяготеющей над ним грубой материи, менее решительно, чем Платон, становился на сторону разумного духа и тем оставил лазейку для злой воли одурять себя и других софистическими рассуждениями об относительности добра, правды и истины, о возможности одновременно признавать разумность стоицизма, эпикурейства и скептицизма, как реальных проявлений частичной относительной истины туманной фикции идеи нравственности. Редкие исключения были действительно высоко-нравственными стоиками, разумно-воздержанными эпикурейцами и равнодушными к жизни скептиками; громадное большинство предавалось необузданному разврату под личинами цинизма, эпикурейства и нигилизма; все три дороги вели прямым путем к хаосу анархии.

Для предположенной мною цели достаточно и этого отрывка из истории философии права древнего мира.

Мы видим, что признание разумности добровольного самоограничения, как основы всякого правового порядка, находится в прямой зависимости от веры в Бога разумного и доброй воли сообразовать свою жизнь с абсолютною истиною правды воли Божией. Так было даже и в древнем мире, у язычников, которые впотьмах искали познать Бога и правду Его. Казалось бы, что в современном христианском университете для христианина-профессора задача упрощена до чрезвычайности. Ведь он знает из Божественного Откровения вечную истину правды Божией; ведь именно эта правда Божия и признается официально основой жизни современных христианских государств. Что же может быть проще очевидной обязанности профессора христианского университета вывести логично из христианского понимания цели земной жизни человека соответствующую, стройную систему самоограничений, пояснив студенту-христианину те роковые ошибки, в которые впадало человечество, уединяясь от вечной истины правды Божией, указав ему и на то зло, которое и в настоящее время происходит от разлада между верою и жизнью. Студент-христианин получил бы положительное знание истины и богатый материал для разумной программы жизни; он ясно понял бы свои обязанности к семье, обществу и государству; понял бы, что есть, что должно быть и что надо делать.

Для христианина-юриста другой программы нет и быть не может. He тο мы видим в настоящее время. О Божественном Откровении совсем не упоминают; выходя из университета, студент-христианин не только не понимает, что нет возможности разумно ступить шагу в жизни, не сообразуя его с вечной истиной правды Божией, но даже наивно убежден, что между религией и жизнью не только нет, но и не должно быть ничего общего. Упорно игнорируя Божественное Откровение, недостаточно выделяют мыслителей тех, кто основывал понимание правовых отношений на признании высшего авторитета воли Разумного Бога; излагая их воззрения, придают плану их сочинений и деталям мелких юридических определений большее значение, нежели основным положениям, тем конечным причинам, из которых они и выводили разумную систему самоограничений, без которых эти самоограничения становятся мертвыми формулами, теряют всякий разумный смысл. Затем, рядом с ними, на ноге полной равноправности, излагают и весь хаос мысли разрушительных теорий всех тех, кто, заменяя абсолютное добро разумной воли Бoгa колеблющеюся, индивидуальной волей человека, ничего кроме анархии ни в умы, ни в жизнь внести не может. Это называется научным беспристрастием. Вливать ежедневно в умы юношества изрядную долю хаоса мыслей выдающихся умов, свободных от понимания правды Божией, называется просвещать, изливать благодеяния свободной научной мысли. Когда в результате получается человек, потерявший всякое представление о различии между добром и злом, его называют высокообразованным, свободомыслящим, интеллигентным человеком с широким взглядом на вещи.

He менее интересное зрелище представится нам, когда мы обратимся к политической экономии.

Политикоэкономия

Эта наука, в действительности, имеет очень скромную задачу, изучая законы производства и распределения ценностей, указывать на условия, при которых производство ценностей будет наиболее выгодно и распределение их наиболее справедливо, не решая при этом вопроса о том, что есть абсолютная выгодность и справедливость, а принимая эти понятия на веру.

Действительно, понятия об абсолютной выгодности и справедливости находятся в тесной, неразрывной связи с мировыми вопросами об абсолютной истине бытия и цели земной жизни человека. Что считает выгодным и справедливым эпикуреец, озабоченный комфортом жизни, ставящий выше всего физические наслаждения и роскошь обстановки, то будет признано глупой нерасчетливостью и вопиющей несправедливостью со стороны стоика, озабоченного исключительно невозмутимым спокойствием духа.

В государстве эпикурейцев и в государстве стоиков, если бы существовали государства со строем жизни, вполне согласованным с каким-либо определенным идеалом, политической экономии пришлось бы те же законы причинной связи явлений направлять в совершенно противоположные стороны, сообразно совершенно противоположному пониманию в этих двух государствах выгодности и справедливости.

В государстве христианском понятия о выгодности и справедливости должны непосредственно вытекать из религиозного понимания смысла земной жизни человека. Политическая экономия в христианском университете должна научить христианина-студента с наименьшей затратой труда и капитала произвести наибольшее количество ценностей действительно полезных, сообразно христианскому пониманию хлеба насущного, и эти ценности, этот хлеб насущный, распределить с наибольшей справедливостью, сообразно христианскому пониманию высшей правды братства и любви.

Далеко не все профессора современных университетов так думают. Многие из них, совершенно игнорируя христианство, тем самым клевещут на него, навязывая студентам убеждение, что в абсолютной истине Божественного Откровения нельзя почерпнуть понимание того, что абсолютно выгодно и справедливо; они обманывают юношество, прививают ему нелепую уверенность, что наука, заключающая в себе историю ошибок прошлого и изложение гипотез, основанных на ходячих мнениях настоящего, может решать вопросы, совершенно выходящие за пределы ее компетенции.

Начинают изложение науки с поучительной картины грубых ошибок человеческого разума в этой области знания; это называется историей науки; нельзя этому не посочувствовать! Юношество узнает с изумлением, что все, что считали выгодным и справедливым представители меркантильной системы, признано невыгодным и несправедливым физиократами; все, что выдавалось за очевидную истину представителями экономического либерализма, признается очевидной ложью представителями кафедрального социализма. Христианину-профессору остается сделать логический вывод об ограниченности ума человеческого, что могло бы укрепить христианина-студента в понимании разумности смирения, указать ему на то, в какой безысходный хаос противоречий погружается человечество каждый раз, как отрываясь от твердой почвы абсолютной истины Божественного Откровения, оно пускается искать по миру приключений. Предпослав такое искреннее, честное и разумное для христианина введение в науку, христианину-профессору должно было бы обрадовать христиан-студентов радостным напоминанием того, что мы спасены от потопления в хаосе противоречивых гипотез, что нам нет надобности искать впотьмах, что есть выгода и правда, имея определенное представление о том со слов Света, озаряющего всякого человека грядущего в мир. После этого христианину-профессору оставалось бы точно определить, какое внутреннее содержание вкладывает христианство в слова «выгода» и «справедливость» и затем, строго сообразуясь с этим даром Божиим, скромно излагать законы производства и распределения ценностей.

На деле, так как все зависит от настроения духа и о логике говорят только для красоты слога, гордый дух остается горд во что бы то ни стало, и профессора, эти официальные представители политической экономии, изложив поучительную историю грубых ошибок своих предшественников, принимают изумительно самоуверенный тон при изложении «неопровержимых, очевидных истин, заключенных в последнем слове науки».

Такое преподавание политической экономии и родственной с нею социологии соответствует не потребностям умственного развития христиан в христианском государстве, а хаотическому состоянию общества, погруженного в хаос мысли и жизни торжествующей анархии. Одно из разительных проявлений современной наивности – это скорбное удивление успехам анархических стремлений молодых людей, систематически искушаемых в университетах такой наукой.

Горделивая самоуверенность, презрительное отрицание самих основ христианского мировоззрения представителями этой науки – безграничны.

Что они говорят! Как они говорят! Что они печатают во всеобщее сведение!

Вот образчик их способа мыслить и выражаться.

Оканчивая статью «Один из вопросов Русской культуры»³¹ христианин-профессор говорнт следующее: «Экономическая сторона общественной жизни есть главнейшая, существеннейшая. Все остальные социальные явления, вплоть до нравов и понятий, суть только обусловливаемые фундаментом надстройки... те, которые сказали миру: ты печешься о второстепенном, самое же главное – экономическое устройство, те первые поняли тайну правильного развития социальной жизни. Свести все социальные вопросы на экономические – в этом вся задача современности».

Вера в Бога, любовь к ближнему, христианское вдохновение – все это второстепенные надстройки на фундаменте экономического строя! Господь наш и Бог наш сказал нам: «Царствие Божие внутрь вас есть» – «Ищите прежде всего царствия Божия и правды Его и вся прочая приложатся вам», а профессор политической экономии говорит: «Царствие Божие вне вас есть» – «Христос ничего не понимал в тайнах правильного развития социальной жизни и вводил мир в заблуждение; первые поняли эти тайны те, которые сказали: ты печешься о второстепенном, самое же главное – экономическое устройство».

И это напечатано в христианском государстве, христианином-профессором, в лето от рождества Христова 1881!!!

Если бы у профессора спросили, по какому же плану должен быть заложен этот фундамент экономического устройства, на котором имеют возникнуть, как второстепенные надстройки, понятия об истине и нравственности, он конечно не задумался бы сказать, что о том уже высказано последнее слово науки.

Вот как скромная наука о производстве и распределении ценностей превращается в горделивого оракула, упраздняющего в двух словах все христианство.

Что бы вы сказали о том, кто рассуждал бы таким образом: экономическая сторона жизни самое существенное; все остальное, вплоть до нравов и понятий, следовательно, и добрая воля устроить экономический быт разумно и самое понимание того, какое экономическое устройство наиболее разумно, все это лишь второстепенные надстройки на этом фундаменте. Выходит, что понимание разумного зкономического строя и добрая воля приступить к его осуществлению – второстепенные надстройки, имеющие вырасти сами собою на фундаменте, который в то же время без них заложен быть не может. И это называется наукой! Не наука это, а мистическая фантасмагория, умственный туман для застилания солнца правды и помрачения рассудка христианского юношества!

Статистика

Но самое поучительное зрелище представляет нам бесспорно статистика. Нет науки, которая доказывала бы нам с большей очевидностью безграничную свободу воли человека, свободу воли, которую современные представители этой науки так склонны произвольно, наперекор своей же науке, отрицать.

Своею колыбелью статистика считает Венецию, где в 1420 году Мочениго составил для Сената картину всего торгового движения своей родной республики. С сочинениями Макиавелли, составившего описания Франции и Германии, и Франческой Сансовино, описавшего государственное устройство и управление 22 государств в 1562 году, статистика вступила в описательный период.

В настоящее время профессор Янсен дает этой науке такое определение: «Статистика занимается разработкой всех тех явлений общественной жизни, которые подлежат количественному наблюдению над обществом, как одним целым³²».

Казалось бы, что может быть скромнее задачи этого зеркальца жизни! Самые гордые мечты его ученых представителей, по самой сути науки, должны были бы ограничиваться возможно точным и ясным отражением существующего.

Действительно, серьезные представители науки – когда они серьезно и честно говорят, так и смотрят на дело. Профессор Янсон говорит: «Статистика есть наука описательная. Никакой теории общества она не предполагает и никаких выводов из общих отвлеченных начал не делает³³».

He все так рассуждают. Свобода воли человека безгранична. Злая воля, выискивающая всякие способы воздвигнуть пяту свою на Бога и Христа Его, развязно пользуется и этой наукою, чтобы из верных наблюдений делать произвольные выводы; она насилует данные науки, чтобы рабский ум, подчиняясь ей, заставлял это зеркальце жизни доказывать небытие Бога, отражая Его творение, и усыплял совесть грешных людей, выводя отсутствие свободной воли человека из картины однообразных проявлений его злой воли.

Поступают при этом таким образом.

Статистика доказывает неопровержимыми цифрами, что слепых всего более у прибрежья морей, а глухих всего более в странах гористых. Это факт; но что же он доказывает? Христианин рассуждал бы так: физическая природа человека несомненно подчинена общим законам физических явлений; машина глаза и машина уха скорее портятся, приходят в негодность там, где они чаще подвержены грубым толчкам. Там, где мерцание вечно колеблющегося моря ослепляет, больше слепых; там, где громкое эхо оглушает, больше глухих. Для того, чтобы это не так было, необходимо великое чудо. Бог, непрестанно творящий чудеса нормальных действий сил природы, не находит нужным делать чудесных изъятий из чудесных законов и не находит нужным пояснять нам, почему Он именно так поступает.

Христос сказал: «... кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?»³⁴ из этого следует, что все в теле человека подчинено физическим законам, установленным волею Разумного Бога, что мы не можем заставить материю тела изменить свои свойства; из этого не следует, что свободный дух должен рабски подчиняться этой материи только потому, что его могущество не простирается до возможности изменения ее свойств.

И данные статистики смиренно подтверждают слова Спасителя, показывая, что от человека не зависит заставить материю глаза и материю уха не подчиняться физическим законам, установленным волею Бога.

Люди, желающие во что бы то ни стало забыть о Боге и отрицать свободу воли человека, рассуждают иначе. Физические законы действуют неизменно, значит – нет Бога их установившего; другими словами: дивная, сложная машина постоянно работает одинаково, значит – она не сделана разумным существом, a caмa случайно стала тем, что есть. Тело человека подчинено общим физическим законам, значит – человек не имеет свободной воли и безответственен; иначе, человек не всемогущ, значит – он раб; я не могу сделать, чтобы чернила потеряли свойство пачкать мою одежду, значит – я должен выпачкаться в чернилах. Вот как рассуждают, когда хотят доказать безответственность человека! Вот как клевещут на науку, возлагая на ее ответственность все абсурды, которые рабский ум покорно слагает в угоду злой воле!

На этом не останавливаются. Порешив, что человек находится в рабской зависимости от физической природы на том основании, что он не всемогущ, нашли в статистике доказательства тому, что самая духовная жизнь человека, даже в проявлениях, признаваемых наиболее произвольными, подчинена строгим законам, слепым исполнителем которых является человек. Представители анархии торжествуют. Свобода воли – очевидный абсурд; нравственная ответственность – устарелый предрассудок невежд, незнающих статистики. Свобода воли похоронена; да здравствует свобода безответственных проявлений машинообразной психической жизни общественного организма.

Все это на первый взгляд очень страшно, способно навести ужас на несчастных, которые вели воздержанную жизнь, утешая себя разумностью своего поведения и сознанием своей правоты, и вдруг узнают, что все их трудные подвиги самоограничения – наивные преступления против непреложных законов статистики.

На самом деле тут много шума из-за ничего; шумит все та же злая воля человека. Случилось следующее.

Цифровые данные показали, что среднее число преступлений в известной стране довольно устойчиво на протяжении не слишком больших периодов времени. По годам колебания числа преступлений довольно велики; по народностям оно варьирует чрезвычайно, сообразно умственному и нравственному уровню. В той же стране, с изменением нравственного уровня народа, изменяются значительно и число, и роды совершаемых преступлений. Только в тех случаях, когда нравственный уровень остался неизменным, число преступлений варьирует по годам в довольно тесных границах. Очевидно, что эти данные громко говорят о свободе воли человека. С повышением нравственного уровня в стране, уменьшается количество людей со злой волей, уменьшается и число преступлений. Грубый, безнравственный народ, заключая в себе большее количество людей порочных, употребляющих свободу воли во зло, совершает значительно больше преступлений, чем соседний с ним народ более нравственный, заключающий в себе большее число людей, склонных употреблять свободу воли на добро.

Современные софисты поступают так. Они не говорят о значительных колебаниях преступности по годам, о громадной разнице в числе преступлений, совершаемых разными народами одновременно и тем же народом в разные эпохи его нравственного развития; все это не нужно для их целей. Они берут ничего не доказывающий факт однообразия в проявлении злой воли данного народа при неизменяемости его нравственного уровня, опускают слово «колебания» и уверяют, что число преступлений неизменно.

Совершив всю эту серию замалчиваний и подлогов, они развязно утверждают, будто статистика доказала, что ежегодно должно быть совершено известное число преступлений и что преступники – безответственные жертвы этого неумолимого закона статистики, нечто вроде козлов отпущения, принимающих на себя за все общество тяжелую обязанность пополнить роковое число обязательных преступлений.

Легко вообразить себе последствия такой научной фальсификации в практике жизни. У человека отнимается всякий разумный повод к самоограничению. Если в настоящее время в России должно быть обязательно совершено ежегодно определенное число преступлений, во имя чего я буду отказывать себе в удовлетворении самых преступных желаний? Чтобы перенести необходимость совершения этого преступления на другого? Это даже безнравственно, возмутительно эгоистично!

Вы можете себе представить анархию мысли и жизни, вытекающую из подобного взгляда на вещи. Все нравственные понятия перевернуты наизнанку. Добродетель становится отвратительным эгоизмом, сваливающим с себя на другого необходимость совершения преступлений; порочность – высоким самоотвержением, гарантирующим даже от возможности совершать преступления других, нечто вроде страхования общества от обязанности совершать их.

Для того, кто знает до какой степени колеблется число преступлений по годам, как много ошибок вкрадывается в статистические данные при их собирании и как много преступлений остается не открытыми, нельзя не удивляться этому новому доказательству злой воли грешного человечества, которое на таких шатких основаниях злостно клевещет на невинную науку и колеблет самые основы общежития.

Христос сказал: «...горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит»³⁵, а современные антихристы говорят: «...не верьте Христу; блаженны совершающие преступления, они спасают общество от соблазна пополнять роковую цифру нормальной преступности». Спаситель сказал: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя – вырви его и брось от себя...»³⁶, а современные антихристы говорят: «...не верьте Христу; вы напрасно искалечите себя и заставите другого совершить за вас преступление».

И эту апофеозу порока, это головоломное нравственное кувырканье выдают за науку! Воистину безгранична свобода воли человека!

При доброй воле воспользоваться на пользу человечества тем, что дает статистика, для всякого очевидно, что число преступлений находится в прямой зависимости от свободной воли человека, что статистика – очень полезное зеркало, в котором мы можем ясно увидеть отражение нашего нравственного состояния; зеркало это будет точно отмечать наши успехи, если мы, ужаснувшись своего безобразия, покаемся и сотворим плоды достойные покаяния. Никакой закон статистики не помешает пасть цифру преступности до ноля, если мы станем святы, как свят Господь Бог наш.

При горячем желании заставить статистику надругаться над добродетелью, извинить порок и усыпить совесть, злая воля из того же выводит, что психическая жизнь общественного организма совершается машинообразно, что свобода воли человека – глупый предрассудок, что добродетель – наивное заблуждение, а порок – роковая необходимость и все это вместе – роковые законы статистики.

Это похоже на следующее. Злой человек ежедневно смотрится в зеркало; оно ежедневно отражает в себе лицо, выражающее приблизительно ту же степень злобы. Вывод: каждый день я приблизительно также зол; очевидно – это закон моего зеркала; законов отражения зеркал я изменить не могу. Сделайте для меня невозможным быть злым, а до тех пор я буду зол, как прилично интеллигентному человеку, знакомому с законами роковой необходимости отражения в зеркале моей злобы.

И подобные рассуждения, только политично замаскированные подтасованными научными данными и авторитетным тоном «неопровержимых» научных доказательств, излагаются иногда с высоты университетской кафедры, печатаются на страницах популярных журналов!

И все это выдается за науку! Нет, не наука это, а умственный туман для помрачения рассудка и усыпления совести!

Особенно ликуют современные софисты по поводу данных статистики о самоубийствах. Тут, мы приступаем к целой серии очень любопытных фокусов ума, совершающего по манию злой воли человека изумительные мгновенные превращения самых очевидных доказательств безграничной свободы воли разумного духа в доказательства машинообразности психической жизни общественного организма.

Статистика доказала, что число самоубийств в странах более просвещенных, с народонаселением, находящимся на высшей ступени умственного развития, значительно превышает число самоубийств в странах менее просвещенных. Зная повальную эпидемию материализма, неверия, половой психопатии; зная какие аппетиты развивает современная капиталистическая цивилизация и какими трудностями обставлено их удовлетворение; зная, как современная наука нахально игнорирует абсолютную истину Божественного Откровения и как мало способна сама ответить на вопросы о цели жизни мира и смысле земной жизни человека, мы могли бы заранее быть уверены, что при большом умственном развитии для человека более очевиден ужасающий хаос мысли и жизни, более заманчиво свободным изволением духа высвободиться из темницы тела, произвольно прекратить свое бесцельное, сознательно-скорбное земное бытие. Статистика только подтверждает, что это, действительно, так, что свобода воли человека простирается до произвольного прекращения своего земного существования, когда есть разумные причины желать смерти.

И тут замечается некоторое единообразие в однообразии причин и последствий; когда обстоятельства жизни не изменяются, число лиц, свободно избирающих смерть, колеблется приблизительно в тех же границах. Никакой роковой цифры ежегодных самоубийств, неизбежной для всего человечества, нет. Чем более развит народ, чем больше в нем людей, способных понять невыносимый хаос современной мысли и жизни, тем большее число людей, произвольно прекращает свое существование.

Добрая воля воспользоваться данными статистики на пользу человечества приведет к разумному выводу о том, что современная жизнь представляет возмутительный хаос, с которым не все способны мириться, которого, следовательно, упорядочить надо; что умственное развитие и наука не способны сами по себе ввести порядок в жизнь, а приводят только к сознанию бесцельности хаотической жизни и желанию смерти; что до тех пор пока понимание смысла жизни не даст возможности приступить к упорядочению хаоса, однообразные причины будут вызывать ежегодно в той же стране и приблизительно однообразные последствия.

Злая воля заставит статистику сказать, что для данного народа существует роковое число ежегодных самоубийств – что ложно, и что самоубийства непроизвольны потому, что умственное развитие обязательно увеличивает число их – что не логично.

Статистика показывает, что число самоубийств в городах значительнее, чем в деревнях. Зная вредную для здоровья обстановку жизни большинства населения, пестроту тяжелых впечатлений, разнообразие искушений, одуряющий угар суеты в современных городах, мы и это легко могли предвидеть. При доброй воле мы и тут нашли бы только подтверждение того, что, живя в такой обстановке, разумный дух не может не тяготиться более жизнью сельчан и чаще их произвольно избирает смерть. Злая воля заставляет статистику сказать: вы видите, что свободы воли нет; человек даже не может избрать место по своему произволу – в городах обязательно совершается большее число самоубийств, что не менее глупо, как если бы я сказал: вы видите, что свободы воли нет, на улицах, зимою все ходят в шубах, а в домах их не носят.

Статистика показывает, что роды самоубийств варьируют сообразно роду занятия самоубийцы; человек убивает себя тем способом, который ему наиболее доступен по роду его занятий или более соответствует его характеру. Как же могло быть иначе? Именно потому, что разумный человек обладает свободой воли, он и выбирает тот род смерти, который для него наиболее доступен и приятен. Злая воля заставляет и тут бедную науку сказать непростительную глупость; говорят: действия человека до того непроизвольны, что он обязательно умерщвляет себя, именно тем способом, который навязывает ему жизненная обстановка.

Статистика говорит, что в городах ремесленники и фабричные убивают себя всего чаще в ночь с воскресенья на понедельник и что, вообще наибольшее число самоубийств совершается рано утром перед рассветом. Зная, как грубы воскресные удовольствия ремесленников и фабричных в современных городах, до какого невыносимого маразма, до какого жгучего отвращения к жизни может довести грубый, грязный разврат, особенно при отвратительной обстановке дешевых притонов; зная, как невыносимо должно быть положение человека, потратившего на кутеж весь свой недельный заработок, сознавая, что оставляет голодной целую семью, мы можем скорбеть, когда статистика напомнит нам все эти ужасы капиталистической цивилизации, должны подумать о том, как устроить жизнь иначе, более сообразно нашим христианским воззрениям и обязанностям, возлагаемым на нас ответственностью свободной воли разумного духа; но удивляться тут нечего и говорить о великом научном открытии, по меньшей мере, странно. Убить себя не то же, что выпить стакан воды; не удивительно, что большинство самоубийц проводит последнюю ночь без сна, может быть в тяжелых колебаниях, и решается покончить с собою в ту минуту, когда первые лучи восходящего солнца напоминают несчастному, что ему опять предстоит погрузиться в обыденное течение той жизни, которая стала ему невыносимой. Тут, очевидно, все произвольно, все говорит о свободе воли разумного духа. И воскресенье – учреждение произвольное, свободно установленное доброй волей посвятить один день недели Богу и жизни духа; и грубый разгул рабочего люда – произвольное поругание воскресного дня людьми, которые, в разгаре поглощающей борьбы за насущный, черный хлеб, забыли, что они души живые и нуждаются в хлебе духовном, и положение современного рабочего – продукт злой воли поклонников Маммона-капитала, произвольно устанавливающих зверски-эгоистичные отношения капиталистического строя жизни, и выбор ночи с воскресенья на понедельник – произвольное действие свободной воли, имеющее разумное основание.

Добрая воля заставит человека содрогнуться при напоминании ему статистическими цифрами позорного для христиан хаоса современной жизни, заставит его вспомнить, что он – существо свободоразумное и потому обязан разумно творить свою жизнь. Злая воля заставит статистику говорить, что человек не свободен даже в выборе дня и часа для самоубийства, что, таким образом, полное отсутствие свободной воли блестяще доказано, как и то, что психическая жизнь общественного организма машинообразна, что отдельному человеку беспокоиться нечего, все его действия подчинены роковым законам этого машинообразного левиафана и от него ни мало не зависит, что ему, следовательно, остается только изучать те законы, по которым он должен безмятежно творить злодеяния.

Нет, нет и нет! Наука не доказывает отсутствия свободы воли человека, хотя и стараются принудить ее к тому. Она только отражает, как в зеркале, результаты злой воли, и результаты эти однообразны, когда однообразно и продолжающееся злое настроение людей. За науку выдают мистическую фантасмагорию, умственный туман, застилающий солнце правды от глаз христианского юношества!

Естествознание

На науках, преподаваемых на факультетах естественном и медицинском, мы не будем долго останавливаться. К этим наукам наиболее приложимо название систематик очевидных чудес. Науки эти, имея своим предметом изучение природы, менее способны служить злой воле человека для распространения тумана пустых софизмов, нежели более отвлеченные, по своему предмету, науки юридические и социальные. Злая воля грешного человечества, в своих упорных поисках того, что может оправдать неверие и потушить последние искры угасающей совести, нахально эксплуатировала и теперь эксплуатирует и эти науки, но нелогичность их обобщений так напоминают бесцельные и безрезультатные гимнастические упражнения эквилибристов, что человечество начинает убеждаться в их полной неспособности решать мировые вопросы. Действительно, надо большое упорство злой воли, чтобы серьезно доказывать отсутствие духа, изучая строение тела, и отсутствие свободы воли, изучая машину головного мозга.

Тем, кого еще смущают грубые подтасовки и очевидные нелепости Бюхнера, Молешота и Фогта, я настойчиво советую, как целебный антидот, прочесть изящное сочинение знаменитого астронома Фламмариона «Бог в природе». Его глубокие рассуждения о взаимном отношении материи и силы, мозга и души, инстинкта и разума так убедительны, что я не позволю себе его перефразировать. В то время когда интеллигентная Европа воображала, что находит неопровержимые доказательства небытия Бога и духовного мира в ребяческих опытах над нервной системой лягушек, Фламмарион не побоялся громко исповедать веру в Бога Живого, Разумного Творца стройного творения. К Фламмариону особенно приложимы вдохновенные слова нашего поэта:

Когда толпа несправедливо

Свой постановит приговор,

Один, не следуя за нею,

Пред тем, что чисто и светло

Дерзает он, благоговея,

Склонить свободное чело.

Тем, кого смущает самоуверенный тон последователей Дарвина, я рекомендую сочинение Ранке «Человек». Они убедятся, что наука, представители которой, еще так недавно, с такой уверенностью говорили о происхождении человека от общего с обезьянами примата и родственной близости диких племен с человекоподобными обезьянами, теперь с очевидностью доказывает, что пропасть между человеком и обезьяною не только не наполнена, но гораздо значительнее, чем можно было предполагать по внешнему виду, что промежуточных форм, не только не существует, но и не могло существовать, так как люди, стоящие на низшей степени культуры, по строению тела, стоят от обезьян не ближе и не дальше культурного человека.

Что касается до изумительных обобщений отважных ученых, каковы Геккель и Ломброзо, то они сами в себе носят красноречивое опровержение и могут увлекать собою только тех, кто одержим непреодолимым желанием верить в Геккеля, в Ломброзо, в Дарвина, в Бюхнера, в Молешота, в Фогта, в Штрауса, в Ренана, в кого угодно, лишь бы не верить в Бога и Христа Его.

Геккель, делая из наблюдений над протистами отважное обобщение относительно сложной жизни высших организмов, тотчас строго наказан, становясь в комичное положение ученого, развлекающего слушателей уморительной сказочкой о клеточных душах.

Положение Ломброзо еще более комично. Все человечество он, основываясь на множестве физиологических и психиатрических изысканий, разделяет на нормальных идиотов, живущих по рутине, не способных ни на какие эксцентричности, и на матоидов, которые признаются гениями или сумасшедшими, смотря по тому, попадают или нет в тон толпе нормальных идиотов; в первом случае они увлекают за собой толпу на безумные предприятия, во втором – их садят в дом умалишенных. Разделяя все человечество на нормальных идиотов и помешанных матоидов, за кого же считает профессор Ломброзо себя самого? Его идеи чрезвычайно эксцентричны; профессор Ломброзо очевидно матоид. Сознавая себя матоидом, писать книги не хорошо. Ведь он не может не понимать, что и ему, наравне со всеми матоидами предстоит одно из двух: быть признанным умалишенным или увлечь толпу на рискованное предприятие. С таким взглядом на вещи, лучшее что мог сделать профессор Ломброзо – это обезопасить от себя человечество, подав официальную просьбу о принятии его в лечебницу для душевнобольных, а не писать ученое сочинение, подвергая нормальных идиотов опасности быть увлеченными этой книгой на рискованное предприятие самодовольного признания роковой безысходности своего идиотизма. Пора, наконец, господам ученым à lа Ломброзо понять, что нельзя развязно классифицировать человечество на разряды существ бессмысленных и автоматичных, не признавая и себя бессмысленным автоматом наравне со всеми другими. Нельзя же вообразить себя единственным разумным существом, бесстрастно наблюдающим над машинообразной жизнью автоматичного человечества. Должна же быть мера и ученой наивности.

К сожалению, до сих пор почти все, что печатается по анатомии, физиологии и эмбриологии, от научных статей в журналах до учебников, предназначенных для обучения христианских детей в христианских школах, переполнено материалистическими нелепостями, не имеющими никакого научного основания. Человеку верующему тяжело давать ребенку в руки эти книги, в которых, рядом с описанием изумительных чудес стройного творения, он прочтет и позорное признание самодовольного неверия, отрицающего Разумного Творца и низводящего образ и подобие Его до уровня машинообразного автомата.

Загляните в учебник анатомии доктора Эби; вы прочтете на 60-й странице, что «неверный аппарат составляет душу организма» . Что доктор Эби основательно изучил строение нервного аппарата – очень возможно, но чтобы он исследовал душу и доказал ее тождество с нервным аппаратом – это невозможно, и выражение ученого анатома – нелепость, порожденная легкомысленной самоуверенностью убежденного материалиста. Если доктор Эби считает доказанным тождество нервного аппарата и души тех, что, анатомируя трупы, он находил только нервный аппарат и никогда его скальпель не резал душу, это только доказывает, как радикально он отрешился не от предрассудков, как он вероятно думает, а от понимания всего, что не есть грубая материя.

Загляните в руководство для учащихся доктора Бока. На 49-й странице он поучает христианских детей тому, что своим превосходством над животными, человек обязан головному мозгу «...только благодаря этому органу мы имеем сознание и способность ощущения, разум и волю». Христианину доктору Боку не мешало знать, что по христианским понятиям и сознание, и способность ощущать, и воля – все это свойства и состояния духа, а не атрибуты машины мозга и что наука не имеет до сих пор никаких научных оснований разумно сомневаться в этом.

Вся эта книженция пересыпана такими курьезами как то: «Внешние чувства с чувственными нервами доставляют мозгу впечатления из внешнего мира, которые служат для развития ума (души)³⁷. – «Эти впечатления возбуждают его (головной мозг) к, так называемой, душевной деятельности и развивают в нем постепенно ум (душу)³⁸. – «Различные состояния головного мозга (настроения души)». – «Лицо считается зеркалом души (разума)»³⁹.

Как вам нравятся эти скобки?! Неправда ли, они красноречивы?! Доктор Бок, очевидно, очень доволен своим неверием. своим замечательным невежеством, доходящим до того, что он смешивает понятия о душе, уме, разуме, сознании, ощущении, воли и головном мозге в один винегрет. Особенно он доволен тем, что можно рядом со словами «различные состояния головного мозга» поставить в скобках слова «настроение души»; он проделывает это два раза на страницах 97 и 118. Написать, конечно, все можно, но научного основания сопоставить эти слова нет никакого. Сколько бы доктор Бок не печатал произвольных сопоставлений, силясь навязать христианским детям привычку думать, что ум, душа, разум, ощущение, сознание и головной мозг одно и то же, так что сказать «ум» и сказать «душа» однозначащие, сказать «состояние головного мозга» то же, что сказать «настроение души» – все же для этих научных подлогов нет другого основания, кроме злой воли доктора Бока поделиться с учащимися своим совсем не научным неверием.

Загляните в лечебник доктора Андреевского; вы прочтете там следующее: «Только благодаря головному мозгу мы имеем сознание, способность ощущения, разум и волю»⁴⁰. – «Впечатления мало-помалу развивают ум (душу)..., служат как бы умственной (душевной) пищей»⁴¹. – «Впечатления служат материалом для развития разума (души)»⁴².

Доктор Тарханов выражается еще яснее. «Никто, конечно, не сомневается в настоящее время в том, что жизненные отправления растений и животных – суть прямые следствия физико-химических свойств тех частей и органов, из которых слагаются живые тела, а не продукт независимой игры особенно жизненной силы»⁴³. Говорится это в биологическом этюде, где речь идет о человеке.

Это замечательное упорство, с которым выдают за абсолютную истину, сомневаться в которой могут только безграмотные невежды, амальгаму научных исследований, совершенно ненаучного неверия, научных подлогов и произвольного сопоставления разнохарактерных слов можно объяснить только страстных желанием отделаться от сознания ответственности, отрицая свободу воли, которую грешное человечество так часто употребляет во зло. Это может служить новым доказательством безграничности свободы воли – безграничная самоуверенность там, где нет и тени научного основания.

Научные сказочки

Эти, как говорит Фламмарион, «странные представители науки» превращают ее в серию занимательных фантастических сказочек на научной подкладке.

История возникновения этих научных сказочек составила бы очень полезную книгу, а сборник из них представил бы большой философский, психиатрический и педагогический интерес. Не имея возможности долго останавливаться на этом вопросе, приведу только несколько образчиков особенно занимательных научных сказочек.

1. Сказка об агломерате атомов, автомате человека и республике живых клеток мозга. Содержание. Вышел любознательный ребенок погулять; забрел в опустевшее здание, нашел в нем оставленную библиотеку, серьезно исследовал и здание, и библиотеку, сделал великие научные открытия, узнал, что здание составлено из кирпичей, что свет входил в него через окна, что в библиотеке много книг, которых он читать еще не умеет и что в пустом здании никто не живет. Заручившись этими научными данными, любознательный ребенок начинает фантазировать. В здании никого нет; очевидно его никто не строил и никто никогда в нем не обитал; самое здание – случайное сцепление кирпичей и книги в библиотеке случайное сцепление черных букв на белой бумаге.

Фантазия ребенка уносит его все далее в сказочный мир; ему чудится, что книги таинственно читают сами себя, переговариваются между собою и даже пишут новые толстые книги.

Составил ребенок эту сказочку и утешается ею; ему особенно весело думать, что нет хозяина этого здания, что он свободно может и кирпичики отламывать и даже книги рвать; никто этого не увидит, никто его не забранит и не накажет.

2. Сказка о бродячей фикции машинообразного человека, ошибочно сознающего свою индивидуальность.

Содержание. Любознательный ребенок сидит в саду и смотрит на гуляющих. Ему случалось видеть сложные механизмы, случалось видеть на картинках и сложный механизм человеческих внутренностей. Основываясь на этих научных данных, он сопоставляет понятие о механизме с понятием о человеке и начинает фантазировать, глядя на прохожих.

Человек – это кукла на пружинах, внутри ее – сложный механизм, который сам себя завел, как и кукла сама себя сделала. Эта кукла может говорить и так устроена, что не только других уверяет, что думает, чувствует и имеет желания, но и сама в том совершенно уверена, а на самом деле все это – механическая работа разных колесиков и ниточек.

Но тут не совсем глупый ребенок останавливается в самый разгар смелого полета своей фантазии перед назойливым вопросом о том, что же объединяет разрозненную деятельность бесконечного числа колесиков и ниточек в одно общее сознание, волю и самочувствие.

А жаль. Он иногда шалит и так удобно было бы взвалить всю вину шалостей на какие-нибудь внутренние колесики, а себя продолжать считать безответственной паинькой-куклой, поступающей по роковым законам своего механизма.

3. Сказка о живой математической сумме бесконечного числа живых слагаемых. Блестящая фантасмагория профессора Геккеля, в которую верует живою верою ученый социолог Альфред Эспинас.

Профессор Геккель наблюдал над тем, как низшие морские животные составляют сложные колонии, которые, имея вид, однако, живого целого, могут вновь распадаться на отдельные особи их составляющие. Он знает, что при сложении получается сумма; знает и то, что тело человека состоит из клеточек. Основываясь на всех этих научных данных, он делает замечательное открытие, что человек есть не что иное, как сумма клеток, а душа человека – живая сумма клеточных душ.

Вы понимаете?

Ученый Альфред Эспинас находит это вполне понятным и доказанным. Для его ученого ума вполне очевидно, что индивидуальность разумного духа в человеке – мистические бредни религиозных фанатиков, а живая сумма клеточных душ – изящное по своей простоте, великое открытие биологии.

Любознателыиому ребенку очень понравилась эта занимательная сказочка. Конечно, этой суммы-души он не понимает, но ему очень забавно думать, что он весь состоит из слагаемых, что его душа – сумма их душ, его сознание – сумма их сознаний, его воля – сумма их желаний и, что особенно приятно, его безответственность – сумма их невменяемости.

4. Сказка о том, как мировые вопросы могут быть порешены даже и самым глупым ребенком.

Жил-был очень глупый ребенок. Начали ему преподавать Закон Божий и сказали, что человек состоит из тела и души. He поверил глупый ребенок, говорит: покажите мне душу! Ему говорят, что душу видеть нельзя, что открыл эту тайну Бог милосердый тогда, когда люди еще меньше, чем теперь могли понимать, что есть душа и многое другое, чего они ни видеть, ни ощупать не могут. Закапризничал ребенок, кричит: покажите мне и Бога, и душу, a тο я вам верить ни в чем не хочу!

Измаялись, забыли, что глуп ребенок, вздумали доказывать. Говорят ему: ну, вот посмотри, мама и сегодня такая, какой была и два года тому назад, а тело ее каждый месяц все без остатка переменяется и возобновляется из пищи, которую она кушает; понимаешь, что ведь не тело, составленное из пищи, любит тебя по-прежнему, радуется, когда ты добрый, плачет, когда ты дурно себя ведешь; вот эта мама, которая тебя знает и любит, которая радуется и печалится, и есть дух, а тело – мертвая материя, которая постоянно вся без остатка переменяется и постоянно возобновляется из мертвой материи вареной и жареной пищи. Ну что, понимаешь, что мама – дух в теле, а не одно тело?

Даже и не задумался глупый ребенок. «Мама не дух; это ее губы меня любят, глаза плачут, зубы смеются, ноги ходят, руки работают». Так и не убедили глупого ребенка, что его мать и он сам не одно тело, возобновляемое супом, овощами, жарким и пирожным.

Он, и выросши, остался при своем мнении, узнал, что есть представители науки вполне с ним согласные, признающие его точку зрения трезвым взглядом на вещи, и с этих пор во всю жизнь ни разу не усомнился, что все, кто смотрит иначе, – религиозные фанатики, преисполняемые мистических бредней.

5. Архи-сказка об изумительной памяти клеток зародыша, их всеведении и всемогуществе.

Любознательному ребенку рассказали всю последовательность дивных чудес развития зародыша. Как яйцо, разросшееся из первичной клетки, подвергается чуду сегментации, как наперекор тому, чего можно было ожидать, прежде всего, с появлением жизненной бороздки развиваются не органы питания, а спинной мозг; как утолщаясь на одной из своих конечностей, спинной мозг дает начало головному мозгу; как в головном мозгу, прежде всего, без действия света развивается огромный глаз; как, получая совершенно однородную пищу и сами, однородные по своему составу, клетки начинают таинственно дифференцироваться, изменяясь по стройному плану в совершенно разные по составу и строению клетки костной, мускульной, нервной и других тканей.

Эта серия изумительных чудес так воспламенила фантазию даровитого ребенка, что он целый день забавлялся предположениями о том, как клетки зародыша помнят все подробности строения того организма, от которого произошла первичная клетка, от которой в свою очередь они образовались; другими словами – помнят то, что было, когда их еще не было. Остановиться на этом было невозможно, пришлось предположить, что эти клетки всеведущи и знают, как созидать по плану, сохраненному в их памяти, новый организм. Ho и этого недостаточно, эти клетки должны быть и всемогущи; они могут видоизменять самих себя, совершая над собою чудеса дифференциации. Все это было записано со слов фантазирующего ребенка и попало во многие научные произведения без обозначения первоначального источника.

Таких сказочек написано громадное количество. Хорошо, если умный ребенок позабавится ими и потом посмеется необузданности своей фантазии. А что если ребенок не очень умен или даже безнадежно глуп; ведь он возгордится знанием научных сказочек, серьезно принимаемых им за научные открытия анатомии, физиологии, биологии, эмбриологии и других наук; ведь он наотрез откажется верить всему, что противоречит его «непреложным» научным сказочкам и не остановится ни перед какими выводами, как бы ни были колоссальны конечные нелепости, к которым приведут его фантастические научные истины.

Достаточно одной такой науки, чтобы водворить хаос в уме несчастного, беззащитного по своей неопытности, юноши. Вообразите себе непроницаемый туман, застилающий солнце вечной истины правды Божией в голове несчастного современного интеллигента, который, относясь со слепою верою ко всему, что носит название последнего слова науки, принял за чистую монету все научные сказочки, изобретенные философами, юристами, политико-экономами, статистиками, естествоиспытателями и другими представителями грешного человечества, считающими себя вправе говорить от имени обоготворенной науки с самоуверенностью и самодовольством жрецов модного оракула.

Вы можете себе представить хаос цивилизации, строящей жизнь на началах такой науки, принимаемой на веру вместо абсолютной истины Божественного Откровения.

Цивилизации, как и все явления социальные, не есть нечто само по себе существующее, не есть и фатальный продукт машинообразной психической жизни чудовищного социального организма, как нас стараются уверить в том современные софисты; цивилизация – это результат настроения миллионов душ живых. Делать из нее какое-то отвлеченное самодовлеющее божество также не основательно, как и признавать ее за абсолютное зло, как делает то граф Толстой. На самом деле все зависит от настроения духа человеческого. Выражения: христианская цивилизация, христианская наука – совсем не анахронизмы.

В настоящее время мы далеко не христиане, а христианство, как единая абсолютная истина, есть в то же время и единое абсолютное добро и единая разумная основа жизни. Вот почему и наши науки, пересыпанные лживыми антихристианскими сказочками, не просвещают, а туманят умы и вся наша пресловутая цивилизация, вся пропитанная антихристианскими началами капитализма, материализма и милитаризма, не приводит нас к добру.

Если бы наши современники отрешились хоть на минуту от материалистического склада ума, которым большинство из них заражено, одни сознательно, а другие бессознательно, они бы ясно поняли, что все зависит от настроения духа и направления свободной воли человека. Теперь, большинство знать не хочет вечной истины правды Божией и вся цивилизация с науками и искусствами носит на себе характер хаотичности, направлена не на общее благополучие, а на служение капиталу, не на духовное преуспеяние. а на материальные удобства финансовой аристократии.

При христианском настроении общества, цивилизация приняла бы характер стройности, которой она теперь не имеет, была бы направлена на доставление всему человечеству не только хлеба материального, но и возможного облегчения физических трудов, причем все люди получили бы и досуг, необходимый для жизни духа. Тогда только, при значительно высшем, чем теперь, умственном и нравственном уровне, значительно больший досуг употреблялся бы более разумно, чем те редкие минуты свободы от ненавистного, каторжного труда, которые так безобразно и грубо коротают в грязных притонах наши «меньшие братья». Тогда только перестанут наполнять этот досуг грубым развратом в кабаках и на вечерницах, как это делает простой народ – эти бессознательные материалисты обрядности – и в увеселительных заведениях всякого рода, где все – и пьесы, и оперы, и танцы, и романсы и поэзия, и романы и разговоры – все пропитано под изящной формою, и то не всегда, грубой чувственностью, как теперь это делает интеллигенция, эти хвастливые материалисты, эти кощунствующие политиканы православия и родные их братья, идолопоклонствующие почитатели клеток мозга и сил природы.

Когда в душе, подавленной мраком материализма, господствует хаос мысли и чувства, и жизнь, несмотря на цивилизацию и блестящие успехи наук и искусств, имеет хаотический характер, производя своею пестротою действие морской качки, утомляя человека до жажды опьянения или смерти.

Когда в душе, осиянной солнцем правды абсолютной истины Божественного Откровения и вдохновением христианской любви, водворится гармония мысли и чувства, и жизнь при содействии цивилизации, науки и искусства станет гармоническим отображением Царства Небесного.

«Велики и непостижимы суды Твои; посему

ненаученные души впадают в заблуждение.»

Прем.17:1.

Мы видели, что наука, когда она мечтает решать мировые вопросы и, таким образом, заменить собою Божественное Откровение, тотчас попадает в дремучий лес взаимно исключающих друг друга гипотез или рассказывает научные сказочки, убедительные только для тех, кто одержим слепой верой в обоготворенную науку. Мы видели и то, как мало учебные заведения всех разрядов дают учащимся положительного материала для решения основного, жизненного вопроса о смысле земного бытия, вопроса без разрешения которого ни частная, ни общественная жизнь не могут быть разумно упорядочены.

Человек выходит из учебного заведения в жизнь с привычкой умственной деятельности, в нем пробудили умственные потребности, что несомненно очень хорошо. В то же время, большинство выходит из учебных заведений без малейшего понимания смысла земной жизни человека, а, следовательно, и без малейшей подготовки избирать разумные цели для своей умственной деятельности, что для христианской школы, знающей «что есть путь и истина, и жизнь» со слов Христа Спасителя, несомненно очень жестоко.

Во всяком случае, воля духа пользоваться своею познавательной способностью пробуждена; с каждым годом число школ увеличивается, увеличивается, с тем вместе, и число людей с развитыми умственными потребностями. Удовлетворять эти потребности, занимаясь наукой самостоятельно или частным общением с передовыми представителями научной мысли, как то было в древней Греции, в настоящее время – роскошь, доступная очень немногим. Единственным источником их удовлетворения для громадного большинства служит литература.

Зная, что литераторы – те же грешные люди, как и грешная толпа, из которой они вышли и для которой они пишут, что и они, наравне со всеми другими, подчиняются умственным эпидемиям неверия в Бога Разумного, материалистического склада ума и живой веры в научные сказочки; зная все это, мы можем заранее предвидеть, что и в литературе господствует хаос мысли и чувства. Нельзя, однако, отказать литературе и в руководящем значении. Подчиняясь жизни более, чем то было бы желательно, она, в то же время, несомненно оказывает могучее влияние не только на современников, но и на целый ряд последующих поколений.

Влияние это тем сильнее и продолжительнее, чем талантливее писатель; гениальные писатели могут быть благодетелями или злыми демонами для многих поколений, смотря по тому, что они окружают ореолом поэзии, что и как освещают магическим светом своей гениальности.

Всякая сила обаятельно действует на толпу, сила таланта не составляет исключения и способна внушить восторженное поклонение себе, способна подчинить своему влиянию, совершенно независимо от того, на что она направлена, чему служит – добру или злу. Более того: из двух равных талантов несомненно большею популярностью будет пользоваться, и с тем вместе окажет и большее влияние тот, кто по настроению духа, по складу мысли и своих симпатиях ближе подходит к своим современникам, более родственен им, для них более понятен.

Иллюзия, по которой человек, сам по себе, идиллически добр и делает зло только по независящим от него обстоятельствам, рассеялась со времен Ж. Ж. Руссо, как красивая мечта, которую не оправдывает ни прошлое, ни настоящее человечество. С той роковой минуты, как нарушено по свободному изволению воли Адама единомыслие и единодушие с абсолютным добром – Богом, грех в мир вошел; греховная воля человека и весь мир во зле лежит. Всякая живая душа способна к высшему совершенству, способна полюбить и Бога и добро; знание добра для того, конечно, необходимо, но оно одно не обусловливает еще собою добрую волю. Можно знать добро и не любить его, как диаволы знают, трепещут и не любят.

И вера и любовь – свободное изволение свободной воли духа, вот почему наиболее популярны не те писатели, которые посвятили свой талант служению добра, а те, которые талантливо выражают заветные мысли и чувства, назревшие в жизни, ставшие достоянием большинства. Этот факт общепризнан и даже послужил поводом к одному из бесконечного числа неверных обобщений; стали утверждать, что сами гении – продукт среды и обстоятельств, продукт общественного организма и, признав этот общественный организм за машинообразное чудовище, дошли до позорного определения Ломброзо, считающего гениев за помешанных. Основанием для этой научной сказочки служит бесспорный факт, что наиболее популярны именно те таланты, которые попадают в тон толпе, талантливо ласкают и разукрашивают ее излюбленные кумиры. Рядом с этими родственными толпе талантами есть и несомненные таланты, слишком оригинальные для того, чтобы их можно было разумно признать за порождения среды и слишком очевидно-разумных для того, чтобы толпа, более злая, чем глупая, гораздо менее нормально идиотичная, чем то думает Лонброзо, отнеслась к ним с чувством жалостного участия, как к душевно больным и поместила их в дома умалишенных. Толпа будет мучить их иначе; она заморозит их своим холодным равнодушием, она разорвет им сердце ежеминутным оплеванием на деле и словах того, что для них наиболее дорого и свято, а память их исчезнет из памяти народной потому, что гope побежденным, а их влияние побеждено более популярными талантами на ярмарке жизни.

Для народа с грубым настроением души особенно вредны писатели, под видом патриотизма или народолюбства, ласкающие национальные предрассудки и пороки, именно те предрассудки и пороки, которые в данном народе всего более туманят умы, мешают покаяться и сотворить плоды достойные покаяния. Чем талантливее такой писатель, тем он вреднее, поэтизируя порок, усыпляя совесть, приучая самодовольно любоваться в себе и других именно тем, что наиболее мешает воспрянуть духом. Это своего рода страхование от возможности в течение более или менее продолжительного времени измениться к лучшему.

Пользуясь, так называемой, свободой искусства для талантливого изображения зла, талантливый писатель прививает еще новые пороки, пропагандирует их, делает их популярными. Когда это делается с бесстрастием фотографического аппарата. что так любят говорить о себе современные натуралисты, это непременно предполагает или деревянное равнодушие или даже замаскированную симпатию автора, так как, имея душу живую, а не пустую камер-обскуру, он не может отрешиться от негодования против зла, не примиряясь с ним или даже не сочувствуя ему.

Зная все это, мы не можем не признать, что направление и общий характер литературы представляет для нас жгучий интерес, указывая, с одной стороны, на характер настроения большинства современного человечества, с другой – на то, куда направляют это человечество его излюбленные литературные кумиры.

Чтобы не превратить эту главу в обширную монографию, мне придется ограничиться беглым взглядом на современную литературу по ее важнейшим отделам, намечая только самые выдающиеся признаки времени. Говорить я буду преимущественно о русской литературе, только изредка ссылаясь и на иностранную. Не только меня, при этом, нисколько не интересует ни степень талантливости автора, ни его значение для отечественной словесности, но даже я буду, по возможности, избегать говорить об отдельных авторах, делая это только в редких случаях в виде иллюстраций к тем литературным направлениям, особенно яркими представителями которых они являются. Интересует меня исключительно социальное значение литературы, какие идеалы она навязывает или отражает, какое воспитательное влияние она может оказывать.

Детская и народная литература

Детская и дозволенная цензурой народная литература – два единственных отдела светской литературы, сохраняющих приличие и некоторую стыдливость. Детям находят полезным говорить иногда о Боге и добродетели; народу находят необходимым говорить понятным ему языком, не игнорируя преднамеренно христианство; и тем, и другим говорят тем сдержанным и притворно серьезным тоном, с которым вообще большие, снисходя до уровня ребенка, говорят ему нравоучения, сознавая свои слова комично наивными по форме и содержанию. Это общий колорит. Читая книги этих двух отделов и сравнивая их тон и содержание с циничной распущенностью мысли, чувства и языка прочих отделов светской литературы, невозможно не вспомнить всем знакомую сцену взрослого шалопая, читающего ребенку уморительно серьезным тоном нравоучения, с трудом выдерживая совсем не подходящую для него роль и не умея обмануть этой комедией даже самого наивного ребенка.

Конечно, попадаются и отрадные исключения; есть книги, написанные искренно и горячо.

Во всяком случае, книги этих двух отделов можно читать, не забывая, что мы освящены христианами, живем в государстве, официально именующим себя христианским, и имеем право не разделять взгляды и способ мышления материалистов.

В детской литературе эта снисходительность распространяется, впрочем, только на книги для чтения. Когда пишут учебники, от забавы переходят к делу, считают необходимым говорить с детьми на языке взрослых, христианская личина сброшена и дети осчастливлены перлами хаоса мысли научного материализма. Таким образом, с малых лет приучают представителей нарастающих поколений смотреть на религию и христианскую нравственность, как на прекрасную иллюзию, нечто вроде условного приличия, которого, однако, выполнять невозможно, когда дело идет о суровой действительности, нечто вроде белых перчаток, употребляемых по большим праздникам, но совершенно непригодных ни при действительно полезной работе, ни в повседневной обстановке будничной жизни. He удивительно, что и результаты получаются аналогичные в форме фарисеев, саддукеев и политиков православия; не удивительно и то, что рядом с теми, кто, взирая на религию, как на белые перчатки, выполняет приличие, надевая их по торжественным случаям, все чаще и чаще попадаются люди, которые не только перчаток никогда не носят, но и рук никогда не моют из боязни, чтобы белизна рук не напоминала белые перчатки.

В народной литературе, перенятое от народа движение и желание попасть в тон толпе породили очень отрадное явление: бесконечное число мелких рассказов очень симпатичного содержания, авторами которых являются искренние и притворные искатели Христа. И те, и другие дают народу умственную пищу несравненно более полезную, чем пошлые, безвкусные и бессодержательные плоды книгопродавческой спекуляции вроде «Английского Милорда».

Нельзя не пожалеть о том, что лица, прикосновенные к изданию «Посредник», очевидно, не сознают громадного, жизненного значения Православной Церкви в России. Если бы они поняли, какое неизмеримое добро могло бы произойти для народа от правильного понимания значения Церкви и духовенства и разумного отношения к ним, они не только упорно не замалчивали бы Церковь, как они теперь это делают, не только не протестовали бы молчаливо против нее, но, напротив, стали бы ее деятельными слугами и соработниками. Объясняя народу внутреннее значение таинств и обрядов, среди которых протекает народная жизнь, они сделали бы эту жизнь осмысленною, вложили бы душу в форму, которая, увы, слишком часто остается для народа гробом разукрашенным. Объясняя народу высокое значение духовного пастыря, они внушили бы народу чувства, при которых самому недостойному священнику оставалось бы на выбор: покаяться или удалиться от паствы, ставшей для него живым укором. Растолковать народу громадное значение для негo доброго пастыря, объяснить ему, что это не чиновник финансового ведомства или статистического бюро, не нотариус и не знахарь-чародей, а духовный посредник между Богом и им, духовный руководитель, который обязан научить его вере и жизни по вере, значило бы пробудить народ от спячки, заставить его понять весь ужас своего сиротства, когда место доброго пастыря занято волком в овечьей шкуре; заставить его перестать мириться с позорным явлением грубо-враждебного и презрительного отношения к попу, что теперь кажется ему нормальным явлением; заставит тех, от которых это зависит, более тщательно подготовлять официальных представителей церкви и более осмотрительно выбирать тех, кому вручается судьба сотен душ живых. Это было бы неприятно и невыгодно только для тех позорных себялюбцев, которые сами желали бы ограничиться ролью фискальных чиновников и чародеев, жаждущих перехода с «бедных приходишек» на «богатые приходы» как повышения в чине; постановлениями вселенских соборов они преданы анафеме, и их выгоды не совпадают с выгодами Церкви. Напротив, для народа и Церкви Христовой, интересы которых вполне солидарны, это было бы великим благом.

Возбудить в народе стремление искать руководства Церкви в деле веры и жизни по вере– светлая задача, достойная истинных друзей человечества. Церковь Православная не откажет и не может отказать в этом руководстве; она его не навязывала, скажем со скорбью, недостаточно настойчиво предлагала, но отказать в нем она не может, когда за этим руководством к ней добровольно обращаются и, несомненно, пожертвует теми недостойными пастырями, которые, при новых обстоятельствах, станут очевидно неспособными отправлять свои духовные обязанности. Результаты были бы неисчислимы и польза для Церкви и народа неизмерима; надо только отрешиться, с одной стороны, от наивного смешения понятия благо Церкви и личных выгод отдельных представителей духовенства, с другой – от недоверия и нерасположения к Церкви, что, конечно, нелегко, когда одни забывают, что духовенство существует для народа, а не народ для духовенства, а другие Христа ищут вне Церкви Его – и не находят.

Нельзя не пожалеть и о другом грустном явлении – множестве бездарных и нелепых книжонках, претендующих на православный образ мыслей, но разносящих, в действительности, самые пошлые суеверия и способные водворить в умах простонародия настоящий хаос на место строгой простоты вечной истины. Вместо жизнеописания святых, они рассказывают о каких-то увеселительных турнирах с чертями; из Пресвятой Богородицы делают какое-то самостоятельное всемогущее божество, а из ее икон – разнохарактерные кумиры, из которых каждый имеет свои причуды и свою специальность. В этом отношении доходят до такого нахальства, что можно подумать – дело идет о кумирах каких-нибудь папуасов. Мне случилось прочесть в одной брошюре, написанной вполне грамотно лицом, посетившим Козельщанскую икону Божией Матери, следующее невероятное и богохульное примечание: «Опытом дознано, что молитвы перед этой иконой особенно действительны, когда их сопровождают легким трением ризы ватою». Кажется от христианства в материализм самого низшего разбора идти некуда!

Журналы и газеты

На журналах и газетах мы останавливаться не будем, хотя они и представляют, по содержанию, высокопоучительное зрелище. Журналы – это вся современная литература; газеты – это вся современная жизнь. Нельзя не отметить знаменательный факт: среди самых разнообразных направлений мысли и политических партий одно христианство не имеет своим органом ни одного распространенного журнала, ни одной популярной газеты. Все наиболее читаемые журналы и газеты говорят, думают и чувствуют не по-христиански, а так, как христианин ни говорить, ни думать, ни чувствовать не может. Редкие исключения и тут вызваны искателями Христа, статьи и фельетоны которых имеют, впрочем, более характер сатиры на современный антихристианский строй жизни, чем искреннего исповедания Бога и Христа Его.

Духовная литература

Перейдем к духовной литературе. Это несомненно наименее популярный отдел. Все признают, что слова «душеполезное чтение» звучат неприятно для современного иителлигента и никогда не произносятся им без обязательного, в этом случае, оттенка легкой иронии.

Когда вера в вечную душу считается мистическими бреднями; когда настроение духа, даже в учебниках, издаваемых для христианских детей, приравнивается состоянию клеток головного мозга; когда психическая жизнь человека считается то проявлением свойств, присущих живой материи клеток мозга, постоянно возобновляющейся из мертвой материи варенной и жаренной пищи, то проявлением сказочной живой суммы клеточных душ, то непроизвольным проявлением машинообразной психической деятельности общественного организма – в такое время самые выражения «духовная литература» и «душеполезное чтение» теряют всякий разумный смысл. Что люди, которые не шутя считают себя за бродячие фикции, за машонообразньые автоматы, ошибочно сознающие свою индивидуальность, что такие люди не могут без смеха говорить о литературе полезно для души – нисколько не удивительно; не удивительно и то, что духовная литература заброшена, не имеет на общество того влияния, которое она должна была бы на него оказывать, как по жизненному интересу для человечества содержания сочинений, так и по выдающимся достоинствам многих авторов. Все это я говорю не о священном писании и не о специальных трудах пo Богословию, а о популярных сочинениях, издающихся для массы читающей публики.

Кроме этой главной причины нельзя не признать существования и других, хотя и второстепенных, но, тем не менее, действующих в том же направлении причин. Одна из них та, что рядом с редкими произведениями, полными светлой мысли и святого огня христианского вдохновения, издается масса бездарных компиляций, низводящих самую жизненную истину до уровня бессодержательной риторической фигуры; компиляций, способных охладить самое горячее чувство деревянною сухостью схоластических элукубраций. При этом, большое значение имеет и то, что общество, благодаря принципиальному равнодушию критики к духовной литературе, остается без руководства при выборе сочинений и легко может, бродя впотьмах, потерять охоту к чтению духовных книг, после нескольких разочарований при выборе книг по заманчивости названий.

Нельзя не пожалеть еще о двух очень прискорбных явлениях в духовной литературе. Одно из них происходит от излишнего преклонения перед авторитетом обоготворенной науки, другое – от преступной симпатии к современному антихристианскому строю жизни; в обоих случаях авторы изменяют Богу в угоду миру и становятся соблазном для читателя.

Одни, не имея живой веры, принимают за веру свои схоластические познания по теологии; сочинения их похожи на раскладывание теологического пасьянса и невольно наводят читателя на мысль, что вся теология – одни слова без всякого внутреннего содержания; занимаясь теологией как наукою, они рядом с нею придают совершенно равное значение всякой другой науке и воображают, что служат религии, делая невообразимые натяжки для примирения Божественного Откровения с последней научной сказочкой. Это заискивание перед наукой человеческою унизительно для религии и способно особенно вредно действовать на читателя, когда излагается языком, носящим возмутительную в произведении духовного писателя печать материалистического склада ума, что в настоящее время встречается довольно часто.

Другие, не вдумываясь в общее библейское мировоззрение, не поняв внутреннего смысла вечной истины правды Божией, вечные истины Божественного Откровения превращают во временные меры относительного достоинства, вызванные обстоятельствами места и времени. Они все опошляют и способны низвести до уровня никому не нужной исторической справки то, что на самом деле имеет вечное, непреходящее значение. Они будут подробно толковать о том, какие обстоятельства вызвали то или другое вдохновенное слово пророка и навяжут читателю убеждение, что слова эти имели значение только для евреев, при данных обстоятельствах, а до нас совсем не касаются, тогда как слова пророка, кроме временного значения для тех, кто их выслушивал, всегда имеют и вечное значение, усиливающееся для нас всею силою ответственности христианина, получившего печать дара Духа Святого.

Лишая слова Божественного Откровения присущего им вечного, мирового значения, они, тем самым, молчаливо выгораживают преступный для христиан современный строй жизни и дают возможность фарисеям наших дней самодовольно оставаться гробами разукрашенными и благодарить Бога за то, что они не таковы, как эти мытари-евреи времен пророков.

Особенно обидно отношение многих духовных писателей к жизнеописаниям святых. Каждая черта духовной жизни святого имеет для нас громадное воспитательное значение; ведь это – люди, которые по высоте христианского настроения духа, по живой вере и честной жизни по вере, настолько превышали средний уровень греховного человечества, что Церковь удостаивает их чести признать сынами Святого Отца Небесного по преимуществу. Между тем, в жизнеописаниях святых часто нет ничего, кроме непрерывной серии чудес. Пора нам понять, что святой не потому свят, что творил чудеса, а потому мог творить чудеса, что по святости удостоился быть орудием особой благодати Божией. Главный жизненный интерес в жизни святого представляют для человечества его мысли, чувства, человеческая сторона его жизни по вере, то, что может служить примером, образцом для искренневерующих христиан, имеющих добрую волю творить волю Отца Небесного, а не чудеса, которые – суть Божий дар и никакого подражания вызвать не могут.

В последнее время движение мысли, которое я назвал исканием Христа, начинает пробуждать интерес к духовной литературе; то же движение вызвало и новую струю в произведениях духовных писателей, которые, слава Богу, от мертвящей буквы обряда и текста все чаще и чаще обращаются к животворящему духу вечной истины правды Божией. Начинают читать творения Святых Отцов. Начинают переводить наиболее замечательные произведения иностранной духовной литературы. Очень жаль, что до сих пор мы не имеем полного перевода всех проповедей самого замечательного из всех проповедников современного западно-христианского мира Евгения Берсье и что наши соотечественники до сих пор мало пользовались этим богатейшим источником христианской мысли и святого огня истинно христианского вдохновения и любви; его проповеди особенно полезны для современной интеллигенции, касаясь всех сторон жизни современного цивилизованного общества и, оценивая их с неподражаемым ухом и неизменной верностью истинно христианскому взгляду на вещи. Гениальность мысли, величавая простота формы и особенно та пламенная любовь к Богу и ближнему, которая живительным ключом бьет из каждого слова этого «пастыря доброго», сообщают его проповедям такую духовную силу, что делает их незаменимыми для пробуждения духа, борьбы с сомнениями и утешения скорбящих.

Научная литература

Все, что было сказано в главах: «Ответ школы» – «Имеет ли ответ наука» и «Наука» о направлении и главных недостатках, вносимых в науку ее представителями, вносится ими же и в научную литературу. Возвращаться к изображению хаоса мысли, порождаемого фантастическими научными сказочками, которыми неверующее человечество старается заменить игнорируемое ими Божественное Откровение, я считаю излишним.

Действительно полезны только те научные статьи, которые, оставаясь на истинно-научной почве, обогащать познания читателя, не навязывая ему с наглым видом всезнайки-шарлатана, совершенно ненаучных ответов на мировые вопросы. Таких безукоризненно честных в научном отношении сочинений, за исключением специальных научных трудов, не обработанных для понимания массы читающей публики, пишется очень мало. Большая часть популяризаций, как в отдельных изданиях, так и в журналах, носит характер чуждого серьезной науки самозванства, силясь давать ответы на мировые вопросы.

Я не хочу сказать, что они прямо задаются целями разрешать эти вопросы, хотя и то случается, но они постоянно, основываясь на какой-нибудь научной сказочке, подразумевают, что эти вопросы окончательно разрешены наукою прямо противоположно тому, что мы знаем из Откровения, во что мы не можем не верить, оставаясь христианами. Вот эти популярные научные статьи, написанные простым, для всех доступным языком, пересыпая научные исследования убежденными ссылками на лживые научные сказочки, и вливают в умы зловредный яд неверия, приучая их к материалистическому складу ума, приучая их считать за азбучные научные истины то, что, не имея ровно никакого научного основания, нахально отрицает самые основы истинной сути бытия, поведанной нам Божественным Откровением. Под предлогом тесной рамки научной статьи они скажут вам, что «всем известно» – «общепризнанно» – «наука знает» и при этом сошлются на какую-нибудь материалистическую нелепость, упраздняющую Бога, индивидуальность человеческого духа, свободу воли, нравственную ответственность – все, без чего невозможны ни вера, ни добрая воля жить по вере, без чего логично вытекает для человека одно безответственное животное прозябание по роковым законам машинообразного чудища мировой материи.

Читая ежедневно статьи и книги такого направления, человек незаметно приобретает привычку так думать. Разрушительное дело сделано; заблудшая овца попадает в сети антихриста и остается в них, потому что мало делателей на ниве Господней и никто не идет за нею на поиски. Зловредность этих статей можно сравнить только с зловредностью заразительного примера современных псевдо-христиан – этих ханжей, обращающих христианство в бессмысленный фетишизм, этих христиан-политиков, низводящих религию до уровня полицейской меры. Одни клевещут на науку, другие клевещут на Христа; они могут подать друг другу руки, работая на одно дело противодействия созиданию Царства Божия.

Сравнительно менее вредны статьи с характером «дремучей учености». Их мало кто поймет, а тот, кто задаст себе нелегкий труд разобраться в непроходимых дебрях научных терминов, скрывающих под пышною формою иногда комично мизерную мысль или комично нелепую научную сказочку, тот, конечно, будет в состоянии по достоинству и оценить внутреннее содержаниe. Опасность и тут существует, но только для тех, кто способен играть трескучими фразами, не отдавая себе отчета в смысле тех слов, которые он потом, как ученый попугай, самодовольно повторяет; такие люди и без этих статей обречены всю жизнь и говорить и делать одни глупости.

Беллетристика

Самый распространенный и вместе общедоступный отдел литературы составляют бесспорно романы, повести и рассказы – эти, по меткому выражению графа Толстого, заманчивые зеркальца жизни. Как зеркальца они должны были бы отражать жизнь такою, какая она есть; но зеркальцами их можно назвать только с прилагательным «заманчивые», еще вернее сказать «обманчивые».

Жизнь до того сложна, что отразить ее всю, во всей ее целостности, не по силам никакому зеркалу, не по силам и никакому таланту, хотя бы то был даже и общепризнанный гений. Как непосильно человеку передать словами все неуловимо тонкие оттенки мысли и чувства духа живого, так непосильно и писателю не только изложить в словах, но даже мыслью обнять всю совокупность жизненных явлений, эту сумму бесконечно разнообразных проявлений мысли и чувства миллионов душ живых.

Слово только условный знак, который пробуждает в нас не то представление, какое вкладывает в него говорящий, a το, какое соответствует нашему пониманию его. Воплощенный дух замкнут в тесную темницу, представляет из себя обособленный мир, мало доступный, а потому и мало понятный для окружающих. Κто не испытал адской муки несправедливой оценки, превратного толкования тех звуков разума и воли, которых дух, казалось, воплотил в столь ясные и образные формы. На самом деле и слово каждое, и сочетание всех слов разумной речи лишь слабые тени неизъяснимой жизни духа, ничтожные намеки, при которых наш дух по памяти переживает прожитое. Для другого все то, что мы условно вкладываем в слово, что при знакомом звуке, как мир волшебный восстает у нас в душе, не существует вовсе; если этот другой соединяет с тем же словом иное условное значение, иную память о пережитом, наши слова, делаясь достоянием обособленного мира его души, совершенно им перерабатываются по своему, не вызывая в нем ту самую гармонию звуков души, которая эти слова породила. Эта дисгармония доходит до крайних пределов, когда мы имеем дело с чужой по противоположности настроения, не родственной нам душою. Вот почему так тяжело постоянное общение с людьми противоположного нам настроения; не только в их душе звучат другие звуки, но каждую минуту они подвергают нас ужасной пытке бессознательного искажения до неузнаваемости того, что для нас звучит так стройно в таинственном святилище нашего духа. Самая высокая мысль, самое святое чувство, облеченные притом в самую изящную форму, могут претворится в нелепость, пошлость и карикатуру сообразно индивидуальным способностям того духа, который их воспринимает.

Вот как безгранична свобода воли духа! Вот как далеко реальному человеку до той нелепой бродячей фикции человека-автомата, который, по учению материалистов, должен быть таким однообразным агломератом однообразных атомов. Вот до чего невозможно фотографирование жизни, которым так наивно гордятся представители натурализма, пытающиеся приспособить роман к своим материалистическим воззрениям. Они считают весь мир за машинообразный механизм; считают человека за бродячего автомата, ошибочно сознающего свою индивидуальность и свободу воли, рефлекторно двигаясь по роковым законам мирового механизма; мозг человека они считают складом фотографических оттисков с натуры и воображают, что что-то поняли, приписывая клеткам мозга самосознание, способность сравнивать друг друга и даже создавать какие-то, уже совсем бессмысленные, с точки зрения материализма, отвлеченные понятия. И вот, отражение жизни в романе современные материалисты понимают, как точный протокол, механически записываемый автоматом-писателем под влиянием рефлекса фотографий, имеющихся в камер-обскуре его мозга. Они воображают, что эти протоколы имеют важное значение для человечества, облегчая ему понимание механизма машинообразной психической жизни общественного организма; человек, видите ли, этот безответственный автомат, по их собственному определению, может, чудо из чудес, сознавая законы управляющего им механизма, более разумно отправлять свои неизбежные жизненные функции, чем в том случае, когда он выполняет бессознательно. На самом деле, все их протоколы могут только служить очень интересными документами произвольного окрашивания жизни модной краской.

Человек не автомат и мозг человека, если и можно назвать его складом фотографических оттисков с натуры, находится в полном распоряжении духа, который произвольно сосредотачивает внимание на том или другом разряде фотографических оттисков, имеющихся в клетках мозга. Два человека разного настроения духа, живя вместе, при той же обстановке, могут иметь совершенно разный взгляд на вещи, давать природе, жизни и людям совершенно разную оценку, сообразно тому, на какой разряд явлений свободная воля духа всего чаще направляла фокус фотографического аппарата мозга.

Зная все это, я могу разделять писателей и оценивать их только сообразно их духовному настроению, сообразно с тем, что привлекает их, что в жизни они любят, что силятся читателя заставить полюбить, не обращая никакого внимания на то, задаются ли они целью проводить излюбленные идеи и симпатии сознательно или делают это бессознательно, воображая, что пишут бесстрастные протоколы.

Признавая Божественное Откровение абсолютной истиной правды Божией и учение Христа Спасителя за полноту проявления этой правды на земле, мы обязаны помнить, что люди свободны быть сынами Божиими или сынами дьявола, творить волю Бога или похоти «отца лжи», обязаны помнить, что и писатели не составляют исключения, что и для них неизбежен роковой выбор между жизнью и смертью, добром и злом, правдой Божией и ложью дьявола, между служением вечному благу созидания Царства Божия и враждою к Богу из дружбы к греховному миру; коротко, предстоит неизбежный выбор стать христианином или антихристом.

Конечно, людей абсолютно добрых и абсолютно злых нет на земле. Нет абсолютных христиан и абсолютных антихристов. С доброй волей не придираться к словам, всякий поймет, что абсолютен лишь Бог и правда Его. Если можно назвать христианином грешного человека, имеющего веру во Христа и добрую волю жить по вере, я считаю себя вправе, по примеру Апостола Ионна Богослова (Тим.4:3), назвать антихристами всех тех, которые, веруя в силу и вечное царство зла, живут по вере своей, хотя бы по дряблости характера они и не проводили злые начала в жизнь с неуклонной последовательностью.

В наш век материализма и гордости ума, писателей-антихристов много больше, чем писателей-христиан.

Когда они пишут протоколы того, что наиболее привлекает их внимание в жизни, эти изумительно односторонние протоколы, которые oни с наивной гордостью называют беспристрастными, высоко ценными человеческими документами, их писания представляют особенно поучительное зрелище.

Очень интересный в этом отношении тип представляют собой французские натуралисты-протоколисты. Нигде половая психопатия не достигла такого резкого характера повальной эпидемии, такого наглого торжества признания за нею прав гражданства, как во Франции; и вот, писатели-психопаты, по самому характеру своей мании не способные думать о чем-либо другом, желать что-либо другое, кроме чувственных наслаждений, из всей окружающей жизни сосредотачивают свое внимание исключительно на том, что соответствует грубым вожделениям их похотливого духа и пишут протоколы, производящие замечательно цельное впечатление по строгой выдержанности порнографического тона.

Для человека, не одержимого их манией, они представляют жалкое зрелище маньяка, глубоко убежденного в том, что делает весьма разумное и важное дело. Они не теряют ни минуты и с первых же слов приступают к изложению своих порнографических документов. Таких отважных писателей, вполне свободных от «предрассудка стыдливости» и глубоко убежденных, что совершают великий и полезный гражданский подвиг, записывая в протоколы разнообразные проявления половой психопатии современного общества, становится и у нас все больше и больше.

Все они – материалисты, но далеко не все материалисты сознательные. Сознательные материалисты-порнографы пишут сосредоточенно, просто, грубо, научно-деловито, маниакально-цинично, как и следует истому двуногому животному, сознающему себя живой суммой материальных атомов, автоматом, изучающим роковые законы своего механизма. Писания их, действительно, документальны и высоко поучительны, но только совсем не в том смысле, как они о себе думают. Они навсегда останутся поучительным памятником того, до какой пошлости, до какого позорного унижения и холодного, грубого разврата может пасть человек, отрицающий существование духа, чтобы иметь право вести скотоподобную жизнь, и Бога, чтобы не творить волю Его.

Писания их неизмеримо вредны, разжигая грубые страсти, поддерживая болезненную чувственность в тех, кто ею одержим, наполняя воображение читателя соблазнительными о́бразами, заставляя его мысленно переживать такие нравственные падения, до которых, может быть, ни жизнь, ни собственное воображение никогда бы его не довели. Заключая в себе такое злокачественное содержание, писания сознательных материалистов-порнографов замечательно приспособлены к тому, чтобы сделать наибольшее зло наивернейшим способом. Все свои описания скотоподобных проявлений жизни скотоподобного человека они излагают убежденным тоном, напоминающим безмятежное благодушие свиньи, лежащей по уши в грязи, мирно похрюкивая. Такое убежденное, непоколебимое бесстыдство способно смутить даже человека, на опыте познавшего свободу воли и мощь властного духа; а бедный юноша, которому ни семья, ни школа не дали никаких нравственных, устоев, которого окружающая жизнь упорно соблазняет самыми разнообразными искушениями, который на пороге жизни читает эти позорные «человеческие документы», как ему не видеть в них блестящее неопровержимое доказательство скотоподобия человека и не отдаться влечению своих греховных наклонностей?! Эти же писания услужливо предложат ему на выбор и целую серию разнообразных способов унижения духа, описывая ему с научной точностью весь процесс изумительных нравственных падений пьяных жизнью людей.

Второй разряд порнографов – это бессознательные материалисты с чисто материалистическим складом ума и взглядом на жизнь, все сводящие на грубую чувственность, воображая себя верующими, потому что никогда не задумывались над своим неверием и очень довольны условной ложью современного псевдохристианского человечества. Они менее циничны на словах, чем их родные братья по порнографии, зато более разукрашивают порок, делают его более заманчивым. Лучше в них то, что они все же менее бесстыдны, не так заразительно скотоподобны. Это, впрочем, только менее энергичные реактивы, но по стремлению отвлечь читателя от истинного пути и заманить его к жизни «по обычаю мира сего», они не менее первых заслуживают титула антихристов.

Я не мог не остановиться на этом выдающемся явлении современной литературы: этим направлением пропитано громадное большинство всех современных романов, повестей и мелких рассказов, так что для человека, не желающего обречь своего сына в жертву половой психопатии, становится страшно видеть в его руках наиболее популярные и даже серьезные журналы.

Все это неизбежные плоды материализма, при котором материя все поглощает, над всем господствует; не удивительно, что тело и является победоносным триумфатором, а потребности тела – единственными потребностями, совершенно заслоняющими собой потерявшие всякий разумный смысл нравственные потребности упраздненного духа. При таких обстоятельствах роман не мог не превратиться в учебник по порнографии, что мы и видим в настоящее время.

Заманиванием на чувственность далеко не ограничивается вредное влияние на общество писателей-антихристов. Нет того проявления неверия и порочности, которое под видом завлекательного изображения жизни не разносило бы свойственную ему, специфическую заразу в умы, сердца и жизнь.

Писатель, неверующий или грубо невежественный в деле веры непременно вреден, бессознательно окрашивая жизнь ложной краской своего заблуждения, незаметно вливая в ум читателя отраву привычки думать не по-христиански, навязывая ему свой ложный склад ума; притом более вреден, чем более талантлив, чем более способен ослепить ум читателя, очаровать его воображение, искусно заслонить от него правду, внушая веру и любовь к тому что – ложь.

Увы! Как много литературных кумиров должно быть отнесено к разряду этих врагов Бога и Христа Его, противодействующих – один сознательно, другие бессознательно – делу созидания Царства Божия! Как много пышных памятников, воздвигнутых этим верным слугам антихриста, останутся памятниками узкой национальной гордости и равнодушного неверия в Бога и Христа Его!

Конечно, вредны эти писатели не для всех и не в одинаковой мере, но это уже не их вина; со своей стороны они сделали все, чтобы принести посильный вред человечеству.

Если бы человек был безответственным автоматом, фатально подчиняющимся окружающим eгo обстоятельствам, вред от этих сочинений был бы для всех приблизительно одинаков. Нa деле, все зависит от настроения духа; зависит от того же и отношение читателя к книге, большая или меньшая способность его подчиняться вредному влиянию автора. Наше отношение к этим литературным слугам антихриста и их произведениям представляет высокий интерес и может служить для нас точным указателем нашего собственного настроения. Главная причина популярности, широкой распространенности и действительной зловредности этих произведений заключается в том, что они находят громадное число сочувствующих им, родственных им по настроению читателей, попадает в тон толпе, составляющей большинство самодовольно-греховного человечества.

Грешный враг Бога и Христа Его будет, читая их, чувствовать полное удовлетворение, купаясь как рыба в воде в родственной ему умственной и нравственной атмосфере, наслаждаясь упоением полного единомыслия и единодушия в обществе писателя, который его же бессвязные, неоформленные мысли и чувства талантливо формулирует и приводит в систему; читает он и предвкушает бестрепетное нахальное проявление того зла, которого он прежде стыдился или не смел проявлять, а теперь считает своим естественным нравом, видя, что его излюбленный литературный кумир возводит это зло на степень естественного, нормального явлении жизни. Для таких людей, а их, увы, так много в этой долине плача и печали, эти произведения являются настоящими, высоко зловредными школами неверия и безнравственности, поддерживая в них зло, укрепляя и развивая его, усыпляя в них и без того дремавшую совесть, талантливо заглушая в них последние проблески добра, нарушавшие собою безмятежность гордого самодовольства закоренелого неверия.

Человек с двоящимися мыслями и чувствами, не чуждый добра, но и не имеющий святого отвращения ко злу, может читать их с любопытством, легко переходящим в увлечение, воображая, что находит в них разрешение многих волновавших его вопросов. Они незаметно приведут его к убеждению, что добро в нем – неразумный, устарелый предрассудок, что зло, напротив, естественная, нормальная потребность его организма. Уничтожив в нем веру в разумность добра, они заставят его тяготиться им, тщательно скрывать, заглушать его в себе и, наконец, окончательно подавить даже и память о нем. Разрушительное дело дьявола сделано, одним членом Царствия Божия стало меньше, одним антихристом больше. Князь мира сего торжествует.

Люди верующие, с высоким христианским настроением духа, не могут читать эти произведения, не вынося тяжелого, скорбного впечатления; для них подобное чтение будет также невыносимо тяжело, как невыносимо мучительно продолжительное пребывание в обществе людей с враждебным, антипатичным для нас складом ума и чувств. Если верующий человек перестает возмущаться духом, если он с холодным равнодушием будет читать позорные страницы – пусть он не обманывает себя, называя спокойной наблюдательностью холодное, дряблое безразличие, которое очень быстро приведет его к примирению со злом, к той дружбе с греховным миром, которая и есть измена Богу и неизбежно приводит к вражде против Него.

Кто не забывает, что христианство есть единая абсолютная истина и то, что Христос признал за добро – единое абсолютное добро для всего человечества и для всех времен, тот не может сомневаться, что истинно полезными для общества могут быть только произведения писателей, проникнутых истинно христианским настроением духа. Все остальные, не исключая самых строгих ревнителей религиозных форм, не умеющих ни думать, ни чувствовать по христиански, сделав себе кумира из мертвящей буквы обряда и текста, чем более талантливы, тем более вредны.

Надо отказаться от исповедания Христа и обоготворить талант или искусство, чтобы восторгаться произведением, считая его изящную форму за нечто самодовлеющее, не только искупающее антихристианское содержание, но даже претворяющее в добро очевидное зло.

Христианин-писатель не обязан рисовать жизнь такой, какой она должна быть сообразно христианскому идеалу, хотя талантливые идеализации такого рода были бы несомненно высоко полезны и увлекательны. Христианин-писатель может рисовать жизнь такой, какой она ему представляется со всем беспристрастием, возможным для живого человеческого существа; он не может заставить себя равнодушно относиться ко злу, как писатели-антихристы, воображая себя автоматами-фотографами, не могут отрешиться от явного сочувствия к тому злу, которое они с такой настойчивостью и любовной точностью разрисовывают; он не может наложить на все свое произведение тот сплошной антихристианский колорит, который так успешно отучает нас думать и чувствовать по-христиански. Он не может проглядеть в окружающей жизни, упорно отворачиваясь от них, все те отрадные для христианина явления, которые, хотя и не столь многочисленны, как то было бы желательно, однако несомненно существуют; явления, на которых может отдохнуть усталый дух, как отдыхает путник утомленный, добравшись до тенистого оазиса после долгого пути по сухим пескам знойной пустыни.

Он не может, этот христианин-писатель, относиться к добру с принципиальным недоверием обеляющего себя подлеца, который под предлогом строго-беспристрастного психологического анализа превращает белое в черное, что так приятно ласкает самолюбие завистливого гордого грешника, давая ему право относиться с презрительным недоверием ко всему, что заслуживает уважения и легкой иронией ко всему, что заслуживает любви; другими словами: оставаться неизменно дурным при всех обстоятельствах, когда представлялась возможность воспрянуть духом, полюбив добро.

Что христиан-писателей мало, в том не трудно убедиться, припомнив содержание и способ изложения подавляющего большинства тех романов, повестей и рассказов, которых теперь выходит так много. По внутреннему содержанию своему, большинство из них изумительно однообразны; это настоящие литературные пасьянсы с бесцельной перестановкой разнообразных сочетаний неинтересных фактов и страстишек в жизни ничтожных, пошлых «игрушечного дела людишек»; это какая-то адская фантасмагория, в которой развязные бесы с визгом и отвратительными ужимками исполняют гнусную адскую пляску среди бесплодной пустыни, где вы изнемогаете от жажды и сухого зноя.

Упорно желая убедить и себя и других, что человек – безответственная игрушка судьбы (неизменных законов машиннообразного общественного организма) и обстоятельств, современные писатели, воображая, что описывают жизнь реально, доводят свою тенденциозность до полного нивелирования всего человечества. Всякую сильную, выдающуюся индивидуальность они упорно принижают до общего уровня, навязывая читателю убеждение, что таких живых самостоятельных душ совсем нет, а если и есть, то не заслуживают ни любви, ни уважения, ни подражания, а заслуживают одно презрительное сожаление, как смехотворные дон-Кихоты или бесноватые матоиды; самые низкие порочные существа они, напротив, упорно обеляют, иногда даже возводят на пьедестал, освещают ложным светом поэтичности, и все это для того, чтобы, спрессовав человечество в одну компактную массу совершенно однородных, низменных, пошлых, безличных, безответственных скотоподобных существ, доказать этому позорному человечеству, что оно имеет разумное основание не тревожиться, благодушно сознавать естественную нормальность своего научно доказанного скотоподобия и глумиться над теми, кто в свое скотоподобие не верит и вести скотоподобную жизнь не желает.

Для того, чтобы поверить им, необходимо самому быть совершенно пошлым ничтожеством и на всех окружающих смотреть чрез призму собственного настроения. Для того, чтобы злорадно сочувствовать им, необходимо иметь истинно сатанинскую гордость, считая себя вправе издеваться над презираемым человечеством с какой-то мрачной высоты. И, однако, они находят читателей, которые им верят и сочувствуют; таких читателей много. Это грозный симптом, но больной редко сознает опасность своего положения; не сознает его и тяжко болящее человечество.

Посмотрите, как тщательно избегает большинство современных писателей описания того, что может порадовать христианина, на чем он мот бы душу отвести! Как редко изображаются тихие, честные радости. А ведь они еще не совсем исчезли с лица земли, жизнь человечества еще не вполне обратилась в сплошную адскую оргию; но честные радости скучны для тех, кто любит пряности разврата, как скучен семейный очаг для завсегдатая кабака, как скучно общество умных честных женщнн для того, кто привык к обществу глупых циничных развратниц, как скучны честные люди для мошенника, умные люди для дурака и Царство Божие для антихристов. Как редко изображаются герои, одушевленные христианскими добродетелями, а ведь они есть эти светлые герои веры, вдохновения и христианской любви, но их сознательно обходят, упорно замалчивают или гнусно уродуют те, кому неудобно, описывая их, продолжать нивелировку человечества до общего уровня безответственных скотоподобных существ.

Искание Христа вызвало отрадное явление и в беллетристике. Начннают чаще появляться повести и романы с сочувственным отношением к жизненным явлениям в людях, симпатичным для христианина. Так как Христа еще не нашли, а только ищут, то и попытки эти робки, выдают колебание мысли, еще не имеющей твердой опоры убеждения в том, что добро и зло понятия не относительные, а абсолютные, вытекая из абсолютной истины Божественного Откровения. Эти искатели Христа, часто очень симпатичные, с чутким сердцем, горячо сочувствующим добру, с душою, настроение которой довольно высоко, чтобы дозволить им с радостью «склонять свободное чело пред тем, что чисто и светло», не имея руководства живой веры во Христа, не редко вводят читателей в прискорбные недоразумения.

Более того, даже для такого верующего человека, каким был наш гениальный Достоевский, христианское мировоззрение и идеал были до того затемнены ложью жизни нашего псевдо-христианского мира, что он в своих излюбленных героях, каковы князь Мышкин и Алеша Карамазов, представляет нам лишь жалкие пародии на христиан. Единственный христианин у Достоевского – отрекшийся от мира старец Зосима невольно наводит на мысль, что по его понятиям христианство и аскетизм однозначащи, и что умные люди, как Зосима, непременно должны отречься от мира, а не преобразовывать мир, что оставаться в мире, исповедуя Христа, могут только такие добросердечные ничтожества как Мышкин и Алеша Карамазов, которые умеют только все переносить по-христиански, а когда коснется до активного отношения к жизни, не понижают даже и того, что делу Бога Разумного и служить необходимо разумно, что крест – безумие только для врагов Христа, а для его последователей необходимо так много разума для того, чтобы разумно принять на себя крест и разумно нести его в жизнь, сколько никогда не потребуется на всякое другое менее разумное дело.

Между тем, если народ может гордиться писателем, вышедшим из его среды, Россия может гордиться Достоевским, и будет глубоко несправедлива, если забудет поставить ему памятник. По необычайной силе ума и чуткости сердца, по изумительной глубине психологического анализа, его можно сравнить только с Соломоном и Макарием Великим. Есть страницы в его романах, которые представляют собою такое богатство мысли, что невольно приводят на память неисчерпаемые рудники мысли вдохновенных книг Царя Соломона. Мысли теснятся у него в таком изобилии, что на близорукого читателя производят впечатление бесформенной груды беспорядочно нагроможденных предложений, а, между тем, под этим кажущимся беспорядком скрывается гениальная стройность и каждая мысль так содержательна, что сама по себе могла бы служить темой для самостоятельного сочинения. Сила психологического анализа у него так велика, что ему удается, подобно Святому Макарию, совершенно отрешиться от путаницы тех внешних условных проявлений, которые сопутствуют психической жизни человека, не только ничего не объясняя, но, напротив, многое затемняя, затрудняя понимание самой сути жизни духа, которую Достоевский так победоносно выставляет на первый план.

И несмотря на все это, несмотря на то, что Достоевский был живая душа, любящая добро, тоскующая по Боге и верующая во Христа, его гениальные сочинения принесли, однако, долю вреда, вводя в заблуждение тех, кто принимает его героев за истинные воплощения христианского идеала и потому считает, что из христианства не вытекает другой, высший, более разумный идеал активного героя. Я не говорю, что Достоевский сам смотрел на дело так; во всяком случае, он высших типов не представил, и я не могу отрешиться от убеждения, что если он и сознавал возможность высшего христианского типа, изобразить его он не мог, не имея о нем вполне определенного представления.

Произошло это прискорбное явление от недостаточного знакомства даже такого верующего человека, каким был Достоевский, с Божественным Откровением во всей его стройной цельности. Ни семья, ни школа, ни жизнь не далн христианину Достоевскому в христианской России достаточно ясного понимания христианского мировоззрения, христианского идеала и христианской этики.

Достоевский верил в Бога и Христа Его, он горячо любил человечество и страстно жалел униженных и оскорбленных, даже и тех. кто сам был виновен в своих злоключениях, но он по-видимому, не понимал смысла второй заповеди о любви к ближнему в ее тесной зависимости от первой наибольшей заповеди о любви «всем помышлением» к Богу Разумному, Святому и Праведному, он не понимал и истинного смысла слова «ближний».

И вот, со слов Достоевского и графа Толстого, из которых первый, заблуждаясь, вводит в заблуждение, а второй искажает христианство, произвольно отвергая большую часть Библии, составилось и упорно распространяется совершенно ложное понятие о христианстве и идеале христианина. Оба они увлеклись отдельными наиболее симпатичными для них, деталями единого стройного здания и преувеличили эти детали до уродливых размеров, совершенно исказивших божественную красоту вечной истины правды Божией.

Что эти глубокие мыслители, эти светлые умы, одушевленные притом самым искренним желанием познать правду и добро, сами пришли и других привели к таким прискорбным заблуждениям, должно быть для нас новым высоко-поучительным доказательством того, до чего ум человека бессилен решать мировые вопросы самостоятельно, когда он не принимает ответы на них из Божественного Откровения, и как неизмеримо важно ясно noнимать во всей стройной цельности, заключенную в нем вечную истину правды Божией.

Именно по их вине понимание христианства для многих чрезвычайно затемнено; именно они превратили христианство в то неразумное, благодушное безразличие к добрым и злым, в то чудовищное побратайство с первым встречным на большой дороге, в то фиктивное братство разнохарактерного сброда на ярмарочной площади, в ту неразумную бессистемную благотворительность, которых невозможно не признать, несмотря на уважение к этим двум гениальным писателям, за жалкую карикатуру христианства. С таким пониманием христианства нельзя мириться не только с какою бы то ни было формой цивилизации и прогресса, но даже со всякой разумной деятельностью и всяким стройным порядком общежития. С таким пониманием христианства придется признать за зло не только Церковь и Государство, как то делает граф Толстой, но даже и семью, даже и личную независимость.

Приверженцы такого понимания христианства должны непременно обратиться, если они действительно хотят жить по вере, в благодушные игрушки окружающих людей и обстоятельств, с какой-то бессмысленной, инстинктивной добротою в сердце, совершенной неспособностью возмущаться даже самыми безобразными проявлениями зла, вечно неизменною улыбкою на губах и предвзятой мыслью считать зло за несчастье, злых за несчастных и благодушно уживаться, во чтобы то ни стало, со всякими людьми, при всяких обстоятельствах. Это настоящая проституция ума и сердца, при которой неизбежно сойти с ума от невыносимых нравственных страданий и жалости к тем, кто наименее ее заслуживает, как то и случилось, по признанию самого Достоевского, с князем Мышкиным.

Враги Бога и Христа Его широко эксплуатируют эти грустные заблуждения. Они громко заявляют, что христианство неразумно, что оно ничто иное, как благодушная глупость, при которой необходимо не только прощать личные обиды, но я уживаться со всяким злом; не только прощать кающегося грешника, но и не противиться злодеям нераскаянным, разметать все свое богатство материальное и духовное пред свиньями и умереть с голода, глупо улыбаясь в ответ на оскорбления врагов.

Вот результаты поголовного позорного невежества в вопросах веры и приложении ее в жизни псевдо-христиан конца XIX века no воплощении Света от Света Небесного.

Несмотря на свои заблуждения, эти писатели принесли громадную пользу своим современникам. Они поколебали наивное самообожание интеллигенции, поколебали наглую самоуверенность фанатиков неверия и фарисеев обрядности. Они дают хотя слабое понимание христианства людям, которые крещены, постятся, говеют, исповедаются, приобщаются, читают молитвы – и в то же время азбуки христианства не понимают; они возбуждают интерес к христианству в тех, кто относился к христианству с презрением, считая его сетью глупых предрассудков и пустых обрядов, годных только для запугивания слабых умов с политическими целями.

Вполне полезным писателем-христианином может быть только тот, кто усвоил себе понимание христианства во всей его стройной цельности, во всем блеске неземного величия разумной мысли Божией, поведанной нам Божественным Откровением и сохраненной Церковью в Святой Книге Жизни. Такой человек редко посвящает свою жизнь беллетристике. Понимая смысл жизни, имея перед собою совершенно определенные цели, он не найдет достаточно свободного времени для этого, когда окружающая жизнь так настойчиво требует упорядочения, представляет такое обширное поле деятельности для христианина, верующего живой верой.

Я далек от мысли принижать значение романа, этого самого популярного и всем доступного вида литературы, я только объясняю, почему рядом со зловредными произведениями порнографии, материализма, безыдейного либерализма и косного консерватизма, рядом с достойными уважения, даже и в роковых ошибках своих, честными произведениями современных искателей Христа, почему рядом с ними так мало произведений писателей, понимающих жизненное значение христианства во всей его разумной стройности.

Нельзя не пожалеть об этом. Их произведения способны были бы сделать столько же добра, сколько делают зла произведения писателей-антихристов. Верующий нашел бы в них здоровую пищу для ума, человек с двоящимися мыслями и чувствами – поддержку того, что в нем звучит как память неба, а неверующий, если бы прочитал их, может быть поколебался бы, смущенный слабым отзвуком того, что было некогда и дорого, и свято для него. Какую неизмеримую пользу мог бы принести человечеству гениальный писатель с таким настроением духа! Лучезарным светом своего могучего таланта он осветил бы все, что на земле и чисто, и светло, что может человек любить и уважать, на что разумно может положить энергию ума и силу духа. Я верю, он придет, христианин-писатель; он мыслью светлой рассеет мрак ума, как яркое солнце он в души изольет и радость светлую, и веру, и любовь!

* * *

Поэзия

To, что я говорил о романе, вполне приложимо и к поэзии; только тут приходится еще энергичнее протестовать против двух крепко укоренившихся предрассудков: мистического права искусства на безграничную свободу и искупительного значения художественной формы – предрассудков, весьма пагубных для человечества, а с христианской точки зрения и в высокой степени нелепых.

He цензурные стеснения могли бы помочь делу; самая строгая цензура преследует человеческие цели. Желательно, чтобы христианское общество относилось к поэзии сознательно и разумно, не играя мыслями и чувствами, как ребенок крепкой игрушкой.

Только для материалиста, беспомощно утопающего в хаосе материи, потеряв всякое представление о добре и зле, извинительно хвататься за всякие соломинки; только он может в погоне за кумирами на место упраздненного Разумного Бога возвести в кумиры на час и искусство, взирая на него, как на какое-то самодовлеющее божество, способное совершать чудеса, претворяя зло в добро одним своим прикосновением. Только с этой чисто языческой точки зрения можно сочувствовать безграничной свободе искусства, считая поэтов совершенно безответственными за характер их произведений.

Пора нам понять, что нельзя, не отрекаясь от веры во Христа, обоготворить искусство, отказываясь во имя его оценивать поэтов с христианской точки зрения за то, что они свободно выбирают темой для творчества, что их вдохновляет, какими мыслями и чувствами они заставляют жить читателя. Для христианина истина и добро не относительны. Веруя во Христа, нельзя не признавать ложью все то, что не согласно с вечной абсолютной истиной, поведанной нам Божественным Откровением, нельзя не признавать за зло все то, что несогласно с вечной абсолютной правдой Божией, нельзя мириться с ложью и злом, в какую бы заманчивую художественную форму они ни были облечены, нельзя сочувствовать поэту-антихристу со складом ума и симпатиями не христианскими, как бы талантлив, как бы гениален он ни был.

Дешево продает Христа тот, кто мирится с поэтами, способными вдохновляться тем, что христианин должен признавать ложью и злом, заставляющими читателя переживать мысли и чувства, переживать которые нельзя, оставаясь христианином – мирится под позорным для христианина предлогом невозможности стеснять полет гения «узкими рамками» христианского миросозерцания. Как часто приходится слышать подобные рассуждения и как много сказано в этих немногих словах. Тут и торжественное отречение от веры во Христа ради обоготворенного искусства и позорное признание права гражданства за безграничной свободой зла и злой воли, и грубое надругательство над Богом и Христом Его в форме признания правды Божией узкой рамкой, не достойной вместить широкий полет свободного гения. Христианин не должен забывать, что гений, для которого узки рамки рая светлого, есть злой гений, стремящийся во тьму внешнюю ада кромешного; он не смеет преклонить перед таким гением свое свободное чело, хотя бы этот гений был предметом национальной гордости и восторженного поклонения многих поколений, ослепленных блеском его таланта.

Понятия «великий талант» и «великий поэт» не однозначны. Можно обладать громадным поэтическим талантом и не создать ничего великого, если легкомысленное настроение духа или хаос мысли нe дозволяют избирать великих целей для творчества. Десятки томов, наполненных анакреонтическими стишками, безыдейными поэмами и бойкими шутками, несмотря на самую высокохудожественную форму, не дают разумного основания признать их автора за великого поэта. Можно скорбеть о том, что великий талант погиб, загубил себя, растрачен глупо, пошло, бесполезно, разменян на мелкую монету и зарыт злым рабом глубоко в грязь земную; можно скорбеть и ужасаться, что это позорное явление могло произойти в христианской стране, где путь великому таланту таким высоким, ярким светом озарен; нельзя этого преступного поэта считать достойным восторженного сочувствия, называть его «великим учителем», воспитывать на его произведениях подрастающие поколения и ставить ему памятники, продолжая наивно считать себя христианами.

Талант не заслуга – это дар Божий. Если поэт употребляет свой талант во зло или легкомысленно растрачивает его, несправедливо ставить памятник этому злому рабу, зарывшему талант в земную грязь, когда он мог излить так много благ, пробудить так много светлых сил, так увлекательно прославить имя Бога. За великие таланты справедливо только строить храмы Богу Подателю всех благ и молить в них о прощении грехов и прегрешений тех, кто эти таланты украл у человечества, не употребив их на духовное благо всех.

Какой народ не опозорил себя, воздвигая позорные памятники позорным расточителям Богом вверенных талантов! Привычка успокаиваться на мертвящей букве обряда и текста так крепко засела в умах грубых, бессознательных материалистов, называющих себя христианами, живя и думая, и чувствуя «по обычаю мира сего», что христианские народы серьезно гордятся своими национальными талантами, считая их чем-то вроде национальных произведений собственного изделия. Гордость в теории признают за зло; на практике национальную гордость считают за великую добродетель, не сознавая, что она столь же глупа и пагубна для целого народа, как и для отдельной личности. Считают делом патриотизма гордиться национальными поэтами и ради этого, даже люди, не желающие отречься от исповедания Христа, считают себя вправе совсем не обращать внимания на то, как и на что употребил свой даровой талант этот национальный кумир.

Очень интересны и назидательны и те оправдания, какие выставляются в защиту любимого кумира, когда находят нужным его защищать. To говорят, что такое-то стихотворение заимствовано из иностранного писателя или представляет изящный перевод, подразумевая, что с перелагателя или переводчика снимается тем всякая ответственность за содержание этого произведения; точно поэт не свободен выбирать для переводов то, что ему наиболее нравится по содержанию или совсем не переводить того автора, у которого ему ничего не нравится. To снимают всякую ответственность под тем изумительным предлогом, что художественное произведение строго выдержано в стиле такой-то эпохи или в характере такой-то национальности, точно существует какая-то мистическая обязанность увековечивать зло наряду с добром, точно жизнь человечества в своем прошлом, как и в настоящем, не представляет богатого выбора самых разнохарактерных явлений, из которых поэт по свободному изволению духа выбирает то, что способно его наиболее вдохновить. To ссылаются на беспристрастие художника, отражающего, как в зеркале, всю жизнь со всеми ее проявлениями; эта забавная сказочка о беспристрастном отношении к жизни с нелестным для поэта сравнением его головы с пустой камер-обскурой фотографического аппарата, особенно нелепа по отношению к поэзии. Мы видели, что, даже при более спокойном отношении, автор непременно бессознательно окрашивает жизнь сообразно индивидуальным особенностям своего духовного настроения; поэт, отношение которого к жизненным явлениям несравненно более страстное, который не может создать ничего живого и истинно художественного, не прочувствовав глубоко, не пережив то, что пишет, еще менее способен обратиться в бесстрастный мертвый фотографический аппарат или зеркало. Ведь зеркало только потому безответственно, что оно бессознательно, непроизвольно воспроизводит все то, что в нем отражается; вообразите себе на мгновение, что зеркало получило способность сознавать и произвольно передвигаться, вы неизбежно признаете его ответственным за то, что оно всего чаще произвольно отражает.

Очень красивое, подкупающее симпатичными словами, но в сущности не более содержательное оправдание состоит в том, что всеобъемлющее сердце поэта не осталось чуждо ничему человеческому. Автор несомненно не должен изображать жизнь односторонне; он ответственен не за то, какова жизнь, а за то, как он к ней относится, на чем всего чаще останавливается его внимание и с какой целью, что самое главное. Строгая ответственность падает на него, если он упорно замалчивает добро, клевещет на него или глумится над ним; если он поэтизирует зло, придавая ему характер демонического величия или симпатичной привлекательности, превращает его в забавную игрушку, говоря о нем тоном легкомысленной благодушной шутки или даже только примиряет с ним, говоря о нем тем равнодушным тоном, с которым говорят о безразличном, естественном явлении обыденной жизни. Если ничто человеческое не осталось чуждо поэту, вызывая в нем восторженное уважение, горячую любовь, увлекательную энергию в стремлении к тому, что разумно, добро и вечная правда, вызывая в нем заразительное презрение, жгучее негодование, стремление бороться против всего, что глупо, зло и ложь – мы охотно признаем, что сердце его всеобъемлюще. Если, напротив, ничто человеческое не осталось чуждо сердцу поэта в том смысле, что он колебался всяким ветром, увлекаясь безразлично всем, что казалось ему красивым, что поражало его воображение, безразлично набрасывая обманчивый покров изящества на все, что считает человеческим грешное человечество, не выключая из того ни порок, ни пошлость, ни мрачную злобу, ни позорную грязь, ни глупую суету, мы назовем это не всеобъемлемостью, а проституцией. Если поэт упорно закрывает глаза, чтобы не видеть добра не только на земле, но и на небе; если он упорно затыкает уши, чтобы не слышать звуков небес; если он, как рыба в воде, купается с наслаждением в земной грязи, то с грубыми ругательствами убежденного атеиста, то с разгульным смехом пьяного гуляки, то с гнусным хихиканием пошлого развратника, воображая при этом, что ничто человеческое не осталось ему чуждо, мы скажем ему не колеблясь: ты – антихрист, злой раб того, кто ложь есть и отец лжи.

Наконец, самый наивный аргумент в защиту преступных расточителей Богом вверенных талантов – это пресловутое, искупительное, самодовлеющее значение художественной формы. Поэт, налагающий печать изящества на то, что гнусно или пошло, профанирует искусство, красоту, гармонию, подрывает к ним доверие и уважение, заставляет даже людей, подобных графу Толстому, отворачиваться от них с ужасом и отвращением. Да и как не ужаснуться, сознавая, какой неизмеримый вред способно принести искусство, обратившееся в наглую, беспутную развратницу, тем более зловредную, чем более она красива или в изящную игрушку, способную своим изяществом заставить позабыть, как глупо и бесцельно при помощи ее убивают время, пока игра в нем обратится в болезненную манию. Такой поэт не только страшно заблуждается, воображая себя любимцем муз, которых он старательно позорит, не только не заслуживает названия великого поэта, несмотря на гениальный талант, но даже заслуживает тем более порицания и презрения, чем больше тот талант, который он употребил на зло или преступно растратил на художественные пустяки.

Все это азбучные истины, очевидные для всякого, кто не хочет признать человека, заодно с материалистами, безответственным автоматом и писателя – безответственным чудищем, соединением фотографической камер-обскуры о более или менее совершенным фонографом, в один бродячий аппарат, ошибочно сознающий свою способность желать, думать, выбирать и вдохновляться. Очень грустно сознавать, что эти азбучные истины необходимо напоминать без надежды на то, что они будут общепризнанны.

Великим поэтом, действительно полезным для человечества, поэтом, которого без преувеличения и лести можно было бы назвать и великим учителем, может быть только тот, кто кроме великого таланта обладает и великим умом, в котором стройное мировоззрение водворило стройную гармонию, и чутким сердцем, в котором высокий идеал пробудил святой огонь чистого, небесного вдохновения. Для нас, христиан, таким поэтом может быть только человек, глубоко верующий, притом верующий живой верой – думающий и чувствующий по-христиански. Только такому поэту мы можем сказать вместе с Надсоном:

«И упадем... мы ниц перед тобою,

И скажем мы тебе с восторгом: «ты – поэт!».

Нужно ли говорить, что таких поэтов-христиан в современном христианском мире обидно мало.

Насколько не возможно произвести что-либо действительно великое, не имея ни живой веры, ни стройного мировоззрения, ни определенного высокого идеала, даже при гениальном таланте, мы видим на наших русских поэтах, о которых английский критик Мэтью Арнольд основательно сказал, что в России были великие таланты и не было ни одного великого поэта.

Очень поучительные примеры представляют нам два совершенно противоположных по духовному настроению русских поэта: гениальный Пушкин и высоко даровитый Надсон. Оба способны оказать очень вредное влияние на всякого впечатлительного юношу, подкупая, очаровывая его: один ослепительным блеском своего таланта, другой чарующей прелестью неподдельной задушевности. Пушкин способен заразить его своим самодовольным легкомыслием, своим игривым цинизмом и многими другими отрицательными сторонами, доведшими его до таких позорных для великого таланта пошлостей как «Вишня», «Черная шаль» и многое другое, не говоря уже о его запрещенных в продаже грубо-порнографических произведениях. Этот гениальный Пушкин, который, написав изрядное количество изящных анакреонтических посланий к разным Аделям и Аглаям, не задумался написать:

«Свободы сеятель пустынный

Я вышел рано до звезды

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросать живительное семя,

и после этих звучных стихов, не имеющих в его устах никакого разумного смысла, не задумался бросить в лицо всему человечеству незаслуженное, ничем не вызванное оскорбление, говоря:

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды...

Паситесь мирные народы!

Вас не пробудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должио резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич».

Нет, гениальный Пушкин, излюбленный литературный кумир, христианин не назовет тебя своим учителем и не преклонит пред тобой свое свободное чело!

Надсон, это прямая противоположность Пушкину. Пушкин, может быть, воображал себя христианином, а на самом деле был суеверным, бессознательным материалистом, не умевшим ни думать, ни чувствовать по-христиански. Надсон воображал себя неверующим, как воображал себя неверующим и величайший поэт XIX столетия Виктор Гюго, потому что окружающая жизнь затемнила ему понимание вечной истины правды Божией; но на самом деле он был горячий христианин по духу, не мирившийся с условной ложью жизни современных псевдо-христиан, часто и думавший, и чувствовавший пo-христиански. Пушкин – это легкомысленный оптимист, пьяный жизнью, страстно любящий земную жизнь и ее утехи, способный страдать мировой тоской только тогда, когда ему не удается пьянствовать так, как хочется. Надсон, это светлая, чистая душа, которая страстно рвалась, страдала, не получая ответов на мировые вопросы, не находя утоления духовной жажды, которой он томился, не на словах только, но и на деле.

Надсон – глубоко трогательная жертва современного хаоса мысли и жизни. Христианин по духу, он страстно желал и верить, и жить по вере, жил в христианском государстве, среди людей, воображающих себя христианами и не понял, что такое христианство, не понял, где истина, не понял, каким путем идти, не понял смысла жизни. Бедный Надсон! Память о нем останется навсегда позорным укором для современного псевдо-христианского мира, этих фарисеев и саддукеев христианства, которые искажают его до неузнаваемости, которых узость мысли, холод сердца и ложь жизни заставляют христианина в христианском государстве изнывать по вере, правде и любви.

«Я знать хочу, к чему я создан сам в природе,

С душой скучающей бесцельным бытием,

С теплом любви в душе, стремлением к свободе,

С сознаньем сил своих и мыслящим умом!»

Вот как вопрошал христианин-Надсон, во что верить, что есть истина! Что ответили вы ему, православные христиане XIX века? Что ответил ему ваш «великий поэт», ваш литературный кумир, авторитет и учитель начинающих талантов; что ответил Пушкин? Он говорит:

«Страшен клад подземна свода!

Вход в него для всех открыт,

Из него же нет исхода:

Всяк навеки там забыт».

Конечно, при таких обстоятельствах Пушкин только и мог сказать:

«Дар напрасный, дар случайный.

Жизнь, зачем ты мне дана?

· · · · · · · · · · ·

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празднен ум,

И томит меня тоскою

Однозвучной жизни шум».

Бедный, бедный Надсон и ты поверил Пушкину; поверил и перестал искать правды и вечной истины там, где она есть, хотя ее и не узрел никогда серьезно не искавший ее Пушкин.

«Живя, я жить хочу не в жалком опьянении,

Боясь себя – «зачем!» – пытливо вопросить,

А так, чтоб в каждом дне, и в часе, и в мгновеньи

Таился б вечный смысл, дающий право жить».

Вот сильная речь, достойная христианина. Вот как бессознательный христианин-Надсон понимал невозможность разумной жизни без знания абсолютной истины, как он желал разумно жить, как вопрошал о смысле жизни! Что ответили вы ему, православные христиане XIX века? Какой ответ прочел он в вашей жизни? Что ответил ему ваш излюбленный «великий поэт», авторитет и учитель начинающих талантов?

«Зевес, балуя смертных чад,

Всем возрастам дает игрушки;

· · · · · · · · · · ·

Ах, младость не приходит вновь!

Зови же сладкое безделье,

И легкокрылую любовь,

И легкокрылое похмелье!

До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенно жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей».

Конечно, бедный Надсон мог попробовать унизить себя до пьянства жизни по рецепту уважаемого авторитета; удовольствоваться такой жизнью не мог тот, кто говорил:

«И если мой вопрос замолкнет без ответа,

И если с горечью сознаю я умом,

Что никогда лучом желанного рассвета

He озарить мне мглы, чернеющей кругом...

К чему мне ваша жизнь без цели и значенья?

Мне душно будет жить, мне стыдно будет жить».

Нет, он не может жить беспечно, равнодушно, по совету Пушкина легкомысленно предаваясь сладкому безделью, легкокрылой любви и легкокрылому похмелью; не то у него настроение духа, не так легко он заглушает в себе звуки небес. Он не скажет вместе с Пушкиным:

«Если жизнь тебя обманет

He печалься .......................

........................................

Все мгновенно, все пройдет,

Что пройдет, то будет мило».

Такое самоуверенное легкомыслие для него невозможно, как невозможно было бы для него прыгая, насвистывая и мило резвясь, говорить о любви:

«Играй, Адель,

He знай печали;

Хариты, Лель,

Тебя венчали

........................................

Для наслажденья

Ты рождена.

Час упоенья

Лови, лови!

Младые лета

Отдай любви».

Как невозможно было бы для него сказать о дружбе:

«Что дружба? Легкий пыл похмелья,

Обиды вольной разговор,

Обмен тщеславья иль безделья

Иль покровительства дозор».

Как невозможно для бессознательного христиаиина-Надсона потерять всякое чувство собственного достоинства, сделать игрушки из того, что наиболее дорого и свято, ломать эти игрушки и весело резвиться у груды ужасных обломков. He так он понимает любовь:

He принесет, дитя, покоя и забвенья

Моя любовь душе проснувшейся твоей;

........................................

Зову тебя на путь тревоги и ненастья

........................................

... если счастье знать, что друг твой не изменит

Заветам совести и родине своей,

Что выше красоты в тебе он душу ценит.

........................................

Дай руку мне..................................................

Не так понимает и дружбу, не смешивая ее с собутыльничеством.

Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брать,

Кто б ты ни был, не падай душой:

.......................................

Верь, настанет пора и погибнет Ваал,

И вернется на землю любовь;

.......................................

О, мой друг! He мечта этот светлый приход,

He пустая надежда одна:

.......................................

Вот, как говорит Надсон о любви и дружбе. Когда жизнь обманула его, когда со слов авторитетов науки и литературы он перестал верить, что возможно познание истины на земле, перестал надеяться, что возможна разумная жизнь; когда он с ужасом и мукой осознал, что

Святилище души поругано... сомненья

Внесли уж и в него мертвящий свой разлад,

И в мой священный гимн – в смиренный гимн моленья

Кощунственных речей вливает тайный яд!...

Он не опозорил себя отвратительной пляской над могилами дорогих, святых надежд.

Где-ж ты вождь и пророк?... О , приди!

И стряхни эту тяжесть удушья и сна!

Дай мне жгучие муки принять,

Брось меня на страданье, на смерть, на позор,

.......................................

Только б верить, во что-нибудь верить душой

.......................................

Вот как рыдал Надсон, обманутый ложью жизни и хаосом мысли передовых авторитетов, над дорогими для него могилами. О, если бы в его рыданиях прозвучал грозный укор за все погибающие молодые силы для тех, кто ложью на словах или ложью жизни мешает понимать Христа, доводит несчастное юношество до того, что оно погибает от духовной жажды у самого источника «воды живой», кто словом или делом клевещет на христианство заставляя думать, что оно требует жертвы, а не милости, что оно есть пища и питие, а не мир, любовь и радость о Духе Святе.

И он погиб бессознательный христианин Надсон, погиб не поняв, что давно пришел Великий Пророк, Свет от Света Небесного, что давно Он указал нам, что есть «путь и истина, и жизнь», давно с любовью призвал нас принять на себя крест и следовать за ним; погиб духовно гораздо раньше, чем болезнь прекратила его существование. Эта живая душа, этот выдающийся талант захлебнулся в хаосе мысли и жизни. Он пел, утопая. Душу надрывают его песни, песни безнадежной агонии. He принесут они энергии и светлого взгляда на жизнь – эти песни. Они вредны для того, кто, едва переступая порог жизни, нуждается в бодрости и живой вере, чтобы не изнемочь на трудном жизненном пути. Когда в уме хаос сомнений, когда в сердце хаос разнузданных страстей, когда, не имея ни веры, ни стройного мировоззрения, ни определенного идеала, несчастный дух блуждает во мраке земного бытия и из всего творит себе кумиры, стремясь тоску по Боге заглушить – никакой талант не внесет порядок в хаос ума и сердца, не даст возможность произвести что-либо действительно великое и полезное для человечества. При таких обстоятельствах даже перворазрядный гений не имеет другого выбора, как погрузиться в пьянство жизни или предаться безысходному, мрачному отчаянию сознания бесцельности своего разумно-скорбного бытия. Пушкин избрал бесконечное пьянство жизни, Надсон – более благородное отчаяние. Произведения обоих вредны, талантливо застилая от глаз солнце правды, заманивая: один на пьяный разгул, другой на мрачное нытье.

Нужно верить в абсолютную истину Божественного Откровения, верить живой верой в Бога и Христа Его, чтобы сказать со спокойной уверенностью:

He брошу плуга, раб ленивый,

He отойду я от него,

Пока я не прорежу нивы,

Господь, для сева Твоего.

Так говорит поэт-христианин A. С. Хомяков. Христиан поэтов мало; гораздо больше легкомысленных поклонников Вакха и Киприды, и мрачных пособников разрушительной «музы мести и печали».

Да, христиан-поэтов мало и современная поэзия, мешая грубую вакханалию с раздирающим воплем отчаянных причитаний только увеличивает нестерпимые диссонансы хаоса мысли и там беспорядочной ярмарки жизни, не воспитывая ни сердца, ни ума.

Теперь, когда пошли на поиски Христа, все чаще слышатся в стихах родиые, ласкающие звуки. Вы услышите эти звуки и у Надсона, и у Плещеева, и у Мережковского, но они не верят во Христа, они только ищут его и рядом с родными для вас звуками вы услышите резкую ноту, которая больно резанет вас по сердцу. Будем надеяться, что поиски не останутся бесплодны, что и поэты, наконец, прочтут Библию и найдут в ней Христа, Которого они так наивно ищут везде, где Его найти нельзя. Будем надеяться, что зажжется, наконец, святым огнем христианского вдохновения мощный дух великого таланта о, Свет Великий, сшедший с небеси.

И будет песнь его стройна и величава, полна любви святой, и светлой радости и мощи вдохновения. И будет он, Отец Небесный,

Вещать Твою волю земле,

Да свет осияет разумный

Безумцев, бродящих во мгле.

О таком поэте и мы с Хомяковым будем молить Тебя, Боже, дать ему силу речей,

Чтоб мир оглашал он далеко

Глаголами правды Твоей!

Будем молить и о том, чтобы Господь благоволил

Дать миру и уши, и сердце

Для слышанья речи святой.

До сих пор, давая в руки юноши поэтические произведения поэтов псевдо-христианского мира, основательнее было молить о том, чтобы он не был введен во искушение и не подпал под власть лукавого.

* * *

Вот неутешительная картина общего характера современной литературы. Она отражает в себе настроение умов большинства, далеко не радостное для верующего христианина; жизнь не выдвигает таких писателей, которым живая вера дала бы возможность указать человечеству на пути к упорядочению хаоса жизни; таких писателей, которые, опираясь на вечную истину правды Божией, имели стройное мировоззрение и определенный, высокий идеал, без чего невозможно быть, действительно, полезным писателем. С хаосом мысли в голове и хаосом страстей в сердце можно только развлекать и завлекать своих современников, более или менее талантливо отражая в своих произведениях хаос окружающей жизни.

Именно это мы теперь и видим; именно это безыдейное отражение хаоса мысли и возведено в настоящее время в догмат, наравне с хаосом жизни, автоматичностью человека, скотоподобием, неизбежностью борьбы за существование и другими ужасающими фактами жизни мира, который весь во зле лежит; фактами, не заметить которых трудно даже и ребенку, что не мешает нашим современникам считать их ново-открытыми законами социологии, ликовать о том до полной потери самосознания и гордиться до презрительного отношения ко всему, чего не понимают.

Люди, сделавшие великое открытие, что хаос их ума и сердца есть только слабое отражение хаоса окружающей жизни, решили, что фотографирование хаоса и есть единственное назначение литературы, как люди, сделавшие великое открытие, что они всегда были игрушками страстей и обстоятельств, торжественно провозгласили, что человек есть безответственный автомат, ошибочно сознающий свою индивидуальность. Грустное время! Грустная литература!

Перед нами происходит следующее. Грешное человечество верить не желает ни в Бога Разумного, ни во Христа. Отвергая существование Бога, конечно, необходимо отвергать и Божественное Откровение и, что менее очевидно, но не менее логично – необходимо отвергать и возможность познания абсолютной истины бытия и возможность познания абсолютного смысла жизни и возможность получить ответ на вопрос о том, как жить разумно.

Если нет высшего Разума, создавшего мир по разумному плану, мир не может быть разумен, не может быть ничем иным, как хаосом материи. Неразумная материя обязательно неразумна как в целом, так и в частях; не может быть разумен и человек, этот ничтожный комочек атомов неразумной материи. Изучение хаоса материи ничего, кроме хаоса мысли, породить не может; хаос мысли родит хаос жизни; хаос жизни воспроизводится в литературе в форме романов, повестей, рассказов, воспевается с грубым хохотом, игривой беззаботностью, мрачным отчаянием, горькими слезами или равнодушным бесстрастием, смотря по настроению, духа поэта. Затем... затем эти фотографии хаоса признаются человеческими документами, по ним изучают человека, жизнь общественного организма и решают, что жизнь представляет из себя хаос, в уме человека хаос. Утешение: хаос не есть хаос, а неисследованные проявления машинообразной психической жизни общественного организма. Изучайте хаос, воспроизводите хаос в романах и поэзии, тщательно записывайте все беспорядочные проявления брожения этого хаоса и вы узнаете те разумные законы хаоса, пo которым вы бессознательно отправляете свои безответственные функции.

Таким образом, неверующее человечество, погрузившись в хаос мысли, творит хаос жизни, отражает этот хаос в литературе, изучает жизнь пo ее отражению и считает доказанным, что хаос – явление вполне нормальное, нормальны и неразумность жизни, и разнузданность страстей, и дряблая бесхарактерность безответственного автомата-человека. Считают, что само желание разумно творить свою жизнь – есть глупое ребячество неуча, наивно верующего в свободу воли, а что действительно разумно для интеллигентного человека, обладающего научным сознанием своей безответственности – возможно лучше развивать все свои способности, не стесняясь никакими нравственными предрассудками, и отдаться течению жизни, изучая ее проявления.

Такой взгляд на жизнь и значение литературы очень походит на то, что человек, сойдя с ума, вместо того, чтобы причесаться, изучает в зеркале законы своей растрепанности.

Так и современная литература. Она отражает в себе хаос жизни, не способствуя ее упорядочению.

Искатели Христа ставят на очередь очень важные вопросы, привлекают внимание к тому, что разумно, добро и правда вечная. Когда они найдут Христа и станут христианами, взойдет солнце правды и на горизонте литературы, и озарит ее своими горячими, животворными лучами, рассеется туман лжи и пышно расцветут Богом данные таланты. Только тогда литература станет действительно полезна, и великие таланты обратятся в великих писателей и великих поэтов.

Теперь большая часть талантов остается только талантами, зарытыми глубоко в грязь земную.

Почти все, что сказано мною о литературе вообще и поэзии в особенности, приложимо и к искусству.

Оно тоже представляет из себя очень ценный указатель общественного настроения, как выставка стремлений и симпатий, свободно проявляемых под знаменем свободы искусства.

И тут я не буду говорить о том, насколько талантлив тот или другой художник, какое влияние он оказал на технику своей специальности, какое место занимает в истории искусства, не буду говорить и о том, на какие школы делят себя художники. Меня и тут интересует исключительно то, куда направлено изволение воли художника, куда старается художник направить изволение свободной воли своих современников; чему способствует искусство: упорядочению жизни, созиданию Царства Божия или хаосу анархии, созиданию царства антихриста.

Тут, однако, и мысль, и чувство менее точно сформулированы, чем в литературном произведении. Художник не так навязчиво окрашивает свое детище по произволу своих симпатий; он не дает готовых выводов, предоставляя каждому делать их по своему усмотрению.

Живопись

Живопись еще более, чем литература, может быть названа зеркальцем, отражающим природу и жизнь; ее можно даже назвать зеркальцем без всяких прилагательных, так как она отражает более объективно, без заманчивых комментарий, без обманчивой претензии изобразить жизнь во всей совокупности ее подавляющего разнообразия. Это особенно верно по отношению к изображению природы, которая, при изумительном совершенстве, достигнутом в области техники, воспроизводится на полотне во всей своей ослепительной роскоши с точностью отражения в доброкачественном зеркале.

Я не хочу этим сказать, что деятельность художника может быть рефлекторной, что процессы его живого творчества могут быть признаны аналогичными отражению в зеркале при фотографировании.

Несомненно, художник должен горячо прочувствовать красоту, гармонию, тот невыразимый на словах внутренний смысл, ту таинственную поэзию глубокой мысли, которую только чуткое сердце умеет уловить во всех проявлениях жизни природы, только чуткий к эстетике темперамент способен прочувствовать до возможности гармонического сочетания пестрых пятен в осмысленное, верное отражение действительности. Поняв, прочувствовав природу, художник, воображая ее, не может прибавить ничего своего, ей не принадлежащего, не нарушая тотчас цельности художественного впечатления, что будет очевидно не только для постороннего наблюдателя, но и для него самого, если он – не жалкая бездарность. Вот, что придает изображению природы в живописи такую объективность, о которой не может мечтать не только реалистическая литература, но даже и живописец, рисующий сцены из жизни людей, воспроизводящий тени жизни духа на живом лице живого человека; вот, что охраняет изображение природы в живописи от искажений тенденциозности, столь неизбежных для писателей, бессознательно налагающих на свои человеческие документы печать своей индивидуальности.

Художественное воспроизведение природы имеет громадное значение, уясняя красоты природы тем, кто их не понимает, привлекая внимание к тем дивным деталям мироздания, которые для менее чуткого наблюдателя теряются в подавляющем разнообразии окружающих форм и оттенков.

Когда художник выделяет в тесные рамки своей картины одно дерево, освещенное сзади лучами заходящего солнца, он заставляет вас сосредоточить на этом дереве все ваше внимание, заметить, как изящно высится его стройный ствол, так резко выделяющийся на пурпуре заката, заметить дивную красоту листвы, этого чудного кружева, окрашенного сквозящими лучами, такими фантастически роскошными сочетаниями света и красок, что перед этим зрелищем необузданная роскошь арабских сказок – лишь бледный свет серых сумерек.

Когда живописец рисует перед вами подножный пейзаж, он заставляет вас понять, насколько роскошь природы превосходит ваше обыденное представление о ней, насколько неизмеримо разнообразнее чудеса природы для презираемого вами насекомого, чем для вас, гордо попирающего ногами изумительно роскошные леса цветущих трав, даже не замечая сказочного великолепия зеленого ковра, по которому вы ступаете. Быть может густой туман пошлой суеты и черствого расчета настолько застилал от вас божественную роскошь мироздания, что выделенный в рамку ничтожный образчик травяного царства был для вас лучом света, на мгновение пронизавшим туман вашего умственного ада, озарившим ваше сознание яркой противоположностью величественной роскоши мысли Творца и ничтожной пошлости ваших практических измышлений.

Сам художник не может, воспроизводя изумительную роскошь мироздания, не слиться с природой, не жить, хотя на мгновение, ее жизнью, не воздыхать к Источнику материи и жизни ее могучим воздыханием; это будет несомненным, хотя и бессознательным возвышением ума и сердца к Богу; талантливый художник наложит печать этой молитвы и на свое произведение; с немого полотна молитва эта громко прозвучит для тех, кто способен понять и оценить дивные слова Линиея: «Тень Творца прошла передо мною в чудном разнообразии Его необъятного творения».

Художник не только не огражден от хаоса мысли окружающего его общества, но, к сожалению, по установившейся практике безобразной, разгульной жизни артистической богемы с головою погружен в него; он способен, испытав высокое молитвенное чувство художественного вдохновения при воспроизведении сказочных чудес мироздания, надругаться над этим чувством, называя его ненормальным состоянием клеток мозга, способен подло глумиться над Великим Творцом. гордясь художественным воспроизведением ничтожных крупиц Его необъятного творения. К счастью, он не может опошлить, загадить и свою картину никакими нелепыми комментариями и чудовищными выводами, природа останется правдиво величавой и будет громко говорить о Творце с его полотна, хотя бы сам художник по рутине и продолжал исповедовать хаос материализма, только минутами отдаваясь ощущению разумной гармонии мира, увлеченный силою своего художественного темперамента.

Влияние художественного воспроизведения природы в живописи на людей так же бесконечно разнообразно, как бесконечно разнообразно и настроение миллионов душ живых и свободных. В худшем случае, когда дух огрубел до деревянной сухости, стал временно неспособен понимать и любить прекрасное, отдавшись мрачному ожесточению злобной меланхолии или пьянству жизни в одной из многочисленных его форм, человек пройдет мимо этих чудес искусства с тем жe тупым равнодушием, с каким он и в жизни проходит мимо изумительных чудес мироздания и трогательных проявлений жизни духа, не умея ценить то, что не ласкает его грубых личных вожделений. Подобные люди нашли очень удачную формулу, наглядно изображающую холодную обособленность их одеревенелого духа; они говорят, пожимая плечами с самодовольством, сознающего себя «себе на уме» – «Что мне до того!» В этих словах – весь человек. Он говорит: интересовать меня может только то, что мне выгодно; выгодно для меня то, что может увеличить мое благосостояние; прекрасное я не люблю, оно мне не нужно, не может быть для меня выгодно, мне нет до него никакого дела. Это целое мировоззрение, вполне соответствующее тому миру, который «весь во зле лежит». Во всяком случае, какой бы ад ни был в душе у человека, художественное изображение природы не может укрепить в нем зло; оно способно поколебать его самодовольство, напоминая ему ту вечную гармонию и красоту, которую он не в силах нарушить по произволу своей злой воли, о которой он только и может с бессильной злобой сказать: «что мне до того; между мною и прекрасным нет и быть не может ничего общего».

Таких людей, совершенно свободных от чувства красоты в действительности очень немного; может быть так же мало, как и людей любящих прекрасное сознательно до преобладающей страсти, способной осилить все мрачные влияния многоразличных горестей земных. Большинство способно более или менее сочувствовать прекрасному на степени мимолетного чувства, постоянно заглушаемого пестрой суетой практики жизни.

Дивная красота и таинственная поэзия природы могут производить на людей с чутким художественным темпераментом, и даже на того же человека в разные эпохи его жизни очень разное действие. Это очень интересное доказательство того, как мало человек подчиняется пассивно окружающей среде и до какой безграничной свободы доходит его активное отношение к жизненным явлениям.

Пока любовь к прекрасному живет в душе на степени инстинкта, бессознательной памяти предвечной красоты, ласкающая радость тихих впечатлений, в минуту непосредственного воздействия на душу красот природы, быстро сменяется беспокойным чувством неудовлетворительности, скоро переходящим и в мрачное недовольство. Живая душа так сильно чувствует, так непоколебимо убеждена, что красота и любовь однородны, что любоваться и любить одно и то же, что любовь требует любви, что высшее горе любить без ответа, а высшая радость любить и быть любимым – она так убеждена во всем этом, что она не может не смущать это инстинктивное чувство любви к этой равнодушной к чувствам человека, холодной, гордой красавице природе. Это унизительное сознание любви без ответа может дойти до болезненной чувствительности, до любовной ненависти к этой дивной природе, которую любишь, которая не любит и которую не в силах не любить.

Не то, когда разумный дух понял, что красота природы лишь слабый след, намек ничтожный красоты предвечной, что на материи наложена Живого Бога вечная печать. Тогда ему понятно, что любит он не мертвую природу, не атомы материи, лишь на минуту входящие в изменчивые формы пестрых сочетаний, а Вечного Творца, Великий Источник разума, любви, красоты и жизни, что дух его трепещет от любви при всяком намеке на Того, Который «любит всех, кто позволяет Ему любить себя»⁴⁴; тогда ему понятно, что может он любить свободно, не опасаясь ни равнодушия, ни унижения, ни горя от Того, Кого он любит. Природа станет для него условным знаком, красноречивым письмом, и он прочтет слова любви и вдохновения с трепетным восторгом, не смущаясь тем, что ни буквы, ни бумага любить его не могут. Почует он ответную любовь Зиждителя Творца, и низойдет в трепещущую душу святая тишина и тихой радости спокойная отрада.

И на тех, и на других, и природа, и художественное ее изображение в живописи могут оказать только благотворное влияние. Любя природу инстинктивно, могучий дух не успокоится на тягостной тревоге непонятной для него неудовлетворенности, а будет искать разумного смысла этого инстинктивного чувства и, может быть, набредет на верную дорогу, поймет это красноречивое доказательство великой тайны жизни духа человека, которого

«... любовь широкую как море

Вместить не могут жизни берега»⁴⁵.

Любя природу сознательно, алчущий и жаждущий правды изгнанник рая найдет в ней неиссякаемый источник воды живой и будет черпать из него отраду и успокоение во весь утомительный путь по знойной пустыне земной жизни.

* * *

Велико разнообразие чудес природы, велико и разнообразие дивных чудес психической жизни человека. Изображая природу, художник испытывает, переживает таинственную поэзию мироздания, анализируя это чувство; даже при сознательном отношении к нему это чувство остается простым предчувствием или памятью предвечной красоты и чует ее живая душа человека, когда озаряет материю отблеск славы Божией. Чует живая душа поэзию, красоту и дивную гармонию природы, как чует цветок теплоту лучей солнечных, хотя бесконечно далеко ему до понимания мысли Творца, до возможности испытать могучую радость Его всеобъемлющей, торжествующей любви.

Изображая тени жизни духа на лице живого человека и сцены бесконечно разнообразных отношений людей между собою, художник не может ограничиться пассивным переживанием известного состояния духа, как то бывает при воздействии на душу поэзии природы. Жизнь духа так сложна, тени ее на лице живого человека так быстро чередуются, так трудно уловимы, что художник не может изобразить отражение состояния духа, не анализируя его, не продумав его всесторонне, не проведя его через призму своего сознания, не окрашивая его при этом неизбежно субъективным колоритом своего собственного настроения.

Вот почему жизнь живых людей, воспроизводимая живыми художниками так же мало походит на бесстрастные фотографии, как и в том случае, когда ее описывают живые писатели и поэты. Бессознательно художник подчеркнет, преувеличит то, что ему нравится – в направлении идеализации, то, что ему не нравится – в направления карикатуры. Даже при честном желании оставаться объективным, из всей совокупности жизненных явлений он будет всего чаще воспроизводить и, тем самым, выставит на первый план, заставит своих современников переживать именно то, что по его понятиям заслуживает апофеоза или позора. He удивительно, что в этой области произведения художников носят на себе клеймо современных веяний, являются столь же верными указателями умственного настроения и нравственного уровня большинства, как романы и поэзия в литературе.

И тут материалистический склад ума со своим законным детищем, распутством, порождают те же явления, как и в литературе: тенденциозный, грубый реализм и наглую зазывающую порнографию.

В реалистическом направлении живописи я отмечу два очень интересных явления, интересных и по своему происхождению и по влиянию, какое способны оказать на общество: симпатию к грубому, безобразному, пошлому и грубый юмор бытовых сцен.

В своей погоне за реализмом художники доходят до забавной тенденциозности. Материализм логически приводит к принципиальному безразличию и вот, сознательные и бессознательные материалисты художники, увлеченные неразумной реакцией против утрированного преклонения перед изяществом бессодержательной формы и не чувствуя в себе стремления к изящному на степени насущной потребности духа, из всего бесконечного разнообразия жизненных явлений, упорно выбирают самые маловажные, преимущественно нe эстетичные, из всех человеческих лиц – самые безобразные или пошлые, окрашивая, таким образом, всю жизнь человечества совсем несвойственным ей сплошным, серым колоритом грубой пошлости и поголовного безобразия. И эту крайнюю, преднамеренную тенденциозность, доходящую до стремления увековечивать именно то, что всего менее этого заслуживает, считают за беспристрастное отношение к жизни.

Любовное отношение к безобразию доходит до того, что мне случилось видеть целую коллекцию картин очень талантливого художника, которую скорее можно было бы назвать карикатурами. а не типами и сценами из малороссийского народного быта. Кто жил в Малороссии, знает, как часто встречаются в ней красивые, осмысленные и симпатичные лица; если художник выбрал исключительно лица безобразные, грубые и бессмысленные, это нельзя объяснить ничем иным, как его, позорной для художника, антипатией к изящному.

Влияние этого направления несомненно вредно, поддерживая самодовольное равнодушие к разумной эстетике в грубых тупицах, относящихся с презрением невежды к дивным проявлениям предвечной красоты; вредно еще и тем, что поддерживает пестроту безразличия в умах и тем, что приучает людей, не лишенных чувства изящества, мириться с постоянным созерцанием того, что не изящно.

* * *

Говоря о грубом юморе бытовых сцен, я буду говорить совместно и о близком его родственнике карикатуре. Карикатурные типы для человека, у которого есть определенный идеал добра и красоты, не перестают быть карикатурными только потому, что они существуют в действительности; только человек, доведенный материалистическим складом ума до полного безразличия, до необходимости отрицать всякий идеал, может преклоняться перед материей до благодушного примирения со всякой комбинацией ее атомов. Только такой человек способен безразлично наносить на полотно прекрасное и безобразное, величественное и пошлое, трогательное и смешное, то, над чем полезно подумать, что грех не любить и то, от чего полезно отвернуться, что любить позорно. Что таких людей мало, что материализм – душевная болезнь, несвойственная природе человека, видно из того, что подобное безразличие возможно только в теории; в действительности и грубый юмор бытовых сцен и карикатура требуют особый род талантливости, особую наклонность ума, я скажу – особое настроение духа, при котором искреннее воспроизведение прекрасного несвойственно тому же художнику, как несвойственно сатирику говорить искренно вдохновенным языком поэта или величавым языком богослова и философа.

Люди, сочувствующие юмористическому отношению к жизни и людям, дают ему три объяснения, заключающие в себе, по их мнению, и оправдание этого особого духовного настроения. Материализм приучил человечество постоянно смешивать эти два понятия: объяснение и извинение; так думать может только тот, кто твердо верит в абсолютную невменяемость человека-автомата.

Первое объяснение состоит в том, что:

Смеяться право не грешно

Над тем, что кажется смешно;

второе – что видимый смех скрывает незримые слезы; наконец, третье – что смех может исправлять нравы.

Посмотрим, каким оттенкам настроения духа соответствуют эти три объяснения и насколько симпатично или только извинительно вытекающее из этого настроения отношение к окружающему.

О том, грешно ли смеяться, мы тут говорить не будем; тем более, что слово «грех» нa языке подавляющего большинства наших интеллигентных современников простое украшение речи, бессодержательная риторическая форма выражения, а в данном случае «милая развязность веселого шалуна». Суть дела в том, что смеются бесцельно потому, что смешно, не находя в том ничего дурного.

Если вы способны искренно любить и уважать и, особенно, если вы испытали величаво-тихую мелодию, которою душа была полна при этих чувствах, вы поймете, как невозможно находить смешным того, кого любишь и уважаешь сознательно, каким невыносимым диссонансом ворвется разгульный хохот в святые звуки неоконченного гимна.

Есть степень любви и уважения, обязательная для всякого христианина ко всякому человеческому существу, как ни был бы искажен в нем образ и подобие Божие. Как бы низко ни пал человек, христианин не может отказать ему в любви на степени участливой жалости, не может отказать ему и в уважении на степени искреннего желания, чтобы он стал достоин любви и уважения; при этом, не только невозможно, глумясь над ним, увеличивать его унижение, но даже невозможно благодушно помириться с тем, что его уважать нельзя. Весело смеяться над тем, что кажется смешно, значит, не только благодушно мириться с тем, что то, над чем смеются, смешно, но и делать для себя из этого веселую игрушку. Если объект веселого смеха не человек, это может быть забавой только легкомысленной, если это человек – это забава жестокая и по отношению к образу и подобию Божию – грубое кощунство.

Все это станет для нас очевидно, если мы вообразим подобное отношение к тому, кто внушает нам глубокую любовь и искреннее уважение. Если такой человек случайно попадет в смешное положение, нам не только не будет смешно, но станет невыносимо больно, обидно за него; мы не только не будем с хохотом указывать на него пальцами, но ощутим невольное, ревнивое чувство страха при одной мысли о том, что и другие видели его в этом унизительном для его достоинства положении. Tот, кто предполагает, что можно смеяться над тем, что кажется смешно, не переставая любить и уважать того, над кем смеется, не имея ни малейшего представления о святости этих чувств, не дорос до колыбели христианского настроения, любовью и уважением называет что-то совсем другое, не имеющее ничего общего с тем высоким смыслом, который христианин и вкладывает в эти слова.

При каких обстоятельствах смех может скрывать незримые слезы? Когда и как можно смеяться сквозь слезы? Предполагаем, конечно, что и наружный смех, и тайные слезы имеют один общий источник; нельзя же смешивать этот смех сквозь слезы с положением ребенка, который плакал об одном и начинает смеяться над тем, что не имеет ничего общего с причиной его предшествовавшего горя.

Человек, который искренно и сознательно о чем-либо плачет, не может, в то же время, над тем же искренно и весело смеяться; это так очевидно, что не требует доказательств. Веселый смех без цели над тем, что заставляет плакать, невозможное для человека, бессмысленное, мучительное притворство. Когда человек весело или только благодушно смеялся и вас заставлял смеяться, глумясь над чем-либо, не верьте, чтобы под этим веселым смехом скрывались искренние слезы; одно из двух: или смех не искренний и не веселый, или никаких незримых слез нет. В большинстве случаев это простая рисовка школьника подыскивающего извинения для своих шалостей. Конечно, сравнительно с самодовольным хохотом над тем, что кажется смешно, этот извиняющийся смех очень симпатичен, как признак пробуждения сознания и стыдливости в самодовольном, грубом цинике.

Разумно и сознательно смеяться при наличности искренних незримых слез возможно только в том случае, когда на этот мучительный подвиг решаются, как на лучшее средство для исправления зла. Такие случаи самоотвержения тем более редки, что человек, способный на такой подвиг, найдет для достижения своей цели другие, более соответствующие его духовному настроению, менее мучительные для него средства. Тон горячего негодования будет естественнее, честнее мучительного притворства для того, кто способен на искренние слезы незримые.

В большинстве случаев юмористическое отношение к жизни и людям вызывается таким настроением духа, при котором говорить о слезах незримых можно только для красоты слога или даже в виде занимательной, остроумной шутки.

Конечно, и сатирик, и живописец-юморист, и карикатурист должны глубоко порицать те пороки и слабости, которые они бичуют, должны иметь более или менее определенный идеал добра и красоты, во имя которого они и порицают действительность. Всякий протест, всякое порицание несомненно предполагает недовольство, но далеко не всякое недовольство способно породить незримые слезы. Сознательно, разумно плакать можно только при недовольстве доброжелательном с большой дозой лирического настроения, когда возбуждается сильная жалость к горю собственному или к горю ближнего. Даже ребенок и капризная женщина, о которых говорят иногда, что они плачут со злости, и те плачут от доброжелательной жалости к себе, испытывая адскую муку бессильной злобы.

Если сатирики и юмористы плачут незримыми слезами, слезы их не могут иметь другого источника, как и слезы ребенка и капризной женщины. По самому характеру сатиры, карикатуры и всякого юмора, доброжелательность на степени жалости неуместна; доброжелательность непременно парализует юмор, лишает его той злобной энергии, без которой юмор неизбежно теряет свои отличительные качества, свои самые ценные достоинства, неизбежно превращается в элегию или философское рассуждение. Юмор, не порожденный злобной энергией, не подогреваемый изрядной дозой злорадства, в смысле охотного принятия на себя и энергичного выполнения обязанностей палача, не имел бы тех ядовитых стрел, без которых он не способен ни будить, ни бичевать, ни карать, а превращается в бесполезную и даже вредную, по своей уродливости и пошлости, грубую игрушку.

Так называемый, добродушный юмор есть только забавная маска, увеличивающая эффект ядовитых черт, скрытых под нею. Если добродушие не фиктивно и юморист относится доброжелательно к тому, над чем или над кем иронизирует, тут нет более места для полезного, исправляющего нравы юмора, остается одна вредная игрушка, тупоумный бесцельный смех над тем «что кажется смешно», позорный признак примирительного, даже любовного отношения к безобразию и пошлости.

Истинно едкий юмор, по самому существу, своему зол. Это совсем не тот гнев против зла, который обязателен для христианина, искренно любящего добро; этот святой гнев против зла и неправды может говорить только страстным, негодующим, грозным языком, каким говорили Пророки, Креститель, Апостолы и Сам Господь и Бог Наш, обращаясь «...к народу жестоковыйному, хотящему творить похоти отца своего – дьавола». В самой страстности этого языка звучат рыдания доброжелательного духа, страстно желающего любить, страстно негодующего на того, кто любить себя не позволяет, кого любить нельзя, не изменяя Богу; звучит и жгучая жалость к блудному сыну и готовность горячо полюбить его, когда он искренно покается. При таком настроении духа ехидно глумиться, с грубым хохотом указывать пальцами на то, что безобразно и позорно – невозможно.

Юмор – это холодный, злобный протест, не умеряемый жалостью, несовместный со слезами незримыми. Это порождение ожесточения, злобная радость удовлетворенного гнева, безжалостное бичевание предмета ненависти, свистящий удар хлыста, раскаленное клеймо, под которым шипит живое мясо, безжалостная, позорящая пощечина.

И злой, едкий юмор может иметь очень высокое происхождение: горячую любовь к правде, добру и красоте, другими словами, любовь к Богу (всего чаще бессознательную, часто соединенную с грубым отрицанием Бога на словах) и горячую ненависть ко злу, вытекая, таким образом, из того же чистого источника, как и святой гнев христианина. Когда этот гнев умеряется жалостью к ближнему, он выльется в словах грозного негодования; когда он не умеряется этим оттенком доброжелательности, он может принять форму холодного, злого, бичующего юмора.

Размеры этого беглого очерка не дозволяют мне дольше останавливаться на этом вопросе; я могу только наметить те основные положения, которые читатель может сам легко разработать, если мне удалось возбудить его пытливое внимание. Для меня важно установить, что нет ничего общего между сознательно бичующим юмором и развеселым смехом добродушного весельчака, установить и то, что злая сатира несомненно более благородная, чем пошлое глумление, все же несовместна с сознательной верой и истинно христианским настроением.

Злой юмор – порождения страстного стремления к добру, щемящей, часто бессознательной тоски по Боге, ожесточение духа, не признающего в ближнем искаженного образа и подобия Божия, или неспособного помириться со злом, даже на степени обязательной для христианина жалости к тому, в ком это зло проявляется. Развеселый смех добродушного весельчака – радостное барахтанье в атмосфере безобразия и пошлости, которой так же мало тяготятся, как рыба водою. Первое происходит от страстного стремления к добру и ожесточенной ненависти ко злу; второе – от благодушного примирения со злом, даже любовного отношения к нему и полного равнодушия к поруганию добра и красоты. Первое – ожесточенный, сознательный протест; второе – легкомысленная, бессознательная приманка. Первое предполагает страстное желание преобразований, прогресса; второе – жестокий эгоизм благодушно примиряющийся со всяким злом, лишь бы не отняли забавную игрушку.

Итак, три объяснения, выставляемые в виде оправдания для юмористического отношения к жизни и людям, соответствуют следующим трем, различным настроениям духа:

1) Любовное отношение к безобразному и пошлому породило тип «добродушного весельчака», жестокого или тупоумно легкомысленного, самодовольного, беспринципного, для которого все – забавная игрушка и предлог для разгульного хохота. Его девиз: «Смеяться право не грешно над тем, что кажется смешно». Это наивный цинизм на подкладке наивного кощунства.

2) Сознание нежелательности безобразного и пошлого, пока остается на степени теоретической выкладки ума, не возбуждая ни искренней любви к добру и красоте, ни искренней ненависти к безобразию и пошлости, приводит к стыдливой, успокоительной оговорке о слезах незримых, при способности на деле жестоко, беззаботно и весело хохотать над теми же забавными живыми игрушками.

3) Искреннее, сознательное стремление духа, не только сознающего разницу между добром и злом, но и алчущего правды, добра и красоты, ожесточенного окружающим его безобразием, злобою и пошлостью до горячей ненависти ко всем проявлениям тьмы, порождает злобный, карающий, бичующий юмор.

* * *

Bсe эти три настроения духа отразились и на произведениях художников-живописцев.

Любовное отношение к пороку и пошлости породило бесконечное число юмористических идиллий – этих бытовых сцен, где зло так перемешано с примиряющими, даже подкупающими симпатичными чертами, что вызывает не отвращение, а благодушную снисходительность. Конечно, так бывает часто и в жизни; это и дает возможность людям, склонным мириться со злом, извинять свое нравственное безразличие; это и поддерживает хаос мысли, при котором зло перестают признавать за зло. Бывает это в тех случаях, когда зло проявляется в людях не совсем дурных или проявляется в изящных не отталкивающих формах.

Если мы к этим людям относимся доброжелательно и искренно любим в них именно доброе, нам будет тем больнее видеть в них зло, чем более оно перемешано с добром; так больно, как больно, любя музыку, слышать исковерканным гениальное произведение любимого композитора, как больно режут чуткое ухо фальшивые ноты среди ласкающей мелодии; тем больнее, чем более зло принимает изящную форму, которою мы, любя прекрасное, не можем не любоваться. При таких обстоятельствах мы будем склонны не хохотать, а плакать и не найдем никакого разумного основания скрывать наши незримые слезы под личиною неуместного смеха.

Только сочувствуя злу и совершенно отрешившись от понимания искренней доброжелательности к ближнему, мы придеремся и к симпатичности сопутствующих черт и к изяществу формы, чтобы, впадая в тон добродушного весельчака, приходить в радостное настроение при виде зла и делать себе забавную игрушку из человека, в котором это зло проявляется.

Именно подобные юмористические идиллии в тоне благодушного весельчака все чаще и чаще изображаются художниками, проникая в святилища искусства, утомляя вас своим назойливым хихиканьем и грубой пошлостью в витринах магазинов, на стенах гостиниц и частных домов, на страницах иллюстрированных изданий, окрашивая современную жизненную обстановку тем пошлым колоритом легкомысленной оперетки и грубого, балаганного фарса, который, к сожалению, так верно передает духовное настроение злых демонов и пошлых фигляров, одержимых, по меткому выражению остроумного публициста, увеселительной психопатией.

Вот изображен пьяный человек, даже целая группа пьяных людей. На лицах у них бесконечное добродушие и безобидная веселость; видно, что это не злые и не грубо-порочные люди; все они в смешных, безобразных позах, унизительных для достоинства разумного человеческого существа. Если искренно сочувствовать тому, что эти люди добрые и не вполне испорченные, больно видеть их в этом унижении, хотелось бы, пo примеру Сима и Иафета, прикрыть наготу их; но вот нашелся художник, который счел особенно забавным изобразить их именно в минуту этого позорного унижения, уверенный, по примеру Хама, что «смеяться право не грешно над тем, что кажетея смешно». И вот, бесконечная вереница легкомысленных людей, глядя на это произведение «добродушного весельчака», приходит в радостное волнение при виде унизительного положения симпатичного человека, при этом грубом поругании образа и подобия Божия. Глаза блестят весельем, рот расширяется в злорадную улыбку, раздаются гнусные хихиканья, пошлые прищелкивания и присвистывания, сыплется град грубо-юмористических замечаний. Глядя на этих ликующих зрителей, право не знаешь, кто более жалок и смешон: люди пьяные вином, на которых с веселым смехом указывает пальцем жестокий художник, или эти пьяные смехом зрители, добровольно представляющие из себя унизительное зрелище человека в корчах разнузданного злорадства.

Вот изображен чудный вид ликующей природы в знойный летний день. Все замерло в немом томлении страстной неги; и каждый лист лесного исполина, и каждая былинка в поле, все радостно, изящно, с достоинством благоговейной, трепетной любви отдалось жгучим поцелуям горячих лучей блистающего солнца. От этой картины природы веет святым вдохновением, она звучит, как гимн хваления и страстный, и нежный, и радостный, и величавый. И вот, среди величия ликующей природы, как резкая фальшивая нота, как грязное пятно, как гнусное оскорбление, врывается толпа нахальных, грубых, тупых, подгулявших людей.

У них было свободное время, у этих разумных людей; они не захотели слиться в радости с ликующей природой, не захотели прочесть на ней божественный урок святой любви, достойной райского блаженства. Они любовь понимают иначе; для них любовь – не святой огонь небесный, они не умеют уважать, любя, и чуждо им достоинство святого вдохновения. Для них любовь – минутная забава, веселая игрушка; живой игрушкой поиграют пошло, грубо, глупо, безобразно и бросят равнодушно или, и того хуже, подло надругаются, зверски изломают.

Они перепились в каком-то притоне, залили водкою и разум, и совесть, и стыд; пo игривому выражению «добродушных весельчаков» – подгуляли и, как свинья в изящный парк, самоуверенно и самодовольно с диким гиканьем и грубым разгульным смехом ворвались в храм природы в то время, когда она звучит торжественным гимном благоговейного восторга и с умилением кадит ароматным дыханием миллионов цветов. Они не замечают величавой радости природы; залив вином машину мозга, они развлекают себя грубыми, пошлыми, пестрыми игрушками. Один в порыве удальства с дикими криками и размашистыми движениями безжалостно стегает тощих лошаденок; другой с безобразно закинутыми за борт телеги ногами лежит на спине и горланит пьяную песню; третий с грубо чувственным выражением лица облапил пьяную бабу и силится прикоснуться безобразно вытянутыми губами к красивому, потному лицу той, которая с визгом и отвратительными ужимками от него отстраняется.

У человека, который думает и чувствует по-христиански, не может больно не сжаться сердце при виде этой разительной противоположности между величавым достоинством природы и пошлыми ужимками разумного человека, при виде грубого равнодушия к величию и красоте этого сознающего, мыслящего, гордого царя природы, при виде этого возмутительного поругания радости, песни, любви и поцелуя. И больно, и обидно, и жаль. Хотелось бы плакать над этим унижением и грубым поруганием того, что дорого и свято; так сильно хотелось бы, если нельзя иначе помочь горю, по примеру Сима и Иафета, прикрыть и эту наготу.

Но вот нашелся художник, который посмотрел на это «проще». Что за дело до духовного настроения этих людей, до длинной серии нравственных падений, тупого равнодушия и холодного себялюбия, которые породили это настроение! Что за дело до хаоса мысли. духовного разврата и непробудного пьянства жизни, которые это настроение неизбежно породит! Что за дело до всего этого! Художник думает и чувствует «проще», так «просто», как думал и чувствовал Хам, когда унижение человека ему казалось занимательным явлением наряду со всеми прочими повседневными, естественными жизненными явлениями. Ему даже кажется, что радостное волнение с оттенком завистливого сочувствия этому разгульному веселью – симпатичная снисходительность «добродушного весельчака» к слабостям ближнего. И вот, он наносит на полотно и эту позорную страницу из жизни грешного человечества, любовно расписывает забавные живые игрушки, весело смеется, любуется ими и, увлекаясь сочувственным отношением к изображаемому и своим художественным темпераментом, преувеличивает симпатичные черты и скрадывает то, что слишком угловато или грубо безобразно. И вот, под его кистью грубая, пьяная ватага в разгаре бесшабашной разнузданности превращается в игривую идиллию. Лица молоды, красивы, дышат подкупающим здоровьем и беззаботностью – зрители в восторге, приходят в радостное волнение и заражаются завистливым сочувствием, благо не слышно сиплого голоса пьяного певца, отвратительных или нелепых слов его песни, пошлых шуток навязывающегося и пронзительного визга притворно защищающейся, и многое не так уродливо на полотне, как неизбежно бывает в действительности при подобных обстоятельствах. Есть, впрочем, много людей, которые и на действительность во всем блеске ее реального безобразия способны смотреть «просто», по примеру Хама.

Вот, изображена внутренность харчевни, одни пьют, другие весело болтают, третьи играют в карты, какой-то молодой мужчина с развязным видом что-то говорит, стоя на столе со стаканом в руке, другой с разинутым ртом хохочет, откинувшись на спинку стула, держа на коленях молодую девушку с наглым самоуверенным выражением лица и тут же католический монах, непременно толстый, искоса с завистью посматривающий на какой-нибудь запрещенный плод в виде женщины, жарко́го или вина, в то время, как его товарищ с отвратительной жадностью пожирает что-то съедобное. Вы можете представить себе, какое надо настроение духа для того, чтобы чувствовать себя свободно в этом обществе, чтобы найти приятным или полезным изобразить именно эту сцену; какое надо настроение и для того, чтобы, взирая на эту картину, игриво шутить и весело смеяться?! Очевидно и тут надо и думать, и чувствовать, как думал и чувствовал Хам.

Вот представлена желтеющая нива и на ней ярким пятном горит красная юбка молодой, босоногой девушки; она бежала, эта молодая девушка, ворот рубашки расстегнут и волосы в беспорядке; она всем туловищем подалась вперед, уклоняясь от поцелуя молодого, красивого парня, который только что eе поймал, держит за талию и в эту минуту насильно, самоуверенно и звонко целует ее в щеку. Оба веселы, оба смеются, в обоих ни тени смущения, ни на йоту облагораживающего чувства, и для них любовь не таинство духа, а забавная игра, нечто вроде скачки с препятствиями. Бежали, поймал, поцеловал и оба беззастенчиво хохочут. Эта картина называется: «Первый поцелуй». Первый поцелуй!

Если вы имеете хоть каплю сочувствия к этим двум юным существам и хоть каплю уважения к их человеческому достоинству, вы пожалеете обоих, вам будет больно за него, что он так дает этот первый поцелуй и за нее, что она так его принимает; вам будет больно за старушку мать, которая может быть, ревниво берегла свое сокровище, девочку свою ненаглядную, которая, может быть, выплакала бы свои старческие глаза, если бы знала, как легкомысленно бегает эта беспутная девчонка по полям, беззастенчиво принимая даже и первый поцелуй! Вам будет больно за эту девушку, которая внушает так мало уважения к себе тому, кто ее любит; вам будет больно за этого молодого человека, до того потерявшего чувство собственного достоинства, что навязывается грубо и пошло со своими поцелуями. Вам будет больно за ту среду, в которой так понимают любовь, так дают и принимают первый поцелуй, вам будет больно за святое чувство любви, поруганное и осмеянное; больно и страшно за эти юные существа, которые во всю жизнь не поймут, что любовь без достоинства и взаимного уважения есть грубый разврат.

Все в этом первом поцелуе грубо, пошло и только прикрыто для легкомысленного зрителя, прозрачным для всякого другого покровом их молодости, красоты и шаловливого веселья. И это нагота, которую прикрыть полезно, и это вызывает и радостное волнение, и завистливое сочувствие последователей Хама.

И сколько их, этих бесконечных вариаций на тему Wein, Welb und Gesang (винo, женщины и песни), более современно: безобразное пьянство, холодный разврат и пошлая шансонетка. И есть художники, которые увлекаются сценами бесшабашного разгула совершенно в том же смысле, как и Хам был увлечен когда-то до простого игривого отношения к тому, что казалось ему смешно. Эти добродушные весельчаки, с «простым» взглядом на жизнь и человека по всем правилам философии Хама. наводняют и галереи живописи, и выставки, и витрины магазинов, и иллюстрированные издания юмористическими идиллиями и идиллическими изображениями порока, где пьянство – забавная шутка, любовь – милая шалость и песнь – веселая игрушка. Они хихикают, кривляются и гогочут, и публика, смотря на них, тоже хихикает, кривляется и гогочет. Это называется «здоровым смехом» и «простым взглядом на вещи».

И новые поколения растут среди этого гомерического хохота, привыкая относиться игриво и к пороку, и к любви, к тому, что для христианина должно быть постыдная скверна и к тому, что для христианина должно быть дорогая святыня. Когда ужас осмеян и святыня поругана, нет места спокойному достоинству христианского настроения духа, не может человек ни думать, ни чувствовать по христиански; храм духа обратился в балаган, и гимна стройного торжественные звуки заглушены оглушительными раскатами разгульного хохота. Как убивают время, так убивают и жизнь. Весело убивать время – вот игривая философия Хама, но игривое выражение может заключать в себе грозную правду и добродушные весельчаки, играя словом «убивать», может быть, произносят над собою страшный приговор.

Художники, доросшие до признания в теории порока, пошлости и безобразия за явления нежелательные, но не отрешившиеся на практике от любовного отношения, инстинктивного сочувствия к этому запретному плоду, поступают по примеру «добродушных весельчаков», не забывая, однако, для приличия, вставить словцо о «слезах незримых». Из бесконечно разнообразных проявлений порока и пошлости они тоже выберут наиболее симпатичные, именно те, над которыми возможно весело похохотать, не замечая легкомысленной жестокости этого смеха, и будут тщательно избегать тех резких, грубых проявлений порока, которых жизнь представляет так много и перед которыми легкомысленный смех застынет на губах самого непоколебимо-добродушного весельчака.

Эту тенденциозную разборчивость они называют художественным беспристрастием и широким, снисходительным взглядом на человеческие слабости, а свои пресловутые слезы незримые отмечают «идейным» названием своего произведения или даже живописной скобкой, вносящей элегическую нотку в веселую юмористическую идиллию. Так, например, изобразив изумительно симпатичного, подгулявшего старичка, поместят рядом с ним, в виде живописной скобки, и плачущего ребенка; ребеночек так сморщил свое личико, так неловко утирает слезы кулачонком, что для многих не слабонервных, убежденных «добродушных весельчаков» и он будет уморительно смешон и ни мало не помешает их безмятежному веселью. С другой стороны, и «идейное» название, и художественная скобка могут, несомненно, навести и на полезные размышления. Таким образом, выходит, будто и волки сыты, и овцы целы. К сожалению, волков больше, чем овец, и над этими двоящимися произведениями искусства гораздо чаще потешаются «добродушные весельчаки», нежели размышляют истинно добрые души.

Представителями едкого, бичующего юмора в живописи являются карикатура и те бытовые сцены, в которых порок и пошлость являются во всей неприглядной наготе своего естественного безобразия; в которых чувствуются и резкое порицание порока, и ожесточение против его представителей и громкие рыдания тоскующего духа. При таком настроении художник, изображая порок, не будет выбирать те случаи, когда он проявляется при подкупающих на симпатию и снисходительность обстоятельствах; он или не наденет на него обманчивой личины чарующей красоты, или сумеет передать те признаки зла, которыми, на деле, красота не может не быть искажена, которых не может проглядеть искренний, честный враг порока.

Казалось бы тут нет места для недоразумений; художник говорит простым, внятным языком, и громко свистят удары его карающего бича, но безгранична свобода воли человека и всякий отнесется к его произведению по-своему. Если он искренно рыдает и хочет бичевать, его целью должно быть заставить рыдать, поразить ужасом или стегнуть до боли, и этих целей он достигает очень редко. И рыдают, и ужасаются, и чувствуют боль при этом обыкновенно именно те, которые, по своему настроению, всего менее в том нуждаются, именно те, которые, имея глаза, видят на всяком шагу эти темные стороны жизни и пьют эту горькую отраву всеми порами своей трепещущей, страдающей души.

Большинство отнесется к этому с деревянным равнодушием научной любознательности, как к одному из многих интересных жизненных явлений. Что за дело, что тут изображены живые люди; людей так много, они так примелькались, как камни мостовой! И ужасные, и позорные явления так часто повторяются! Ужасаться, возмущаться так неприятно и утомительно! Искать выхода, бороться, ожидать утешения, победы так трудно и, самое главное, так мало, так бесконечно мало охоты! Гораздо легче и приятнее классифицировать человечество на разряды занимательных типов, заниматься систематикой человечества наряду с систематикой растений и равнодушно наблюдать над нравами людей, как наблюдают над нравами муравьев, пчел и ос.

Конечно, у большинства ни разумной цели, ни систем, ни порядка при этом научном отношении к жизни и людям нет и следа, а есть только тупоумное самодовольство и деревянное равнодушие, которое им напоминает науку. Есть и такие люди, которые горькие рыдания готовы принять за веселый хохот; есть даже и такие, которые над горькими слезами способны хохотать.

Очень редко найдется заблудшая овца с достаточным запасом доброй воли, чтобы согласиться узнать себя в этом скорбном зеркале, принять на себя целебный удар бича, чтобы вскрикнуть от боли, ужаснуться, искренно зарыдать слезами раскаяния и ступить на новую дорогу.

Гораздо чаще встречаются блуждающие овцы, которые, ища по миру приключений, очень довольны тем, что заблудились, высоко дорожат свободой блуждать по произволу своих похотей и ни мало не желают любовных попечений доброго Пастыря. О них можно сказать с A. К. Толстым:

Есть между нами душою увечные,

Есть и разумом тяжко болящие,

Есть я глухие, немые, незрящие,

Опоенные злыми отравами⁴⁶.

Таким людям свойственно не рыдать и ужасаться, а критически относиться к жизненным явлениям и говорить:

«Смотри, кум милый, что это там за рожа?

Какие у нее ужимки и прыжки!

Я удавилась бы с тоски, Когда бы на нее хоть чуть была похожа».

Что людей, сознательно относящихся к юмору в живописи, очень не много, гораздо меньше, чем жестоких «добродушных весельчаков», равнодушных наблюдателей и злорадных критиков, ясно видно из отношения большинства к художественным произведениям этого рода; из того, как охотно они их развешивают по стенам жилых комнат, ни мало не тяготясь иметь их постоянно перед глазами, как весело и беззаботно они смеются, рассматривая их. Сознательно относиться к юмору значит понимать, что это лекарство.

Нельзя ежедневно принимать лекарство без всякой надобности; если мне лекарство не противно, это не причина делать из него лакомство. Юмор есть сильный яд, которого можно принимать безвредно только в очень малых дозах, подобно морфию. Люди, для которых юмор не противное лекарство, а приятное лакомство, страдают тяжкой болезнью – юмороманией, отличительный признак которой – абсолютная неспособность испытывать высокие, нежные и святые чувства, при болезненной наклонности все видеть в смешном виде. В промежутках между припадками юмора больной впадает в сварливое уныние и в это тягостное настроение его приводит все, что не дает возможности смеяться.

Человек, не одержимый этой ужасной болезнью, не может не только с удовольствием, но даже равнодушно, без боли и душевной тоски, смотреть на эти позорные документы порока и пошлости. Повесить их в своей квартире, чтобы постоянно иметь перед глазами – бессмысленное самоистязание, когда это не болезненная операция с целью самоисправления. Что вешают эти картины на стенах, выставляют их в витринах и помещают на страницах иллюстрированных изданий совсем не с целью лечения тяжкоболящих или болезненного оперирования, а именно, как любимое лакомство – очевидно для всякого. И это грозный признак.

* * *

Наряду с разнообразными произведениями юмора, в таком же удручающем изобилии и с такой же наглой назойливостью преследуют вас и на выставках, и в галереях живописи, и на стенах частных домов, и в витринах магазинов, и на страницах иллюстрированных изданий – произведения порнографии. Я не буду повторять то, что говорил о характере в значении порнографии в литературе. И порнография в романе, и порнография в живописи – две родные, беспутные сестры, законные дочери той же ненасытной, грубой и жестокой, позорной, наглой проститутки, половой психопатии. Если порнографы-писатели превратили романы, повести и рассказы в учебники пo порнографии, порнографы-художники успешно поставляют объяснительные рисунки к этим учебникам, нечто вроде учебных пособий пo порнографии.

В том и другом случае важно духовное настроение, которое порождают оба явления, а не внешние формы, в которых это настроение проявляется, человек, которого дух отуманен болезненным сладострастием на степени половой психопатии, будет ли он предаваться грубому разврату на деле, будет ли распалять свое воображение чтением произведений литературной порнографии или пожирать глазами соблазнительные картины порнографии в живописи – будет равно развратен.

Говоря это, я знаю, что подвергаю себя нареканиям в узости мысли, в смешном преувеличении и даже, в ненавистном для меня, брюзгливом, холодном, суровом, мрачном, мертвящем аскетизме. Я не боюсь этих нареканий, я подвергнусь им именно со стороны тех, которые сами повинны в преувеличениях, происходящих или от узости мысли, или от софистических ухищрений злой воли. Это обыкновенная уловка защитников зла и свободы греха. Они не понимают или притворяются непонимающими самые простые очевидные истины и выдают за роковую необходимость невозможный выбор между двумя крайностями, которые обе не могут быть ничем иным, как очевидной ложью. Таким образом, игнорируя истину, они, защищая одну крайнюю ложь, непременно обвиняют своих противников в приверженности противоположной крайней лжи и на этом строят свою защиту.

Так и тут защитники свободы проявлений половой психопатии не преминут обвинить меня в проповеди самодовлеющего аскетизма. Если бы Господь мой и Бог мой, в которого я верую, сказал мне, что аскетизм есть благо, я поверил бы Ему, наперекор доводам моего слабого человеческого ума и преклонился бы перед Его святою волею наперекор моим личным симпатиям, не прибегая к пустым отговоркам о том, что так жить нельзя, что я слабый и грешный человек или просвещенный человек с широким взглядом на вещи. Что такое моя похоть, мой ум, моя образованность и даже моя жизнь перед святым словом Света от Света Небесного, принесшего на землю полноту откровения вечной истины правды Божией. Если бы Спаситель мира сказал мне, что аскетизм есть «путь и истина и жизнь», как бы аскетизм не был мне антипатичен, я признал бы эту антипатию греховной и

«Пред словом грозного призванья

Склонил бы «трепетно чело»⁴⁷.

Но так не говорил Тот, Кто настойчиво напоминал людям преимущество милости над жертвой и главенствующее значение любви, Чей апостол сказал, что Бог есть любовь⁴⁸ и царство Божие не пища и питие, но праведность, и мир, и радость во Святом Духе⁴⁹.

И однако Он сказал: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй, а Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»⁵⁰. Зачем же, изменники Христу, вы бесстыдно выставляете на показ, чтобы соблазнять юношей и убивать стыдливость женщин, все эти грубые произведения порнографии, эти красноречивые выставки разврата, эти позорные прокламации, призывающие к измене Тому, во имя Которого вы строите храмы. Не притворяйтесь не понимающими или жалко бессильными; вы не слабоумны и не малодушны, когда дело идет об изыскании и приобретении средств к выполнению своих похотей. Вы способны хорошо понять истину слов Спасителя мира, но вы не хотите подумать, боясь понять их, потому что вы избегаете света, возлюбив тьму.

Вы хорошо знаете, что человек не тело, а дух в теле. Когда вы рассказываете нелепую научную сказочку о человеке автомате, ошибочно сознающем свою индивидуальность, я не верю, чтобы вы принимали ее за истину; для этого нужна такая степень тупоумия, которую я за вами признать не могу. При всей слабости ума своего, человек способен понять со слов откровения, что тело – прах земной, и со слов науки – процесс постоянного возобновления и изнашивания этого праха, только на короткое время вступающего в живой организм; способен понять и то, что пребывает, составляет обособленную индивидуальность, живет, думает, чувствует и любит дух, а не атомы материи, переносимые таинственным вихрем с места на место, от одного организма к другому; способен понять, что именно дух – источник дивной красоты, сообщающий бесформенной материи таинственную прелесть, пока материя трепещет жизнью духа, и что материя, переставшая быть орудием, таинственным проявлениям духа животворящего, вновь превращается в земную грязь, становится прахом бесформенным.

Понимая все это, нельзя не понять и то, что любить можно только дух, что, любя дух, нельзя не любить и его проявлений, нельзя не любить и тело, как одно из проявлений любимого духа; нельзя не понять и то, что любовь разумна, достойна и свята только тогда, когда, любя дух, любят и тело, его проявляющее, когда дух любят настолько выше тела, что интересы духа всегда предпочтут интересам тела и не способны позабыть, что тело не живое мясо, а материальное проявление духа живого. Понимая все это, нельзя не понять разницы между святой любовью к воплощенному духу и гнусным развратом животного стремления ко всякому мясу, нельзя не понять разницу между любовью и блудом, между той святой любовью, которая мужественно изберет мученичество аскетизма, если любить иначе она не может без ущерба для жизни любимого духа и той гнусной похотью, которая способна унизить дух живой до биржевой сделки, оскорбить его до подлого насилия над ним, сделав его забавной игрушкой.

Нет, вы не настолько слабоумны, чтобы не понять всего этого. He притворяйтесь же, что вы не поняли слова Спасителя мира и что вы, веруя в Heгo, можете выдавать за любовь ваше похотливое стремление к живому мясу. Вы хорошо понимаете, что женщина. на которую вы смотрите с вожделением, не имея возможности любить ее, не опозорив, для вас не воплощенный дух, горячо и свято любимый, а просто живое мясо, пробудившее вашу жадность; вы хорошо понимаете и то, что порнографические произведения искусства не полезны, а вредны, пробуждая жадное стремление к живому мясу, подменяя в сознании людей святое чувство любви скверной похотью животной жадности.

Если бы вы не были так позорно равнодушны к добру и так любовно снисходительны ко злу в себе, вас бы глубоко возмущали преступные произведения порнографии, это подлое поругание стыдливого достоинства разумного человеческого существа, это бесстыдное выставление на публичное позорище живого человеческого мяса. Вас не возмущает все это только потому, что вы не только не умеете более любить, но даже забыли о том, что значит слово любовь, потому что вы не только не способны испытывать чувство стыдливой ревности, но даже не понимаете ревность иначе, как жадность исключительного материального обладания.

Знаете ли вы, что такое стыд? Это честность духа, не способного на проституцию, не способного отдавать себя по частям тому, кто не внушает ему святого чувства любви; это то святое чувство, которое должно делать для светлых духов рая невозможным общение с духами ада, которое делает для Бога невозможным общение с грешником, пока он не позволит любить себя Тому, Кто – высшая любовь, добро и разум. Дух, не чуждый чувства стыда, будет испытывать тем большее страдание, чем менее симпатичен для него человек, с которым он приходит в соприкосновение, чем более близко, тесно это соприкосновение. Даже интимный разговор, развязное обращение, грубая шутка со стороны такого человека будут тягостны для всякого, кто нe утратил этот благородный стыд. Надо, чтобы дух утратил даже память о стыде, чтобы ему было безразлично показаться голым перед всяким встречным или находить удовольствие смотреть на всякую наготу. Надо, чтобы он совершенно отрешился от разумной любви к ближнему, чтобы мириться с выставкой его наготы на публичное позорище. Так он будет относиться и к произведениям порнографии.

Если человеческое существо, раздетое и брошенное художником на публичное позорище, для вас симпатично, вы не можете не чувствовать ревнивый стыд за него, если оно для вас антипатично, вы не можете не чувствовать благородный стыд за себя и ревнивый стыд за всех тех, кто придет в такое грубо-интимное соприкосновение с этим антипатичным для вас существом. Хорошая ревность к ближнему именно и состоит в том, чтобы страдать при одной мысли об опасности для него или опасном влиянии на него. Нет большей опасности для человека, как интимная близость с дурными людьми.

Антипатия не бывает без причины; мы не всегда сознаем эту причину, не всегда способны ее объяснить, но она непременно существует. Как для дурного человека антипатично всякое проявление, даже всякий признак добра, так для доброго духа антипатично всякое проявление, даже всякий признак зла. Вот эта наклонность духа питать симпатию или антипатию к добру или злу, совершенно независимо от склада ума и понятий, навязанных ему жизнью, и есть самый верный указатель его настроения духа. Пока человек любит общество дурных людей, как бы он ни был учен, образован и хорошо воспитан, не сомневайтесь в том, настроение его духа дурно.

Пока вы не чувствуете ревнивого страха при одной мысли о соприкосновении любимого существа со злом и ревнивого стыда при одной мысли об интимной близости этого любимого существа с дурным или только антипатичным для вас человеком, не ошибайтесь, вы не умеете любить хорошею, святой любовью и за любовь принимаете совсем другое. Если вы испытали высокое, благородное чувство святой любви, для вас понятно и чувство стыдливой любви, для вас понятно и то, что это святое чувство не имеет ничего общего с тем грубым, зверским чувством животной потребности исключительного обладания, которое люди на своем сбивчивом языке называют тем же словом «ревность», хотя гораздо вернее было бы назвать его словом «жадность».

Очень существенно ясно установить понимание этой пропасти, которая отделяет любовь от блуда, стыдливую ревность от похотливой жадности.

Любовь выше всего ставит счастье любимого существа и не согласится не только обладать им, но даже навязать малейшую ласку, если это обладание и ласка не могут быть для него безвредны или даже только не могут быть для него приятны, не соответствуя силе его взаимных чувств, хотя бы в то же время малейшая улыбка любимого существа вливала в сердце ликующую радость и ум мутился от восторга при одной мысли о возможности слиться с любимым духом в плоть едину. Блудная похоть выше всего ставит собственное вожделение и готова сделать несчастному предмету своей грубой страсти всякое зло, купить его как вещь, заставить его дать согласие насильно навязать ему позор противной для него ласки, развратить его игривым, пошлым или грубым отношением к тому, что должно быть дорого и свято.

Взаимные отношения двух любящих существ – святыня, полная достоинства и чистоты, где все облагорожено, очищено, освящено великим таинством любви вдохновенной и чистой. Достоинство и уважение – два непременных условия при этом. Нельзя любить святою любовью и не быть достойным вместить в себе и святое таинство любви или не находить достойным уважения то существо, кем чувство светлое в душе пробуждено. Прикроем наготу взаимного унижения и гнусного поругания при проституции позорящего блуда.

Стыдливая ревность, пробужденная любовью, – чуткость духа, стремление оградить любимое существо от всего дурного, даже от себя самого, когда в себе дурное сознаешь. При такой ревности можно не только помириться с тем, что любимое создание будет принадлежать другому, если этот другой достоин этого счастья, но даже радоваться тому, если этот другой может сделать любимое существо счастливее, подавив в себе, как недостойную, зависть, горькое чувство холодного одиночества. Конечно, все это не только непонятно, но даже глупо и смешно для тех, кто смотрит на предмет своей грубой страсти, как на вещь, которая должна составлять его исключительную собственность и способен относиться к своей жертве, как к военной добыче, с горделивым самодовольством победоносного завоевателя. С чем не может мириться стыдливая ревность, что способно отравить существование искренне любящего горячей, святой любовью, сделать из всей его жизни одну мучительную агонию – это сознание нравственной гибели, или позорного унижения любимого существа, все равно, пришла ли гибель или унижение от него самого или oт другого.

С чем не может мириться стыдливая ревность, что способно превратить горькое чувство холодного одиночества в невыносимую пытку адских страданий – это сознание, что то счастье, о котором думать не смел, ревниво ограждая oт самого себя любимое существо, украдено, поругано, осмеяно, втоптано в грязь, брошено на попрание людям. О, вы, которые испытали эту жгучую боль, вы выпили до дна чашу земных скорбей и знаете, как трудно жить, когда, как призрак, встает в душе страшная память о поруганной святыне!

Есть степень любви и стыдливой ревности, обязательная для христианина относительно всякого человека, без которой он более не христианин, разучился и думать, и чувствовать по-христиански. Христианин не может отказать ближнему в любви на степени искреннего желания для него быть способным любить святой любовью, без чего царство Божие не может быть внутри его и он не позволяет Богу любить себя, на степени искреннего желания, чтобы этот ближний не имел ад внутри себя, пожираемый ненасытным огнем блудной похоти. Христианин не может не чувствовать относительно всякого человека и стыдливой ревности на степени искреннего желания, чтобы он был огражден oт всего, что способно заглушить в нем чувство святой любви, подменив его грубой жадностью похоти.

Если вы имеете относительно человечества этот минимум любви и стыдливой ревности, обязательной для христианина, вы не можете мириться с порнографией в живописи. Если, смотря на эти выставки живого человеческого мяса, на публичное позорище, на эти гнусные поругания святыни любви, на эти наглые зазывания на блуд, вы не испытываете ни острой боли, ни жгучего стыда, ни страха ревности, вы не умеете любить не только все человечество, но даже свою жену, свою дочь, своего сына, своего ближайшего друга и за любовь принимаете животное чувство самца к самке и детенышам, собутыльничество, сокартежничество или какое другое сотоварищество.

Сочувствие к порнографии есть явное, торжественное отречение от христианства; одно из многих современных публичных исповеданий неверия и нежелания жить по вере тех, которые из любви к миру и тому, что в мире, всегда готовы на деле доказать свою искреннюю вражду к Богу и равнодушие к словам Его Христа.

Результаты у всех налицо. He только мужчины, но даже женщины и дети считают стыд за зло, а наглое бесстыдство за добро, над любовью потешаются, а развратом хвастают и восторгаются, святого вдохновения стыдливой ревности не способны понимать, a животной жадностью любуются, как симпатичным проявлением страстной натуры; в Италии, этой классической стране порнографии, дошли до такого наглого цинизма, что женщины бесстыдно входят в мужские купальни и нагло рассматривают в лорнетки живое мясо первых встречных мужчин, а в Неаполе заставляют несчастных детей публично предаваться грубому разврату.

О, потерявший стыд изгнанник рая, с какой жгучей тоской и ревностью, святой по Боге пророк Исаия воскликнул бы теперь:

«Души мучительную рану

Сознаньем правды исцели;

Но если, тщетно званный нами,

Он не поймет Твоей любви,

Тогда сверкающий громами,

Свой гневный лик ему яви,

Да потрясет Твой зов могучий

Его, как голос судных труб!»⁵¹.

О скульптуре я говорить не буду; это искусство так родственно живописи, что, говоря о ней, пришлось бы неизменно повторяться. To же настроение духа вызывает и в скульптуре те же явления, как и в живописи. Перехожу к музыке.

Музыка

Музыка есть гармоническое сочетание звуков, соответствующее какому-либо духовному настроению. Какое таинственное соотношение имеет звук с душой человека? Кто это скажет? Под влиянием материалистического склада ума стараются решить этот вопрос математическими исчислениями длины звуковых волн и числа звуковых колебаний в известную единицу времени. Все это только последовательность сопутствующих физических явлений при передаче того таинственного икса, который мы называем звук и так же мало объясняет воздействие музыки на душу, как мало объясняет строение уха таинственную способность духа ощущать звук, как мало объясняет строение глаза таинственную способность духа ощущать свет и краски, как мало объясняет строение тела таинственную способность духа любить, желать, страдать и наслаждаться, как мало объясняет строение мозга и всей нервной системы таинственную способность духа сознавать, сравнивать, творить и вдохновляться.

Все это объясняет только те физические и химические процессы, при помощи которых явления внешнего мира доходят до тайника человеческого духа. Считать, что при этом разгадали тайну духа, что поняли, каким способом все эти различные движения атомов материи претворяются в ощущения, сознание и волю – наивное ребячество, способное удовлетворить пытливость только тех, кто ставит вопросы не из желания знать, а из желания найти предлог отделаться от назойливого, докучливого вопроса.

Люди, страдающие горделивой манией всезнайства, считают все таинственное за личное для себя оскорбление и готовы принять самое смехотворное объяснение, лишь бы не быть в необходимости смиренно осознать свое неведение. Они впадают при этом в самые забавные приключения. Так, желая отделаться от неприятного для них сознания реального бытия таинственного духа, которого ни взвесить, ни измерить они не могут, они переносят все свойства духа на «живые клетки», состоящие из атомов вечно текущей мертвой материи и, заменив один таинственный икс (Дух) миллионами столь же таинственных иксов (живыми клетками), наперекор всякой логике горделиво уверяют и себя, и других, что им все стало понятно.

Эти люди, если вы заговорите с ними о влиянии музыки на настроение духа, будут самоуверенно говорить, что и тут все для них понятно, наговорят очень много о законах распространения звука, об ухе, о нервах и о мозге, о всем, что само по себе очень интересно, но не имеет ровно никакого отношения к тем разнообразным состояниям духа, которые он переживает под влиянием музыки. Если я знаю, что такой-то размер соответствует такому-то характеру музыки, я только то и знаю, что этому характеру музыки соответствует такой-то размер – и больше ничего. Вообразить себе, что я при этом понял таинственное соотношение размера к характеру музыки и тем более к настроениям духа: печальному, радостному, величавому, торжественному, страстному или игривому – по меньшей мере наивно.

He будем же обманывать себя, сознаемся смиренно, что велика тайна влияния музыки на настроение духа и будем, не мудрствуя лукаво, говорить о тех таинственных явлениях, говорить о которых мы можем только потому, что они для нас пережитое, a не научный вывод из научных наблюдений.

Если живопись менее литературных произведений способна навязывать оттенки мысли и объяснительные комментарии автора, еще менее возможно это для музыки. Напротив, свобода выводов и даже самого понимания, вернее свобода настроения духа и тех мыслей и чувств, какие переживает человек под влиянием автора, подчиняясь воздействию его произведений, постепенно возрастает, доходя до максимума в музыке.

Композитор, вкладывая в свои музыкальные творения всю свою душу, со всеми бесконечно разнообразными оттенками настроений, какие ему довелось испытать, не может ясно выразить в музыке те мысли и чувства, которые породили в нем эти звуки души; более того, тот же исполнитель вложит в то же музыкальное произведение новые оттенки каждый раз, как он будет исполнять его, под влиянием духовного настроения данной минуты; тем более будет разнообразен характер передачи того же музыкального произведения разными исполнителями и характер понимания и отношения к музыке бесконечно разнообразных по настроению духа и своими симпатиями слушателей. Эта безграничная свобода исполнителей и слушателей значительно уменьшается при пении, когда музыка поясняется словами и особенно при оперных представлениях, когда, кроме слов, поясняет ее и вся сценическая обстановка. Сообразно с этим, изменяется и степень влияния, какое способна оказать музыка в различных ее проявлениях на общественную жизнь, вызывая или поддерживая в людях то или другое настроение духа, содействуя успешному распространению известного настроения, вылившегося в стройную музыкальную форму, как содействует талантливый писатель распространению известной мысли, облекая в звучную речь бессвязное, смутное представление, бродившее в умах его современников.

Еще Платон в древности говорил, что всякое знание есть не что иное, как память о пережитом и что учиться – значит припоминать; что человек был бы абсолютно неспособен со слов другого усвоить себе даже самую простую мысль, если бы мысль эта не соответствовала такому состоянию духа, которое им было испытано, пережито.

Ни на чем другом не чувствуется так сильно правда вдохновенных слов Платона, как при наблюдении над влиянием музыки на собственную душу. Невозможно отрешиться от глубокого внутреннего сознания, что потрясающее, магическое действие оказывает на нас в музыке именно то, что напоминает нам что-то давно, вне земной жизни пережитое, бесконечно дорогое, беспредельно свято любимое. Это внутреннее сознание доходит иногда до такой степени реальности, что в минуты могучего воздействия музыки на душу, когда, вдохновенная, она восторга чашу жадно пьет, бывает, мысль касается таинственных пределов, где слышал дух отзвуки неба, которых для него заглушить не могли скучные, бледные песни земли.

Невозможно при этом отрешиться и от сознания того, что в музыке способно вдохновлять нас именно то, что наиболее соответствует нашему характеру, что самый характер наш есть не что иное, как привычки, усвоенные духом под влиянием частого переживания известного духовного настроения, что, таким образом, наш характер и наши музыкальные симпатии имеют один общий источник. Невозможно при этом отрешиться и от осознания того, что вдохновение есть сильный порыв души, пробужденной на минуту от спячки забвения, когда душа трепещет от восторга, припомнив то, что было ей доступно прежде; что временно утрачено то, что не зарождается в душе, как призрак обманчивый, а возрождается, как память вечной красоты и рая светлого, где

... сонмы душ возносят стройным хором

Своих молитв немолчные дары.

Далеко не все люди способны испытывать то же настроение под влиянием того же музыкального произведения; далеко не все люди способны сочувствовать всем родам музыки и даже музыке вообще. Очевидно, музыка лишь слабый отзвук, намек ничтожный, который воскресит в душе таинственную память о пережитом, лишь в том случае, если то, о чем она напоминает, было действительно пережито и при том, настроение духа таково, что жаждет он пережитое снова испытать; только в таком случае дух способен уловить намек и не принять за шум докучливыми таинственной святыни отзвук.

Если верно то, что не

«... Бетховен, когда находил он свой марш похоронный,

Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов,

Плач неутешной души над погибшей великою мыслью,

Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса.

Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве.

Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья⁵².

Верно и то, что понять музыку Бетховена и с ним вместе рыдать неземными рыданиями может только тот, кого:

« ... во мраке и в пыли

Досель влачившего оковы,

Любови крылья вознесли

В отчизну пламени и слова

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И слышит ухо с этих пор,

Что для других неуловимо⁵³.

Понятно, почему среди греховного человечества, которому дела нет до рыданий неземных, которое любовью приковывается, а не возносится и скучными песнями земли вполне довольно, гораздо больше любителей камаринской и шансонетки, чем искренних почитателей Бетховена, Моцарта и других высоких душ, подслушавших звуки небес.

Самое сильное впечатление произведет музыка на душу при следующих обстоятельствах: когда ее характер соответствует тому, что было человеком пережито, напоминает ему именно то, что он когда-то всего более любил, что его когда-то всего более привлекало; когда она всего более соответствует тому, что он в данную минуту переживает и тем более, чем более активно с его стороны это переживание; когда ее характер соответствует характеру данного человека, тому, что составляет предмет его заветных симпатий, самых пламенных желаний, скрытых в тайнике души.

Когда все эти три условия соединяются вместе, музыка овладевает душою человека до того, что он способен испытать минуты полного самозабвения, совершенно отрешиться не только от пестроты внешних впечатлений, но даже от сознания своего тела с его окошечками на внешний мир – органами чувств и совершенно уйти в таинственную область духа.

В эти минуты, когда для него соединяются в одно: и прошлое, память о том, что он любил, и настоящее, то, что он активно с любовью переживает, и будущее, чего жаждет, на что надеется, иногда бессознательно, даже не смея в том сознаться, его душа; человек живет вне времени и вне пространства – эти минуты для него беспредельная вечность и дух его коснулся тайны бытия.

Тот, кто испытал на себе это великое таинство отрешения духа от тела, таинство, знакомое всякому, кто живет не одной лишь животной жизнью, таинство, совершающееся не только под влиянием музыки, тот не способен более забыть эти святые минуты, не способен затерять в себе сознание духа свободного, отдельного от тела и только на время прикованного к праху, как Прометей, терзаемый орлом. Для него материалистические бредни фанатических поклонников смерти и случайных сочетаний атомов хаоса, этих убежденных исповедников фиктивной жизни и смерти реальной, так же забавно наивны, так же очевидно нелепы, как смешно и отрицание реального бытия, грубой материи представителями крайнего идеализма.

Достаточно прочесть рассуждения Хек-Тьюка о влиянии духа и особенно воображения на тело⁵⁴ и сочинение профессора Манасенна «О влиянии психических причин на ход болезней», чтобы понять, какое громадное благо способна оказать музыка человечеству, доставляя ему возможность на деле испытать индивидуальность духа в минуты его отрешения от тела в бодрственном состоянии, при усиленной жизнедеятельности. Ведь это целый курс лечения тяжко болящего материализмом человечества; ведь это операция, способная излечить от оцепенения несчастного, вообразившего себя бездушной бродячей фикцией; ведь это научный опыт, способный доказать на деле то, что не способна вместить клетка мозга и доказать словами человек; ведь это великое чудо преображения двуногого животного в разумный воплощенный дух, пробуждение самосознания духа от страшного кошмара мертвящего материализма.

К сожалению, человек редко испытывает могучее влияние музыки при совокупности всех трех благоприятных условий; гораздо чаще одно из них отсутствует, стройность впечатления нарушается, о цельности духовного порыва не может быть и речи. Причины к тому бывают и внешние и внутренние. К причинам внешним относятся плохое исполнение и обстановка, способная нарушить стройность впечатлений, или даже помешать духу сосредоточится, уйти в себя. К причинам внутренним относятся: холодное равнодушие, деревянная сухость, грубая окаменелость, легкомысленная суетливость, маниакальная озабоченность и множество других болезненных настроений духа, погруженного в пошлую суету и горячечный бред, составляющие нормальное положение тех, кто, любя мир и то, что в мире, живут во вражде против Бога, по обычаю мира сего. К ним же относятся и непробудная спячка духа, убаюканного пестротой земных впечатлений до полного забвения прошлого, причем никакие звуки не способны пробудить сочувственную память об этом далеком забытом прошлом; и характер человека, этот результат привычных настроений духа и, наконец, прискорбное отсутствие тех желаний, тех глубоко в тайнике души зреющих зерен, которые, как драгоценные добра святые семена, не только еще не сделавшись привычным настроением, но, даже еще не соответствуя характеру человека в данную эпоху, уже живут в нем, часто им самим неведомые, но, тем не менее, живут, как бессознательный протест против злобы, лжи и страдания, как бессознательная жажда любви, правды в радости светлой, как светлая заря свободной святости, умудренного опытом земного бытия, разумного духа, который как образ и подобие Божие, как Бог свободен и, может быть, как Бог святыня и любовь.

Так как в большинстве случаев действует не одно из этих отрицательных условий, а несколько, то и бывает постоянно, что музыка – не таинство святое, а пустая забава, модная игрушка, нелепый спорт, эстетическая замазка грубой, безобразной жизнедействительности, нечто вроде обманчивых румян и белил, плохо скрывающих болезненную бесцветность однообразно-пошлой суеты.

Бывает постоянно и то, что люди, не имеющие никаких душевных порываний, соответствующих какой-либо гармонии, принимают за музыку то, что не имеет с нею ничего общего; одни принимают за музыку размеренный шум, не соответствующий никакому духовному настроению, но способный пестротою звуков развлекать слух, как калейдоскоп развлекает зрение пестротою красок, хотя и не имеет с осмысленною живописью ничего общего; другие воображают, что любят музыку, погружаясь в дремучую ученость законов теории, оставаясь при этом тупыми педантами, неспособными понимать в музыке ничего, кроме математических вычислений, ревнивого отстаивания школьной рутины и грамматического разбора по правилам учебника; есть и такие, и теперь их особенно много, которые за музыку принимают гимнастические упражнения на фортепиано, на скрипке и других музыкальных инструментах, слушая и выполняя невыносимо скучные серии звуков, интересных только по трудности их воспроизведения.

Людей, совершенно неспособных подчиняться влиянию музыки и сочувствовать ей, очень мало; желалось бы верить, что их совсем нет, за исключением тех, у кого болезненная ненормальность органа слуха отнимает возможность воспринимать неискаженными внешние звуки. Для того, чтобы никакая гармония ни радостная, ни грустная, ни нежная, ни величавая, ни бурная, ни вдохновенная не пробудила в душе никакого сочувственного отзвука, нужна такая мертвенная апатия или такое грубое ожесточение, такая степень скотоподобия или зверской свирепости, что я отказываюсь от этого ужасающего предположения.

Вероятно, всего чаще люди воображают, что не любят музыку, когда им не удалось услышать исполнения, соответствующего их эстетическим требованиям, когда со слов профессиональных музыкантов принимают за музыку то, что с нею не имеет ничего общего и особенно часто, когда политично замыкают себя и сдерживают порывы духа, чувствуя приближение опасности для безмятежного спокойствия сонной рутины; в этом последнем случае страстную любовь к музыке, жгучую боль томительных воспоминаний, малодушный страх за то, чтобы дурной дух, пробудившись от спячки, не разметал плотину практических расчетов и благодушного самодовольства, все это принимают за отвращение к музыке и, избегая ее, уверяют себя, что ее не понимают и не любят.

В жизни музыка может сопутствовать какому-либо жизненному явлению, действительно переживаемому; может быть поясняема сценической обстановкой и словами в пении, причем соответствующее содержанию переживается в воображении; может, наконец, без всякого соответствия с действительностью и без всяких пояснительных комментариев предоставлять воображению слушателя полную свободу уноситься в таинственную область, куда влекут его сокровенные желания духа.

При всех этих обстоятельствах, все три благоприятных условия, перечисленные выше, могут быть налицо, все три могут отсутствовать и, что бывает всего чаще, действовать отчасти, при деятельном противодействии одного или нескольких из многочисленных условий неблагоприятных.

Совокупность всех этих обстоятельств и порождает, в связи с характером мыслей и чувств, навязываемых пояснительными комментариями сцены и слов текста, бесконечное разнообразие сложных комбинаций, в серии которых музыка нисходит со ступеньки на ступеньку от святая святых великого таинства духа до позорной школы порока и разврата, где с веселыми кликами бесшабашного разгула унижается дух, порок – заманчиво поэтичен и разврат – веселая шалость.

К первому случаю, когда музыка сопутствует жизненному явлению, мы теперь и переходим. Обстоятельства при этом могут быть чрезвычайно разнообразны и разнохарактерны, представляя собою длинную лестницу, во главе которой стоит святое таинство молитвы, а последняя ступень упирается в грязное болото позорного канкана и гнусной скверны бесстыдных, пошлых, рифмованных сквернословий, которые тоже называют музыкой и песней.

Говорить я буду только о молитве, предоставляя читателю приложить все сказанное мною по аналогии ко всем другим случаям, где оно приложено быть может.

Церковное пение

Мы не будем говорить о том, когда исполнение настолько дурно, что не помогает, а мешает сосредоточиться и проникнуться настроением, соответствующим торжественному величию церковного богослужения; не будем говорить о том, когда неудачный выбор напева смущает души предстоящих, навязывая им плоды легкомысленного или педантичного отношения композитора к таинству молитвы; не будем говорить и о том, когда храм Божий представляет ярмарку житейской суеты, где истые язычники по духу весело приветствуют друг друга, завидуют, злословят, злобствуют и величаются, шаловливо пересмеиваются и торопливо болтают рукой, воображая, что творят великое страшное знамение креста, этот святой, грозный символ величайшей жертвы и величайшего преступления, высшей мудрости правды Божией и высшего безумия практических расчетов человеческого ума, высшего торжества всемогущей любви, осмеянной, поруганной и, казалось, побежденной и высшего поражения ничтожной силы земной, грубой, наглой и, казалось, торжествующей во всеоружии своего реального могущества и непоколебимой самоуверенности.

Вот Божий храм стоит, святыни полный. Полны величия, достоинства святого и тихой прелести духовной красоты взирают с образов людей и ангелов чарующие лики. Блистают свечи и лампады перед иконами святыми, как светит нам во мраке жизни святыня веры и любви, и облаками дым кадильный, как духа смутные желания, как светлых ангелов таинственные тьмы, висит и тихо плавает в пространстве над людьми. Престол таинственно блистает в алтаре, святого храма высшая святыня, везде царит святая тишина, ото всего святыней веет и золото, и камни, и свет, и фимиам, весь храм живет одним порывом и к небу высится свод купола его. Благоговейно со страхом Божиим и верою свершает святое таинство смиренный иерей, и предстоящие не мыслью одною, но духом алчущим, внимают, и вдохновения и трепета полны. Все тихо, молятся, притаив дыхание, чует дух, как незримый витает Утешитель и жизни Податель; совершается таинство светлое, на крыльях молитвы возносится дух от земли, и страсти и скорби забыты, души́ открылись ржавые запоры и как ответ с небес на чистый порыв к небу изгнанника рая, земного скитальца, нисходит в отверстую душу святая тишина и тихой радости небесная отрада. Ожил печальный дух, весельем земли и горем истомленный. Ему как в детстве хорошо.

И верится, и плачется

И так легко, легко...

И вот, среди священной тишины, как тихий шелест ангелов летящих, затрепетал по храму первый звук благоговейно-радостного пения. Он проникает в душу, этот звук, как форма стройная духовного порыва, как отзвук дальний счастья былого, как вестник радостный гармонии, любви и жизни бесконечной. И вот растут молитвенные звуки, в созвучья дивные сплетаются они и чудится средь них и светлых ангелов нисшествие на землю и возношение таинственное духа людей, «ropé имеющих сердца», и чует дух, восторга полный, что распахнулись небеса и что нисходит вдохновенья животворящая роса.

Все это увидит, поймет и прочувствует только тот, кто пришел в храм Божий с верою живою, кто добровольно и сознательно воспринял великое таинство крещения духа. И исполнятся на нем слова Господни: имеющему дается и приумножится, и выйдет он из храма подкрепленный, вкусив oт хлеба слова жизни, испив от воды живой, испытав таинство отрешения духа от тела; он жил вне времени и вне пространства, слившись с небом в жизни мировой.

В ком веры нет, тот не поймет реальность таинства молитвы, души своей не отомкнет и не отдастся страстному порыву. Он будет только присутствовать при богослужении, но не будет переживать его, и звуки пения не будут для него изящной формулой реальной жизни духа. Если он часто жил высокими мыслями и чувствами, и сознательно стремится к добру, ему доступно понимание трепетного благоговения, светлой радости и страстного восторга пламенного вдохновения; он найдет глубокое наслаждение в стройных звуках молитвенного пения; оно напомнит ему дорогие, светлые чувства, оно пробудит в его сердце сознание заветных желаний, которых не задушила, а только заглушила жизни суета.

Другими словами, он будет жить памятью и желаниями, прошлым и будущим; ум и сердце его будут возвышаться и к Богу рваться из темницы тела; но веры нет, крепко замкнут дух на ржавые запоры и бьется он, как голубица, о своды храма тела своего. Молитвы таинство не совершится; он будет тосковать, болеть сознанием бессилия святых желаний, и небо для него останется безмолвно и не сольется с ним он в жизни мировой.

Человек, пьяный жизнью, или такой, которого предшествующее пьянство жизни озлобило, опошлило или притупило, не способен не только испытывать, но и желать испытать высокие, святые чувства, такой человек не будет жить под влиянием молитвенного пения ни настоящим, ни будущим, а только прошедшим, если это светлое прошедшее действительно было и не окончательно изгладилось из его памяти. He радостна будет для него эта светлая память; она возникнет в мрачном тайнике униженного духа, как страшный призрак жертвы пред убийцей, она наполнит дух смятением и скорбью, этими верными предвестниками раскаяния и исправления; не имея доброй воли, он будет злобно негодовать на это пассивное переживание заразительных отзвуков рая и поспешит отделаться от них гнусной уловкой злобного ума или оглушительным шумом буйного хохота. Восстановив таким образом безмятежное самодовольство убежденного врага Бога и Царствия его, он будет тщательно избегать этих смущающих впечатлений, а когда избежать их будет невозможно, он встретит их умудренным опытом, во всеоружии рыцаря зла.

Для того, чтобы стройное церковное пение при соответствующей обстановке не произвело никакого впечатления на душу, необходимо, чтобы эта душа не имела ничего общего со святыми чувствами, которым она служит; надо, чтобы душа не только не была способна пережить высокое вдохновение таинства молитвы, сливаясь духом с миром незримым, надо, чтобы она не имела ни стремления пережить эти чувства, даже на степени бессознательной симпатии, ни памятн о них, даже на степени смущающей тревоги.

Таких душ, абсолютно застрахованных oт святости, совсем нет. Мне, по крайней мере, никогда не приходилось встречать их, ни слышать о них. На всех стройное молитвенное пение производит, сравнительно со всеми другими родами музыки, самое сильное, потрясающее впечатление. Тех, которых оно не возвышает до святого вдохновения таинства молитвы, оно неизменно приводит к чувству высокого эстетического наслаждения, что указывает на симпатию к святости, или к чувству досадливой тревоги, мрачного беспокойства, что служит доказательством сознания святости на степени отдаленного воспоминания, которое одновременно пробуждает и тревожит спящую совесть. Это очень интересный факт; особенно, если мы сопоставим его с тем, что эти душевные состояния переживаются под влиянием молитвенного пения даже и теми, кто и по характеру, и по складу ума, и по обстоятельствам всей предшествовавшей земной жизни, казалось, были тщательно ограждены от возможности не только переживания святых чувств, но даже и малейшего соприкосновения со святостью. Мне случалось видеть подобных людей более потрясенными святыми звуками, чем то можно было бы вообразить, зная их привычное настроение; легкомысленные люди сосредотачивались, уходили в глубь своей души, самоуверенные материалисты приходили в противоречащее их мировоззрению восторженное настроение духа, добродушные весельчаки, злорадные последователи философии Хама, теряли самоуверенность своего жестокого самодовольства, слова глумления и смех внезапно стыли на губах и в сердце зарождалась смутная тревога, оставлявшая иногда надолго томительное чувство стеснения и недовольства. И над этим сто́ит подумать.

* * *

Опера

Когда музыка поясняется сценической обстановкой и словами, она, хотя и не соответствует жизнедействительности, но может, тем не менее, быть пережита; воображение, при этом, заменяет собою действительность и заменяет настолько успешно, что для людей с сильным воображением разница между пережитым в действительности и пережитым в воображении очень не велика. Понятно, какое громадное значение имеет содержание оперы или романса, то, что переживают под их влиянием. Мы не должны забывать, что характер человека и есть привычное настроение духа, как результат частого активного переживания тех или других чувств. Оперы и романсы, заставляя переживать в воображении именно те чувства, какие навязывают комментарии сцены и слов текста, могут быть настоящей школой, полезной или вредной, смотря по тому, какие чувства она воспитывает.

Многое, сказанное мною о молитвенном пении, приложимо и туг; я не буду повторяться, а укажу только на те особенности, которые могут влиять, в данном случае, на общественное настроение и чрез то на строй жизни современного человечества, указывая в то же время и на то, что любит, чего желает современное поколение.

Оперы, по своему содержанию, представляют бесконечное разнообразие, начиная от «Моисея», «Пророка» и «Маккавеев» до «Травиаты», «Сивильского Цирюльника» и «Фра-Диаволо». В подавляющем большинстве опер содержанием служит блуд, которого наивные люди постоянно обзывают любовью. Любовь же во всех ее проявлениях: любви к Богу, любви к ближнему, вдохновения, энергичного стремления к добру, страстной, самоотверженной, личной любви, честной, семейной любви, словом, настоящая любовь очень редко воспроизводится на оперной сцене. Обыкновенно фигурирует любовь преступная, в сопровождении убийств, отравлений, обмана и других насилий, которые и поэтизируют композиторы, которыми и увлекается публика до горячечного переживания соответствующих духовных настроений.

Когда трагический элемент отсутствует, за любовь выдают всего чаще шаловливую блудливость с оттенком нахального бесстыдства; и это настроение духа облекалось в певучую форму и заражало слушателей бесшабашным ухарством. Симпатии публики, очевидно, на стороне трагического блуда и шаловливой блудливости, того, что называется любовными похождениями и составляет любимое занятие овец, желающих свободно блуждать, ища по миру приключений, вдали от стеснительных забот доброго Пастыря.

Когда на оперной сцене изображается настоящая любовь, говорят, что опера серьезная и обыкновенно находят ее скучной, если нет какой-либо посторонней приманки в виде патриотизма, блестящей обстановки и т. п. Такие оперы соглашаются прослушать только изредка и театр был бы неизменно пуст, если бы наивная дирекция вздумала ставить их так же часто, как и оперы другого характера.

Что симпатии большинства публики именно таковы, ясно видно в Западной Европе. У нас в России нет такой свободной конкуренции и дирекция менее зависит от публики, что дает возможность и всю ответственность возлагать на театральное управление. На Западе не то, там ставят именно те оперы, которые способны дать наибольший сбор; многолетняя практика развила в заправилах театров тонкое чутье относительно вкусов публики; и что же: во Франции и Италии со сцены не сходят оперы, изображающие трагический блуд и шаловливую блудливость, иногда с приправой дикого зверства; это тоже приятно щекочет нервы зрителей. В Германии к музыке относятся более серьезно, но и там не стесняются давать самым гениальным произведениям самые пошлые толкования, так что даже оперы Вагнера не составляют исключения; и в них для человека, который думает и чувствует по-христиански, комментарии сцены не изящные иллюстрации, а возмутительные карикатуры, которые составляют для цельности впечатления не полезное пособие, а докучливую помеху; между тем большинство публики именно из-за этих пошлых комментариев сцены и мирится с гениальными музыкальными произведениями.

В результате выходит, что христианин очень редко может отдаться влиянию оперной музыки, переживая те чувства, какие навязывает сцена, не изменяя в то же время своим христианским убеждениям и симпатиям. В большинстве случаев сцена, напоминая ему языческий строй жизни во всем блеске его нахального самодовольства и торжествующей порочности, должна производить то же тягостное впечатление, как и утомительная пестрота хаоса действительной жизни, где, среди бесконечного разнообразия жизненных явлений, всего реже встречается добровольное и сознательное стремление выполнить волю Божию, веруя в абсолютную истину вечной правды Его и искренно желая искать путь к светлой радости Царствия Его.

Искренно верующий христианин, по большей части, вынужден содержанием оперы не наслаждаться музыкой, переживая в воображении то, что дает ему иллюзия сцены, а глубоко страдать от невыносимого разлада между тем, что он видит на сцене и теми святыми чувствами, какие пробуждают звуки музыки в его душе.

Если, увлеченный многоразличными соблазнами театра, изящной обстановкой, виртуозностью исполнения, он забудет на время и правду, и добро, отдавшись чарам лживого порока; если он изменит Богу до дружбы с миром, отдавшись пассивно переживанию того, что с вечной истиной в разладе, он не может не чувствовать себя униженным, загрязненным, не может не испытывать чувство жгучего стыда и горького раскаяния, как от побратайства с врагами Бога, как от гнусного соприкосновения с ночной продажной блудницей, как от всего того, что отдаляет от Бога тех, кто блудно ходит во след иных богов, не позволяя любить себя Единому, Истинному, Святому, Праведному, Милосердному Богу Живому.

Для того, чтобы безмятежно наслаждаться оперными представлениями, чувствуя гармоническое единство между собственным настроением, звуками музыки и комментариями сцены, переживая в воображении то, что стимулируют актеры, необходимо, за малыми исключениями, быть сознательным врагом христианства, или наивно воображать себя христианином, не умея ни думать, ни чувствовать по-христиански; необходимо оставаться другом мира и любить то, что в мире, не сознавая своей реальной вражды против Бога и Христа Его; необходимо смотреть на христианство, не как на абсолютную, вечную истину правды Божией, а как на одно из многих, заурядных жизненных явлений; необходимо принимать Спасителя мира за симпатичного философа и считать, что отдали Ему достаточную дань уважения, что отделались от религиозной повинности, когда, пожив изредка в церкви чувствами христианскими, живут всю остальную жизнь и дома, и в гостях, и на службе, и в театре чувствами прямо противоположными христианству.

Оперетка

Говоря об опере, нельзя умолчать и об оперетке; она слишком самоуверенно заявляет свои права на признание ее нормальным и даже полезным явлением общественной жизни, слишком очевидно отразила в себе самую суть нравов и обычаев грешного человечества, чтобы ее можно было обойти презрительным молчанием.

Оперетка – это соединение порнографии, грубого юмора и юмористической идиллии со звуками музыки, выражающей соответствующие чувства, каковы: шаловливая блудливость, бесшабашное ухарство, наглое бесстыдство, пьяный разгул, все это при раскатах юмористического хохота; иногда для вящего обмана, в виде эстетической скобки, вставляют нежную, изящную мелодию, которая должна якобы вносить серьезную ноту, как доказательство серьезных целей автора, таково письмо в «Периколе» Оффенбаха; на самом же деле, это еще резче оттеняет грубое настроение и автора, и публики, которые даже и при напоминании о лучшем, более высоком настроении духа, способны тут же с наслаждением броситься в грязь и энергично кувыркаться в ней, заливаясь веселым хохотом.

Оперетка – это целый, довольно систематический курс обучения тому, как не только заглушить в себе привычку думать и чувствовать по-христиански, но даже способность воспрянуть духом во всю остальную часть земной жизни. Польза от этого для тех, кто желает безмятежно прожигать свою жизнь «по обычаю мира сего» – очевидна. Это очень практичная мера для страхования себя на все время земной жизни от вдумчивости и укоров совести.

Вся жизнь окрашивается сплошным колоритом балаганного плутовства и разгульного веселья, на всякий жизненный случай имеется прозапас веселый, смехотворный. пошленький мотивчик, вполне соответствующий шаловливой резвости современных Хамов: всякое слово, каждое движение ближнего напоминает какую-нибудь уморительную, шутовскую гримасу опереточного фигляра. С такой подготовкой практический делец способен всю жизнь неизменно «трезво» смотреть на вещи и «умело» пользоваться слабостями людей на пользу себе, не теряя при этом ни самодовольного благодушия, ни завидной репутации добродушного весельчака. О таких людях говорят, что они умеют и сами пожить и делишки обделать, относясь к ним с трогательным сочувствием, не без примеси завистливого удивления.

Да как и не завидовать этой непоколебимой самоуверенности, этому нахальному самодовольству, тому, кто при той же степени блудливости, не может вполне отрешиться от познания добра и зла, от сознания разницы между правдой и пользой, между справедливым и выгодным, между относительным и абсолютным, между преходящим и вечным. Смущающее сознание, при полном отсутствии доброй воли искать царствия Божия и жить по правде, только неприятная помеха, когда человек решился сделать из своей земной жизни веселую оргию, считая добро за утопию, веру за мистицизм, совесть за предрассудок, воздержание за аскетизм, нравственность за скудоумие и любовь за глупую сентиментальность.

Если уж решиться отдать свою жизнь на грубую оргию, заботясь только о том, чтобы были средства обставить эту оргию возможно лучше, смущать свое разгульное веселье критическим отношением к себе и жизни, напоминаниями о завтрашнем дне, о мрачном унынии тяжелого похмелья и беспредельном отчаянии похотливого духа, лишенного возможности продолжать излюбленную жизнь, все это, очевидно, до крайности не практично.

Оперетка и есть верное средство воспитать привычку именно к тому настроению духа, какое нужно для безмятежного прожигания жизни «по обычаю мира сего». И эта школа терпимости, наряду с домами терпимости, пользуется правами гражданства в странах, которые с замечательной настойчивостью, несмотря на все это, продолжают называться христианскими, вероятно потому, что между прочим, терпят и храмы с изображением креста, осеняющего с высоты куполов, башен и колоколен громадные города, населенные миллионами людей, не умеющих и не желающих ни думать, ни чувствовать, ни жить по-христиански.

Оперетка имеет между христианами pour rire и своих адвокатов. В защиту своего protégé они приводят, обыкновенно, два аргумента: оба возводят оперетку в почетное звание полезного лекарства, требуя для нее, на этом основании, признания прав почетного гражданства; первый аргумент сводится к тому, что оперетка – приятное и даже необходимое отдохновение от удручающих трудов, неизбежных для современного цивилизованного дельца, нечто вроде необходимой для него гигиенической меры; второй – наш старый знакомый: исправление нравов с приправой той же пресловутой оговорки о слезах незримых.

Говорят, жизнь стала так сложна, потребности цивилизованного человека так многоразличны, для удовлетворения их требуется так много средств, а для добывания этих средств – так много тяжелого труда, что в конце дня этому измученному борцу на пользу кармана необходимо пряное развлечение, которое и мысль не утомляло бы, и обладало бы достаточной заманчивостью, чтобы разбудить оцепенение ума, скованного мертвящими выкладками деловых расчетов.

Каждое слово в этом рассуждении интересно и глубоко знаменательно. Говорить о том, почему жизнь сложна, почему так уродливо наросли потребности, почему жизнь приняла характер добровольной, бессрочной каторги, я тут не буду. От чего бы все это ни происходило, во всяком случае, все это факты общеизвестные; отрицать их я не намерен, как не намерен отрицать и то, что отдохновение необходимо для несчастного, измученного целым днем деловитой суеты или суетливого безделья.

Что очень интересно и многознаменательно для нас в настоящую минуту так это то, что именно оперетка, а не тихие семейные радости и не задушевный разговор с женою или другом, признается лучшим отдохновением в конце дня, проведенного вдали от семьи и друзей. Нельзя не сознаться, что это красноречивый признак высокой степени свободы от христианского настроения и любви к ближнему, даже в форме стремления к единомыслию и единодушию с самыми близкими из всех этих ближних. Мне кажется, что если для людей, оторванных в течение целого дня от семей, принимать оперетку за лекарство, ее только и можно прописать для радикального излечения от сознания своих семейных обязанностей.

О том, насколько оперетка способна исправлять нравы, я говорить не буду; к ней вполне приложимо все, что я говорил об юморе и живописи с придачей всего того, что я говорил о порнографии в живописи и литературе. Говорить о слезах незримых, глотаемых под аккомпанимент веселых рулад и шаловливых кривляний, так же комично и смешно, как и говорить о них при наличности веселого хохота.

На самом деле оперетка никем не принимается за лекарство и никого никогда не вылечила; напротив, человек с христианским настроением духа, при виде этого поругания человеческого достоинства, этого злорадного глумления над ближним, непременно испытает нравственную пытку и отвернется с ужасом от пoдобного отношения к пороку и слабостям человеческим. Находят удовольствие посещать оперетку те, для кого она составляет любимое лакомство, потакая их вкусам, снабжая их игривыми мотивчиками, соответствующими их легкомыслию и разнузданности, часто тщательно скрытой под личиной холодного приличия или озабоченной деловитости. Этим любимым лакомством они объедаются до отравления, до мании, до состояния полной невменяемости.

Теперь, когда многие пошли на поиски Христа, и грешное человечество поколебалось в своем самоуверенном самодовольстве, золотой век оперетки, этой юмористической проститутки, кажется миновал, но ей, по справедливости, нельзя приписать даже честь самоубийства, в смысле отрезвления общества от увлечения ею; она просто не может продолжать свое постыдное ремесло, не находя достаточного числа покупателей.

Все это, конечно, имеет значение только для тех, кто в опере бывает для музыки и сцены. Очень многие посетители не обращают ни на музыку, ни на сцену никакого внимания и тем более ни мало не подчиняются влиянию оперы и не переживают активно те мысли и чувства, какие она способна навязать; очень многие посетительницы так всецело поглощены заботой о своем туалете и о том, какое они впечатление производят, памятью о прошедших и предстоящих удовольствиях, так развлечены массой притекающих впечатлений, что музыка и сцена мелькают для них, как незначительная подробность пестрой фантасмагории переживаемого.

Для них опера лишь одно из многих светских развлечений, опьяняющих или приевшихся, наряду со скачками, балами, пикниками и раутами, и оставляет по себе только незавидную, не только для молодой девушки и всякой женщины, но и для любого христианина привычку видеть примадонну в объятиях тенора и слышать подробные объяснения жгучей страсти беззастенчивого любовника. оглушающего слушателей шумными изъявлениями своих заветных желаний.

Христианин не может не понимать, что перед ним не куклы, а люди живые, для него и это ближние, которым он не может отказать в том минимуме любви и уважения, который не позволяет мириться с тем, что мешает любить и уважать этих ближних, без которого он более не христианин по духу; он не может заставить себя позабыть, что если эти люди живые не любят друг друга, не хорошо, несовместно с достоинством и стыдливостью притворно обниматься, целоваться и обмениваться взглядами, полными страстных вожделений; не может позабыть и то, что, если бы они искренно любили друг друга, было бы позорно и бесстыдно бросать святыню этой любви на попрание людям; не может позабыть, что и в том, и в другом случае они не достойны ни любви, ни уважения и что выражать им свой восторг, значит не только мириться с их унижением, но и поощрять их во зле.

Таким образом, и опера вносит в жизнь человечества свою лепту на поддержание хаоса и борьбы против созидания Царствия Божия, приучая людей и поддерживая в них привычку и думать, и чувствовать, а чрез то и жить не по-христиански.

Романсы

Почти то же можно сказать и про романсы. И в них все говорится о любви и говорится не так, как может говорить о ней и понимать ее христианин.

Надо всю силу укоренившейся рутины, чтобы не замечать изумительной нелепости и непристойности страстных романсов, наивно распеваемых скромными, или имеющими претензию быть таковыми, девицами перед пестрой толпой слушателей. Конечно, если эта девица вокализирует в виде рекламы по требованию своей тщеславной маменьки, убежденной, что и музыка, наравне с кружевами, бриллиантами и рысаками только выставка для привлечения внимания публики, ее можно пожалеть, как невменяемую жертву постыдного для христианских государств строя общественной жизни и семьи. Но если девушка поет сознательно, понимая что поет и, вкладывая в пение соответствующее чувство, она перестает быть христианкой, если соглашается переживать и давать возможность переживать другим, выливая их в чарующие звуки песни, такие чувства, о которых она не только не согласилась бы говорить сама в той же гостиной, но даже одно упоминание о которых приводит ее в стыдливое замешательство.

Говоря о стыде, я сказал, что это честность духа, не способного на проституцию, не способного отдавать себя по частям тому, кто не внушает святого чувства любви. Вот эту высокую христианскую добродетель, этот честный стыд, подрывает в христианской девушке распевание любовных романсов, эта публичная выставка тех чувств, которые честно она может выказать только наедине тому человеку, которому, любя его святой любовью, она отдала себя и жизнь свою.

Конечно, не одни романсы отучили христианских девушек от чувства стыда и других христианских добродетелей до такой степени, что христианин в христианском государстве с трудом найдет себе подругу жизни, мысли, чувства, и привычки которой не находились бы в непримиримом разладе с самыми основными требованиями христианства. Романсы и отношение к ним только одно из проявлений гнетущей злобы дня, только один из многих способов сознательных и бессознательных врагов Бога и Христа Его для воспитания антихристианских привычек в тех, кто любит мир и то, что в мире.

Если пение любовных романсов подрывает стыдливость в тех, кто поет их по рутине и по неимению большого выбора романсов другого содержания, оно положительно воспитывает наглое бесстыдство в тех, кто сочувствует именно этому содержанию, кто находит похотливое удовольствие заражать слушателей похотливыми желаниями. Тут уже не недомыслие вредной рутины, а сознательный, холодный разврат, утерявшего память о любви и стыде, нагло-похотливого духа.

Теперь есть молодые девушки, которые не довольствуются порывистой страстностью в изящной форме итальянских романсов; для этих современных вакханок нужны более грубые проявления страсти и они не стыдятся воспроизводить дикие звуки сладострастных цыганских песен, сопровождая их ухарским гиканьем и исступленными взвизгиваниями. Говорить о пурпуре стыдливости, о спокойном достоинстве и семейных добродетелях по отношению к бесстыдным вакханкам, публично предающимся таким неистовствам, конечно. забавная шутка или трогательная наивность.

Что я говорил о девушках, относится и до всех христиан, между которыми нет в нравственном отношении «мужчин и женщин, но всяческая и во всех Христос». Говорил я тут именно о девушках только потому, что даже люди, вполне свободные от веры во Хрисга и понимания значения христианской нравственности, все же признают практическое значение для общественного порядка и благочиния женской стыдливости, хотя бы на степени воздержания от того, что возмущает скромность и принимает характер зазывающего, публичного соблазна.

Инструментальная музыка

Инструментальная музыка имеет, сравнительно с вокальной, и слабые стороны и очень существенные преимущества. К слабым сторонам ее относится то, что она менее доступна пониманию и что виртуозное исполнение ее более трудно, а потому и реже встречается. Среди грешных обитателей земли так много душ ленивых и апатичных, мало склонных пробудиться от спячки. воспрянуть и вознестись на крыльях вдохновенной любви до энергичной жизни духа, так много злых демонов вполне довольных злобной энергией своей суетливой деятельности, соответственно жизни по обычаю мира сего, что нужны навязчивые комментарии слов текста или сценической обстановки, чтобы заставить их отнестись к музыке сколько-нибудь активно, хоть в слабой степени пожить теми чувствами, которые она выражает, а не отнестись к ней пассивно, как к минутному развлечению пестрым акустическим калейдоскопом. С другой стороны, звуки музыки лишь слабые намеки, под влиянием которых воскресает в душе память о дорогом прошлом, которое пережито и жаждет дух пережить снова в будущем; звуки инструмента не так сильно потрясают душу человека, как звуки голоса, составляют для него менее внятный намек и намек этот легко может не оказать никакого действия на душу, которая не только не склонна жадно ловить эти намеки налету, но даже сознательно избегать их, как угрозу для безмятежного самодовольства, среди излюбленных утех земного прозябания.

К преимуществам инструментальной музыки относится то, что она дает высокому по настроению, сильному по степени энергии, любви и вдохновения, истинно живому бодрственному духу широкий простор, не стесняя его свободный полет в небесную высь ни низменными, часто пошлыми комментариями слова, ни грубыми, часто гнусными комментариями сцены. Она более, чем вокальная музыка, за исключением молитвенного пения, может заставить совершенно забыть землю с ее горем и утехами и испытать великое таинство отрешения духа от тела. Для этого нужны два условия: виртуозность исполнения и высокое настроение духа; оба эти условия редко совпадают и грешные дети земли редко подслушают в музыке отзвук рая и воспрянут духом под влиянием музыкального вдохновения.

В общем, можно сказать и о музыке, и о живописи, и о ваянии, и о романе, и о поэзии, что все это искусства, которые, как и науки, как и ремесло, как и промышленность, как и торговля, как и все проявления жизни человечества, не существуют самостоятельно, не имеют вечных неизменных свойств, не могут иметь самодовлеющего значения, каких-то божеств, во имя которых можно было бы разумно устраивать жизнь, основывать культы и приносить человеческие жертвы. Все это только разнообразные проявления жизни человечества, продукты сложных комбинаций многоразличных настроений миллионов душ живых и порождаемых ими социальных отношений.

И искусства, и науки, и промышленность, и торговля и вся совокупность жизненных явлений, объединяемых в общем понятии «цивилизация», не может быть названа ни абсолютным добром, как то делают современные идолопоклонники, все эти фанатические исповедники самодовлеющей науки, самодовлеющего искусства, самодовлеющей промышленности или торговли и других кумиров «елика на земле низу», не может быть названа и абсолютным злом, как то делают граф Толстой и его последователи; все это может быть и величайшим добром и величайшим злом, сообразно с тем, каково духовное настроение большинства человечества, куда направлено изволение духа свободного и разумного, как и на что употребляет дух присущие ему свойства, как понимает и как удовлетворяет разнообразные потребности своей двойственной природы воплощенный дух в течении земного бытия.

В этих беглых очерках, говоря о науке, литературе и искусстве, я только наметил самые выдающиеся признаки того, до какой степени все эти основы современной цивилизации, взводимые ревностными не по разуму поклонниками в какие-то мистические самодовлеющие божества, способные в отдельности или в совокупности вести человечество к познанию абсолютной истины и разумного смысла жизни, помимо божественного откровения; до какой степени все они послушные рабы свободного изволения духа человеческого; до какой степени они способны быть неразумны и зловредны, когда человек, отказываясь идти по пути, указанному ему Светом от Света Небесного, предпочитает свободно блуждать по произволу своих похотей, творя себе из рабских произведений рук своих послушные кумиры; до какой степени они способны, когда земная тьма не освещается светом Божественного Откровения, вносит в жизнь элементы хаоса и разложения, вместо многоразличных благ, которые от них ожидает променявшее на них Бога человечество; до какой степени и науки, и литература, и искусства под влиянием антихристианского настроения своих жрецов способны воспитывать и поддерживать антихристианское настроение подрастающих поколений, навязывая им привычку и думать, и чувствовать не по-христиански, подменяя в их сознании абсолютную истину вечной правды Божией хаосом противоречивых гипотез, основанных на опыте обманчивых органов чувств и выкладкам ума, которому, как всеми признано, в высокой степени свойственно ошибаться.

И вот, на место единомыслия и единодушия, соответствующих только общей живой вере всего человечества в единую абсолютную, вечную истину правды Бога Живого и Единого, водворяется на земле и деятельно поддерживается принципиальное разномыслие и разъединенность свободомыслящих софистов, для которых собственный ум есть исключительное мерило всех вещей, и собственная похоть – единственный источник и цель, обусловливающие собой и понимание смысла жизни, и направление энергии духа, и взаимные отношения людей. У каждого свой ум, у каждого и своя похоть; если нет объединяющего условия общей веры в правду Откровения Бога Единого, общего добровольного и сознательного преклонения перед Его святым авторитетом, общего горячего желания искать Царствия Божия и правды Его, понять святую волю Бога вечного, добровольно подчинить ей греховную волю свою и устроить жизнь по вере, нет никакого разумного основания для соглашения противоречивых мировоззрений и похотей. нет никого разумного основания для какой-либо общепризнанной системы самоограпичений, нет и никакого разумного основания ожидать водворения всеобщего мира и согласия между гордыми, злобными эгоистами, когда ставят выше всего свободу своей индивидуальности, мечтают о социальной идиллии, признавая законность борьбы за существование, измышляют сложные гарантии, опутывающие тех, кто стремится при помощи их оградить себя от всех прочих, и силятся основать всеобщее довольство на сложных расчетах о взаимной выгоде враждебных интересов.

Только тогда, когда человечество ясно поймет, что ни науки, ни искусства, ни вся цивилизация во всей своей совокупности не могут заменить собою абсолютной истины Божественного Откровения и что современное поклонение им столь же неразумно и постыдно, как и грубый фетишизм самых наивных дикарей; что вся разница в этом отношении заключается лишь в том, что дикари наивно поклоняются деревянным кумирам, вытесанным собственными руками, а цивилизованное человечество наивно поклоняется отвлеченным кумирам, порожденных собственным умом и воображением, ожидая от них великих и богатых милостей; только тогда, когда, устыдившись своего безумия, человек сознательно падет во прах перед величием Бога Единого, Живого, Всеблагого и Разумного, уверовав в Hero живою верою до вдохновения дерзновенной любви к Нему, до искреннего желания жить по вере и творить волю Отца Небесного, сообразуя и мысли, и чувства и каждый шаг повседневной жизни с поведанной нам Божественным Откровением вечной истины правды Божией, только тогда он внесет отблеск вечной правды и в науку, и в литературу, и в искусства и они станут высокополезными орудиями правды и добра, высокополезными рычагами при созидании Царствия Божия и правды Его.

Теперь и наука, и литература, и искусства – не полезные орудия в руках человека, понимающего разумный смысл жизни со слов Божественного Откровения, а чудовищные кумиры, перед которыми человечество валяется в грязи, окрашивая их пестрыми цветами по произволу похотей своих, забрызгивая их дикой грязью своего излюбленного болота, наивно ожидая от них откровения о конечной причине бытия, и понимания смысла земной жизни человека, и вдохновения любви животворящей.

Верую во Единого Бога Отца, Господа Нашего Иисуса Христа и Духа Святого Господа Животворящего, нельзя поклоняться никаким кумирам, будь то наука, искусство, Дарвин, Пушкин или вся цивилизация и все человечество в совокупности, нельзя не признать за ложь и зло все то, что противоречит вечной истине правды Божией, кем и как оно бы ни было сказано, нельзя не бороться против всего того, что водворяет хаос на земле, противодействует созиданию Царства Божия, затемняет понимание вечной истины правды Его, как бы ни были сильны и многочисленны те, кто блудно ходит во след богов иных.

«Да святится имя Твое»

«Да приидет Царствие Твое»,

«Да будет воля Твоя».

В этой главе мы будем говорить о том, как добывается и как сохраняется нами хлеб, те средства к жизни, без которых в современных государствах можно умереть от голода или холода, живя среди ослепительной роскоши цивилизации в городах и плодородных полей в деревне; умереть в прямом или переносном смысле; одним словом, быть лишенным возможности удовлетворять насущные потребности воплощенного духа.

Если бы в нас было больше любви к Богу и ближним, мы несомненно не мирились бы так долго с вопиющим разладом между официально исповедуемым нами христианством и практикой нашей жизни; зная, со слов Христа Спасителя, в Кого веруем и имея перед собою пример христианских братских общин, основанных апостолами, мы несомненно давно сумели бы организовать свою жизнь более разумно. В любви – мудрость наша.

Если бы мы искренно любили Бога и добро, если бы мы действительно, а не притворно были алчущими и жаждущими правды; если бы мы искренно всем сердцем искали Царствия Божия и правды Его, мы бы, называясь христианами, не проглядели во тьме земного бытия лучезарного Света от Света Небесного, жадно ловили бы и слагали в сердцах наших правду слов Божественного Откровения, жадно пили бы животворящий дух этого неиссякаемого источника воды живой и нашли бы в себе довольно ума и доброй воли, чтобы понять и творить волю Отца Небесного.

Но «огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами и не уразумеют сердцем и да не обратятся, чтобы Я исцелил их»⁵⁵. Так огрубело сердце и так мало разумеет, что современное цивилизованное человечество, гордясь силою и подвигами своего ума, не стыдится притворяться глупым до непонимания самых простых, ясных слов Toro, Кого оно официально продолжает признавать Сыном Божиим и Спасителем мира. Блуждая по произволу своих похотей, они всю жизнь устроили, с христианской точки зрения, изумительно глупо и очень довольны собою, a к словам Доброго Пастыря относятся с ребяческой надменностью. Когда наука им подтверждает, что живут они глупо, a Добрый Пастырь давал им мудрые советы, они, в восторге и от своего недоверия и от своего научного открытия, говорят: «...теперь опыт доказал, что «Великий Учитель» был прав и...», и продолжают считать себя умнее и свою науку важнее воплощенного Света от Света Небесного и поведанной им много столетий тому назад вечной истины правды Божией.

He будем обманывать себя, мы не так тупоумны, как злы и грубо себялюбивы; мы не так не способны понять животворящий дух христианства под мертвящей буквой, как не способны полюбить Бога и добро не только до разумного согласования жизни с верой, но даже только до искреннего сочувствия тому, что кругом нас делается в этом направлении.

Спаситель мира 2 000 лет тому назад научил нас говорить «... хлеб наш насущный даждь нам днесь». В этих двух словах наш и насущный заключена такая глубина божественной мудрости, что вся политическая экономия только пространный комментарий, который не научит понимать эти слова того, кто слишком эгоистичен и зол, чтобы желать понять их, того, кто в ослеплении гордости готов признать всякую новую ошибку человечества за блестящий подвит человеческого ума, а вечное слово жизни признать «мистическими бреднями» и «устарелой наивной утопией».

В этом отношении дошли до такого развязного цинизма и самодовольного тупоумия, что, называя всякую свою новую глупость подвигом человеческого ума, не стыдятся говорить, как выражение высшей степени презрения «глуп до святости», обзывая глупым, в этом очень замечательном сочетании слов и Высший Разум Мира, Бога Святого и Праведного и Разумный Свет от Света Небесного и все, что разумно и свято и потому ненавистно тому, что глупо и греховно.

Много ли ума надо, чтобы понять и другим пояснить, что слово «наш», в молитве Господней, означает солидарность сынов Божиих, любящих друг друга, означает неизбежность для искренних христиан экономического братства приобретающего средства в жизни, как прилично существу разумному и доброму, путем дружной совместной деятельности, основанной на взаимном уважении, доверии и любви, а не зверской борьбой на пользу своего кармана, основанной на человеконенавистничестве, хитрости, обмане и насилии.

Много ли ума надо, чтобы понять и другим пояснить, что слово «насущный» означает обязанность для искреннего христианина ограничивать до крайности свои потребности, особенно физические, и приучать себя удовлетворять их возможно дешевле, без чего нельзя, любя ближнего как самого себя, доставлять ему возможность удовлетворять общие для всех людей, не призрачные, действительно насущные потребности, а неизбежно вымогать у ближнего куска черного хлеба, чтобы утопать, среди голода и нищеты, в избытках преступной роскоши.

Так научил нас 2 000 лет тому назад говорить, думать и поступать Спаситель мира, Господь Иисус Христос, так думать и поступать научили нас примером христианских братских общин и Его ближайшие Ученики и Апостолы. Не понимать всего этого нельзя, а не желать понять можно, когда огрубело сердце и разуметь не желает, боясь необходимости покаяться и сотворить плоды достойные покаяния.

2 000 лет тому назад нам сказано, что мы обязаны желать хлеба насущного для всех, а не для одного себя и жизнь так устроить, чтобы и ближние наши имели то, что мы имеем. Человечество не поверило этому слову, исшедшему из уст Божиих и теперь не верит; оно и теперь готово сказать, что «глуп до святости» тот, кто уверует живою верой и будет жить по вере, a не только празднословить, мудрствуя лукаво.

Отказавшись принять мудрое слово Того, Кто Сам был «путь и истина, и жизнь», человечество продолжало жить «по обычаю мира сего» и считать себя умнее Христа Спасителя, не желая следовать Его «наивным утопиям», относясь к жизни «трезво» и «практично» с точки зрения своего близорукого эгоизма и жестокого равнодушия к ближнему.

Эти «трезвые, практичные дельцы, любящие только себя и озабоченные исключительно своим счастьем, вообразили себя умнее Того, Кто любит всех и всех желает упокоить, приняв под сень Своей любви, продолжали по-прежнему самоуверенно делать глупости и жизнь для себя и других устраивать глупо. Думая только каждый о себе, стремясь всех обобрать в свою пользу, они все нравственные понятия заменили практическими расчетами о выгоде и все общественные отношения свели на почву биржевых сделок. Так как в этой дикой схватке всякий сознает, что «своя рубашка ближе к телу» и не согласованы никакие интересы, то и выходит, что вся жизнь поглощена приобретением средств к этой самой жизни и ограждением того, что приобретено от корыстных поползновений всего окружающего.

Таким образом, трезвые, практичные дельцы довели человечество до позора капиталистического строя жизни, этого вооруженного лагеря, где одни обречены на муку осторожной недоверчивости и бдительной самообороны, а другие на муку злобной зависти и озабоченности.

2 000 лет тому назад нам сказано одним словом «насущный», что разумный человек должен стремиться уменьшать число своих потребностей и удовлетворять их возможно дешевле. Что именно это разумно, очевидно для всякого, кому огрубелое сердце разуметь не мешает. Всякая новая потребность скоро делается привычкой; удовлетворение ее также мало способно осчастливить человека, как воздух, которым он по привычке дышит, даже и не замечая того; напротив, неудовлетворение этой потребности, хотя бы даже самой уродливой, искусственно привитой, вроде глотания вредной копоти при курении, доставляет реальные страдания. Таким образом, нарастание потребностей, не увеличивая сумму счастья в жизни человека, значительно осложняет его жизнь, увеличивает вероятность страданий, увеличивает дороговизну жизни, заставляет человека отнимать все более и более времени от настоящей жизни воплощенного духа на черную работу приобретения средств к жизни, уменьшает его свободу, делая его рабом собственных привычек.

Человечество не поверило и этому слову, исшедшему из уст Божиих; оно и тут вообразило себя умнее Спасителя мира, вообразило, что не нуждается в попечениях Доброго Пастыря. Храня гордую самостоятельность, ревниво оберегая свободу заблуждений человеческого ума и свободу греховности огрубелого сердца, свободолюбивое человечество предпочло духовной свободе от ига излишних потребностей – духовное рабство невыносимо осложненной жизни «доразвившейся путем эволюции» до каторги капиталистической цивилизации.

Теперь очень любят низводить гениев до уровня пошлой заурядности; это называется строго научным, философским взглядом на вещи и очень приятно ласкает самолюбие завистливой толпы, огрубелое сердце которой не разумеет более ни восторженного уважения, ни пламенной любви. Ученые толкователи заветных желаний этой толпы силятся научно доказать, что гениальность есть или порождение среды и обстоятельств или болезненное явление, своеобразный вид умопомешательства.

Так как эти «положительные умы», стоя на «строгонаучной почве», далеки от «мистических предрассудков» веры, то они и не признают ни Бога, ни Христа Ero, и тем более Божественного Откровения; они считают, что делают великую честь «основателю христианства», снисходительно ставя Его в разряд гениев, т. е. болезненных порождений среды и обстоятельств.

О, если бы хоть раз открылись глаза души их! Ужас исцелил бы и огрубелость, и неразумие сердец их. Они бы поняли, что не может быть порождением среды и обстоятельств Тот, Кто провидящим оком обнял далекое будущее и через унижение безвестной жизни и позорной казни предрек торжество христианства; Тот, Кто провидел даже и то, как медленно будет созревать в сознании человечества понимание истинного значения принесенной Им с неба полноты Откровения вечной истины правды Божией, сравнивая Царство Божие с зерном горчичным и медленно вскисающей закваской; Тот, Кто скорбно предвидел и то, сколько плевел будет примешано к пшенице на ниве Господней, сколько негодной рыбы захватит закинутый невод из омута моря житейского и как мало будет избранных из огромного числа званых.

Но «огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза сомкнули, да не увидят». Когда закваска Царства Небесного стала поспевать и выросло из зерна горчичного могучее дерево, под сенью которого укрываются птицы небесные, практичные дельцы, трезвые люди с научным взглядом на вещи, были смущены пением этих птиц небесных, которых заглушить они не могли, несмотря на оглушительный шум жизненной биржи, устроенной ими под сенью того же дерева «по обычаю мира сего».

Оно не западало в их душу – это пение, но по временам тревожило их спящую совесть. К тому же, приветствуя каждое новое изобретение в области прикладных знаний, как новую победу человеческого ума и каждую новую потребность, как новый шаг в триумфальном шествии цивилизации, все это при пестроте разномыслия умов, свободных от понимания вечной истины правды Божией и разладе сердец, свободных от веры и любви, они не могли, несмотря на все свое ослепление, огрубелость и самодовольство не сознавать себя глубоко несчастными в аду осложненной жизни на пожизненной каторге капиталистической цивилизации.

И вот, не желая направить познавательную способность разумного духа на то, чтобы понять слова жизни, исходившие из уст Божиих, они направили ее на изучение хаоса ими созданной жизни и социальных отношений. Изучению стройного мировоззрения, определенного идеала и абсолютной нравственности, заключенных в святых словах Божественного Откровения, они предпочли изучение хаоса зверской борьбы за существование скотоподобных двуногих существ, свободных от любви к Богу и ближнему. Одним словом, вместо того, чтобы изучать со слов Божественного Откровения то, что должно быть, они изучают путем научных наблюдений то, что есть; вместо того, чтобы перед зеркалом причесаться, они изучают в зеркале законы своей растрепанности и при этом неизменно признают свою растрепанность за естественные законы природы и вполне нормальное явление.

Сумбур получается невообразимый; они констатируют рядом, как равноправные явления жизни и разумную, с их точки зрения, борьбу за существование и неразумную деятельность, основанную на, бессмысленном для них, чувстве альтруизма. Разумная борьба привела к каторге капиталистической цивилизации, а неразумный альтруизм делает эту каторгу совсем невыносимой.

Этим отрицательным путем на опыте убедились, что нарастание потребностей не ведет к счастью и отнимание хлеба насущного друг у друга никого не обеспечивает.

Казалось бы, остается только признать мудрость Того, Кто эту истину поведал человечеству 2 000 лет тому назад, устыдиться тупоумного упорства человечества, которое 2 000 лет только всуе чтило Христа Спасителя устами своими, продолжая не верить и не жить по вере; но безгранична огрубелость сердца: люди в восторге от своей непонятливости, гордо превозносят свою науку, снисходительно признают, что «Великий Учитель» был действительно прав и ... продолжают по-прежнему не верить ни в Бога, ни во Христа Его.

Они признают правду слов, исходящих из уст Божиих только тогда, когда суровая логика жизни научила их тому жестокими ударами опыта, этого бича, безжалостно стегающего рабов греха, признают при том правду только тех слов, за недоверие к которым были биты. Они продолжают не верить во Христа и та частичная правда, которую заставил их признать опыт жизни, для них только одна из многих сторон жизнедействительности, наравне с бесчисленными привычками их осложненной, цивилизованной жизни и многоразличными похотями ума и сердца, отказаться от которых они не желают, не имея, при отсутствии веры, для совершения этого подвига достаточного разумного основания.

Положение людей, сознающих неразумность своей жизни, не имея ни горячего желания, ни достаточной силы воли, чтобы устроить свою жизнь иначе, очень тяжело. Сознавать и желать далеко не одно и то же. Сознавая неразумность жизни и не желая, в то же время, поступиться ни своими похотями, ни привычками осложненной жизни, человечество, продолжая жить «по обычаю мира сего», измышляет бесконечно сложные комбинации, при которых, оставаясь злыми и порочными, можно было бы примирить все разнообразные проявления разнохарактерных индивидуальностей, ни мало не стесняя их «естественного права» свободно грешить и свободно заблуждаться. Это – нечто вроде поэтической мечты, слить в одну гармонию злобу и порочность всего мира.

Един Бог, едина и абсолютная истина вечной правды Божией, един и источник воды животворящей. Недостаточно понять из опыта жизни, что то или другое слово, исшедшее из уст Божиих 2 000 лет тому назад, осталось непреложной истиной, не смотря на упорное неверие, по ожесточению сердца, тупоумного человечества надо уверовать живой верой, возвысить свой ум и сердце к Богу, открыть ржавые запоры огрубелого духа, пережить святейшее из всех таинств – таинство причастия Духа Святого Господа Животворящего и тогда вознестись на крыльях любви вдохновенной к радостному выполнению на земле воли Отца Небесного.

Теперь перед нами происходит следующее. Жизнь устроена «по обычаю мира сего»; средства к жизни приобретает каждый на свой страх, среди ожесточенной борьбы несогласованных экономических интересов злых, алчных демонов, которые сами делают из своей жизни добровольную каторгу и других мучают, стараясь обобрать всех, чтобы иметь возможность привить себе как можно больше потребностей и как можно лучше обеспечить удовлетворение всех этих потребностей не только для себя, но и для своего потомства.

Неразумность этой осложненной жизни с ее многоразличными страданиями и опасностями всеми признана. Начинают понимать глубокий смысл слов молитвы Господней: «хлеб наш насущный даждь нам днесь», но огрубелые сердца по-прежнему не любят, по-прежнему пить из источника воды живой не желают, по-прежнему веруют в свой ум и свои науки, а не в Бога и Его Откровение. При таких обстоятельствах только и возможно бесплодное измышление сложных комбинаций для всевозможного примирения враждебных интересов разнохарактерных индивидуальностей, гордых своим умом и самостоятельностью в широком удовлетворении своих похотей.

Комбинаций этих очень много, все они неразумны, расходясь с единой разумной комбинацией, соответствующей вечной истине правды Божией; всякий дорожит именно той комбинацией, которая наиболее соответствует его характеру и привычкам, и нет никакого разумного основания всем разнохарактерным представителям грешного человечества согласиться на одной из этих глупостей. Человечество страдает, сознает свои страдания, но не верит, не любит и остается далеко от понимания разумной правды, не решаясь выбрать что-либо из богатого выбора глупой лжи.

Оно долго будет выбирать, делая глупости под влиянием подвигов своего свободомыслящего ума, пока не уверует и не полюбит до разумения слова о хлебе насущном, сказанные человечеству 2 000 лет тому назад, когда Царство Божие на земле было еще зерном горчичным и заново заправленной закваской.

Посмотрим, какое влияние на настроение духа имеет экономическое устройство, созданное «трезвыми практичными дельцами» не по «сентиментальным, мистическим утопиям христианства», a по «практическим расчетам положительных умов, чуждых всякого мистицизма и сентиментальности». Посмотрим, какой нравственной атмосферой дышат люди под влиянием этого экономического строя, какими мыслями и чувствами он заставляет их жить, какие привычки получаются в результате частого переживания этих мыслей и чувств, какое настроение духа соответствует довольству жизнью при этих обстоятельствах и насколько при этом настроении справедливо и разумно продолжать называть себя христианами.

Для удовлетворения многоразличных потребностей осложненной жизни современного цивилизованного человечества, при обязательной экономической борьбе за существование среди людей, интересы которых не только не согласованы, но радикально противоположны, неизменно враждебны между собою, нужны деньги, много денег. Koгдa денег нет, надо их приобретать; когда они есть, надо их охранять от тех, которые приобретают.

По христианским понятиям нерв жизни – любовь; кому не известно, что в настоящее время нервом жизни называются деньги. Так как между любовью и деньгами нет ничего общего, очевидно и между жизнью и экономическими отношениями, основанными на любви с одной стороны и на деньгах с другой, тоже нет и быть не может ничего общего.

И вот, люди, променявшие любовь на деньги, видя, что любовь не приложима к деловым отношениям их строя жизни, называют христианство «наивной утопией» или поступают еще глупее, продолжают наивно считать себя христианами, ежедневно машинально повторяют слова молитвы Господней «хлеб наш насущный даждь нам днесь», а на деле ежедневно противоречат каждому слову того, что просят у Бога. Эти люди не только мирятся со строем жизни радикально антихристианским, не только ничего не делают, чтобы перейти к строю «жизни по вере» или хоть внукам своим подготовить возможность не лгать перед Богом и собою в молитве и жизни, но даже вполне убеждены, что все это хорошо в молитве, но совсем не приложимо к жизни, что религия сама по себе, а жизнь сама по себе. Одним словом, сознательные и бессознательные враги Бога и Христа Его с трогательным единодушием признают себя умнее и практичнее Спасителя мира и с полным убеждением заявляют, что так жить, как жить советовал Он, нельзя.

Посмотрим, как жить они находят возможным. Бросим беглый взгляд на способы, какими деньги приобретаются.

* * *

1

Когда у человека совсем нет денег, он приобретает их личным трудом, становясь, по отношению к капиталисту, в положение наемника. Личный труд, в пестром хаосе современного экономического строя, принимает самые разнообразные формы, которых можно, однако, подвести под две большие категории: рабочих и служащих. Интересы первых прямо противоположны интересам капиталиста-нанимателя; интересы вторых, обыкновенно, совсем не согласованы ни с интересами нанимателя, ни с интересами рабочего.

Кто не знает, до какой степени непримиримы интересы нанимателя и рабочего при современном капиталистическом строе, до какой степени лживы и нелепы все извороты ума, при помощи которых стараются прикрыть неприглядную наготу корыстных отношений и создать фикцию капиталистической идиллии. На самом деле интересы тех и других враждебны между собою. Выгода капиталиста требует, чтобы, при наименьших затратах на производство, капитал давал наибольший процент: одна из главных затрат при всяком производстве – вознаграждение наемников; всякий практичный делец найдет разумным стремиться, по возможности, уменьшать и число и вознаграждение наемников; первое достигается при помощи технических усовершенствований, этих пресловутых «плодов великих подвигов человеческого ума», благодаря которым производства требуют все меньшее и меньшее число рабочих рук, заменяя их механической работой машин, этих чудовищ, которые, при христианском строе жизни могли бы, сокращая потерю времени на труд физический, доставить возможность человечеству уделять более времени на жизнь духа, а теперь, при капиталистическом строе жизни, способствуют, только выгодам капитала и нарастанию пролетариата.

Уменьшение заработной платы находится в прямой зависимости от степени народной нужды; чем народ беднее, чем безвыходнее его экономическое положение, тем выгоднее для капиталиста, тем ничтожнее вознаграждение, за которое он может пользоваться рабочим трудом.

Напрасно стараются поклонники кумира-капитала измышлять сложные комбинации, при помощи которых они силятся доказать, что возможна идиллическая солидарность враждебных интересов, подтверждая свои неубедительные доводы еще менее убедительными ссылками на случайную гуманность отдельных капиталистов или те улучшения быта рабочих, которые делаются под влиянием конкуренции и холодного расчета; жизнь настойчиво и убедительно их опровергает. Капитал дает наибольший процент именно там, где массы рабочего люда наиболее нуждаются. Небо капитализма наиболее безоблачно именно там, где тяжелый труд до того поглощает человека, нищета до того цветет, что народ, не имея ни времени, ни средств удовлетворять познавательные потребности духа, прозябает во мраке, еще не развившись до сознательного отношения к жизни. Напротив, там, где ошибочные, близорукие, эгоистические расчеты или особые, неблагоприятные для капитала обстоятельства заставили увеличить заработную плату, уменьшить число рабочих часов и дать возможность употребить досуг на умственное развитие – процент на капитал неизменно падает и на небе капитализма накапливаются грозные тучи, что мы теперь и видим в Западной Европе, где все чаще и определеннее выражается непримиримая вражда между представителями труда и капитала.

Нет, капиталистический строй не идиллия, а зверский рукопашный бой и порожден не альтруистическими чувствами, а холодным эгоизмом, который с любовью к ближнему ничего общего не имеет и иметь не может. Зло родит зло; холодный эгоизм практических расчетов родит холодный эгоизм, грубую недоброжелательность, злобную завистливость. Именно подобными антихристианскими чувствами и пропитаны насквозь, за малыми исключениями, и крестьяне-рабочие, по отношению к капиталистам-землевладельцам, и рабочие фабричные по отношению к капиталисту-промышленнику, и приказчики, по отношению к капиталистам-купцам: всякий батрак, по отношению ко всякому хозяину. С этим, думаю, легко согласятся все, кто знает жизнь из жизни, а не из книг и театральных представлений, кто наблюдал ее во всей неприглядной грязи будничной халатности, а не в обманчивом наряде праздничной торжественности, когда притворно говорят друг другу нелепые любезности; согласятся все, кто не смотрит на жизнь сквозь обманчивую призму предвзятой мысли и не творит себе кумира ни из капитала, ни из труда, ни из барина, ни из мужика.

Взаимное озлобление очень велико и растет, а не уменьшается, по мере увеличения сознательности. В Западной Европе, где и капиталисты и рабочие воспитаны более цельно в духе капиталистического строя (мы не должны забывать, что до освобождения крестьян в России была другая вариация антихристианской жизни), результаты получаются гораздо более наглядные. Там и капиталисты и рабочие, имея за собою более продолжительное капиталистическое прошлое, более «трезво и практично», с точки зрения капитализма, смотрят на жизнь и свои взаимные отношения. Там сознательное озлобление выражается в таких формах, на которые мы еще не способны, до которых мы должны еще много пережить, постепенно развиваясь путем эволюции в духе капитализма.

Там есть представители капитала, которые до того «трезвопрактичны», до того «чужды всякой сентиментальности», что, принимая рабочего на фабрику, взвешивают его и оговаривают в условии какой штраф будет взыскан за увеличение веса, считая его доказательством убыточного для капитализма, ленивого отношения к работе.

Там есть представители труда, которые, в свою очередь до того «трезво-практичны» и «чужды всякой сентиментальности», что убивают тех, кто не участвует в стачке, злобно ругают тех, кто оказывает им посильную помощь и оглушают угрожающими криками тех, кто собрался на праздник благотворительности.

Кто не знает, какой позорной для христианского общества нравственной атмосферой дышат представители труда, своими руками в поте лица творящие, под неумолимым бичом нужды, мишурный блеск современной цивилизации?!

Вы, которые, утопая в роскоши, беспечные и пресыщенные, любуетесь своим аристократическим сплином; вы, которые, нажив громадное состояние, стараетесь забыть на бархатных коврах невылазную грязь дороги, по которой вы дошли до апофеоза капитализма; вы, которые со слов народников рисуете себе этот народ идеалом чистоты и невинности, воображаете, что вся жизнь его сплошная благодушная идиллия и что вам надо учиться у народа, а не у Единого Учителя Христа – о, если бы все вы почаще заглядывали за размалеванные кулисы вашего кукольного театра!

Вы не отговаривались бы тем, что народ в вас не нуждается и ничего сделать вы для него не можете; одни из вас увидели бы, а другие бы вспомнили, какой страшной ценой вы покупаете себе право аристократического сплина, благодушного лежания на бархатных диванах и восторженного поклонения кумиру-мужичку; о, я верю, вы бы содрогнулись и не захотели более ни обмана успокоительной иллюзии, ни обмана подлой забывчивости.

Прочтите внимательно ученые трактаты по политической экономии и за трескучими либеральными фразами вы легко поймете, если пожелаете, истинное положение душ живых, о которых говорят как о рабочей силе.

Если бы вы, как я, пишущий эти строки, решились ознакомиться с истинным положением народа, воспитывая в течение десяти лет его детей, соприкасаясь постоянно с самыми интимными сторонами его жизни, не забывая в то же время, что все это души живые, которые должны быть образом и подобием Бога, а не мертвая рабочая сила, составляющая только один из многих факторов выгодного производства, вы бы не захотели отвернуться от грустной действительности, вы бы не захотели обмана подлой забывчивости, вы бы не могли оторвать глаза от этой яркой картины страшных бедствий, происшедших от нежелания понять слова Спасителя мира о хлебе насущном и жизнь свою устроить по вере; вы бы не захотели жить без надежды на то, что зло, порожденное неразумием огрубелых сердец, исчезнет, как дым и восторжествует Царство и Сила и Слава Божия; не захотели бы жить, не работая энергично на то, чтобы эта светлая надежда исполнилась; вы бы не согласились ни обманывать себя, ни забывать то, что знаете; я не верю, чтобы у вас хватило на это сознательного, обдуманного зверства, несмотря на всю вашу пресловутую «трезвую практичность».

Смотрите! Вот «свободные» представители труда оставлены на произвол судьбы всеми многочисленными последователями Каина, который первый, относясь к брату «трезво и практично», отбросил всякую «сентиментальность» и громко заявил свое «естественное право» не быть приставником для брата своего; вот, эти «свободные» представители труда загнаны нуждою, как стадо баранов на фабрики и заводы, эти чудовищные лаборатории мишуры цивилизации, и притупляют себя в течение целой недели, прилагая свою рабочую силу к одной из тех изумительно однообразных и малых работ, на которые казалось бы немыслимо обречь себя разумному существу. Вот, эти «свободные» каторжники, после невыносимого оцепенения однообразной и притупляющей работы в течение шести дней, силятся стряхнуть это оцепенение, притупляя себя другими способами: пьянство, разгул, грязный разврат в дешевых притонах, вот любимые утехи этой живой рабочей силы, когда она «свободно» отдыхает от «свободного» труда.

Смотрите! Вот молодые девушки, будущие жены и матери, идут толпами в школы разврата, называемые казармами рабочих, и получают там те гнусные привычки отчаянного ухарства и наглого бесстыдства, при которых вся жизнь – сплошная проституция делом, словом и помышлением, при которых нет более женщины – нежной, любящей, честной подруги честного труженика, a есть только самка наглая и бесстыдная, все позорящая своим нечистым прикосновением, предмет соблазна и раздора для пьяных похотью самцов.

Смотрите! Вот бедные дети; они еще не развились и уже завяли от непосильного труда и раннего разврата. Как худы и бледны их детские личики! Как не по-детски нахально и тревожно смотрят их горящие зловещим блеском глаза! Как старательно они подражают старшим, перенимая от них и наглое ухарство, и грубый цинизм речи, и хвастливое нахальство грубой порочности.

Нет! Вы не захотите ни обманывать себя, ни предаваться спокойствию забвения, если хоть раз откроете глаза и позволите уразуметь огрубелому сердцу. Вы не сумеете забыть и благодушно веселится на празднике жизни, беспечно развлекаясь пестрой мишурой кукольного театра нашей капиталистической цивилизации, если хоть раз вы сердцем уразумели, что выражают лица этих живых людей, этих представителей труда и их нарастающих поколений, что они говорят, что они делают, как они думают и чувствуют! Из того, как трудно вам любить в них ближнего и уважать образ и подобие Божие, поймите, в чем они нуждаются и что вы, как христиане, обязаны для них сделать.

Мы говорили о положении батрака-рабочего во время его благоденствия, когда работа есть. Что делается с этим представителем труда, с этой живой единицей рабочей силы и его семьей, когда работы нет, когда его труд не нужен и некуда приложить свою потенциальную рабочую силу; что делается с ним, когда болезнь, увечье или старость сделают его неспособным к работе – страшно и подумать.

«Трезвые практики жизни», чуждые всякой «сентиментальности», говорят, что все это «роковые законы» экономической борьбы, «железные законы» свободной конкуренции, торгового рынка и других научных фикций, за которые силятся запрятать роковые плоды железных законов неумолимого, огрубелого, жестокого сердца, которое перестало разуметь все то, что не представляет осязательной выгоды для кармана.

В Западной Европе, где жизненный опыт вполне убедил представителей труда, что им нечего ждать «сентиментального отношения» к ним капиталистов и они, отбросив всякую «сентиментальность», перешли на почву «трезвой практичности», нимало не заботясь о том, что своим новым отношением к жизни и людям они могут перевернуть вверх дном и «неумолимые законы политической экономии», и «роковые законы статистики».

Там рабочие союзы организовали целую систему самообороны и все чаще и чаще принимают наступательное положение. Колоссальные стачки, уличные побоища, разгромы промышленных и торговых заведений, динамитные взрывы, застращивания и аграрные преступления – все это становится обыденными, нормальными явлениями экономической жизни современной капиталической цивилизации. Многие всем этим очень довольны, называют это «кипучей деятельностью организма, дошедшего путем эволюции до этой высшей формы социальной жизни». С ними можно согласиться разве в том, что теперь, когда капитализм дошел путем эволюции от формы бития лежачего до формы взаимной драки, может быть, «трезвые, и практичные дельцы», избалованные привычкой бить, не получая сдачи, найдут для себя менее выгодным бить и быть битыми.

Предполагать, что им скоро надоест драка и они, наконец, призна́ют, что Спаситель мира был умнее их и что Его слова о хлебе насущном заключают в себе такую мудрую экономическую правду, перед которой все измышления их трезвых деловых расчетов – глупый каприз злобного ребенка; предполагать все это – нет достаточного основания, ибо «огрубело сердце людей сих, и не захотят уразуметь того, что не соответствует похотям их» злобного, упорного сердца. Гораздо вернее, что они скоро привыкнут к драке, возведут и ее в нормальное явление жизни, займутся научными наблюдениями над «роковыми законами драки», будут гордиться великими подвигами человеческого ума в этом направлении и злорадно утешать себя тем, что других бьют больнее, чем сами биты.

Спаситель мира сказал: «Я есть истинная виноградная лоза... Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне». К какому бы явлению жизни не приложить эти слова, они всегда останутся неизменной правдой.

Пока человек так мало полюбил добро, что даже не любит до сознательной веры высшее проявление добра на земле, воплощенный Свет от Света Небесного, сколько бы люди не рассуждали об альтруизме, сколько бы жизнь и их же науки не доказывали им, что живут они глупо, что «Великий Учитель» был прав, огрубелое сердце не уразумеет истинного смысла слов о хлебе насущном, не уразумеет и то, как от «железных законов» борьбы за существование перейти к «царственному закону» о любви к Богу и ближнему. Злые эгоисты всегда будут находить, что бить нормальнее, чем любить, и что борьба за существование в форме капитализма или анархии гораздо естественнее «сентиментальной утопии» христианского братства.

* * *

2

Служащие

Служащие – это посредники между капиталистами и рабочими; посредники, получающие вознаграждение от капиталиста, приглашаемые им для защиты его интересов и, следовательно, и нравственно, и фактически ответственные более перед ним, нежели перед рабочими. Так как внешние обстоятельства жизни, сравнительно с настроением духа человека и складом его ума, очень мало значат, то и социальное положение служащего не обуславливает собой фатально их взгляда на вещи и отношении к делу. И понимание своих нравственных обязанностей и отношение к делу варьируют бесконечно, сообразно настроению духа и складу ума разнохарактерных представителей этого социального класса, к которому принадлежат самые разнородные элементы общества от безграмотного приказчика до ученого агронома и технолога.

Составляя по своему социальному положению промежуточную стадию между капиталистом-доверителем и рабочими, отношения служащего могут представлять следующие четыре комбинации: когда симпатии его склоняются на сторону капиталиста-доверителя, когда симпатии его склоняются на сторону рабочего, когда ои делит свои симпатии между обеими сторонами и, наконец, когда к обеим сторонам относится одинаково равнодушно.

В первом случае, положение служащего сливается с положением капиталиста, представителем которого он является, с той разницей, что его общечеловеческие нравственные обязанности по отношению к рабочему, менее очевидны, вполне поглощены официальной нравственной ответственностью капиталиста и нравственными обязанностями служащего к своему доверителю. Это единственная комбинация, при которой человек не особенно развитой, не сознающий весь ужас капиталистического строя, не относящийся вдумчиво к явлениям окружающей жизни и не болеющий о горе ближнего, может быть служащим у всякого капиталиста, оставаясь, в то же время, вполне честным человеком. Действительно, сочувствуя тому капиталисту, который оказывает ему доверие и, не сознавая нелепости и гнусности для христиан корыстного зверства отношений, существующих между представителями труда и капитала, он может честно брать от капиталиста вознаграждение, честно выполнять принятую на себя обязанность и не сознавать, что делается пособником нечестного для христиан строя жизни.

Таких людей, искренно преданных интересам доверителей, глубоко сознающих свою ответственность перед ними и совсем не понимающих своих нравственных общечеловеческих обязанностей по отношению к рабочему, очень мало и с каждым днем становится все меньше и меньше. Вот почему с каждым годом раздаются все более и более горькие жалобы со стороны капиталистов на то, что теперь ни на кого положиться нельзя, понимая под этим, что никому нельзя доверить своих интересов бесконтрольно, ни от кого нельзя ожидать честного выполнения принятой на себя обязанности блюсти интересы доверителя, не отвлекаясь от этого дела никакими посторонними соображениями. С каждым днем уменьшается между служащими число истинно честных людей, энергично работающих на пользу того, кто оказал им доверие, от кого они принимают вознаграждение и глубоко убежденных, в то же время, в правоте того дела, которое они делают.

Теперь, под влиянием возрастания умственного развития и сознательного отношения к окружающему, с каждым днем растет и недовольство капиталистическим строем – этим строем, который, по самому существу своему, выгоден лишь для очень немногих любящих себя неизмеримо больше ближнего своего и не выгоден для подавляющего большинства, склонного завидовать ближнему и злобствовать, а не любить его и радоваться, глядя на его благоденствие. Теперь все чаще попадаются и между служащими люди принципиально враждебные интересам капиталиста. Особенно много таковых между молодыми агрономами и технологами, выходящими из высших и средних учебных заведений.

Если для полного непонимания своих общечеловеческих обязанностей относительно рабочих нужна известная узость мысли и огрубелость сердца, то для полного непонимания своих нравственных обязанностей, относительно доверителя, необходимо подлость считать за интеллигентность и широкий взгляд на вещи, а честность за глупую сентиментальность.

Честный человек, если он считает известную личность за эксплуататора, не может быть у него служащим на жалованьи; тот, кто считает эксплуататором всякого капиталиста, не может быть служащим вообще. Это очевидно. Если он берет на себя обязанность защищать интересы капиталиста, не предупредив его, что принципиально враждебен и ему, и его интересам, он делает первую подлость, за которой следует целая серия непрерывных и неизбежных подлостей, так как на каждом шагу ему предстоит выбор между подлостью перед доверителем-эксплуататором и сознательной подлостью перед эксплуатируемыми рабочими. Для того, чтобы отделаться от сознания этой неприятной истины, измышлялись и теперь измышляются изумительно сложные комбинации умствований, неизменно нелепых и лживых, способных однако прикрыть неприглядную нравственную наготу тех, для кого совесть – устарелый предрассудок людей «старого поведения» .

Человеку, который искренно сознается в своей враждебности к интересам доверителя и будет преследовать интересы рабочих в ущерб предприятию, относительно которого интересы рабочего составляют статью расхода, а не дохода, едва ли удастся найти капиталиста, который согласится платить ему деньги за подобное отношение к делу. Раздать свое имение нищим без всякого разбора, если того желает капиталист, он может и без помощи агрономов, и технологов, а раздавать имение доверителя без его согласия, какими бы громкими фразами не обставить это дело, будет в действительности систематичным злоупотреблением доверия, подлым обманом и злостной кражей. Таких воров на пользу рабочего очень мало в действительности. По большей части под личиной этой модной подлости скрывают другие менее эффектные причины дурного отношения к делу, каковы: беспечность, неумелость, лень, а иногда своекорыстные расчеты.

He многочисленны и те служащие, которые делят свои симпатии между доверителем и рабочими. Симпатия есть низшая степень любви; любовь всегда мешает огрубелости сердца относительно того, кого любим, заставляет уразуметь свои нравственные обязанности относительно любимого существа. Если симпатия, как низшая степень любви, не всегда может смягчить огрубелое сердце до полного сознания своих нравственных обязанностей, она непременно нарушит нахальное самодовольство огрубелого сердца, которое могло быть безмятежно эгоистично только до тех пор, пока ни к кому не чувствовало даже и симпатии.

Положение служащего, который чувствует симпатию к человеку вообще, следовательно, и к доверителю и к рабочему, сердце которого не может не разуметь нравственных обязанностей к обеим экономически враждебным сторонам – очень тяжело, тем тяжелее, чем сильнее чувство симпатии, чем более разумеет сердце. Положение это делается невыносимым, когда дух человека воспрянул до высоты христианского настроения, когда и в доверителе и в рабочем любят ближнего, как самого себя и сознают весь ужас своего безвыходного положения между двумя экономически враждебными лагерями, сознавая в то же время и реальность своих нравственных обязанностей к обеим враждующим сторонам.

При таком духовном настроении возможно служить только у такого капиталиста, который в рабочем видит не одну рабочую силу и в жизни понимает не одни слова «деньги», «выгода» и «удовольствия», стараясь с согласия доверителя достигать, по возможности, безобидных компромиссов. Жизнь служащего принимает, при таких обстоятельствах, характер мучительного и высокого подвига среди хаоса капиталистического строя и нравственной невменяемости простонародья. Подвиг этот – явление редкое; таких капиталистов немного, а добровольных мучеников-христиан между служащими еще меньше.

Обыкновенно, среди разгара экономической борьбы, служащий не может не перейти в крайний лагерь одной из сторон, причем относительно другой враждебной стороны сердце непременно огрубеет до полного непонимания нравственных обязанностей, причем служащий обращается в слепое орудие капитала или в подлого врага своего доверителя.

Всего чаще служащие, наравне с большинством грешного человечества, свободны от сочувствия к кому бы то ни было, любить умеют только самих себя, a на выражение «нравственные обязанности» смотрят, как на обязательное для интеллигентного человека, условное, риторическое украшение речи, совсем не разумея огрубелым сердцем истинного, жизненного значения этих слов. Ни любовь, ни сознание нравственных обязанностей к кому бы то ни было, не имеют в их жизни никакого значения; это самые довольные и собою, и жизнью люди, свободно избирающие вполне доступные, несложные эгоистические цели, которые ими, при свободном выборе способов, и достигаются без особого труда к полному их удовольствию.

Нет возможности обнять все бесконечное разнообразие тех личных побудительных причин, тех многоразличных похотей ума и сердца, а всего чаще разнообразного понимания личных выгод, которые обусловливают собою их деятельность и отношения к доверителю с одной стороны и рабочим с другой.

Есть между ними люди, взирающие на экономические предприятия с научной точки зрения; для них доверитель – капитал, рабочий – единица труда, предприятие – интересная задача и самое дело – самодовлеющее искусство. Они всю жизнь раскладывают деловые пасьянсы очень довольные и собою и занимательным убиванием времени этим бесцельным деловым спортом на научной подкладке, совсем упуская из виду, что и доверитель, и рабочий не отвлеченные факторы производства, а живые души и самое производство не самодовлеющее искусство для развлечения праздного ума, а жизненное дело, которое осмысленно только настолько, насколько оно действительно способствует доставлению хлеба насущного для миллионов воплощенных душ, живущих на земле.

Громадное большинство смотрит на дело исключительно с точки зрения собственных выгод, переходя. то на сторону доверителя, то на сторону рабочего, смотря по тому, что для него самого наиболее выгодно. Они тем более пекутся об интересах доверителя, чем более бдителен контроль с его стороны, тем менее заботятся об его интересах, чем более велика к ним степень доверия.

Кто не знает, что именно такое отношение к делу со стороны служащих стало нормальным явлением современного экономического быта, что необходимость зоркого контроля стала общим местом и никого более не возмущает, хотя она и доказывает необходимость систематического недоверия, причем слово «доверитель» теряет всякий разумный смысл.

«Трезвые практики», чуждые всякой «сентиментальности», давно поняли самую суть взаимных отношений при таких обстоятельствах. He гнушаясь никаким болотом, они храбро ступили и в эту новую лужу, стараясь выгодами купить «честное» отношение к делу тех, «кого в интересах дела» необходимо сделать своими пособниками. Они и это признают вполне нормальным явлением и не ошибаются в том смысле, что это, действительно, вполне нормальное порождение преступного для христиан строя жизни.

* * *

3

Капиталисты

Переходя к представителям капитала, я должен предупредить, что причисляю к ним всех тех, которых по их экономическому положению нельзя причислить ни к рабочим, ни к служащим, всех тех, кто приобретает средства к жизни самостоятельно, не делаясь наемниками, всех, кто обладает каким-либо капиталом и живет его процентами, не обращая внимания на то, каков этот капитал и насколько он велик. Таким образом, я отношу к капиталистам множество лиц, которых в общежитии таковыми не признают. Для меня безразлично: капиталист, и бедный крестьянин-собственник, и миллионер-банкир, и доктор, взимающий процент со своего умственного капитала, и нищий, взимающий процент с чужого капитала, заложенного в сердцах Спасителем мира, живущий, по выражению времен Апостольских, «на счет Христа».

Если бы я задался целью, не говорю описать, но только перечислить все разновидности капиталиста в современном обществе, я неизбежно потонул бы в бесконечном разнообразии пестрого хаоса, наивно обзываемого установившимся порядком вещей; я не беру на себя задачу составить систематику капиталистов и продумать для каждой разновидности то особое специфическое настроение духа, какое нужно для того, чтобы ее породить, какое нужно для того, чтобы удержать за собою приобретенное положение и энергично защищать свои интересы, какое нужно и для того, чтобы, вначале приобретая, а потом сохраняя и охраняя, быть довольным собою и жизнью и, наконец, что особенно интересно, какое нужно настроение духа и отношение к своим религиозным верованиям, чтобы при всем этом продолжать наивно считать себя христианином и, не краснея от стыда, читать святые слова молитвы Господней.

Мне приходится ограничиться беглым обзором положения капиталиста вообще на разных ступенях благосостояния, восходя по лестнице богатства от бедного труженника, с трудом добывающего хлеб насущный для себя и своей семьи, до богача миллионера, утопающего в сказочной роскоши, этом венце и блестящей апофеозе современной капиталистической цивилизации. Приложить все сказанное мною к каждому отдельному случаю в пестром разнообразии хаоса современной жизни, я предоставляю любознательности читателя, насколько тот или другой отдельный случай его близко касается или интересует; это задача не трудная и в высокой степени занимательная и полезная.

Продумаем положение капиталиста на трех разных ступенях длинной лестницы богатства, когда он находится на первой ступени, имея капитал едва достаточный для того, чтобы, не делаясь наемником, в поте лица добывать хлеб насущный; на средней ступени, когда он бодро, преодолев первые трудности, шагает по грязной дороге наживы и, наконец, на последней ступени экономического благополучия, когда деньги сами собою неудержимым потоком текут к деньгам.

1.

Первая ступень – скользкая ступень; на ней трудно удержаться; про то хорошо знает бедный крестьянин-собственник; часто он падает с нее, обрываясь по болезни, вследствие пожара, падежа скота или другого случайного бедствия, падает с нее и тогда, когда нe сумел оградить себя от злого человека и тогда, когда не сумел побороть в себе стремление пожить не одной черной работой непрерывного физического труда и стремление это, при постыдной для христианского общества умственной и нравственной неразвитости крестьянина, и не менее постыдном равнодушии к нему всего окружающего, примет безобразную форму, одну из тех безобразных форм, к которым мы так привыкли, что относимся к ним с постыдным благодушием, как к вполне заурядному и даже нормальному явлению жизни, не умея более понимать, продолжая почему-то называться христианами, весь ужас духовного настроения человека, огрубелое сердце которого не разумеет других утех в жизни, кроме унижения пьяного гуляки до уровня двуногого животного и проституции развратника до уровня пьяного похотью самца, готового отдаться первой встречной самке.

Часто крестьянин-собственник и добровольно соскакивает с этой первой ступеньки, находя для себя более выгодным стать батраком, наняться не только служащим, но и простым рабочим, что служит лучшим доказательством тому, как трудно в этом положении не только обеспечивать будущность, но даже только к концу года свести концы с концами. Конечно, и тут есть несколько градаций, зависящих и от величины надела, и от числа рабочих рук в семье, и от нравственных качеств членов семьи: их трудолюбия, их умеренности, характера их взаимных отношений.

Когда капитал семьи недостаточен для удовлетворения насущных потребностей, приходится пополнять недостатки заработками на стороне, с головой окунуться в омут жизни, изведать специфические особенности капиталистического строя в положении рабочего, послать сыновей и дочерей в современные школы разврата, эти казармы, из которых нельзя выйти, не унеся с собой тлетворную заразу их нравственной распущенности, по крайней мере, на степени горячечного бреда распаленного воображения.

Чтобы довольствоваться жизнью, полной трудов и лишений, добывая в поте лица хлеб насущный, чтобы сохранить бодрость духа и любовь к ближнему и не впасть ни в мрачное уныние, ни в грубое озлобление, нужна живая вера и высокое христианское вдохновение. Таких людей с живой верой мало, большинство, понимая религию исключительно как обряд, не умеют ни думать, ни чувствовать по-христиански, хлебом насущным не довольствуются и счастье понимают, по примеру более обеспеченных представителей капитализма, не как «мир, любовь и радость о Духе Святе», а как постепенное нарастание физических потребностей и возможно обильное и роскошное их удовлетворение. Я сказал «физических» потребностей и это не обмолвка, я докажу это ниже.

Как ни грустно в том сознаться и как уверенно не говорят противное те, для кого народ «не по хорошу мил, a по милу хорош», я сознательно и убежденно говорю, что громадное, подавляющее большинство простого народа живой веры не имеет, самых основных христианских истин не знает, самых основных христианских добродетелей не понимает, своей участью глубоко недовольно, властей боится, богатым завидует, часто унывает и с каждым днем все более озлобляется. Именно потому, что я в этом глубоко убежден, я и считаю себя вправе утверждать, что редкие исключения из общего правила, люди Божьи, эти дивные искатели Христа, не порождение среды и обстоятельств, a чудесные проявления изумительной мощи духа свободного и благодати Духа Святого Господа Животворящего, чего не видеть и не понимать могут только те, кто глаза сомкнул, чтобы не увидеть глазами и огрубелым сердцем не уразуметь.

Каково же живется этим редким исключениям, этим людям Божиим, верующим живой верой и потому не способных жить иначе, как по вере? Такой человек тяготится работой и тем, что удовлетворять может только действительно насущные потребности, не будет, но мученичества он не избежит; капиталистический строй жизни воздвигнет на каждом шагу его пути такие изысканные орудия пытки и ловушки, что вся его жизнь будет непрерывной серией нравственных страданий, среди которых для него поддержкой и отрадой будет изучать пророческое слово Того, Который все знал и предвидел, говоря: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня»⁵⁶.

Если этот человек Божий действительно стал врагом мира, чтобы быть другом Бога, раньше, нежели избрал себе подругу жизни, поверьте, он редко найдет такую девушку, которую он мог бы полюбить и сделать своей женой, не чувствуя всем существом своим, что изменяет тем и Богу, и Христу; всего чаще он, лучше других понимающий любовь и потому более нуждающийся любить и быть любимым, будет, помимо воли, обречен на пожизненную каторгу холодного одиночества. Многие скажут, что любя все человечество христианской любовью, он не будет чувствовать себя одиноким и часто будет вызывать ответную духовную любовь. Неправда, не будем умалять значение и трудность его подвига; он редко найдет ответную любовь даже в форме искреннего и прочного сочувствия; гораздо чаще он встретит холодное равнодушие, злую насмешку тех, чье огрубелое сердце не разумеет, злобную ненависть тех, которые защищают от него свою свободу не видеть, не слышать и не разуметь.

Если, напротив, он стал сознательным христианином после брака, имея жену и детей, его положение может быть много хуже холодного одиночества; жить в постоянном общении с существами совершенно чуждыми по духу, любить их и сознавать, что каждое слово и каждый шаг их находится в непримиримом разладе с собственными убеждениями и симпатиями, что каждое собственное слово для них – смешное чудачество, что каждый собственный поступок для них глупая непрактичность, одним словом, быть другом Бога и жить с теми, кто хочет оставаться другом мира, живя по обычаю мира сего, это ежечасное мучение, способное превратить всю жизнь в одну сплошную пытку. Есть и такие страстотерпцы и для них свобода холодного одиночества была бы, может быть, завидным счастьем, если бы они позволили сердцу завидовать и уму делать завистливые сравнения.

Наконец, в лучшем случае, когда и жена разделяет его образ мыслей, когда и она верит живой верой и хочет жить по вере, когда эта христианская чета, эта малая церковь Христова, глубоко понимает свои родительские обязанности и смотрит на детей, как на драгоценный залог, вверенный Богом и за который придется дать ответ, какой непрестанный страх, сколько ревнивых страданий для бедного человека сознавать тлетворность окружающей нравственной атмосферы, бесконечное разнообразие лукавых искушений окружающей среды и не быть в состоянии оградить от них детей своих, которые, имея кротость голубиную, еще не успели стать мудры, как змеи, которые и теперь, как Апостолы XIX столетий тому назад, походят на овец среди волков и будут, как Апостолы и ненавидимы, и злословимы. Сколько горячей веры нужно для того, чтобы, при таких обстоятельствах, надеяться и не унывать, не смея, в то же время, гордо помышлять о том, что Бог благоволит свершить неслыханное чудо и оградить детей среди ожесточенной схватки окружающей борьбы за существование по обычаю капиталистического строя, и от заразы, и от увечья. Не удивительно, что произнося ежедневно слова молитвы Господней: «и не введи нас во искушение», искренние христиане считают своею обязанностью со своей стороны делать все возможное для того, чтобы и детей своих ограждать от искушения и при первой возможности стараются, соединившись с людьми единомысленными и единодушными, образовать нечто подобное христианской братской общине, где бы и самим можно было устроить жизнь по вере и дети были бы ограждены от искушения.

Таких безвестных общин, в которых единомыслие и единодушие заменяют собой сложную организацию, может быть больше, чем то обыкновенно думают, но это все же, вместе с одинокими людьми Божиими не более, как капля в море людей живущих, думающих и чувствующих не по-христиански, a no обычаю мира сего. Вот эта только капля и живет, несмотря на капиталистический строй современного экономического быта, по-христиански, умеет думать и чувствовать по-христиански, прощать личные обиды, не завидовать, быть довольными малым и сохранять бодрое, радостное настроение духа. Все другие, благодаря капиталистическому строю, с каждым днем все более и более проникаются анархическими, антисоциальными и, само собою, антихристианскими стремлениями и привычками; одни пропитаны алчностью и жаждой корысти, другие мечтают о роскоши и праздности, третьи считают за хлеб насущный пьяный разгул и грубый разврат и все завидуют и злобствуют, видя как широко, разнообразно и роскошно удовлетворяют всякие похоти те, у кого довольно денег, чтобы купить все, что пожелают и что продажно в этом продажном мире.

Перейдем к положению крестьянина в том случае, когда капитал семьи достаточен для того, чтобы не только обеспечить хлеб насущный, но и дать возможность отложить копейку на черный день; продумаем, при каких обстоятельствах можно отложить эту копейку и сохранить ее до черного дня.

Проповедники фикции капиталистической идиллии находят, что для этого нужны только трудолюбие и бережливость, что при этих добродетелях, оставаясь добрым христианином и идеально честным человеком, можно не только безбедно прожить, но и деньги скопить. Посмотрим, так ли это.

Трудолюбие предполагает любовь к полезному труду, способность охотно и бодро приобретать хлеб насущный; трудолюбие не предполагает непременно эгоистичный труд на пользу одного себя, способность приобретать хлеб насущный только для себя, напротив, если энергия деятельности вызвана жадностью, жаждой корысти, тут и речи быть не может о трудолюбии.

Трудолюбие – добродетель, при которой человек любит полезный труд вообще, все равно, полезен ли он для одного трудящегося или для многих; трудолюбивый христианин непременно будет тем более любить труд, чем более этот труд способен быть полезен для многих ближних, которых он любит, которым, следовательно, и добра желает наравне с собой; алчность – порок, при котором непременно займутся не полезным трудом, а отниманием хлеба насущного у других, каждый раз, как это занятие будет выгоднее производительного труда и сделать это можно будет без всякой опасности, на законном основании. Для того, чтобы вырвать или выманить чужой хлеб, нужно тоже энергию и приложение труда; и это делается в поте лица и наивно обзывается трудолюбием алчными лентяями, готовыми временным трудом купить возможность предаться на всю остальную жизнь жирной праздности.

Чтобы понять, насколько невозможно при настоящем строе жизни трудолюбивому христианину отложить копейку на черный день, нам достаточно вспомнить, какая вопиющая нужда его окружает до какой степени эта нужда у него на виду, постоянно перед глазами, назойливо вымогая его сочувствие и жалость, до какой степени эта нужда ему понятна и знакома.

Ведь мы говорим о богатом человеке, который тщательно обособил себя от всего окружающего, который за стенами своего жилища, в обществе богатых и пресыщенных людей, при условной лжи заискивающих отношений к нему тех представителей нужды, с какими ему изредка приходится иметь дело, может, при доброй воле, купить себе ценой этой обособленности и забвение о том, что есть нужда, и забвение о том, что такое нужда, и даже сладкую иллюзию всеобщего благоденствия на почве капиталистической идиллии. Бедный человек, о котором мы говорим, купить себе дорогую роскошь обособленности от окружающей нужды и страданий ближних не может; он сам хорошо знает нужду и изведал страдания; у него тут же в соседней хате вдова с малыми детьми бьется, как рыба об лед, и не может управиться по хозяйству; он не может закрыть глаза, чтобы не видеть нужду этой вдовьей семьи во всем ужасе беспомощного одиночества, он не может заткнуть уши, чтобы не слышать надрывающих душу стонов этой страдалицы среди невыносимой пытки бессильной жалости к лишениям и страданиям ее голодных малюток; он знает, что добрый, честный человек заболел и некому заменить егo на работе; он видит, что сироты блуждают по улицам и дорогам без пристанища, без надзора, без ласки, не имея хлеба насущного.

Если среди всей этой нужды, слыша неумолкаемый стон непрерывных страданий, он будет упорно отказываться помочь ближнему своим трудом; если, заработав себе хлеб насущный, он имеет время и возможность зарабатывать лишнюю копейку на черный день и эту лишнюю работу он не отдаст охотно голодающей вдове, больному другу или не примет бездомных сирот, чтобы приютить их на эту лишнюю копейку, прежде всего он не христианин, а затем и не трудолюбив, а только жесток и энергично жаден.

Бережливость предполагает способность уберечь добро от преждевременной порчи и непроизводительной растраты, бережливость не предполагает способности дрожать над тем, что ржавеет, истребляется молью и гниет, цепко охраняя все эти вещи от всех, кому они нужны до тех пор, пока они, по невозможности самому потребить их, действительно проржавеют, будут съедены молью или сгниют, не предполагает и того, чтобы польза ближнего признавалась за ничто и отдать ближнему обязательно приравнивалось непроизводительной растрате. Христианин не может не считать бережливость за добродетель, понимая ее, как обязанность по возможности сокращать свои потребности, чтобы иметь возможность сберечь что-либо для насущных потребностей ближнего, и обязанность по возможности умеренно и расчетливо удовлетворять свои насущные потребности, чтобы иметь возможность как можно больше сбережений отдать тому ближнему, который наиболее в том нуждается. Для того, чтобы не только не потрудиться на пользу многосемейной вдовы, больного друга и бездомных сирот, но даже не дать им лишнюю копейку, сберегая ее для самого себя, нужна не христианская добродетель бережливости, а жестокосердие и скупость.

Итак, при современном антихристианском, капиталистическом строе экономического быта, для того, чтобы бедный человек мог безбедно прожить и отложить копейку на черный день, нужны не христианские добродетели, каковы трудолюбие и бережливость, a гнусные с христианской точки зрения пороки, каковы: корыстолюбие, скупость и, особенно, непоколебимая жестокость. При этих пороках, действительно возможно не только безбедно прожить и отложить не копейку, а изрядный денежный капитал, но и быть вполне довольным собою и своей жизнью, совсем не разумея окаменелым сердцем, что кругом происходит, как и какой ценой куплено это личное благосостояние.

Современный экономический строй для крестьянина-собственника не обеспечивает ни безбедное существование, ни возможность отложить копейку на черный день, обеспечить его благосостояние могут не христианские добродетели, не трудолюбие и не бережливость, а пороки, корыстолюбие, скупость и жестокосердие; дорожить этим экономическим строем и быть довольным собою и жизнью он может только в том случае, если он не только не христианин по своему духовному настроению, но совсем забыл, что значит думать, чувствовать и жить по-христиански, пороки считает за добродетели, зло в себе любит и никаких обязанностей, относительно ближнего, за собою не признает, не только не любя его, как самого себя, но убежденный, по примеру Каина, что быть приставником брата своего – непрактичная, глупая сентиментальность.

Все, что сказано мною о крестьянине-собственнике, легко может быть приложимо по аналогии ко всем тем, кто, стоя как он, на первой ступени капитализма, должен делать первые трудные шаги на пути обеспечения себя и своей семьи. He трудно понять, какое нужно настроение духа для сельского священника для того, чтобы его капитал – священство приносило хороший процент при свадьбах, крестинах и похоронах убогих овец его бедной паствы; какое настроение духа нужно для бедного студента-медика, чтобы его капитал – знание приносил хорошие проценты у постели больного, который для начинающего доктора неизбежно человек бедный; какое настроение духа нужно и для лавочника, чтобы его капитал – товар приносил хорошие проценты, переходя из его рук в руки покупателей. He трудно понять, что не трудолюбие нужно для всех их, чтобы скопить копейку, и не бережливость нужна для того, чтобы эту копейку сохранить до черного дня, а все то же корыстолюбие, все та же скупость и все то же неизбежное жестокосердие. Для всех их капиталистический строй – холодное зверство себялюбивой борьбы на пользу кармана, а совсем не та благодушная идиллия, основанная на христианских добродетелях трудолюбия и бережливости, какою нам стараются представить ее защитники капитализма.

2.

От начинающего их представителей капитала, этих бедных людей, которые в поте лица своего добывают хлеб насущный и не могут без изрядной степени порочности, сколотить даже копейки на черный день и особенно сохранить ее до черного дня, перейдем к героям наживы, этим излюбленным enfants terribles капитализма, этим храбрым и энергичным бойцам на пользу кармана, этим победоносным триумфаторам непрерывной экономической борьбы за существование.

Тот не капиталист по духу, кто не питает, как дорогой идеал, как вожделенную похоть сердца, мечту стать этим героем наживы и детей своих приготовить быть таковыми. По пословице: «не тот жид, кто еврей, а тот жид, кто жид», я скажу: не тот герой наживы, кто капиталист, а тот, для кого быть героем наживы дорогой идеал, для кого «мошенник» и «продувная бестия» ласкательные слова, хотя бы он эти грубые слова и заменял другими, более благозвучными, питая к смыслу этих слов позорную симпатию, кто считает своей родительской обязанностью и детей своих сделать мошенниками или даже продувными бестиями, смотря по степени их талантливости, переводя эти понятия на интеллигентный язык более благозвучным сочетанием слов: «практичный делец с трезвым взглядом на жизнь и людей, чуждый всякой сентиментальности».

Защитники фикции капиталистической идиллии не останавливаются перед идеализацией даже и этого типа; они, не краснея, говорят. что успехи этих героев наживы основаны на трудолюбии и искусстве. О бережливости не говорят, так как обыкновенно, ворочая большими суммами и получая громадные прибыли, находят выгодным, когда нужно, сорить деньгами, пускать пыль в глаза.

Кто не знает, как мало деятельность этих героев наживы имеет общего с трудолюбием и как невозможно, при действительном трудолюбии, занимаясь полезным трудом, не только стать героем наживы, но даже только на короткое время умириться с их суетливой деловитостью, их расчетливым двуличием, их коварным интриганством и злобным подсиживанием ближнего?! Все это, конечно, не дается без труда, но ведь не всякий труд соответствует добродетели трудолюбия: и вор, и разбойник, и убийца тоже не обходятся без труда. Говорить о трудолюбии тех, кто ради наживы суетится, притворяется, интригует, подсиживает и, ловя рыбу в мутной воде, не имеет ни минуты покоя – одно из двух: наивное недомыслие или недобросовестная игра словами.

Кто не знает, что и искусства так же мало нужно для героев наживы, как и трудолюбия?!

Искусство предполагает тщательное и умелое отношение к работе. При трудолюбии, всякий крестьянин выполнит свою работу так искусно, как только возможно при известных условиях, при доступных ему знаниях и орудиях, так искусно, как никогда не выполнит, а может быть и не выполнял эту работу ни один разбогатевший кулак. Никогда искусное выполнение работы не могло само по себе быть гарантией быстрой наживы; напротив, большинство искусных работников и мастеров, трудясь всю жизнь, зарабатывали только дневное пропитание, а герои наживы, эти баловни капиталистического строя, которых почему-то называют баловнями, какой-то бессмысленной, со всякой точки зрения, судьбы, обыкновенно так же мало искусны, как они мало трудолюбивы.

И тут под словом искусство разумеют совсем другое, нечто, не имеющее ни с каким искусством ровно ничего общего. Для успеха наживы нужно не искусное отношение к работе, а хитроумное отношение к делу наживы, «зоркий взгляд» хищной птицы, видящей издалека, где что плохо лежит и где что урвать можно; «трезвую практичность», дозволяющую взять, что плохо лежит, и урвать что можно: «простое здравое отношение к делу» без помехи «сентиментальных предрассудков», что позволяет равнодушно взирать на горе и страдания тех, от которых берут и урывают, позволяет и не останавливаться ни перед какими средствами для того, чтобы взять и урвать и притом сделать это прежде всех других «практичных дельцов», тоже и с не меньшей энергией высматривающих удобный случай поживиться. Тут не искусство нужно, а зоркий взгляд жадного хищника, чтобы счастливый случай не прозевать, стремительный налет на намеченную жертву, чтобы дело из рук не упустить, хитроумный отвод конкурентов, чтобы дело не испортили, цепкие когти да черствое сердце.

Вот что нужно для блестящих успехов героев наживы, a не скромная добродетель – трудолюбие и не искусство, которое смешивать с проворством и изворотливостью биржевого ловкача тоже наивное недомыслие или недобросовестная игра словами.

He будем притворяться глухими и слепыми, мы хорошо знаем, что не скромные труженики богатеют, благодаря трудолюбию и искусству, что не они являются этими блестящими героями наживы, которые ослепляют изумленную толпу своими быстрыми успехами, от которых, как от камня, брошенного в воду, кругами широко и быстро распространяется зараза алчности, эта горячечная жажда легкой и быстрой наживы, которая составляет одну из самых смрадных, из многих гноящихся язв современной, антихристианской, капиталистической цивилизации.

He трудолюбие и не искусство нужно было тем, κτο разбогател на железнодорожных предприятиях, казенных подрядах, биржевой игре и всяких торговых спекуляциях, а жажда наживы, решимость добиться всякими средствами выгодной концессии, выгодного подряда, успеха на денежной бирже и торговом рынке и упорное выжимание из выгодного дела всякими средствами всего, что выжать можно, не стесняясь никакими посторонними для выгод кармана соображениями.

He трудолюбие и не искусство доставили богатство докторам, агрономам, фабрикантам, адвокатам и даже художникам и писателям, и всем тем, кто при трудолюбии и искусстве богатели, благодаря все тем же порокам, без которых богатеть нельзя среди нужды и страданий менее счастливых, часто менее порочных, менее алчных и жестоких, невольных бойцов в общей свалке.

Богатели они потому, что задавались вопросом о том, что наиболее выгодно, а не вопросом, часто непрактичным, с точки зрения личной выгоды, о том, что наиболее полезно для большинства ближних; богатели они потому, что, не задумываясь и не стесняясь «сентиментальными» соображениями симпатии, жалости, великодушия и других проявлений убыточного альтруизма, порывали свои отношения с одними, завязывали новые отношения с другими и сам характер этих отношений устанавливали всегда и неизменно сообразно с тем с кем, и как иметь дело наиболее выгодно.

После всего сказанного вполне ясно, какое настроение духа соответствует возможности успешно выполнять роль героя наживы и тем более достигнуть финального триумфа капиталистической апофеозы, стать звездой первой величины на небе капитализма. Нам будет ясно, что всякая добродетель была бы тормозом, важной помехой для быстрых и верных успехов этого героя наживы, постоянно отвлекая его от неуклонного преследования своих личных выгод; что звездой первой величины он может стать только при полной свободе от всех «устарелых предрассудков» христианских добродетелей.

Сколько их – этих героев наживы! Как многие из них почли бы для себя это название за несправедливое оскорбление! Современная цивилизация измыслила так много изящных масок, изящных покровов и громких фраз! Так легко позабыть, когда упорно позабыть желаешь, что все это только маски, покровы и фразы!

И как заманчиво быть этим героем наживы для тех, кто пьян жизнью, кто любит жизнь и хочет наслаждаться во что бы то ни стало!

Капиталистический строй обеспечивает ему верную награду за всякий удачный шаг по этому пути. Каждая удачная афера приносит деньги, и чем убыточнее была эта афера для других, тем больше денег, а на деньги все купить можно, что продажно. И с каждым шагом, с каждой новой выгодой, основанной на убытке ближнего, капиталистическая цивилизация награждает героя наживы все новыми и новыми продажными плодами пресловутых подвигов человеческого ума.

Говорить ли о том, какое настроение надо, чтобы быть при этом вполне довольным собой и жизнью, чтобы не презирать себя, не возненавидеть жизнь!

Прежде всего надо не задумываться над мировыми вопросами, другими словами, не желать жить сознательно и разумно; и, действительно, познать абсолютную истину, знание которой одно может утолить пытливость разумного духа, не входит в их расчеты, не составляет насущную потребность их ума; умственными потребностями своими большинство современного человечества называет стремление приобрести знания, нужные для успеха наживы и развлечение своего ума пестрым калейдоскопом научных гипотез и прихотливых сочетаний слов, отражающих хаос жизни в литературе и поэзии.

Составить себе определенный идеал, иметь определенное понятие о нравственности, соответствующей этому идеалу, стараться провести в жизнь этот идеал и свою жизнь согласовать с понятиями о нравственности – не входит в расчеты большинства современного цивилизованного человечества, не составляет для него насущную нравственную потребность. Называясь христианами, они за идеал считают не пример жизни и учение Спасителя мира и не из этого учения почерпают для себя правила жизни. Религию они понимают, как подкуп Бога и святых, а нравственность – как подкуп общественного мнения. Понятно, что при таких обстоятельствах все сводится, в действительности, к физическим потребностям, которые и разнообразят до бесконечности, ежедневно изобретая и новые способы их удовлетворения; все умственные потребности заглушаются суетливым развлечением ума детской игрой в калейдоскоп, а нравственные – усыпляются разнообразными религиозными и филантропическими подкупами и подлогами. И все эти люди крещены; все они получили печать дара Духа Святого; и хула на Духа не простится им.

3.

Мне остается сказать о тех представителях капитализма. которые спокойно пользуются своим богатством, получив его по наследству или закончив горячечный период блестящих подвигов в роле героя наживы. Имея капитал, необходимо его охранять от всех тех, кто его не имеет, но иметь желает; необходимо, при желании, жить разумно, решить и вопрос о том, как им пользоваться.

Понимаете ли вы, что значит охранять свое состояние? Это значит в каждом человеке, с которым вам приходится иметь какие-либо деловые отношения, непременно предполагать мошенника, в каждом человеке, которому вы оказываете доверие, непременно предполагать вора, быть постоянно настороже и всегда готовым энергично защищать свои права.

Если вы захотите сами заведовать своими делами, чем больше ваше состояние, тем более ваша жизнь будет поглощена охранением того, что должно служить только средствами к этой самой жизни, вы даже не будете иметь неоценимой роскоши обособленности от нужды и страданий. На каждом шагу перед вами будет раскрываться изнанка жизни и это будет смущать ваше довольство, если ваше сердце не огрубело до зверства и ваш ум не отупел до мания суетливой деловитости.

Если вы доверите заведование своими делами другому, вы редко встретите честного человека, который, получая oт вас вознаграждение, глубоко сознавал бы свою нравственную ответственность перед тем, кто доверил ему свое состояние, который вашу доброту не примет за бесхарактерность, вашу деликатность – за ограниченность, а ваше доверие – за положительную глупость и не сообразит, как подобает истому герой наживы и практичному дельцу, что ваше состояние и есть именно тот кусок, который плохо лежит и от которого, по азбуке капитализма, урвать нужно.

В лучшем случае, когда вы имели счастье оказать доверие человеку, действительно достойному доверия, у вас руки развязаны, вы имеете досуг и деньги; вы можете обдумать, что вам делать с собою, своею жизнью и своими деньгами. Подумайте о том, какое настроение духа нужно для того, чтобы не сознавать, какая громадная нравственная ответственность соответствует вашему громадному состоянию, чтобы, имея возможность сделать так много добра, не сделать ничего для других и все сохранить для одного себя.

Если вы искренний христианин, вы не можете не понимать, что ваше богатство дорогой талант, в употреблении которого вам придется дать отчет, вы не можете не понимать ваших обязанностей к Богу и ближнему и, понимая их, не можете не понять и того, что ваше богатство – тяжелый крест, который вы должны принять на себя. Читая молитву Господню, вы не можете не понимать, что честным христианином вы будете только тогда, когда все средства, какие у вас есть, в том числе и ваше богатство, вы употребите на то, чтобы действительно святилось имя Бога на земле, чтобы действительно творилась Его святая воля, созидалось и крепло Его царство, чтобы, действительно, человечество довольствовалось хлебом насущным и хлеб насущный был всем обеспечен, чтобы, действительно, Сыны Отца Небесного были ограждены от искушений и избавлены от назойливых сетей лукавого.

Да, богатство – тяжелый крест и возлагает тяжелые обязанности на христианина!

Теперь, со слов графа Толстого, стали говорить, что христианин должен сбросить с себя этот крест, это не основательно уже по одному тому, что в его руках все же это богатство наименее зловредно.

Робкие христиане говорят на ухо, а враги христианства – громко, что христианство «родственно социализму». Несомненно, что христианство враждебно корысти и что царствие Божие на земле – ликвидация корыстного строя. Только подходят к этой ликвидации сыны Отца Небесного и современные социалисты с двух противоположных сторон; первые путем добровольного самоотверженного служения богатых на пользу ближнего, вторые путем грубого насилия, которое как и всякое зло не может не быть грубо и дать соответствующих плодов.

А. Ст. Хомяков, во время крепостного права бывший сам помещиком и владея крепостными крестьянами, писал, что христианин может быть рабом, но не может быть рабовладельцем; и я считаю себя вправе сказать, что христианин может быть рабочим, но не может быть рыцарем наживы.

Родившись в богатой семье, искренно веруя во Христа и желая жить по вере, я не могу не признать, что мое состояние возлагает на меня такой крест, какой не обязаны нести в жизни люди бедные, возлагает на меня самую страшную ответственность, какая не тяготеет над ними; не могут не сознавать, что поскольку я хозяин-землевладелец, заводчик, продавец продуктов моего имения, я не христианин, не живу по вере, и отношения мои к рабочим, служащим и покупателям далеко не согласованы с моими христианскими понятиями; не могу, в то же время, не употреблять все мои силы физические, умственные, нравственные и материальные, чтобы изменить в жизни то, что не согласно с вечной истиной правды Божией, чтобы дать возможность наибольшему числу душ живых устроить свою жизнь по вере, быть огражденными от искушений и творить волю Отца Небесного, да святится свет их пред людьми и прославится имя Бога Живого и Христа Его.

Поступая так, я могу сказать, что по вере я христианин, хотя жизнь моя далеко не идеально-христианская.

Если бы я не тяготился корыстным строем жизни, считал его вполне нормальным, не работал на его упразднение и свое состояние употреблял бы на то, чтобы прививать себе все новые потребности и придумывать новые способы их удовлетворения, на то, чтобы весело убивать время, на то, чтобы доставить себе роскошную манию поглощающей озабоченности, при самодовольном убеждении, что делаю очень важное и полезное дело, раскладывая в действительности во всю жизнь одни деловые или научные пасьянсы, если бы я доставил себе роскошь обособленности oт нужды, горя и страданий, я жил бы весело, вполне довольный своим своекорыстным счастьем, я не смел бы называть себя христианином, не смел бы произносить святых слов молитвы Господней и сознавал бы, что во Христа не верую, Светом от Света Небесного Его не признаю, жить по Его учению не хочу, считая за нормальное явление капитализм, не считаю таковым христианство, по своим отношениям к ближнему более склонен следовать примеру Каина, нежели примеру Христа, не имею ни веры, ни любви, не желаю ни мира, ни радости о Духе Святом. При таких обстоятельствах я бы должен был явно отречься от Христа, чтобы сохранить за собою право считать себя честным человеком.

В этой главе я представил беглый обзор экономического быта при современном капиталистическом строе жизни, говорил о том, как приобретаются и как сохраняются средства к жизни, какое настроение духа нужно для того, чтобы успешно приобретать и сохранять, оставаясь при этом вполне довольным и собою и своей жизнью. Больно и страшно мне было писать эти строки, этот строгий приговор над теми, кто хочет носить имя христианина, не веруя и не живя по вере, зная, как склонны люди не каяться, а обижаться, не себя осуждать, а других пересуживать.

Читая эту главу, в которой мне пришлось раскрыть так много гнойных язв, так легко, если огрубелое сердце не разумеет, проглядеть описание собственной смертельной язвы и злорадно потешаться, увидев еще новую язву ближнего своего. Да не будет так, вспомним слова молитвы:

«Ей, Господи, Царю! Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего».

Покаемся и сотворим плоды, достойные покаяния!

Под общим названием зрелищ я разумею все то, что составляет любимые утехи современного человечества, те цветы, которые оно срывает на жизненном пути, покупая их дорогой ценой зверской борьбы, называемой мирным трудом, при капиталистическом строе. Мы увидим, что именно слово «зрелища» самое подходящее для всех этих утех, несмотря на их кажущееся разнообразие.

В древнем Риме, когда буйная толпа требовала хлеба и зрелищ, она знала, что в человеке голодает не одно тело и требовало пестрых игрушек, чтобы, если не утолить, то, по крайней мере, заглушить тот, другой голод, который eme сильнее чувствовался, когда тело было сыто. Что это за второй голод – римская чернь не сознавала, а потому и задаваться вопросом о том, как лучше, наиболее разумно удовлетворить эту потребность, не могла. Она чувствовала, что, напитав тело, нуждается в зрелищах и требовала зрелищ, всяких зрелищ, лишь бы перед глазами было пестро, в ушах шумно, в мозгу играл калейдоскоп и в сердце быстро сменяли друг друга грубые страсти, чтобы не сознавать страшного голода пытливым умом, не ныло неугомонное сердце, не томила непонятная, невыносимая тоска.

С тех пор прошли века. Спаситель мира научил понимать, что не о хлебе едином жив будет человек и что есть источник воды живой, который может навеки утолить духовную жажду.

Мы, христиане, не можем не понимать, что тело, как материя, никаких потребностей иметь не может; мы не можем не знать, что все потребности лишь разнообразные проявления воли воплощенного духа, что физические потребности человека суть ничто иное, как проявления воли духа жить в теле и не получать от того болезненных, тяжелых ощущений, умственные потребности – воля духа разумного познавать абсолютную истину бытия, вечную истину правды Божией; нравственные потребности – водя духа свободного жить по вере, разумно сообразовать свой жизнь с вечной истиной правды Божией, в двух словах – разумно любить Бога и ближних.

Понимая все это и искренно стремясь к добру и правде, человек не только не будет искать пестрых игрушек, развлечений, но далеко не успеет в течение жизни познать умом всю глубину премудрости вечной истины правды Божией и удовлетворить, хотя в малой степени, насущную нравственную потребность жить по вере и в жизнь сынов человеческих внести хоть малую частицу вечной правды Божией.

Когда огрубелое сердце перестало разуметь, ему опять нужны все те же пестрые игрушки, эти зрелища, которые развлекают дух, заглушая в нем жажду познания и жажду любви, одним словом, тоску по Боге.

Живя среди хаоса зверской борьбы за существование, когда и мысли, и чувства, и жизнь прямо противоположны поведанной нам Светом от Света Небесного вечной истине правды Божией, и не желая жить иначе; любя мир и то, что в мире, а не Бога, не Христа Его и не ближнего, теперь более, чем когда-либо толпа нуждается в зрелищах, в этих пестрых игрушках, развлекаясь которыми можно не задумываться, не сосредотачиваться, не видеть глазами и не слышать ушами того, что огрубелое сердце ни видеть, ни слышать не желает, чтобы не быть в необходимости уразуметь.

Конечно, всего более боясь уразуметь и не желая творить волю Отца Небесного, человечество не может искать истинных, разумных утех для ума и сердца; все его утехи сводятся исключительно на бесцельные развлечения пестрыми калейдоскопами физическими, умственными и нравственными.

Физическими калейдоскопами я называю все те утехи, при которых сознание и скорбь духа заглушаются пестротой физических ощущений, умственными те, при которых это достигается пестрыми комбинациями на клавишах машины мозга, нравственными те, при которых это достигается щекотанием сердечных струн, что для греховного человечества всего чаще означает грубые похоти огрубелого сердца.

Само собою, так как дух человеческий один и все потребности лишь разнообразные проявления воли того же единого духа, то и утехи не могут быть однородны; в каждую утеху дух может внести активную волю жить всеми тремя основными свойствами своими: при доброй воле ощущать, сознавать и любить, при злой воле – играть ощущениями, сознанием и любовью. Сообразно с тем, та же утеха может быть для людей с разным настроением духа страданием или наслаждением.

Перечислять все утехи я не могу и не буду, и приглашаю только сделать беглый обзор самых выдающихся, модных утех; постараюсь приподнять тот покров условной лжи, под которым привычка так удачно прячет голую правду, постараюсь высказать эту правду в таких словах, которых привычка не сделала условной маской и продумать, при каком настроении духа данная утеха может быть наслаждением, а не страданием.

Начнем с действительных, основных потребностей воплощенного духа, не привитых, а тех, которые неизбежны для всякого, соответствуя трем основным свойствам духа живого: ощущать, сознавать и любить. Это и есть основные, общие для всех потребности: физические, умственные и нравственные, удовлетворение которых составляет не роскошь, а хлеб насущный, но переходит в роскошь каждый раз, как человечество начинает по-детски играть ими, не удовлетворяя разумно основную потребность духа, а делая из зтой самой потребности игрушку, которой и увлекается ребячески до тупоумно-равнодушного отношения ко всему окружающему и даже до полного самозабвения.

Основные физические потребности соответствуют основному свойству духа ощущать. Воплощенный дух испытывает болезненные ощущения каждый раз, как нарушается правильность отправлений дивной машины тела. Все то, что необходимо для того, чтобы не нарушалась правильность отправлений тела и дух не подвергался болезненным ощущениям, и есть насущная физическая потребность. Как удовлетворять эти потребности в связи со столь же реальными потребностями духа сознавать и любить, и есть жизненный вопрос, от которого зависит и направление, и весь строй жизни воплощенного духа на земле. Когда человек удовлетворяет свои физические потребности в ущерб основным свойствам духу сознавать и любить, другими словами, в ушерб своим умственным и нравственным потребностям, он превращается в неразумное, безнравственное двуногое животное. Когда воля духа направлена на согласование потребностей физических и умственных, не согласуя их в то же время с потребностями нравственными воплощенный дух живет ощущениями и сознанием в ушерб любви; такой человек будет разумно удовлетворять свои физические потребности, он может быть высоко-интеллигентным человеком, даже ученым и в то же время очень вредным, гнусно-безнравственным человеком и жизнь его все же не будет разумна, потому что, не любя, он многого не уразумеет огрубелым сердцем и, даже разумно удовлетворяя свои физические потребности, будет жить одной животной жизнью, которая и поглотит всю деятельность его ума, хотя он этого сознавать не будег, обманывая себя ребяческой игрой в разнообразные, пестрые умственные и нравственные калейдоскопы.

Полной жизнью духа живет тот человек, который все три основные свойства духа удовлетворяет в наиболее гармонических сочетаниях.

Излагая христианское мировоззрение, я буду говорить об этом вопросе подробно, теперь скажу только, что Божественное Откровение поведало нам, что, согласно вечной истине правды Божией, основные свойства духа неравноправны и истинная гармония состоит не в том, чтобы все три категории основных потребностей были удовлетворяемы в равной степени. Из трех основных свойств духа первенство принадлежит любви, за нею следует сознание и только на третьем, последнем месте стоит ощущение. Стройная гармония духа заключается в том, чтобы ощущение было подчинено сознанию и вместе с сознанием подчинялось любви. В этом вечная истина, святая воля и правда Божия, добровольное согласование воли человека с этой вечной правдой воли Божией и есть добрая воля свободного духа, дивная гармония христианского настроения, одним словом, святость, без которой нет ни мира, ни радости, нет царствия Божия внутри человека, нет возможности творить волю Отца Небесного.

Когда гордый дух восстанет против Бога и гордый своей самостоятельностью ребячески нарушает гармонию духа, вечная истина правды Божией остается неизменной, злая воля человека не в силах создать новую гармонию, но истинная гармония нарушена и проклят грешный дух, пока свободно не захочет восстановить нарушенную правду и с вечной гармонией небес согласовать духовную гармонию свою.

Вечная гармония одна, но дисгармоний множество, что и порождает хаос жизни невообразимого разлада разнообразных индивидуальностей дисгармонических грешных душ, которые наивно стараются слить все свои разнообразные индивидуальные дисгармонии в одну невозможную фантастическую какофонию, не желая, по причине своей гордости, злой воли и ожесточения сердца, слиться в единую вечную гармонию по указаниям Божественного Откровения, этого якоря спасения, при помощи которого грешный дух мог бы восстановить нарушенную гармонию, сотворить волю Отца Небесного на земле и слиться по смерти в общую гармонию неба.

Самые святые люди были все же грешные духи, не сразу и не вполне восстановившие небесную гармонию в течение земного бытия. Един был свят на земле, он был Свет от Света Heбесного, Путь и Истина, и Жизнь, Агнец Божий, Жертва Великая, Воплощенное Слово – Человек – Христос-Иисус.

Все остальные дети земли грешные духи, у которых все дисгармония: и мысли, и чувства, и жизнь. Они не могут лишить свой дух ни одного из трех основных свойств его, но могут, нарушая святую гармонию духа, жить одним из низших свойств, притупляя, даже вполне усыпляя высшие свойства; делают они это путем развлечений, тех шумных и пестрых утех, тех бессмысленных калейдоскопов, при помощи которых они «убивают время» и капризно избегают неприятной для них возможности сосредоточиться, уйти в себя, сознать весь ужасающий хаос дисгармонии грешного духа, что, при нежелании смириться и покаяться, неизбежно приведет грешный дух к адской муке злобного отчаяния.

I.

Калейдоскопы физические

К категории физических потребностей воплощенного духа относятся его насущные потребности есть, пить, одеваться и укрываться в жилищах oт непогоды.

Пища

Пища и питье необходимы для того, чтобы постоянно возобновлять те атомы мертвой материи, которые только на короткое время входят в состав живого организма, как будто затем, постоянно уносясь таинственным вихрем, чтобы оградить человека от опасной ошибки забыть свой вечный дух под покровом праха земного, этой земли, которая вместе – земное проявление духа и цепи, которыми дух прикован к земле, и в землю отыдет, когда свободный дух пойдет туда, где нет болезней и печалей, нет голода и смерти, а есть только жизнь бесконечная.

Неудовлетворение этих насущных потребностей ведет к болезненным ощущениям воплощенного духа, известным нам под условной кличкой голода и жажды, благодаря этим ощущениям воплощенный дух знает, когда наступило время принять новый запас атомов мертвой материи, которая, само по себе понятно, не может нуждаться быть замененной, чего, при злой воле и желании забыть о вечности духа, умеют не разуметь представители материализма.

Для того, чтобы удовлетворить эти насущные потребности, надо так немного, что нужна вся злоба и холодная жестокость, какие действительно присущи одним, и все преступное недомыслие, каким отличаются другие представители грешного человечества, чтобы возможно было голодать и даже умирать от голода в то время, как земля производит гораздо больше, чем потребляет человечество и есть возможность накоплять богатые запасы. Но грешный дух желает развлекаться и в погоне за игрушками сделал себе, между прочим, забавный калейдоскоп и из вкусовых ощущений, сделал себе потеху и из временного усыпления сознания, заливая алкоголем машину мозга. Вот для того, чтобы иметь удовольствие развлекаться этими дорогими игрушками, убивать, при помощи их, сознание земного бытия и высших потребностей духа, «трезвые практики жизни» равнодушно проходят мимо тех, которые голодают и философски причисляют к роковым законам экономической борьбы за существование, позорные муки голодной смерти, среди изобилия капиталистической цивилизации.

Представлять все гнусное безобразие этих позорных утех, знакомых всем классам общества с единственной разницей бесконечных вариаций в степени дороговизны и изящества, я не буду; кому они не известны, если не в натуре, то в любовных изображениях, названных мной – юмористическими идиллиями бытовых сцен в живописи. Кто раз присутствовал при одной из этих гастрономических или вакхических оргий, тот не забудет, если он понимает, что значит любить и уважать, как больно ему было видеть этих разумных людей, унизивших себя до неразумной игры в насущные потребности.

Настоящих обжор и пьяниц, до того оскотинившихся, что действительно перестали понимать все прочие потребности воплощенного духа и, живя одними низшими потребностями ощущений, совсем усыпили в себе все потребности двух высших категорий, основанных на свойствах духа сознавать и любить, очень мало; для большинства это один из способов убивать время, развлекаться, одно из многих привитых потребностей капиталистического строя жизни, в котором горькое сознание богатства и чванливая выставка его заменяют собой трофеи блестящих побед, одержанных над экономическими противниками в борьбе за существование.

Конечно, так как ленивых духом, равнодушных апатичных грешников гораздо больше на земле, чем энергичных демонов, то и пороки детей земли носят, большей частью, печать рутины и пошлости; так и ребяческая игра в калейдоскопы ощущений, соединенных с едой и питьем, для большинства – простая привычка, навязанная им пассивным подчинением рутине жизни, а не активное стремление духа наслаждаться, играя этими низшими потребностями.

Нужно ли говорить о том, какая степень огрубелости духа нужна для того, чтобы, считая за высшую радость жизни хорошо поесть или напиться, не видеть глазами, не слышать ушами и не разуметь сердцем, какой ценой эта радость покупается.

Эта гнусная победа ощущений над сознанием и любовью есть одна из высших форм извращения духовной гармонии, при которой грешное человечество напрасно будет мечтать о возможности перемирия. Когда бог чрево, перемирие невозможно; у всякого свое чрево, у всякого свой бог; при таких обстоятельствах борьба за существование – нормальное явление для фанатических поклонников чрева, что они и констатируют, гордясь и радуясь своему великому научному открытию.

Нужно ли говорить о том, какая степень тупоумия или жестокости нужна для того, чтобы не глупые люди с нормальной машиной мозга, не находя в том даже и наслаждения, а только пассивно следуя рутины или руководимые холодными расчетами жизни по обычаю мира сего, тратили большие деньги на еду и питье, не сознавая среди окружающей нужды и страданий, какое лучше употребление могла бы найти для этих денег разумная любовь или, не желая употребить их иначе, утешить скорбящих, поддержать правду, водворить добро?!

Очень часто они извиняют себя тем, что не могут всех осчастливить. Странная отговорка. Что бы вы сказали о враче, который отказался бы лечить под тем предлогом, что не может вылечить все человечество?! Вот до чего может не разуметь огрубелое сердце!

Теперь начинают придавать деньгам какое-то мистическое значение, признавая их за какое-то трансцендентальное зло, это прискорбная ошибка ультра-материалистического склада ума, не разумеющего, что деньги, как мертвая материя, сами по себе злом быть не могут. Люди, очень довольные найти новую отговорку, охотно делают из этого положения логический вывод, что злом делиться не хорошо и что лучше оставлять все деньги для себя. Что деньги не суть сами пo себе добро, что ими нельзя уврачевать всякое зло, что бессистемная раздача их, как и всякое неразумное действие, ни к каким удовлетворительным результатам привести не может, что деньги, попадая в руки дурных людей, часто служат им орудием зла – все это очевидно и все это доказывает только одно, что неразумное – неразумно и что злая воля все обратит в орудие зла.

Деньги – и щит, и меч в зверской бойне капиталистического строя; неразумно бросать и то и другое, оставаясь среди сражающихся вместо того, чтобы воспользоваться и тем, и другим, чтобы выбраться из свалки и защищать себя и себе подобных, лишь бы защищаясь, действительно выбираться из свалки в безопасное место, а не наслаждаться борьбой под предлогом самозащиты.

Все это уловки ума, когда воля духа не подчиняет его любви. Когда любовью ум направлен на добро, человек легко поймет, на что и как употребить те деньги, которые раньше он тратил на пьянство и еду.

Одежда и жилище

Одежда и жилище необходимы для воплощенного духа и как удовлетворение его физической потребности защищать свое тело от холода, жара и других атмосферных явлений, которые способны иногда быть вредны для организма или доставлять неприятные ощущения и как удовлетворение нравственной потребности защищать свое тело исключительно от взоров тех, с кем не желаешь вступать в близкие отношения.

Злая воля обращает и одежду, и жилище, и всю домашнюю обстановку в предлог для настоящей выставки трофеев экономической борьбы, и так как зло всегда неизменно родит зло, то и чванство родит зависть, притворство, злословие, интриги и прочие неизменные сопутники жизни по обычаю мира сего, проявляющиеся более грубо и откровенно в низших классах, более тонко и предательски – в высших.

Люди это сознают, иногда тяготятся этим и, не изменяя привычек жизни, бесплодно философствуют; чаще и из жилища, и из одежды, и из всей домашней обстановки устраивают себе увеселительные соревнования, на которые тратится масса времени и денег, и в результате которых получается для одних озлобленное унижение, а для других – злобное торжество над униженным соперником.

Умение ослепить, затмить и достать нужные для того деньги, какими путями все равно, лишь бы условные приличия не были нарушены – называется умением жить. Какое настроение духа необходимо, чтобы уметь и желать так жить, ни мало не интересует сознательных и бессознательных материалистов, для которых жизнь духа ничто, а материальные декорации жизни – все.

Нет возможности перечислить бесконечное разнообразие игрушек в форме физических, умственных и нравственных калейдоскопов, какими люди забавляются под предлогом жилища и одежды. Женщины, одетые в наряды, на которых горит клеймо легкомыслия и наглости, в эти наряды до того причудливо-нелепые, что надо изрядное усилие воображения, чтобы вспомнить, что в этот страшный футляр запрятано нормальное человеческое существо, а не уродливая кукла, сшитая из тряпок по прихоти модистки, эти добровольные олицетворения юмористических идиллий озабоченно снуют по магазинам, выбирают и советуются, пресерьезно воображая, что делают очень важное и серьезное дело, играя в эту детскую игру гостиной с переодеваниями.

Это достойные подруги жизни для тех мужей, которые, развлекаясь, со своей стороны, физическими и умственными калейдоскопами другого рода, озабоченно снуют по ярмарке жизни, спекулируя, интригуя, злобствуя, и тоже воображая, что делают очень важное и серьезное дело, соединяя балаган с биржею. Эти мужья очень довольны своими женами и эти жены очень довольны своими мужьями, находя, что биржа дает деньги для гостиной, а гостиная часто помогает сделкам на бирже; таким образом, обе игры удачно пополняют одна другую, сливаясь в один пестрый калейдоскоп жизни по обычаю мира сего.

И обстановка и размеры игры варьируют до бесконечности, но суть жизни все та же – бесцельная игра в пестрые калейдоскопы ощущений и добывание средств для этой игры; иногда само добывание средств поглощает всю жизнь и, само по себе, обращается в деловую игру еще более нелепую, чем все пестрые калейдоскопы ощущений, которые все же имеют приманку изящества.

Очень часто именно любовь к изящному и выставляют, как оправдание громадных затрат на роскошь обстановки. Что любовь к изящному часто не играет при этом ровно никакой роли, видно из того, как редко среди аляповатой роскоши встречаются проявления истинно изящного вкуса и как редко изящное бывает оригинальным порождением личного вкуса хозяина, а не шаблонным произведением оплаченного ремесленника.

Допустим, что любовь к изящному не пустая придирка и что именно она заставляет богатого человека тратить все свои средства на роскошь. Он не может не сознавать, что роскошь его обстановки – ничтожный оазис в безбрежной пустыне безобразной, уродливой нужды. Как бы он не замыкался в своем изящном оазисе, обособляясь от окружающей нужды, безобразная жизнедействительность будет назойливо глядеть во все окна и щели его эдема, и он не может не понимать, что его изящная роскошь лишь лживая декорация, способная только рельефнее выставить всю безобразную уродливость нормальной нужды.

Чем более человек любит изящество, тем более, если огрубелое сердце не совсем разучилось любить и сострадать, он будет болеть сердцем за те миллионы людей, для которых не только все изящное – недоступная роскошь, но и самих обезобразила безобразная нужда. Для тех, кто утопает в роскоши, истинное понимание смысла и значения изящного – не оправдание, а отягчающее вину обстоятельство, если он равнодушно проходит среди нормального безобразия жизни человечества, чтобы эгоистично под замком наслаждаться мишурным изяществом лживых декораций своего балаганного эдема.

Какая степень огрубелости сердца нужна для того, чтобы, выше всего боясь нужды и безобразия, выше всего любя роскошь и изящество, не разуметь страдания тех, которых вся жизнь – нужда и безобразие!

Но есть еще высшая степень мрачной жестокости; я встречал таких людей, которые не только без стыда, но даже с оттенком хвастливого молодечества сознавались, что для них наслаждение увеличивается сознанием страданий других, что им особенно приятно, сидя у пылающего камина, сознавать, что есть несчастные, страдающие в эту минуту от стужи, что им особенно приятно сознавать, что в то время, как у них платье на шелковой подкладке и под ногами бархатный ковер, миллионы людей одеты в рваные дерюги и под ногами всего чаще имеют одну сырую землю. И эти люди, готовые променять любовь Бога и всего человечества на фантастическое ощущение шелковой подкладки, высокомерно обзывают наивными мечтателями тех, кто думает и чувствует иначе!!!

Разврат

Говоря о позорных калейдоскопах, основанных на насущных, физических потребностях воплощенного духа, я не могу не упомянуть о самом позорном из всех этих позорных калейдоскопов, который с физическими потребностями не имеет, в действительности, ничего общего, говорить о котором в отделе насущных, физических потребностей позорно, не говорить о котором, именно в этом отделе, говоря о позорной жизни по обычаю мира сего, невозможно; по пословице: «в чужой монастырь со своим уставом не входят», а христианский устав, основанный на Божественном Откровении для грешного человечества, живущего по обычаю мира сего, – несомненно, устав чужой.

Я говорю о том, что принято называть «половыми потребностями» и, наравне с потребностями пить, есть, спать и одеваться, считается насущной, физической потребностью человека. Мы подошли к вопросу, которого я уже не раз касался, говоря о страшной нравственной чуме – половой психопатии и ее многоразличных проявлениях в литературе, искусстве и государственной жизни; к вопросу, на разъяснении которого, с точки зрения христианства, при свете, поведанной нам Божественным Откровением вечной истины правды Божией, я не могу достаточно настаивать.

Это вопрос жизненный, одно из самых резких проявлений хаоса мысли и чувства, это, безусловно, самое вредное из всех вредных последствий материалистического склада ума, для которого не может существовать никаких других потребностей, кроме физических, понимая их, к тому же, как роковые свойства материи; это главная причина современной приниженности духа, грубого разврата, невыносимой пошлости, жажды наживы, во что бы то ни стало, озлобленного эгоизма, мрачного уныния и сознательного скотоподобия цивилизованного, интеллигентного человечества на всех ступенях цивилизации и интеллигентности от наивных детей природы до наивных философов, которые все с трогательным единодушием считают свои похоти за естественные, насущные потребности и хаос жизни, эту хаотическую сумму проявлений индивидуальных похотей, за естественный порядок вещей с единственной разницей, что одни творят хаос жизни, успокаиваясь на том, что это судьба и воля Божия, а другие еще глубокомысленно изучают роковые законы этого хаоса, успокаиваясь на том, что это роковые законы физических и химических свойств материи.

Допустим на минуту, что действительно существует насущная, физическая потребность, называемая физиологами и врачами – половой потребностью, и посмотрим на то, что происходит крутом нас; постараемся открыть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать; для этого постараемся отрешиться от условной лжи общепринятых, рутинных выражений, которые так искусно скрывают голую правду под обманчивой драпировкой приличия. Может быть, разумный дух сознает, что разврат – не роковая потребность, a роковая ошибка, ужаснется своего унижения и уразумеет сердцем весь позор своего тупоумия, когда он в гордости своей считает себя умнее «Воплощенного Слова» и свет своей науки – ярче «Света от Света Небесного».

Посмотрим, как относится интеллигентное человечество к удовлетворению этой «насущной, физической потребности». Насущная, физическая потребность воплощенного духа есть то, без чего он не может существовать в теле. Такую потребность необходимо удовлетворять беспрепятственно, государство обязано заботиться о том, чтобы народ не терпел нужды в этом отношении; общество должно смотреть на удовлетворение этой потребности, как на нормальное, ни мало не предосудительное явление и на тех, кто доставляет возможность другим удовлетворять эту потребность, как на достойных глубокого уважения филантропов, и на их деятельность, как на самоотверженное служение общественному благу.

Насущная, физическая потребность не может быть удовлетворена или не удовлетворена по произволу человека; она должна быть удовлетворена во что бы то ни стало. Если можно прожить всю жизнь, не удовлетворяя ее, она не имеет никакого основания называться насущной и признать ее таковой в жизни есть наивное невежество или условная ложь, а в науке – научное недомыслие или гнусный обман под покровом науки. Если признать, что нормальному человеку присуща половая потребность на степени насущной, физической потребности, нельзя отрицать его естественное право удовлетворять ее во всякое время и со всяким живым существом, которое добровольно согласится на это. Такое свободное удовлетворение этой потребности с первым встречным – наравне со свободой купить съестные припасы и платье у всякого купца, принять приглашение на обед от всякого знакомого и нанять квартиру во всяком доме, еще не признано ни одним законодательством и всеми народами, – на всех языках называется развратом.

Может быть, что грешное человечество путем эволюции и дойдет до официальной апофеозы разврата, в настоящее время оно только подготовляет этот новый подвиг человеческого ума научной санкцией разврата, возводимого в почетное звание насущной, физической потребности, и широкой терпимостью с оттенком добродушного юмора к его разнообразным проявлениям в жизни.

На наших глазах происходит следующее. Громадное, подавляющее большинство человечества считает разврат за насущную, физическую потребность и вполне естественное, нормальное явление, создало себе на этом твердом основании самый излюбленный из всех увеселительных, пестрых калейдоскопов ощущений и увлекается им до полной потери самосознания, самодовольно уверяя себя, что этот калейдоскоп вполне естественное, нормальное явление жизни, основанное на естественной, насущной, физической потребности и распаляя, этим самым калейдоскопом, свое воображение до мании сладострастия на уровне половой психопатии, причем разврат становится, действительно, если не естественной физической потребностью, то нормальным проявлением патологического состояния несчастного маньяка.

Человечество хорошо знает, что были и есть тысячи вполне нормальных людей, которые, по разным причинам подолгу, a иногда и во всю жизнь, отказывали себе в удовлетворении этой quasi насущной, физической потребности без всякого ущерба для физического здоровья, хорошо знает и то, каким образом организм человека нормально функционирует при полном воздержании. При неблагоприятных условиях, при невольном воздержании по невозможности удовлетворить определенную любовную страсть или неопределенную похотливость, вызванную горячечным бредом распаленного воображения, когда воздержание имело трагический исход, то было всегда психическое расстройство, душевная болезнь, под влиянием которой и происходили болезненные изменения в организме, а не наоборот; не тело влияло на дух, а дух на тело, что само по себе может служить достаточным доказательством того, что мы не только не имеем дела с насущной, физической потребностью, но и с потребностью тела вообще, что эта потребность основана не на свойстве духа ощущать, и ощущение есть только сопутствующее явление, а не первопричина.

Человечество хорошо знает все это, но не желает останавливаться на этих живых доказательствах физической возможности воздержания, не желая ни расстаться со своею любимой утехой, ни признать тяжелую ответственность свободы злой воли.

Итак, общепризнанно, что разврат есть насущная, физическая потребность и человечество убежденно развратничает.

Казалось бы удовлетворение насущной потребности не может вызывать ни восторженного одобрения, ни строгого порицания. На самом деле оказывается, что для мужчины разврат – подвиг и победа, для женщины – позор и поражение, и что вся эта пресловутая насущная потребность – простая игра, в которой и подвиг, и позор простые условия игры, на которые ставятся крупные ставки. В действительности, в глубине души все человечество убеждено, что сама суть этой потребности – постыдная скверна и, не смотря на все свои умствования, глубоко презирает развратников и не может заставить себя не уважать высокую добродетель воздержания, хотя и считает за доблестное молодечество глумиться над нею на словах.

Признавая разврат одновременно и чем-то постыдным, и насущной, физической потребностью, человечество обрекает себя на неизбежное унижение сознавать постыдными и себя, и свою жизнь. Нельзя признать постыдным какой-либо орган своего тела, не теряя уважения к себе, нельзя признать постыдным какое-либо действие, не признавая позорной жизнь того, который это действие совершает. Оказывается, что признается насущной потребностью человека то, что удовлетворять он не может без чувства жгучего стыда и что стыд, эта естественная помеха беспрепятственному удовлетворению этой насущной потребности, всеми признается за явление нормальное, что нужна долгая практика разврата, чтобы отделаться от чувства стыдливости, что человек, и тем более женщина, потерявшие это чувство, внушают не уважение, а презрение и даже отвращение.

Что бы вы сказали о человеке, который стыдился бы сознаться, что он хочет есть, пить, купить такое-то платье или нанять такую-то квартиру; очевидно, это было бы болезненное явление и опасная мания, при которой легко можно было бы умереть голодной смертью. Если признать разврат за насущную, физическую потребность, необходимо признать стыд за ненормальное, болезненное явление и обратить серьезное внимание на то, чтобы человечество возможно скоро и радикально было излечено от опасной мании стыдливости; необходимо признать проституцию за почетный и полезный промысел, а даровой разврат – за общественную заслугу и примерную, филантропическую деятельность.

И вот, на этой «постыдной, насущной, физической потребности», которую одновременно считают и подвигом, и позором, и радостью, и стыдом, человечество и основало свои излюбленные утехи, те роскошные, в своей пестроте, калейдоскопы ощущений, о которых с юношеских лет упорно и упоительно мечтают. Действительно, роскошные калейдоскопы этого рода очень дороги и встречаются разве в гаремах востока. Интеллигентное человечество довольствуется калейдоскопами низшего разбора и, стыдясь мизерной пошлости своих мальчишеских шалостей, развратничает по темным уголкам, беспощадно хвастаясь своими постыдными подвигами.

Такие люди, так понимая жизнь, свои насущные потребности и любимые утехи, не могут иметь ни чувства собственного достоинства, ни сознания разумности жизни, ни любви, ни уважения к тем, которые под разными названиями являются законными или незаконными пособниками их постыдного разврата.

Многие, я знаю, не согласятся со мной на том основании, будто признание половой потребности за насущную, физическую потребность не совпадает с признанием необходимости разврата и что развратом называется излишество, а не разумное, умеренное удовлетворение потребности; но и это пустая уловка злой воли. Излишества так и называются излишествами, а не развратом. Разврат совсем и не предполагает роковой необходимости излишеств. Человека, который вообразив, что плотское общение – безразличная, насущная, физическая потребность, будет вступать в такие интимные отношения со всяким встречным человеческим существом, которое изъявит на то свое согласие, нельзя не назвать развратником, хотя бы он не только не впадал в излишества, но даже соблюдал с физиологической точки зрения строгую умеренность.

Со стороны тех, кто умеренно развратничает, то вступая в, так называемые любовные интрижки, то покупая продажные ласки, не считать себя при этом развратником – наивное недомыслие того, кто совсем забыл вечную истину правды Божией и уверовал живой верой в научные сказочки, чтобы жить по обычаю мира сего, беспрепятственно творя свои похоти.

Говорить подробно о том, как учит нас понимать плотские вожделения Божественное Откровение, в настоящей главе неуместно; скажу только, что, по учению Христа Спасителя и Его Апостолов, никакой насущной, физической, половой потребности не существует, всякий взгляд вожделения на первую встречную женщину – разврат, вырвать и отбросить далеко от себя всякую причину соблазна – разумная обязанность христианина, и девство не только лучше разврата, но даже и лучше законного, честного супружества.

Зачем, же, изменники Христу, вы продолжая называться христианами, в жизни так нагло издеваетесь над вечной истиной правды Божией, которую не знать вам постыдно, когда вы грамотны и можете прочесть святую Библию. Но вы бежите от света, возлюбив тьму, чтобы не обнаружились язвы ваши, потому что вы не хотите исправить жизнь вашу и восстановить нарушенную гармонию духа. В глубине души вы трепещите и глубоко собой не довольны; чтобы не покаяться смиренно и не принять святое иго, которое «благо и легко есть», вы притворяетесь верующими в услужливую науку, которая готова всякую самую гнусную похоть вашу признать за насущную, физическую потребность, и в столь же услужливую медицину, которая, на все смотря исключительно с точки зрения тела и правильности его отправлений, часто дает изумительно наивные по своей узости и односторонности советы, становясь для воплощенного духа опаснее врага.

И внутреннее сознание и ежедневный опыт жизни неизменно доказывает вам недомыслие и лживость вашей науки и вашей медицины, когда они расходятся с вечной истиной правды Божией. Разве сознание стыда не указывает вам ясно, что вы имеете дело не с насущной, физической потребностью, а с нравственной потребностью любить и быть любимым, причем физические ощущения только сопутствующие условия, при которых дух испытывает высокое счастье наслаждаться наслаждением любимого существа.

Разве вы не понимаете, что это не будет развратом только в том случае, если любовь так велика, что превышает чувство стыда, не теряя ни на минуту уважения и готовности пожертвовать радостью ощущений, если это необходимо для блага любимого существа. Разве вы не понимаете, что и в этом случае, как и всегда, гармония духа состоит в том, чтобы любовь подчиняла себе и разум, и ощущение; что, если любовь действительно первенствует, разум оградит любимое существо от всякого зла и заставит молчать жажду ощущений, когда это нужно для блага воплощенного духа, горячо и свято любимого! Разве вы не понимаете, что, когда правда этой святой гармонии духа нарушена и законное место любви занимает, как самозваный узурпатор, сознание или ощущение, вместо чистой, святой, невинной радости, мы имеем дело с гнусным развратом, который неизменно гнусен, сознателен он или бессознателен, является он результатом «разумного удовлетворения половой потребности» или «непреодолимого влечения горячего темперамента»! Разве вы не знаете, что в том же человеке, сообразно настроению духа, не только изменяется темперамент, но именно под влиянием высокого вдохновения и даже глубокой личной любви, когда эта любовь восстановила святую гармонию духа, самый горячий темперамент способен на бессрочное воздержание! Разве вы не знаете, что высшее страдание в подвиге воздержания состоит не в физической боли, не в тяжелых ощущениях и не болезненных явлениях, а в страшном сознании холодного одиночества среди всех этих миллионов душ живых, из которых ни одной не любишь, или не можешь любить до радостного единения в плоть едину; в страшном сознании, что ни для кого не нужно это тело, к которому так крепко прикован дух и никому не доставит высшую радость земных ощущений?! Разве вы не знаете, что именно эти побуждения нравственного порядка делают из воздержания трудный подвиг для тех, у кого воздержание добровольно, а не физические страдания тела, отправления которого могут быть совершенно нормальны?! Разве вы не понимаете, что девство лучше супружества именно потому, что среди грешных детей земли, живущих по обычаю мира сего, так трудно найти человеческое существо, которое можно было бы любить святой любовью, не изменяя притом любви к Богу и ближнему, так трудно на святую любовь найти ответную святую любовь, так трудно любить и быть любимым, не нарушая святую гармонию духа?! Разве вы не понимаете, что, признавая в человеке насущную, половую потребность, вы, на место святой любви, узаконяете гнусный разврат со всеми его логическими последствиями? Разве вы не понимаете, что, признавая «половую потребность», вы отнимаете у человека всякий разумный повод воздерживаться от приятных ощущений и распалят свое воображение, что вы, таким образом, искусственно создаете воображаемую потребность, хорошо зная. как трудно eе удовлетворить, не унижая себя и других до уровня скотоподобных двуногих, у которых ощущение первенствует над разумом и любовью?! Разве вы не понимаете, что надо выбрать между Христом, отрицающим половую потребность, и вашей наукой, eе создающей?! Разве и сознание, и жизнь не говорят вам громко, что наука ошибается или лжет, а Спаситель мира говорил вечную правду, когда он предрекал, что тот, кто не удаляет причин соблазна, обрекает все тело свое быть ввержену в геенну огненную; разве вы не видите, что даже тут, на земле, вы и ваши дети ввержены в геенну половой психопатии?!

Неужели вы, интеллигентные люди, гордые своею наукой, своим самосознанием, блестящими подвигами своего ума, не понимаете всего этого?! Или и вы сомкнули глаза свои, и закрыли уши, чтобы не уразуметь огрубелым сердцем, что Христос умнее вас и что свет вашей науки – тьма перед Светом от Света Небесного?!

И человечество пребывает во тьме, считая разврат своим естественным, неотъемлемым правом и насущной, физической потребностью, оно созидает на нем свои гнусные утехи, свои позорные калейдоскопы ощущений, распаляя ими воображение, искусственно прививая себе воображаемую насущную потребность и наивно изучая проявления ими же созданного явления в жизни с научной точки зрения; успокаивая свою совесть научными выводами из наблюдений над собственными похотями, они храбро бросаются и детей своих бросают в омут жизни, весело купаясь в волнах порнографии, пока болезненно распаленное воображение не затянет их окончательно в пучину половой психопатии; там будет плач и скрежет зубов, но это не пугает тех, кто верует в науку живой верой и готов стать гордым мучеником науки и жизни по обычаю мира сего, лишь бы не взять крест свой и не идти смиренно за Христом.

Других многочисленных утех, основанных на развлечении духа пестротой ощущений, я перечислять не буду, скажу только несколько слов о самой изумительной, бессмысленной и, в то же время, распространенной из всех утех современного человечества.

Курение

В погоне за пестрыми игрушками, человечество, находя, вероятно, что утех, основанных на приятных ощущениях, все еще недостаточно и что утехи эти нельзя иметь при себе в каждую минуту, причем, все же есть опасность для духа осознать реальность скорби мировой и может быть задуматься над ее таинственным смыслом, грешное и грехолюбивое человечество придумало себе такую игрушку, которую оно всегда может иметь при себе, нося ее в кармане и развлекаясь ею ежеминутно; эта игрушка основана на неприятном ощущении и вредна для организма, но и это не останавливает желающих развлекаться, во что бы то ни стало; при доброй воле неприятное ощущение превращается привычкой в приятное, и человечество готово признать и эту скверную похоть за насущную, физическую потребность. Эту вредную, бессмысленную и неприятную для других похоть называют курением табака.

И наука и здравый смысл говорят, что человеку полезно дышать чистым воздухом без вредной примеси дыма; теперь многие врачи признают, что табак особенно способствует развитию рака и что, с распространением вредной привычки курения махорки, крестьяне все чаще заболевают раком на губах, языке и в гортани, присовокупляя, что самые дорогие сорта гаваны не уступают во вредности дешевой махорке. Жизнь на каждом шагу убеждает нас, что под влиянием этой дурной привычки люди проводят большую часть жизни в клубах дыма, вдыхая в себя вредную копоть, что особенно ухудшает гигиенические условия тесных помещений людей бедных; убеждает нас и в том, что, привив себе эту новую, грязную, глупую и вредную потребность, человек делается ее рабом и испытывает реальные страдания, когда лишен возможности удовлетворять эту фантастическую похоть; что под ее влиянием люди, не особенно грубые, теряют способность понимать, насколько неделикатно предаваться удовлетворению этой гадкой потребности, не стесняясь присутствием тех, которые любят дышать чистым воздухом, как разумно и естественно нормальному существу, не извратившему своей природы, a люди не особенно глупые – теряют способность мыслить без возбуждения мозга непрерывным курением и даже, сознавая это, теряют способность понимать, что это порок, а не достоинство курения.

Не смотря на все это, люди взрослые, солидные и вполне уверенные в своем благоразумии платят деньги за игрушки, сделанные из сушеных листьев вонючей травы, не гнушаются брать эти вонючие игрушки в рот, зажигают их с одного конца и вдыхают смрадный дым от тлеющей травы с другого, глотают этот дым, а затем выпускают его из ноздрей и рта, наполняя этим дымом жилые помещения; и этой глупой, комической, ребяческой игрой не стыдятся тешить себя публично под тем предлогом, что она стала для них непреодолимой манией, которую они любовно обзывают приятной потребностью.

Если присовокупить к тому, что, по большей части, привыкают курить юноши из желания вкусить запретного плода, а взрослые люди, сознавая, что поступают глупо, не имеют достаточно силы воли, чтобы не делать этой сознательной глупости, мы получим довольно ясное понятие о настроении духа, при котором можно начать, привыкнуть и продолжать курить.

Вот уж во истину утеха, достойная тех, кто всякую похоть свою считают за насущную потребность, нарастание потребностей признает за признаки прогресса, а роскошное удовлетворение этих потребностей за конечную цель цивилизации. Это одно из самых интересных и разительных проявлений увеселительной психопатии.

2.

Калейдоскопы умственные

Грешное человечество именно потому и грешное, что злая воля извратила гармонию духа, неизменно живет прямо противоположно воле Отца Небесного, выше всего ставя свойства духа ощущать, делая рабом ощущения сознание и затем позволяя себе любить настолько, насколько любовь не мешает ни властному ощущению, ни послушному рабу его сознанию. Не удивительно, что и утехи грешного человечества представляют эту же градацию; большая часть из них ласкает ощущения, за ними следуют утехи сознания, умственные калейдоскопы, будто бы удовлетворяющие умственные потребности интеллигентного общества, на самом деле только забавляющие ум пестрыми сочетаниями мыслей и игрушечного дела калейдоскопах. На последнем месте стоят утехи этические, которые для грешного человечества в большинстве случаев состоят в реальном ласкательстве его излюбленных пороков и забавной игре в добродетели, до которых далеко огрубелым сердцам верных друзей мира сего.

* * *

Говоря об умственных калейдоскопах, я не буду говорить о серьезных занятиях наукой, литературой или другим каким умственным трудом, имеющим какую-либо определенную полезную цель, хотя и этот, полезный труд очень часто принимает характер умственного пьянства, которое ни полезно, ни разумно быть не может.

Свойство духа сознавать – не имеет пределов и разумно ставить себе пределы, как делают то позитивисты, не может. Разумный человек не может задушить в себе сознание, что абсолютная истина бытия одна и что он ее или знает, или не знает; он нe может морочить себя нелепой побасенкой об относительной истине, не может не сознавать, что всякая относительная истина будет, действительно, истиной только в том случае, когда она вполне совпадает с истиной абсолютной, относясь к ней, как часть к целому, не может не сознавать, что для решения вопроса о том, насколько истина относительная согласна с истиной абсолютной, надо их сравнять между собой, а для того, чтобы это сделать, надо знать абсолютную истину. Он не может не понимать и того, что если свойство духа сознавать – границ не имеет, способность органов чувств обманывать это сознание и способность ума человеческого впадать, благодаря этим обманам, в самые грубые ошибки, тоже безграничны.

Какой же разумный человек не поймет, сознавая все это, что все человеческие познания, основанные на опыте обманчивых органов чувств – не более как гипотезы, достоверность которых не может быть проверена без знания истины абсолютной.

Абсолютная истина бытия не может быть известна человеку, если она не поведана ему Божественным Откровением. Если человек отказывается верить в Божественное Откровение, он должен сознавать, что отказывается, с тем вместе, и от возможности знать абсолютную истину бытия и от возможности сравнить свою новую научную гипотезу с этой неизвестной ему абсолютной истиной и от возможности удостовериться, что его новая научная гипотеза – не новый научный обман и абсолютная ложь.

Отказываясь верить в Божественное Откровение, человек отказывается от возможности разумно удовлетворять единственную истинно-насущную потребность сознания – позвать абсолютную истину и обрекает себя на бесцельную умственную игру бесконечной перетасовки гипотез. При таких обстоятельствах, всякая наука обращается в ребяческую утеху, научный пасьянс, пестрый умственный калейдоскоп, способный разве опьянять человека до потери сознания своего абсолютного невежества, а не удовлетворить разумно его насущную потребность познать абсолютную истину бытия.

Всякая умственная работа, не основанная на источнике знания абсолютной истины, в сравнении с этой абсолютной истиной, результатов опытов наших обманчивых органов чувств, не есть полезный и разумный умственный труд, а просто бесцельная игра, научный спорт. Говоря по-христиански, разумный дух, который основывает свои познания на способности ощущать (опыт) и сознавать (обобщение), не принимая в расчет источник ощущения и сознания: любовь Бога Творца, в которой и заключается конечная причина и разумный смысл бытия мира, нарушает гармонию духа и делает грубую логическую ошибку, не принимая в расчет главный фактор познания и стройной гармонии мира.

Нет двух истин: религиозной и научной, как нет и трех отдельных миров: физического, умственного и нравственного, a есть только единая, абсолютная вечная истина правды Божией и единый дух, способный ощущать, сознавать и любить; есть и единая абсолютная гармония духа, когда, согласно вечной истине правды Божией, он имеет добрую волю подчинять ощущение сознанию под верховным главенством любви.

Когда в погоне за истиной разумный дух делает сознание рабом ощущения и знать не хочет о любви, он извратил гармонию духа, потерял ключ к уразумению гармонии мира, и огрубелый дух его, не разумея любви Творца, не способен уразуметь ни гармонию общего плана мироздания, ни гармонию частей единого гармонического целого.

Если грешное человечество, без света веры, обречено на бесцельный умственный пасьянс даже и тогда, когда воображает, что разумно удовлетворяет свои умственные потребности, само собой понятно, до чего ребячески наивны его умственные утехи, игрушечного дела калейдоскопы, основанные на свойстве духа познавать.

Любя жизнь по обычаю мира сего, грешное и грехолюбивое человечество не может, желая развлекаться, искренно желать утолить жажду сознания, познав абсолютную истину. Искреннее желание удовлетворить насущную потребность духа, осознать абсолютную истину, непременно приведет к разумению того, что вне Божественного Откровения нет и быть не может источника познания абсолютной истины, непременно приведет к непреодолимой жажде, заставит испить из единого источника воды живой и, испив из него, окончательно погрузиться во тьму отчаяния мрачного неверия или, познав свет веры, если ожесточение злого сердца тому не помешало, отказаться от наивной глупости жизни по обычаю мира сего, чтобы жить по вере согласно единой разумной вечной истины правды Божией.

В действительности, грешное человечество не только не стремится познать абсолютную истину, но, не принимая Божественное Откровение, не может даже разумно верить в возможность познать ее. Оно может только развлекаться пестротой умственных калейдоскопов, что оно и делает, называя потерю времени на этот умственный спорт – жизнью, достойной интеллигентного человека, а навык ловко владеть этой игрушкой – высокой степенью интеллигентности.

Этих умственных калейдоскопов очень много, к этим утехам, основанным на свойстве духа сознавать, относятся и, так называемое, легкое чтение, и литературные собрания, и театральные представления, и карточная игра.

О характере и влиянии легкого чтения мы говорить не будем. В главе о литературе мы уже познакомились с общим колоритом и самыми выдающимися признаками времени, определяющими господствующий характер романов и поэзии. Мы видели, как мало полезно для читателей любоваться своими пороками и безобразием в этих обманчивых зеркальцах жизни, как наивно воображать, что можно с пользой для самосознания изучать законы жизни несуществующего общественного организма пo лживым литературным документам и как мало способно самое талантливое изображение бесформенного хаоса жизни по обычаю мира сего водворить порядок в уме, свободном от понимания стройной вечной истины правды Божией и гармонию в сердце, свободном от любви к Богу и ближним.

Многие убеждены, забавляясь этими литературными калейдоскопами, что делают полезное дело и заслуживают за то всеобщее уважение и благодарность; в действительности, единственный результат этой умственной игры тот, что в мозгу становится очень пестро и дух обманут этой суетливой работой мозга до потери сознания полной неудовлетворенности насущной потребности духа познать абсолютную истину.

Истинная потребность духа не удовлетворена, и вся эта игра сознания сводится на физическое развлечение бесцельной гимнастикой мозга. Если бы это была не пустая игрушка, мы бы не видели этого позорного разлада между литературными симпатиями и строем жизни; человек составил бы себе определенное понятие о жизни человечества и стал бы к ней в определенное отношение, он не мог бы, как это мы теперь видим постоянно, в определенные часы дня жить сознанием, а в остальное время, спрятав его куда-то, как ненужную вещь, убежденно отдаваться рутине жизни по обычаю мира сего.

Конечно, и это не общее правило, обязательное для всего человечества; таких общих законов, обязательных для всех воплощенных душ живых не существует, как нет и того сказочного общественного организма, который будто бы живет одной общей жизнью, подчиняясь деспотизму этих самозародившихся роковых законов, как тому горячо желает верить грешное человечество, чтобы взвалить всю ответственность с себя на этот фиктивный организм и его деспотические законы.

Человек, имеющий определенное мировоззрение и идеал, особенно же тот, кто разумно черпает воду живую для утоления жажды сознания в едином источнике познания абсолютной истины, может поиграть литературным калейдоскопом не только без вреда, но даже с пользой для себя. Пестрота впечатлений от этой игрушки совсем не такое роковое обстоятельство, под влиянием которого непременно водворится пестрота в сознании и человек погрузится в состояние невменяемости; напротив, неся определенные верования, человек не сотворит себе кумира из литературного калейдоскопа, не будет благоговейно изучать законы сочетания пестрых пятен в этой игрушке, а только удостоверится, что эта игрушка пестра, что от нее голова заболеть может и что никаких стройных законов в хаосе этой пестроты не только изучать нельзя, но даже искать наивно; удостоверится в том, что если верно отражена жизнь в литературе, если, действительно, пестрый хаос калейдоскопа соответствует пестрому хаосу жизни, разумно жить среди этого хаоса невозможно и жизнь надо упорядочить.

Когда никакого определенного мировоззрения нет, не с чем сравнивать хаос и можно принять его, при большой дозе наивности, за общественный организм, а пустое развлечение умственным калейдоскопом за важное дело изучения роковых законов машинообразной жизни, этого пресловутого общественного организма.

В литературных собраниях имеют дело с чтением или декламацией небольших отрывков той же литературы; само собой, образчики хаоса не более поучительны, чем целое произведение, от которого oни оторваны, и детская игра в этот литературный винегрет еще более бесцельна, чем опьянение ума литературой.

Конечно, и литературные чтения, и влияние этих чтений на публику так же разнообразны, как бесконечно разнообразны сложные оттенки настроений духа устроителей, чтецов и публики. Бывает, что устроители литературного собрания задаются целями более высокими, нежели пустое развлечение сознания; бывает, что талантливый чтец заставляет публику обратить внимание на светлую мысль, заставляет eе пережить высокое чувство; бывает и то, что публика выходит потрясенной и остается под обаянием усвоенной мысли, пережитого чувства... несколько минут, пока хаос жизни не заглушит эти звуки души своим оглушающим шумом.

По большей части, и устроители, и чтецы, и публика смотрят на литературные чтения исключительно, как на интеллигентное развлечение умственным калейдоскопом, ни мало не задаваясь целями пользы для сознания. Оно и быть не может иначе для людей, которые не только не имеют ни малейшего основания предполагать, что обладают познанием абсолютной истины, но даже не могут и разумно искать познать ее, отказываясь верить в единый источник познания ее – Божественное Откровение.

При таких обстоятельствах нет знаний, а есть только гипотезы, нет твердых убеждений, а есть только временные увлечения более или менее блестящими парадоксами, нельзя поучать, а можно только развлекать. Большинство находится именно в этом печальном положении. Отказываясь верить не только в Божественное Откровение, без Которого нет возможности разумно искать познания абсолютной истины бытия и смысла земной жизни человека; отказываясь верить даже в самое существование Бога Разумного, без Которого невозможно признавать разумно не только разумную стройность мироздания. но и разумность человека, этого ничтожного атома мирового хаоса, большинство современного интеллигентного человечества обрекает себя мыслить одними гипотезами, говорить парадоксами и всю работу сознания низвести на уровень забавного спорта, бесцельного развлечения игрушечного дела умственным калейдоскопом.

Есть люди, которые сознают это, не обманывают себя и свои гипотезы называют гипотезами, парадоксы – парадоксами и не только не мечтают наивно научить человечество познанию абсолютной истины, но даже совершенно логично, не признавая источника познания абсолютной истины, не признают и для самих себя возможности познать eе. Большинство не доросло до этой степени самосознания и, отказываясь верить в Божественное Откровение, этот единственный источник на земле познания абсолютной истины бытия, наивно называют каждую последнюю гипотезу – великой научной истиной, свои парадоксы – неопровержимыми доказательствами и умственные развлечения – научными изысканиями.

Очень интересный пример, в этом отношении представляет книга Макса Нордау: «Парадоксы». Эта умная заблудшая овца, известная своей блестящей критикой жизни по обычаю мира cero, изложенной в замечательном произведении, озаглавленном «Условная ложь культурного человечества», вполне осознает, что не веруя ни во что, кроме собственного разума, он не может познать абсолютную истину и разумно искать ее. На этом писателе особенно ясно видно, до какой степенн самый блестящий ум и несомненная талантливость не способны, без света веры, упорядочить хаос мысли и чувства и, тем более, дать возможность создать сколько-нибудь разумную программу упорядочения хаоса жизни. У него хватило ума на отрицательное отношение к строю жизни, очевидно нелепому и лживому, но когда он захотел поделиться с современниками собственными мыслями и чувствами, он создал только блестящий хаос блестящих парадоксов и очень умно поступил, назвав это сочинение «Парадоксами».

He так посмотрел на дело наивный русский переводчик; сочинение, в котором прямо отрицается возможность познания истины и все человечество разделяется на пессимистов и оптимистов, способных только заблуждаться, окрашивая все лживым светом своего субъективного настроения, он с трогательной наивностью назвал «В погоне за истиной».

Людей, достигших степени самосознания М. Нордау, очень немного; подавляющее большинство равняется по наивности его переводчику, неизменно обзывая гипотезы – истинами, парадоксы – доказательствами и воображая, что могут поучать, когда в действительности могут только развлекать блестящими парадоксами. Эти наивные люди часто принимают самые бессмысленные литературные утехи за полезные занятия, воображая, что разумно удовлетворили свои умственные потребности, когда, на самом деле, развлекались пестрым литературным калейдоскопом, где было всего понемножку: и изящество формы, и блестящие парадоксы, и опоэтизированные пороки, и осмеянная добродетель, и польщенный шовинизм и ехидный политический намек, только одного не было: попытки утолить жажду сознания хоть каплей воды живой из источника абсолютной истины. Они и это готовы обозвать погоней за истиной; согласиться с ними можно только понимая их в смысле охоты за истиной, причем очень часто удается убить сознание своего абсолютного невежества, забавляясь литературными утками в болоте жизни пo обычаю мира сего.

И театральные представления, эти зрелища пo преимуществу, имеют тоже очень большие притязания и очень мало действительно полезного значения для жизни и настроения духа человеческого. По большей части это пустые развлечения, при помощи которых грешное человечество убивает время и сознание томительной тоски бесцельного земного бытия.

Об опере и оперетке я уже говорил по поводу музыки в главе об искусстве. Мы видели, что современная опера гораздо чаще поэтизирует порок, чем относится сочувственно к добродетели и сцена служит важной помехой, а не полезным пособием для того, чтобы дух на крыльях музыки мог вознестись в таинственную область высоких, светлых чувств; мы видели и то, что оперетка есть гнусное сочетание юмора и порнографии, положительно вредное для современных «добродушных весельчаков», страдающих половой психопатией и без того очень склонных сочувствовать Хаму и признавать разврат за милую шалость. Добавлю только, что зловредность этой юмористической проститутки ни мало не искупается ни идейностью содержания некоторых из опереток Оффенбаха, ни обворожительной прелестью мелодий. Напротив, и тo, и другое только увеличивает завлекательность искушения и дает повод защищать полезную роль сетей «лукавого» в общей гармонии «культурной» жизни по обычаю мира сего.

Другой род представлений, о которых тоже не уместно говорить в разряде умственных утех – балеты и пантомимы; последнее время они снова начинают входить в моду; нечего доказывать, что это физические калейдоскопы, имеющие целью забавлять зрение, балеты с оттенком позорной порнографии, пантомимы с оттенком самого грубого и часто изысканно пошлого юмора, все это под обманчивой позолотой искусного исполнения и изящной обстановки.

Трагедия

Из двух представительниц драматического искусства трагедия получает все более и более реалистический характер, а комедия проявляет решительную наклонность обратиться в юмористическую идиллию. Первая, стремясь воспроизвести хаос жизни во всей наготе ее реального безобразия, отказывается служить человечеству, выставляя перед ним положительные типы, что она делала хотя и очень топорно в эпоху ходульных героев, очаровательных героинь и нравоучительных эпилогов. Теперь полезность трагедии ограничивается сосредоточиванием внимания на деталях пестрого хаоса жизни, выделяя в театральную рамку то, что с точки зрения автора заслуживает особого внимания. Точки зрения авторов очень разнообразны, сходясь только в одном – полной отрешенности от христианского миросозерцания. Конечно, и тут произведения новоявленных искателей Христа составляют отрадные исключения из общего правила, но до сих пор возбуждают более удивления, чем сочувствия.

Комедия

Комедия давно отказалась от бичующего, грубого юмора, который, изображая смешные стороны характеров и жизни нещадно бил, громко приговаривая, что так не должно быть. Для этого нужны твердые убеждения и совершенно определенные нравственные понятия. В наш век гипотез и беспринципностей комедия обратилась в юмористическую идиллию, где есть над чем призадуматься, есть на чем и помириться, если долго задумываться не желаешь и, в конце концов, выносишь назидание, что может быть оно так и быть должно. Очень любимы публикой водевили и шутки, притом, тем более любимы, чем более нелепо содержание и пошлы подробности; авторы давно подметили это и, как подобает «трезвым практикам», хорошо знакомым с «роковыми законами рынка», стараясь угодить и превзойти, дошли до полного воздержания от всякого смысла и такой фантастической пошлости, что настало время среди всевозможных выставок и конкурсов устроить конкурс пошлых нелепостей, который, наверно, нашел бы своих тонких ценителей среди современных культурных спортсменов.

Карты

Место, занимаемое курением среди физических утех, мы должны отвести, по праву, говоря об умственных утехах, картам. Это тоже перл и одно из самых замечательных проявлений увеселительной психопатии.

По целым часам люди, которые не только себя считают, но и другими признаются здравомыслящими, убивают время следующим образом. Они сидят за зеленым столом с кусками картона в руках, каждый кусочек картона имеет условное значение, означенное с одной стороны, тогда как с другой стороны все эти кусочки картона обманчиво схожи. Правдивую сторону картона любовно оборачивают к себе, ревниво охраняя ее от взоров товарищей по игре, а обманчивую сторону обращают к другим. Весь интерес игры заключается в том, чтобы, забыв абсолютную бесполезность этого занятия, сосредоточить все свое внимание на том, как бы воспользоваться данной комбинацией карт в ущерб другим и на пользу себе.

Эта игра, вполне достойная рыцарей капитализма. Как в жизненной борьбе за существование они не только считают дозволенным, но даже похвальным, прибегать ко всяким хитростям, интригам и подвохам, лишь бы не был нарушен буквальный смысл закона, так и в этой игрушечной борьбе умение обманывать и притворяться считается особенно ценными качествами, лишь бы были соблюдены условные правила игры.

Человеку, не одержимому картоманией, горько и обидно видеть играющих, если он имеет к ним хотя немного чувства любви и уважения. Их глубокомысленная сосредоточенность во время развлечения ума этим игрушечным калейдоскопом представляет из себя самое жалкое зрелище; в эти минуты – это положительно маньяки, глубоко убежденные в мировом значении той нелепости, которая стала предметом их мании. Это жалкое зрелище превращается иногда в отвратительное, когда вы видите этих взрослых людей, теряющих в пылу игры всякую меру, доходящих до состояния невменяемости; в эти минуты они не только считают себя вправе грубо обращаться с теми, кому вне игры они не имеют причины отказывать в уважении, но даже не стыдятся доходить до бешенства, возвышая голос до угрожающих криков, и словами, и взглядами выражая всю силу своей неприязни. Это называется быть серьезным игроком и не считается особенно предосудительным; как мало, однако, надо не только любить и уважать человека, нo даже только желать иметь право любить и уважать его, чтобы не считать это позором для него.

Какая степень холодного равнодушия нужна к Богу и ближнему, чтобы мириться с этим позорным унижением образа и подобия Божия, обзывая это позорное настроение духа и не менее позорное поведение – извинительной слабостью! Какая высокая степень злобного презрения к человеческой личности нужна для того, чтобы, не признавая это даже и за слабость, нуждающуюся в извинении, говорить, что это безразличное, нормальное явление культурной жизни!

He все, конечно, так серьезно относятся к этой вредной и безнравственной игрушке; многие сознают, что это игрушка, a нe серьезное дело; это, конечно, умнее и не так позорно для общего настроения разумного духа; во всяком случае, это не умно и не полезно, как бессмысленное убивание времени, обманчивая гимнастика сознания и искусственное отвлечение воли духа от более светлых и высоких мыслей и чувств.

В конце концов, эта игра, строго выдержанная в духе капиталистического строя, имеет и свою игрушечную биржу в эпилоге. Происходит денежная расплата. Победители, сумевшие воспользоваться благоприятными обстоятельствами на пользу себе, взимают дань с побежденных, менее счастливых или менее ловких. Принять эту денежную подачку, эту премию за хитрость и изворотливость, т. е. порочность или за ничем не заслуженное счастье, т. е. несправедливый случай, не только не считают постыдным под тем изумительным предлогом, что каждый из участников игры может быть в том же положении, но даже очень рады, когда удастся разыграть эту роль героя наживы.

Когда настроение духа позорно, вся жизнь человека позорна, не могут не быть позорны его утехи и нет границ позора для свободной воли грешного духа. Так и тут. Игра в карты – позорная утеха для разумного духа, опьянение ума пестротой самого бессмысленного из всех умственных калейдоскопов, но по степени позорности есть целая лестница карточных игр, постепенно спускающаяся от позора беспечного убивания времени до позора свирепой мании серьезной игры, до еще большего позора зверской алчности разорительной азартной игры, этого публичного грабежа пo взаимному соглашению, доходя, наконец, до позорной профессии, основанной на эксплуатации глупости и порочности ближнего.

И карточная игра, наравне с курением табака, одно из самых поучительных и разительных проявлений увеселительной психопатии, этой болезненной жажды грешного духа развлекаться во что бы то ни стало, заглушая в себе всякими способами страшное сознание своей греховности и разумного смысла земного бытия. Эти два наиболее уродливых явления культурной жизни, пo обычаю мира сего, до того вошла в привычки, что никто не возмущается ими и не считает позорными.

В наш век развязных адвокатов находит себе защитников и карточная игра. Насколько полезно просидеть неподвижно за карточным столом весь вечер и часть ночи тому, кто целый день сидел в канцелярии, конторе или кабинете, насколько извинительно предпочитать развлечение ума этим умственным калейдоскопом задушевному разговору или чтению в кругу семьи или друзей, насколько симпатично предпочитать настроение духа, соответствующее этой утехе, радостному общению духа живого с Бoroм и ближними. предоставляю судить читателю, предвидя заранее, что многие, одичавшие в дебрях цивилизации, современные культурные люди встретят слова мои о радостном общении с Богом позорным недоумением и ответят на них не менее позорной насмешкой.

3

Калейдоскопы нравственные

Нравственные калейдоскопы основаны на свойстве духа любить. Свойству этому соответствуют нравственные потребности; разумное удовлетворение этих потребностей делает жизнь человека добродетельной и его самого высоко-нравственным; но разумная игра в добродетели, при отсутствии действительных нравственных потребностей, делает жизнь человека порочной и его самого кощунствующим фарисеем. Вот почему Спаситель мира, сказав своим ученикам: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославили Отца вашего Небеснаго»⁵⁷, предупреждал их в той же нагорной проповеди: «Смотрите не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вac... У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»⁵⁸.

Мы до того разучились мыслить и чувствовать по-христиански, т. е. понимать святую гармонию духа и быть гармонически настроенными, что многие из нас соблазняются, сопоставляя эти два слова, исшедшие из уст Божиих, не разумея огрубелым сердцем разницы между добрыми делами, порожденными светом духовным и милостынею, которую делают пред людьми, чтобы они видели и хвалили, тем более, не понимая разницы между добрыми делами и милостынею вообще.

Человек не может задушить в себе основную способность духа – любить. Когда он не любит Бога и творение Его, когда он не любит образ и подобие Божие – ближнего своего, он извращает свою духовную природу, направляя всю силу любви своей на себя (эгоизм), на работу сознания (научное пьянство), на один из видов ощущения (прочие виды пьянства жизни), на животных, на растения, даже на бездушные предметы; все это не более, как игра в любовь.

Как не имеет границ жажда познания, так не имеет границ и жажда любви. Как может удовлетворить жажду сознания одна абсолютная истина, так может удовлетворить жажду любви одна безграничная любовь к Богу и всему Его творению, любовь вселенская. Как разумное удовлетворение умственных потребностей духа не может состоять ни в чем ином, как в стремлении познать абсолютную истину и на ней основать разумную оценку относительной достоверности научных гипотез, так и разумное удовлетворение нравственных потребностей духа не может состоять ни в чем ином, как в любви к Богу всем сердцем и творения Его, пo мере того, насколько не искажен в нем образ и подобие Божие, насколько ярко и понятно для нас сияет на нем Бога вечная печать. Как, не веруя в единый источник абсолютной истины – Божественное Откровение, можно только развлекаться умственными калейдоскопами, так и не любя всем сердцем своим Бога – это абсолютное совершенство, единое абсолютно достойное абсолютной любви, можно только развлекаться нравственными калейдоскопами, тем более гнусными, чем более святы те чувства, которыми грешное человечество смеет легкомысленно играть.

Ханжество

Во главе всех нравственных калейдоскопов надо поставить те, которые основаны на любви к Богу. И молитва, и богослужение для многих грешных душ, вполне преданных жизни по обычаю мира сего, ничто иное, как нравственный калейдоскоп, которым они дерзко играют, одни из-за гнусного расчета, чтобы обмануть других, другие из подлой дряблости, чтобы обмануть самих себя, симулируя любовь к Богу, которой у них нет, с тайной надеждой обмануть и Бога этой наивной фальшивой монетой.

Эти христиане на час воображают себя друзьями Бога, поиграв несколько минут нравственным калейдоскопом, оставаясь всю жизнь друзьями мира и на каждом шагу изменяя Богу и Христу Его в угоду мира, чтобы жить по излюбленному ими антихристианскому обычаю мира сего. О, если бы они хоть на минуту поняли, как позорно их настроение и как гнусно их поведение; они бы не читали в молитвах страшные приговоры себе, воображая, что покупают тем право на милость Божию, и не позорили храма своим присутствием, воображая, что совершают тем богоугодный подвиг.

Нет меры их лицемерию и бесстыдству. Они называют Бога Отцем, оставаясь и желая оставаться сынами дьявола; они говорят, что веруют в Hero, творя себе ежедневно новые кумиры, елика на земле низу; они просят, да святится имя Его, и ежеминутно позорят имя Христа Его, которое бесстыдно носят; они говорят, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, и знать не хотят ни волю Его, ни Царство Его, сами живя и детей приучая жить по противному воле Божией обычаю мира сего; они просят хлеба насущного для всех, и готовы все у всех отнять на пользу себе; они наивно просят, чтобы Бог не прощал им грехи, как они считают за глупую сентиментальность прощать других; они говорят, не введи нас во искушение, и тщательно ищут, не найдут ли какое новое искушение для разнообразия; они просят избавить их от лукавого, а в глубине души верят, что именно его и есть царство, и сила, и слава ныне, и присно, и во веки веков. Они приходят во храм Божий, где все напоминает им вечную истину правды Его, и беспечно простояв на святом месте, ничего не видя глазами, не слыша ушами и не уразумев сердцем, выходят, довольные собой и с головой погружаются в обычную рутину жизни. Бесконечно милосердие Божие, и они считают себя правыми потому, что Он не истребляет их; они играют в нравственные калейдоскопики и смело заявляют, что так и быть должно, что Бог довольствуется малым и что их ребяческая игра достаточна для гармонии духа и созидания Царствия Божия, a она достаточна только для того, чтобы сделать неразумие огрубелого сердца их неизвинительным.

Игрушечные дела филантропии

Играя в любовь к Богу, люди играют и в любовь к ближнему. He любя Бога, не за что любить ближнего, а любя Бога, нельзя не любить ближнего, зная, что он способен быть образом и подобием Его.

Как не может иметь пределов любовь к Богу, так не может иметь пределов и любовь к ближнему. Если я не люблю Бога всем сердцем, я еще совсем не люблю Его потому, что еще не уверовал и не познал Его; если в ближнем и самом себе я не желаю страстно любить образ и подобие Божие, я не люблю Бога; если ближнему моему я не желаю той же степени подобия Богу, какую желаю и самому себе, я не люблю ближнего, если я не употребляю все мои силы физические, материальные, умственные и нравственные на то, чтобы доставить ближним моим возможность стать образом и подобием Бога, а отделываюсь от них и от сознания нравственной потребности любить их чем-либо другим, кроме искренней заботы помочь им стать образом и подобием Божиим, я играю в любовь к ближнему.

Этот разряд нравственных калейдоскопиков называют благотворительностью; эта игрушечного дела филантропия так же вредна, как и игрушечного дела религиозность, убаюкивая совесть, заглушая сознание полного равнодушия, которое есть ничто иное, как вражда к Богу и ближнему.

И эти нравственные калейдоскопики позорны, указывая на то, что людям известны гнойные язвы жизни по обычаю мира cero и они не хотят исцелить их, стараясь только кое-как прикрыть их для порядка и приличия. Как люди играют в любовь общечеловеческую, так они играют и в любовь личную, считая ее за скверную, по их понятиям, физическую потребность, что и заставило меня говорить о разврате в другом месте, хотя следовало говорить о нем именно здесь. Развратник, признавая разврат за естественную физическую потребность, тем самым узаконяет дисгармонию духа, подчиняя высшую нравственную потребность любить низшему свойству духа ощущать, делая пособниками своего разврата тех, кого не любит и не уважает, что и приводит его, в конце концов, к геенне огненной половой психопатии, ни мало не удовлетворяя высшую нравственную потребность его духа любить и быть любимым.

* * *

Грешное человечество в погоне за развлечениями, желая заглушить таинственную мировую скорбь воплощенного духа и не желая, в то же время, осознать свою греховность и покаяться, изобрело себе бесконечное число разнообразных утех, все эти утехи походят на пестрые калейдоскопы; ни перечислять их, ни их систематизировать я не берусь; я желаю только указать на то, что все они основаны на стремлении воплощенного духа развлекаться, когда злая воля не позволяет ему желать разумно удовлетворять свои физические, умственные и нравственные потребности; указать и на тο, что, когда дух не желает подчинять ощущение сознанию и любви, он делает из ощущения игрушку; когда он не подчиняет сознание любви и, не любя Бога, отказывается понять любовь Творца и принять Божественное Откровение, он, отказываясь допустить возможность познать абсолютную истину, обрекает себя на бесцельную игру в умственный калейдоскоп; когда он не любит Бога всем сердцем и не любит ближнего, как самого себя, он может только кощунствовать, играя в добродетель, оставаясь, в то же время, грешником нераскаянным.

Вот подкладка всех утех большинства грешного человечества, живущего весело по обычаю мира сего. В уме хаос противоречивых гипотез, в сердце хаос необузданных страстей, в жизни хаос пестрых калейдоскопов развлечений на мрачном фоне хаоса враждующих интересов. Таким образом, человеку удается прожить всю жизнь среди хаоса жизни, имея хаос в сердце и уме, не сознавая весь ужас своего положения, благодаря пестрым калейдоскопам, которые, забавляя его, дают ему возможность не видеть глазами, не слышать ушами и сердцем не разуметь.

«Змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну». «Сколько раз хотел Я собрать детей... как птица собирает птенцов своих под крылья и вы не захотели!»⁵⁹.

И теперь не хотите, заглушая голос Христа, призывающий вас, шумом и пестротой разнообразных утех по обычаю мира сего.

Изгнанники рая, земные соузники!

Вы, для кого добро не пустое слово и любовь дорогая святыня; вы, для кого понятны слова Спасителя мира о жаждущих правды и о плачущих, для кого без понимания правды Божией нет ни воздуха, ни света, без правды Божией в жизни нет утешения; вы, для кого во тьме земного бытия, как солнце духа, сияет Свет от Света Небесного и вы, для кого все мрак без просвета и мировая скорбь беспредельная; вы, души живые, вы все, кто хочет жить любовью, подчиняя ей и разум, и ощущения, а не прозябать, развлекаясь пестрыми утехами; вы все, скорбящие о хаосе жизни по обычаю мира сего, для кого злобы и пошлость – невыносимое бремя, а любовь – святая радость вдохновенного духа – откройте глаза сомкнутые, уразумейте сердцем весь ужас адского хаоса и не отвергайте долее любви Того, Кто возлюбил вас до причастия плоти и крови, Кто принял муку воплощения, чтобы вас научить и упокоить.

Мм все изведали мрачные бездны хаоса, где все поругано, осмеяно, извращено и ощущения, и разум, и любовь; где злые демоны борьбою веселятся и злобные победы торжествуют, где подлые рабы страстей кумира создали себе из ощущений и одновременно кумира своего боготворят и сами презирают; где разум, делаясь слугой покорным ощущений, во тьме блуждает, лишенный света веры и любви, а сама любовь, осмеянная разумом, униженная до уровня случайного придатка властных ощущений, научно признана физической потребностью тела, низведена до гнусного позора холодного и грязного разврата. Мы знаем все холодный мрак земного бытия, мы знаем все щемящую тоску униженного духа, мы знаем все томительную скорбь поруганной святыни.

Знать все это и мириться равнодушно или бесплодно жить могут только те, в ком окончательно потух святой огонь, угасло вдохновение любви, нет более ни веры в Бога, ни сострадания к горю и унижению грешного человечества.

Вы, в ком тлеет хоть искра веры и любви, вы, для кого существует на земле хоть один воплощенный дух, которого счастье для вас не безразлично, вы найдете в себе силу воспрянуть духом, вы поймете, что надо разумно жить, что нельзя разумно жить, не понимая смысла жизни и подло прозябать среди зверской борьбы и глупых утех позорной, адской жизни по обычаю мира сего.

Отцы и матери, вы, на ком лежит тяжелый крест, ответственность за честь и счастье грядущих поколений, кому Господь вручил талант бесценный, живую душу, способную испытывать и адскую муку и райскую радость, подумайте о том, что ожидает вашего ребенка. Вот он стоит перед вами доверчивый и ласково смотрит на вас. Он ничего не знает о жизни мира, вы должны научить его, воспитать, дать мудрый совет, защитить от зла, направить на добро? Вы ввели его в жизнь, вы должны научить его жить, должны указать ему, где свет во мраке земного бытия, где тихая пристань бурного моря хаоса житейского.

Неужели огрубелое сердце ваше не разумеет этих святых обязанностей, неужели вы способны на жестокое легкомыслие делать из живого ребенка милую игрушку и затем с тупоумным равнодушием взирать на то, как на ваших глазах эта живая душа будет тонуть в пучине хаоса?! Пожалейте это бедное, беспомощное создание, пожалейте эту детскую головку, которая так доверчиво прижимается к вашей груди, не обрекайте eн на страшную муку хаоса мысли; пожалейте это сердце, которое так доверчиво любит вас, не обрекайте его на невыносимый холод корыстных отношений в зверской борьбе за существование, пожалейте это бедное тело, земное проявление духа вечного, не обрекайте его на грубый позор холодного разврата по учению и обычаю мира сего.

He обманывайте себя, не притворяйтесь бессильными и тупоумными; я напомню вам, что ожидает вашего ребенка, напомню вам и то, что вы можете сделать для него.

С того дня, как у вас родился ребенок, вы обязаны отдать себе отчет в своих убеждениях и симпатиях, вы не можете беспечно продолжать свое непробудное пьянство жизни; вы не смеете прибавлять к позору собственного неразумного прозябания позорное преступление, обрекая разумный дух вашего ребенка на позорное прозябание по вашему примеру; не смеете, если хотите иметь право считать себя разумными и честными, если хотите иметь право ожидать от вашего ребенка любовь и уважение.

Тот, кто угар непробудного пьянства жизни ставит выше любви, уважения и счастья своего ребенка; кто хочет жить для себя, не считая счастье своего ребенка непременным условием собственного счастья, тот из-за какой-либо излюбленной похлебки отказался от своего первородства в мире животных, он не достоин более носить имя человека разумного, он признал себя скотоподобным двуногим и рассуждать с ним было бы напрасно.

Если, напротив, вы понимаете, что значит любить и уважать; если вы искренно желаете иметь право любить и уважать вашего ребенка и ему внушать любовь и уважение, вы не можете не подумать о том, что в вас самих может помешать ему любить и уважать вас, о том, как оградить его от зла и воспитать в нем человека, достойного любви и уважения.

Каков бы ни был ваш образ мыслей, вы не можете разумно желать, чтобы ребенок ваш был грубым бессмысленным животным, другими словами, не можете желать, чтобы выше всего он ставил свои физические потребности – прихоти ощущений, не можете разумно желать и того, чтобы он был зловредным эгоистом, злым врагом всего человечества, выше всего ставя сознание, живя умственными потребностями в ущерб нравственности; вы не можете, напротив, не желать, чтобы рассудок его подчинялся нравственным стимулам, властвуя над ощущениями.

Под влиянием страсти грехолюбивое человечество постоянно нарушает святую гармонию духа, но в теории обязано признать, что гармония эта не может изменяться, не переходя тотчас в дисгармонию, при которой грешный дух теряет всякое право на любовь и уважение.

Итак, вы не можете не желать для вашего ребенка, чтобы он был высокой нравственности и имел светлый ум, не можете не желать и того, чтобы, оставаясь нравственным и умным, он мог не страдать в течение земной жизни от неприятных ощущений и удовлетворять все свои физические потребности, не подвергая себя пытке невольного аскетизма; чтобы, оставаясь нравственным и умным, он не испытывал и другой невыносимой пытки, задыхаясь в тяжелой атмосфере порочности и тупоумия.

Ребенок

На первых же шагах жизни, если мать не может всю себя отдать безраздельно одному ребенку, он переходит на попечение более или менее невежественной нянюшки, в голове у которой непременно заразительный для ребенка хаос отрывочных ходячих мнений, не согласованных ни с каким стройным мировоззрением.

На ребенка влияет не столько то, что ему говорят, как то, как ему говорят, не столько мысли, сколько склад ума. Под влиянием антихристианского строя окружающей жизни склад ума, даже у самых набожных нянюшек радикально антихристианский; и вот, воплощенный дух, начинающий знакомиться с экономией земного мира, привыкает употреблять слова, эти условные клички отвлеченных понятий, не в христианском значении; чистое золото, на самом пороге жизни, подменено фальшивой монетой и, так как эта монета ходячая, ее можно употреблять всю жизнь, ни разу не задумавшись над тем, что это подлог и существует золото чистое; вот этот склад ума, по большей части грубо материалистический, низводящий самые высокие христианские истины до уровня самой пошлой практичности, как ее понимают рабы жизни по обычаю мира сего, и делает для человечества непонятными самые простые истины, – дозволяет обманывать себя фальшивой монетой.

Таким образом, жизнь встречает новую пришелицу, душу живую, первым подлогом, который и начинает собою непрерывную серию обманов, благодаря которым вся умственная деятельность человека превращается в сплошную забаву, бесцельную перетасовку гипотез сомнительной достоверности, при упорном игнорировании единой абсолютной истины вечной правды Божией.

Утопая в хаосе противоречивых гипотез, человечество, не имея мерила абсолютной истины, в практике жизни руководствуется соображениями об относительной полезности и, под влиянием наивного смешения понятий о духе и материи тела, усвоив ложное представление о том, будто свойства духа постепенно развиваются, как развивается на их глазах агломерат материи тела, считает полезным и разумным питать сознание ребенка, как оно питает его тело, такою пищей, которой сами питаться не желают.

Так, считая своей обязанностью заботиться о пище ребенка, о чистоте, здоровье и удобствах его тела, они сочли бы за постыдное равнодушие накормить его протухшими яйцами или гнилой говядиной, оставлять его не умытым и не причесанным, одевать в грязное белье и разодранное платье; в то же время они считают совершенно нормальным отдавать ребенка на руки людям, с которыми сами не согласились бы поддерживать постоянное общение, мысли и чувства которых они не разделяют; они не считают предосудительным навязывать, таким образом, ребенку склад ума, который сами признают нелепым, не имеют к своему ребенку настолько любви, уважения и стыдливой ревности, чтобы оградить его от привязанности к людям, которые этого чувства не заслуживают и тем обрекают ребенка на шалость ума и проституцию сердца.

Даже и в том случае, когда мать сама заботится о ребенке, не считая нужным привести в порядок хаотический сумбур мыслей в собственной голове, положение ее ребенка не многим лучше. Надо отдать справедливость большинству матерей; благодаря любовной жалости к слабому, беспомощному, наивному, по незнакомству с экономией земного мира, своему ребенку, огрубелое сердце самой грешной матери разумеет по отношению к нему то, что не разумеет при других обстоятельствах; большинство матерей стыдится высказать ребенку беспорядочный хаос ума и сердца; к сожалению, их любовь редко доходит до разумения необходимости для ребенка истины абсолютной и ревнивого ограждения его сознания от отравы лживых гипотез.

Обыкновенно, любви хватает только на благонамеренный обман ребенка, стыдливое прикрытие от него безобразного хаоса временным условным покровом. Таким покровом, обыкновенно, избирается христианство, на которое все, как те, которые воображают себя верующими, так и те, которые сознают себя неверующими, одинаково смотрят, именно как на покров условный и временный. Лучшее доказательство тому то, что почти никто не стремится сообразовать с верой ни мысли, ни чувства, ни, тем более, строй жизни, а, напротив, все явно отрицаются Христа, громко исповедуя свое неверие, признавая христианское братство за невозможную, не практичную утопию.

Поверив, что христианство есть абсолютная истина, нельзя не жить по вере и не сделать все возможное, чтобы и ребенок мог согласовать свою жизнь с верою живою. Все уловки извинить разлад между верой и жизнью немощами человеческими, роковой необходимостью установившегося склада жизни и, тем более, гнусным расчетом на снисходительность Бога Святого и Праведного – наивные увертки, которые, сами по себе, красноречиво свидетельствуют о невозможном для христианина непонимания самых основных христианских истин и позорной для него самодовольной наглости злой воли.

Вера степеней не имеет, нельзя верить отчасти, можно верить только живой верой или совсем не верить, обманывая себя умственными и нравственными калейдоскопами, которые с верой ничего общего не имеют, хотя в них и развлекаются пестрыми сочетаниями обрывков христианских идей и нравственных сентенций. При наличности живой веры, всякий грамотный легко поймет, читая Евангелие, простые истины святых слов Того, Кто пришел научить всех, а не одних мудрых книжников, как понимают их простые люди Божии из народа, эти честные искатели Христа, часто не грамотные.

Верующему не может придти в голову странная мысль отговариваться слабоумием и слабохарактерностью, как делают это постоянно люди, гордые своим умом и самостоятельностью, когда огрубелое сердце заставляет их говорить глупости. Верующий, смиренно признавая ничтожность своего ума перед мудростью Высшего Разума мира и не желая глупой самостоятельности разнообразного плача и скрежета зубов, вне райского блаженства единой гармонии Царства Божия, никогда не унизит себя до притворного непонимания воли Отца Небесного и смиренно, не мудрствуя лукаво, употребит всю наличную силу ума на то, чтобы понять истину, и всю наличную силу воли, чтобы честно жить по вере.

Матери, не согласуя ни мысли, ни чувства, ни жизнь свою с духом христианства, а иногда и сознавая свое неверие, считают необходимой педагогической мерой, говорить ребенку о Боге и Христе Спасителе и приучать его выполнять некоторые общепринятые обряды богопочитания. Одни наивно воображают, что в этих отрывочных мыслях и обрядах исчерпано все христианство, даже и не замечая, что весь склад их ума и жизни – в полном разладе с волею Бога, Которого чтут устами своими. Другие, не веруя и не желая, чтобы ребенок искренно верил, говорят, что христианство – временная педагогическая мера, пригодная для уяснения нравственных понятий в условной форме, доступной пониманию ребенка, в зачаточный период его сознания. Все одновременно подрывают к себе доверие ребенка и закладывают в уме его хаос мысли, поучая его одному, и на его же глазах ежеминутно делая другое; осуждая свое поведение на словах и всем складом жизни постоянно доказывая, что не придают этим словам никакого практического значения.

И чем более растет ребенок, чем более он входит в общую жизнь семьи, а затем и общества, которому принадлежит, тем более развязны делаются при нем взрослые, тем менее стесняются выказывать разлад своих мыслей, чувств и жизни с религией, которой его поучали в детстве. Он все более убеждается, что христианство для одних симпатическое средство, нисколько не препятствующее жить пo антихристианскому обычаю мира сего, для других политическая или педагогическая мера; все более привыкают думать, что и мировоззрение, и идеалы, и понимание смысла жизни, и самую программу жизни надо искать где-то вне христианства: в науке, искусстве, литературе, даже в самой практике пестрого хаоса жизни.

Так как ни наука, ни литература, ни искусство, ни практика жизни никакого определенного мировоззрения, а потому и никакого идеала и никакой этики не дают и дать не могут, а жизнь идет своим чередом, то подросток, по примеру больших, все более высвобождаясь из-под влияния религии, все более привыкает думать, что знание абсолютной истины невозможно и не необходимо, что понимание смысла жизни тоже ни к чему не пригодно и что бесцельное прозябание изо дня в день есть самая разумная жизнь для человека, лишь бы жить по-возможности удобно и приятно.

Вот обстоятельства, при которых начинает знакомиться с экономией земного мира новая пришелица, живая душа человека, когда все еще ново для нее на земле и так необходимо руководство определенного мировоззрения, чтобы не растеряться среди массы притекающих впечатлений от пестрого хаоса жизнедействительности.

Вот обстоятельства, при которых человек с первых шагов жизни привыкает жить ощущениями, отрицая самую возможность удовлетворить высшую потребность разума, познать абсолютную истину и высшую потребность сердца любить Бога и творить волю Его.

Даже в этом раннем возрасте, чем более гармонично настроение духа, тем тяжелее жить. Если живет в душе память о Боге и потребность любить Его и ближнего, сколько духовного томления и бессознательной неудовлетворенности среди людей, совсем забывших Бога, исказивших в себе образ и подобие Его до такой степени, что ребенок, конечно, не сознавая причин, не признает в них ближних своих и будет горько чувствовать свое одиночество. Любя Бога, нельзя не любить жадно всякий намек и тем более прямое указание на Него, нельзя не понимать, что в Его словах единая абсолютная истина и не страдать бессознательно от явного разлада между словом и делом всех окружающих, которые от имени Бога говорят одно, а сами на каждом шагу делают совсем другое. Я не преувеличиваю; ребенок, конечно, не в состоянии не только формулировать на словах, но и осознать определенно причины своей неудовлетворенности, оттиски с натуры в его мозгу слишком многочисленны и пестры, он не успел еще разобраться в них и привести их в порядок, что большинству человечества не удается и во всю жизнь, но он чувствует, тем не менее, тоску земного бытия; и таких тоскующих детей гораздо больше, чем думают.

Чем более нарушена гармония духа, тем лучше живется ребенку; потребность любить и сознавать в нем гораздо слабее и он легко удовлетворяется, сообразными его возрасту, нравственными и умственными игрушками, а физические потребности, которые он ставит выше всего, заботливо удовлетворяются его родителями.

Юноша

С поступлением в учебное заведение, пестрота притекающих впечатлений для ребенка значительно увеличивается, увеличивается, с тем вместе, и хаотическое состояние его сознания, так как объединяющих начал, приводящих в порядок груды пестрого материала, накапливающегося от непрерывно притекающих впечатлений, нет никаких. Напротив, все до крайности пестро и разнохарактерно.

В христианской школе признается официально абсолютная истина христианского мировоззрения. Из среднего учебного заведения подросток выносит убеждение, что христианство – схоластическая мудрость и политическая необходимость, не имеющая с действительной жизнью ровно ничего общего. За исключением уроков Закона Божия, он никогда на других уроках не слышал ни одного намёка на признание христианского мировоззрения и не мог не заметить, что и в учебниках склад мысли совсем не христианский, и учителя, по понятиям и симпатиям, слишком часто – совсем не христиане. Таким образом, при содействии общения с товарищами, которые тоже не вынесли из семьи ни понимания христианства, ни любви к нему, и вполне свободны умом и сердцем от подчинения воле Божией, происходит окончательная пожизненная страховка от возможности понять истинное значение христианства, от возможности заподозрить, что именно в Библии, и нигде более, заключен источник познания абсолютной правды, насколько поведало её человечеству Божественное Откровение, что именно Библия, и одна Библия, способна дать человечеству понимание смысла земной жизни и возможность разумно жить, а не прозябать бесцельно, что она, во истину, книга книг, святая книга жизни, которая одна способна все животворить, без которой науки – пустые забавы ума, этика – мертвая схоластика, стеклянная игрушка, которая разлетится вдребезги от первого искушения, изранив своими осколками своего наивного почитателя.

В этом отношении Франция, стремясь признать образование не христианским, поступает более искренно и логично, чем другие страны. Молодые люди, выходя из французской школы, будут сознавать, что о христианстве ничего не знают и что христианство нисколько не ответственно ни за общее направление школьной науки, ни за общий строй жизни в этом государстве, признавшим себя не христианским. Гораздо хуже положение молодых людей, которые воображают, что они – грамотные христиане, не умея ни думать, ни чувствовать по-христиански, не знающие, следовательно, ни одной буквы азбуки христианства.

Чтобы понять весь трагизм положения этих несчастных молодых людей, брошенных на произвол судьбы без руководства стройного мировоззрения, без света определенного идеала, без узды разумной нравственности. Припомним, что именно в таком состоянии их предоставляют многоразличным соблазнам «жизни по обычаю мира сего», утешая себя странными избитыми фразами о том, что «молоды бывают один раз в жизни», что надо «перебеситься» и тому подобными ходячими формулами отречения от Бога и Христа Его.

Нужно ли говорить, что в среднем учебном заведении, при быстром возрастании хаоса мысли и чувства, будет возрастать и тягостное чувство неудовлетворенности, если не в конец нарушена святая гармония духа. При любви к Богу и инстинктивной нравственности, которая состоит в доброй воли духа подчинять ощущения сознанию под верховным главенством любви, молодой человек все более и более будет убеждаться в дисгармонии настроения подавляющего большинства человечества и порождаемом тем хаосе жизни; он будет с каждым днем все более страдать от инстинктивной недоброжелательности, которую всегда чувствует порок к святости. Эта невыносимая тоска нравственного одиночества, этот леденящий холод всеобщей недоброжелательности для человека, который выше всего ставит свойство духа любить и не находит ни в себе, ни кругом себя никакой нравственной поддержки именно в тот роковой период жизни, когда ум загроможден наибольшим количеством неупорядоченных оттисков с натуры, самостоятельного жизненного опыта еще нет и тело только что развилось до возможности жить полной жизнью возможных на земле ощущений; все это создает для воплощенного духа такой хаос искушений, что редко он выходит из него победителем.

Припомним, что и любовь к Богу, и нравственность живут в нем только на степени инстинктивного чувства; ни семья, ни школа, ни даже теория в форме и размере официальной программы по Закону Божию не довели его до самосознания, не уяснили ему разумный смысл его нравственных симпатий. Напротив, все направлено к тому, чтобы ввести его во искушение усомниться в себе, в вечной правде гармонии духа и нравственных стремлений, доверить в силу зла и разумность жизни по обычаю мира cero, устыдиться наивной глупости непонятых и всеми осмеянных нравственных симпатий, особенно когда они не ограничиваются словами, а налагают печать святости на все подробности жизни. Заразительный пример установившегося склада жизни, наглая самоуверенность и самодовольная порочность нравственных тупиц, любовно обзывающих себя «трезвыми практиками жизни», считая что «глуп до святости» всякий, кто вдохновение любви не считает за наивную сентиментальность, грубые глумления товарищей, сдержанная ирония педагогов, поклоняющихся какому-либо научному или литературному кумиру, не имеющему с христианством ничего общего, полное равнодушие родителей, убежденных, что это зло – явление нормальное и что их сыну обязательно «перебеситься надо», – все это дружно наталкивает молодого человека на ужасную решимость совершить над собой нравственное насилие и, наперекор инстинктивным симпатиям гармонического духа, попробовать, по примеру всех окружающих, отдаться пошлой рутине хаоса жизни.

Сколько этих несчастных нравственно гибнет именно при таких обстоятельствах и, совершив это преступное насилие над собою, погружаются в непробудное пьянство жизни, привыкают к бессознательному прозябанию в чаду угара какого-либо вида бешенства, признанного за нормальную принадлежность молодости и готовы, вместе с другими, святотатственно глумиться над утерянной святостью, клеймя святую память изнасилованной гармонии духа названием наивных бредней счастливой юности!

И вы, преступные родители, ничего не понимали огрубелым сердцем, когда на ваших глазах совершалось это нравственное самоубийство. Нет, вы не любите вашего сына, хотя и принимаете за нежную любовь вашу грубо эгоистическую привязанность к вашему детенышу. Как вы не имеете любви к Богу на степени живой веры и понимания воли Его, так вы не имеете и любви к ближнему, даже к ближайшему из всех ближних, сыну вашему, на степени понимания насущных потребностей его духа и искреннего желания ему абсолютного добра и счастья! To, что вы принимаете за нежную родительскую любовь, по большей части только грустная сумма разнообразных слабостей дисгармонического духа: вам дела нет до вечного счастья вечного духа; огрубелое сердце ваше даже и не разумеет того, что едино на потребу для вашего сына; вам надо, чтобы здесь, на земле временного странствия он был для вас утешением и опорою, понимая утешение в смысле родительской или родовой гордости.

He умея любить ни Бога, ни ближнего и сознавая, что дух ваш, не смотря на то, не терял окончательно свойство любить, вы утешаете себя, играя в любовь к детям вашим; это тоже нравственный калейдоскоп, который вы легко откладываете в сторону, как ненужную вещь, как только вы можете забавляться иначе, играя в любовь к Богу калейдоскопом глупого ханжества или в любовь к ближнему калейдоскопом холодного разврата. Степень вашей любви к детям легко обнаруживается, как только они не ласкают ваших родительских слабостей, как только они перестают быть вашей гордостью, по понятиям излюбленной вами жизни по обычаю мира сего. He даром прозвучали грозные для вас слова Спасителя мира: «Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ея» и «кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»⁶⁰.

Зачем же, называясь христианами и воображая, что любите детей ваших, вы всего более боитесь, чтобы они не променяли на Христа жизнь по обычаю мира сего, чтобы они не последовали словам Спасителя мира, приняв на себя крест и выше всего ставя Царствие Божие и правду Его; зачем, таким образом, вы ставите детей ваших в необходимость выбирать между вами и Христом?!

Чего у вас нет – веры во Христа или любви к детям? Очевидно, ни того, ни другого. Если бы вы верили, вы бы не могли, будучи грамотными, а может быть и высокообразованными, не изучить основательно святую Библию, оставаться грубыми невеждами в деле веры, не умея ни думать, ни чувствовать по-христиански, не могли бы не жить по вере, отговариваясь нелепым для верующего предлогом, что это невозможно; вы бы поняли, что жить по вере не значит делать невозможное или неразумное, а, напротив, разумно выполнять волю Божию, всегда и во всем подчиняя сознание и ощущение – вдохновению любви животворящей, согласно вечной правде святой гармонии духа, причем многое, что кажется невозможным, станет возможно; вы бы поняли, что для счастья вашего сына необходимо, чтобы он жил по вере; вы бы поняли цену святого достоинства гармонии духа и всего более боялись бы для него позорного унижения нравственного самоубийства. Если бы вы любили сына вашего, вы бы понимали стыдливую ревность по отношению к нему и не только не мирились для него с фантастическою потребностью «перебеситься», но уразумели бы любящим сердцем, что невозможно оградить сына от искушений и избавить его от лукавого, не порешив твердо выяснить ему весь позор жизни беснующихся по обычаю мира сего.

Но огрубело сердце людей сих, они не разумеют более любви к Богу и к ближнему, в том числе и к детям своим; не только не разумеют стыдливой ревности по отношению к сыну, но готовы стыдиться святой гармонии духа его и сочувствовать гнусному насилию нравственного самоубийства в угоду тех, кто создает жизнь пo обычаю мира сего, кому бы и теперь Спаситель мира сказал, как говорил отцам их XIX столетий тому назад: «Вы отца вашего диавола есте и похоти отца вашего хощете творити».

Чтобы при таких обстоятельствах остаться твердым и сохранить достоинство святой гармонии духа, необходима такая степень святости, при которой редко происходит воплощение, которая соответствует только тем избранным сынам человеческим, о которых Библия повествует, что еще до рождения они были избраны вершителями воли Божией на земле. Большинство решается на нравственное самоубийство и вполне погружается в хаос жизни; на всю жизнь, если дух, обманутый земными забавами умственными и нравственными калейдоскопами, не найдет в себе силу воспрянуть, стряхнув с себя запутанную сеть условной лжи современной культуры.

Это нравственное пробуждение случается часто, но редко дух, пройдя через пытку нравственного унижения, найдет в себе силу воспрянуть выше унылой разочарованности и мрачного недовольства собою. И это геенна огненная, где плач и скрежет зубов еще здесь, в земной жизни, а вы, преступные, жестокие родители, не только не ограждаете от нее ваших детей, но заботливо ведете их к ней примером собственной жизни, «практическими» советами и холодными близорукими расчетами.

Напротив, чем более нарушена гармония духа, тем легче живется и в этом возрасте. Когда дух огрубел до полного равнодушия к Богу, в ком угасла потребность веры и он, легко стряхнув с себя тонкую позолоту религии, наложенную на него в виде временной педагогической меры столь же равнодушными к Богу родителями или педагогами, чувствует себя своим человеком среди равных ему по равнодушию к Богу товарищей, занимаясь науками, тщательно замалчивающими свое место в общей гармонии экономии мира, о которой нельзя говорить, игнорируя Бога, отрицая любовь Творца, которая одна и дает разумный смысл бытию мира, – которая одна превращает науку из бесцельной умственной игрушки в разумное орудие познания абсолютной истины, давая возможность проверять научные гипотезы абсолютной истиной Божественного Откровения.

Бесцельность науки, не озаренной светом религии, не смутит его; даже в том сравнительно редком случае, когда сознание он ставит выше ощущения, он успокоится на ходячем мнении, что вне религии есть стройные философские мировоззрения, которых он, пo молодости, понять не может, или еще не успел усвоить, но которые когда-то в будущем уяснят ему и абсолютную истину бытия, и смысл земной жизни человека, и разумный смысл научных занятий; когда, что бывает гораздо чаще среди грешных детей земли, гармония духа извращена до положительного преобладания ощущений над высшими свойствами духа, он найдет вполне разумным, совершенно игнорируя потребности духа любить Бога и ближнего, и познавать абсолютную правду, избрать целью всех своих стремлений обеспечить себе возможность приятных ощущений, и сделав сознание рабом ощущений, найдет вполне разумным заставить науку служить его личным выгодам, забывая при этом, что ни наука, ни переживание ощущений не сообщили никакого разумного смысла его жизни и не делают из бесцельного прозябания ничего, кроме бесцельного прозябания, украшенного забавою приятных ощущений при содействии науки.

Наконец, окончив свое образование, молодой человек официально погружается в хаос жизни. Родители, когда они понимали свою ответственность исключительно с точки зрения условного обычая и неизбежного приличия, в восторге, самодовольно заявляют, что исполнили свои родительские обязанности и торжественно умывают себе руки, с наслаждением слагая с себя всякие дальнейшие заботы. Оно и понятно. Когда искренно любишь, забота о счастье и благе любимого существа, для христианина забота о христианском настроении духа и честной жизни по вере, не может быть временной обязанностью: это насущная потребность любящего сердца, и сложить ее с себя можно только потушив огонь любви в сердце. Отец, который бесстыдно заявляет, что пришел конец его заботам о сыне, и что он слагает с себя нравственное руководство его жизнью, мать, которая радуется тому, что сбыла с рук взрослую дочь и тоже слагает с себя заботы и ответственность, выдавая ее замуж, никогда не любили своих детей и просто решали педагогическую задачу или еще вернее раскладывали скучный для них педагогический пасьянс, в котором есть условные правила, есть в конце удача или неудача, только нет одного – глубокого жизненного смысла.

Верующий христианин, мировоззрение которого сужено от безбрежного хаоса лживых гипотез до познания единой абсолютной истины, симпатии которого сужены от широкого безразличия к добру и злу до исключительной любви к добру, не может принять за широкий взгляд на вещи равнодушие к мыслям и чувствам сына; по самой сути христианства он не может насиловать свободу воли его, но не может, любя его, не трепетать, пока сердце бьется в груди, за участь любимого сына, не может равнодушно взирать на то, как ум его, сойдя с узкого, прямого пути абсолютной истины, блуждает в дебрях лживых гипотез, как сердце его, изменив добру и правде, благодушно уживается и со злобой, и с пошлостью, и с ложью.

Когда родители сами не имеют ни веры, ни твердых убеждений, когда любовь не озарила их сознания до понимания абсолютной необходимости для блага сына упорядочить хаос собственных мыслей, чувств и жизни, чтобы иметь возможность и ему облегчить удовлетворение насущных потребностей его ума и сердца, конечно, весьма естественно сознавать, что руководить нельзя и что притворяться руководителем – тягостная условная ложь, от которой приятно и разумно отделаться при первой возможности. Имея хаос мыслей в голове и хаос необузданных похотей в сердце, нет разумного основания предпочитать собственный хаос мыслей и похотей, хаосу мыслей и похотей сына. Лучшее, что может сделать отец, при таких обстоятельствах, не навязывая сыну ни своих мыслей, ни своих симпатий, предоставить ему свободу блуждать в дебрях хаоса жизни, упорно отказывая ему в руководстве, даже в случае его доброй воли принять это руководство, в том расчете, что, авось, блуждая самостоятельно, он случайно набредет на истину и правду и поймет их лучше своих родителей, которые эту истину и правду или не признали, или проглядели на своем пути.

Вот это сознание неразумности навязывать другому хаос своего ума, люди называют широким взглядом на вещи, просвещенной терпимостью, умением уважать всякие чужие убеждения и считают за высокую добродетель. В применении к отношениям родителей к детям, дошли до предоставления этим последним возможности свободно развивать свои порочные наклонности с самой колыбели, причем, конечно, нельзя не почувствовать облегчение, когда после бессмысленного пассивного наблюдения над «свободным развитием естественных наклонностей ребенка», можно, наконец, покончить эту жестокую роль равнодушного наблюдателя, которая и при наличности и при отсутствии любви одинаково нелепа и лжива.

Подавляющее большинство родителей, одни сознательно, другие бессознательно, именно так и думают, чувствуют и поступают. На свои родительские обязанности они смотрят, как на тягостную повинность и при первой возможности умывают себе руки, предоставляя сыну самостоятельно блуждать во тьме хаоса жизни по обычаю мира сего.

«Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тьма?»⁶¹. Когда в уме свет абсолютной истины вечной правды Божией, не страшен бурный хаос окружающей жизни. Когда сознание покоится во тьме противоречивых гипотез, обманывая себя пустыми забавами умственных калейдоскопов, какова же тьма жизни, основанной на решающем значении властных ощущений, среди непроглядной тьмы хаоса зверской борьбы за существование, по заповедям человеческим и обычаю мира сего.

Начиная самостоятельную жизнь, не многие имеют в себе свет, большинство наивно принимает за свет в себе тьму. которая не стала светом, оттого, что родители умыли себе руки.

Посмотрим, что дает эта новая, самостоятельная жизнь этому полноправному гражданину человечества, сообразно с тем, насколько свет его – тьма, насколько нарушена святая гармония духа.

1.

Светоподобный человек

Когда гармония духа извращена до преобладающего значения ощущений, человеку дышится свободно в родственной ему атмосфере жизни по обычаю мира сего. Все тут направлено именно на удовлетворение физических потребностей и на ограждение материальных средств, нужных для того.

Подчиняя сознание ощущениям, он будет смотреть на науки, как на средство обставить жизнь возможно лучше и, не требуя от них удовлетворения высшей потребности сознания познать абсолютную истину, без чего нельзя понять смысла жизни, нельзя и жить сознательно, может даже сделать из них кумиров, видя в них источник дорогого для него комфорта современной цивилизации. Ставя физические и подчиненные им умственные потребности гораздо выше нравственных, он не будет тяготиться грубой жестокостью борьбы на пользу кармана, и, не затрудняясь выбором средств для достижения намеченных целей, будет тем легче успевать в жизни, чем более в нем нравственной неразборчивости, умственной односторонности и энергии алчности.

Все в окружающей жизни будет потакать его наклонностям, на каждом шагу он встретит человека, которому понятно и дорого именно то, что и как он думает и чувствует; все живущие по обычаю мира сего признают его своим человеком и будут любить в нем все свое, до первой кости, конечно, при дележе которой обязательно вспомнят излюбленную свою пословицу ο собственной рубашке. Для него жизнь упрощена до минимума, возможного для друзей мира сего среди современной осложнености капиталистической цивилизации.

Вы может быть думаете, что счастье его обеспечено? He будем говорить о том аде ежеминутного злобного скрежета зубов, который неизбежен для него здесь, в этой земной жизни, если ошибочные расчеты или неудача в борьбе с более счастливым соперником повергли его в жизнь лишений, для избежания которых он жертвовал всем сонмом потребностей ума и сердца.

Предположим, что он один из тех редких баловней капитализма, которые по головам своих соперников дошли до финальной апофеозы, может ласкать свои ощущения по прихоти своих похотей, не испытывая отравы желчной зависти к кому бы то ни было и, что бывает еще реже, без непрерывной пытки подозрительной недоверчивости ко всему окружающему. Широко удовлетворяя свои физические потребности, он легко может купить себе и всякие умственные и нравственные калейдоскопики, убедить себя, что он очень умен, играя в науку, и что он очень добр, играя в благотворительность, может даже найти выгодным для себя за сходную цену купить титул мецената и филантропа. Даже и при этих обстоятельствах он будет вполне счастлив только в том случае, если он очень зол.

Очень глупому человеку редко удается не только победить соперников, но оградить себя от алчности многочисленных героев наживы, даже при самой энергичной жадности. Умный человек, конечно, может при наличности злобы, развлекать себя пестрыми игрушками и «весело убить жизнь» не задумываясь над тем, что жизнь его, не смотря на блестящую пестроту обстановки и бесконечное разнообразие ощущений, все же никакого разумного смысла не имела, что умственные и нравственные калейдоскопы игрушки, могли способствовать убиванию времени, обману сознания, подкупу общественного мнения, даже материальным выгодам, только осмыслить бесцельное прозябание они не могли, и жизнь, хотя и весело, и с оттенком высокой культуры и с изящными украшениями идейного и нравственного порядка все же была «убита», а не пережита разумно.

Самая удачная комбинация для того, чтобы весело и не задумываясь «убить жизнь» – соединение в одном человеке Каина и Хама; когда человек глубоко убежден, что он – не приставник брату своему и находит удовольствие весело хохотать над этим, чуждым сердцу его, отверженным братом.

Я встречал их на жизненном пути, самодовольных, самоуверенных, торжествующих; люди называли их остроумными, практичными людьми, завидовали им и восторгались ими; глаза их смотрели холодно и гордо, на губах играла саркастическая улыбка. Кто знает, что происходит у них в уме и сердце, когда сознание, пронизывая туман угара суеты и развлечений, ставит им вечные, роковые вопросы о конечной цели бытия, о разумном смысле земной жизни человека и таинственной загадке неизбежной смерти. He даром эти «трезвые» практики так настойчиво ищут опьянения ощущения чувственными удовольствиями, или опьянения ума пестрыми игрушками, каждый раз, как они отрезвляются от опьянения суетливой деловитостью.

2.

Поклонники разума

Когда дисгармония духа происходит от преобладания сознания над любовью, подчиняя себе ощущения, и радости, и печали носят иной характер, изменяются и условия счастья. Преобладание сознания над ощущениями состоит не в том, что сознанием живут больше, чем ощущениями, а в том, что сознание не делают рабом ощущений, не смотрят на него исключительно, как на орудие приобретения благ земных, постоянно ставят себе вопросы: отчего, как и для чего, не довольствуясь бессмысленным ответом «хочу» со стороны ощущений, не признают ощущение самодовлеющим божеством и не хотят признать над собою власть этого грубого деспота.

Медленно скисала закваска Царства Небесного, заложенная на земле Спасителем мира. Напрасно гордые умы волнуются и негодуют, ребячески заявляя, что по их человеческим расчетам две тысячи лет слишком достаточны, чтобы доказать несостоятельность христианства, до сих пор не водворившего Царства Небесного на земле. Спаситель мира предвидел, как медленно будет созревать нива Господня, скисать тройная закваска и вырастать из зерна горчичного могучее дерево; Он руководствовался не близорукими расчетами детей земли, а знанием вечной правды Бога Святого и Долготерпеливого, Который никогда не насилует свободу воли разумного духа, для Которого тысяча лет, как один миг и Царство Небесное – свобода, вдохновение, любовь и вечная радость. а не насилие, расчет и злобное торжество быстрой победы.

Кому злая воля не мешает видеть глазами и сердцем разуметь, тот не может, изучая историю человечества, не видеть и не разуметь как медленно и неуклонно созидалось, и созидается. согласно прнтче о тройной закваске, Царство Бога на земле, это таинственное царство, которое «внутрь нас есть» и «не приходит, с соблюдением» явно, видимо.

Медленно скисала первая закваска, пока масса человечества, принимая букву и внешнюю форму христианства, в массе пребьвала в периоде высшей дисгармонии духа под игом властных ощущений. He только в этом периоде, но даже ранее зари Света Великого, заложившего на земле закваску Царства Небесного, появлялись изредка как яркие звезды во мраке ночи, высокие души, одинокие, не только не порождения среды и предшествующих обстоятельств, но чуждые, далекие как звезды неба, не современникам одним, но и далекому потомству. В душе у них царила святая гармония Царства Небесного. Люди называли их Сократом, Платоном, Пророками, Апостолами, Святыми, удивлялись им, злословили, ненавидели, гнали при жизни, гордились ими, украшали гробы их и поклонялись им по смерти их, когда побивать их камнями стало невозможно. Никто не понял их, как и теперь еще не понимает, потому что увидеть их духовными очами разума и уразуметь любящим сердцем, не красоту буквы, а яркий свет, любовью озаренного сознания, не красоту идеи, а святой огонь их пламенной речи, может только тот, кто равен им по гармонии духа. Они жили на земле, эти светочи человечества, они наложили печать гармонии духа на свои великие творения, это святые дрожжи закваски Царства Небесного и медленно, по слову Божию, скисает живая закваска по мере изволения свободной воли душ живых.

Когда начался второй период закваски, период сознания духа христианства, сознания стройной гармонии вечной истины правды Божией, сознания глубины мудрости святых слов Света от Света Небесного? Для многих ли начался этот период? Вышло ли человечество из периода властных ощущений? Для многих ли начался период власти сознания? Кто ответит на это? По слову Божию, возникнет и это чистилище духа «внутри нас» «без соблюдения».

Для массы человечества наступило время болезненного перехода от царства ощущений к царству сознания. Это кровавая заря, после которой взойдет солнце второго периода закваски Царства Небесного, взойдет спокойное и величавое, и озарит блестящими лучами сознания во мраке спящее человечество. He все откроют глаза, не все уразумеют сердцем, не все поверят, что и это солнце исходит от Творца и вышло из зерна горчичного, насаженного в землю Спасителем мира; многие не увидят глазами и не уразумеют сердцем; для многих и это животворное солнце получит научное объяснение и будет признано за простой фонарь, за который надо благодарить кумира «науку», а не славить Бога вышнего; многие, по-прежнему, будут гордиться, рассуждать и злобствовать, а не благодарить, сознавать и любить.

Во многих ли совершилась великая реформа освобождения сознания из-под власти ощущений? Во многих ли совершилось святое преображение духа, сознавшего вечную истину правды Божией, животворящий дух буквы Евангелия? Для многих ли наступил период осознания на пути к Царству Небесному? Когда будет сказано последнее слово, постепенно исправляемых и пополняемых пероводов Слова Божия на язык человечества? И этого знать нельзя и это возникнет в тайнике души человеческой и не придет с «соблюдением».

Очевидно, период освобождения сознания наступил для многих; не период сознания вечной истины правды Божией; до периода христианского сознания массе грешного человечества далеко; он и не придет для тех, кто не любя, не хочет разуметь огрубелым сердцем; я говорю о том частичном восстановлении гармонии духа, когда сознание берет верх над ощущениями, не подчиняясь, однако, нравственному руководству любви, оно достаточно для начала новой эры в жизни человечества, но не достаточно для Царства Небесного, уразуметь которое, до вдохновения любви животворящей, может только тот, кому святая гармония духа сообщает добрую волю разуметь всю волю Отца Небесного, не притворяясь непонимающим eе, чтобы иметь право ее не выполнять.

Сознание, порывая вековечные цепи, безумствует теперь в опьянении торжества; как безумствовали французы во дни террора, как безумствует всякий раб, порвав свои цепи путем насилия, когда расковать его добровольно не хотели, а держать в цепях было непосильно. Как не было границ самоуверенной алчности властных ощущений, так нет границ и самоуверенной гордости властного сознания.

Нерушима правда Божия. Едина Святая гармония духа, едино вечное Царство Божие; в нем только радость светлая и вечное блаженство, а вне его лишь горький плач и скрежет зубов. Божественное Откровение давно поведало нам эту вечную истину правды Божией, но гордые дети земли, как и всегда, не поверили и этому слову, исшедшему из уст Божиих, и, не желая восстановить святую гармонию духа, гордо мечтали о блаженстве вне Царства Божия, помимо Бога и правды Его. Но нерушима правда Божия и гордое тупоумие ожесточенных сердец неизменно созидало ад, воображая, что созидает рай, не желая понять, что злоба не может не породить ада, как и то, что рай не может быть без вдохновляющей любви Духа Святого Господа Животворящего. И вот, злые демоны, дисгармония духа которых дошла до преобладающего значения ощущений, тупоумные по злобе сердца, грешные и грехолюбивые, наивно мечтали создать себе рай ощущений и, вместо того, попали в ад болезней и печалей капитализма, материализма и половой психопатии.

Теперь другие, не менее злые, демоны, ставя сознание выше ощущений, но, в то же время, и много выше веры, которая и есть любовь к Богу, и много выше братства, которое и есть любовь к ближнему, мечтают о каком-то царстве разума, которое должно быть раем сознания и подчиненных eмy ощущений, и уже теперь попали в хаос противоречивых гипотез и дойдут неминуемо, если вера и любовь не озарят их до какого-либо нового ада, тем более ужасного, чем более сознание будет делать муки невыносимыми.

Пока сознание было послушным рабом ощущений, оно могло работать иа созидание комфорта цивилизации; на него была положена узда строго определенной цели: созидать материальное благополучие; мировые вопросы никакого значения для созидания рая ощущений не имели; от них отделывались, воображая себя верующими христианами, люди не имевшие, в действительности, нн веры, ни любви, принявшие одну обрядовую форму христианства, равнодушные к Богу до того, что не находили нужным ни отнестись сознательно к вероучению, ни жить по вере.

Когда сознание получает верховную власть, оно не имеет причины ограничивать себя прежними узкими целями; оно не может добровольно отказаться от насущной потребностн своей знать абсолютную истину, а не гадать, блуждая в лесу противоречивых гипотез. Если дух искренно желает познать истину, он не может не идти до конца, не может, не осознать, что человеку не доступно самостоятельно дойти до познания абсолютной истины бытия; а что без знания истины абсолютной невозможно не только понять смысл земной жизни и жить разумно, но даже нет разумного основания считать какое-либо действие, какую-либо мысль разумными; у человека нет мерила разумности и весь мир идей обращается в хаос гипотез, фантазий и снов наяву.

Таким образом, подчинившись сознанию, человек обязательно будет приведен к убеждению, что жить сознательно без веры в Божественное Откровение, этот дар любви Божией, невозможно. Только Бог может подарить человечеству знание абсолютной истины и каковы бы ни были размеры этого дара Божия, человек, познав малейшую крупицу абсолютной истины через Божественное Откровение, имеет в этой крупице точку отправления и твердую точку для работы сознания. Если злая воля не отвращает человека от Бога, он уверует, когда сознание поставит его лицом к лицу с Божественным Откровением, уверует с радостью; тем с большею радостью, чем более живет в его душе любовь к Богу, Любвеобильному Творцу и Высшему Разуму мира.

Во все времена были люди, путем сознания дошедшие до радости веры; были и такие, которым сознание уяснило только, что люди воображая, что верят, совсем не знают во что́ верят, не понимают смысла самого слова «вера» и тем более не живут по вере; при доброй воле они старались бы понять то, что не понимают и со святых страниц Библии, свет веры озарил бы их; при злой воле они поставят в вину Богу и Христу Его и неверие людей, и их постыдное невежество в деле веры, и их позорную жизнь, по противному воле Отца Небесного, обычаю мира сего.

Вот этих людей, осознавших ложь жизни христиан и, по злобе сердца, обвиняющих в том Бога и Христа Его, особенно много в настоящее время. Они презрительно обзывают веpy – мистицизмом и христианство – отжившей религией. Они сотворили себе кумира из собственного сознания и не могут удовлетворить насущной потребности этого кумира, отказываясь смиренно принять знание абсолютной истины из Божественного Откровения. Чтобы задушить невыносимую жажду своего кумира, они стараются опьянять его наукой, развлекать самыми разнообразными умственными калейдоскопами, придумали ему даже золотую клетку позитивизма, но ничто не помогает, и им не удается заглушить назойливый вопрос о смысле жизни мира и человека.

«Бог – любовь». В этой любви Божией – первопричина бытия мира и человека. «Свят Господь Бог наш». В этой святости – первопричина изгнания из рая и сатаны, и Адама, и всех тех грешных душ, которые, нарушив святую гармонию духа, продали свои права сынов Божиих из-за чечевичной похлебки своих индивидуальных похотей. Те, кто высоко дорожит свободою дисгармонии своего духа и готов ежеминутно продать Бога из-за малейшей похоти своей, не может иметь добрую волю уразуметь огрубелым сердцем ни любовь, ни святость Божию, не может примириться с абсолютной истиной бытия, именно с тем, что дает разумный смысл бытию мира и воплощению человека, что дает ключ к уразумению разумной стройности великого плана мироздания.

Напрасно силятся заменить абсолютную истину Божественного Откровения философскими обобщениями; ни один разумный человек не в силах заглушить в себе сознание, что все это – измышления ума человеческого, основанные на сомнительных опытах обманчивых органов чувств, или пустая риторика, выводящая фантастическое мировоззрение из какого-либо основного положения, которое, само по себе, – лишь гипотеза ума человеческого, которому, как сами люди признают, свойственно ошибаться. И вот, не смотря на бесконечное количество стройных философских систем, человек не может заглушить в себе сознание, что все это – лишь смелые гипотезы, и не может выбрать ни одну из них настолько убедительную, чтобы, хотя на короткое время, соединить под свое знамя хоть один народ из сонма народов земли. К тому же, ни одна из этих стройных систем, не исключая и тех, которые признают Разумного Творца и Верховного Владыку мира, отвергая Божественное Откровение, не может, без очевидной наивности и ребяческой заносчивости, говорить ни о первопричинах, ни о конечных целях мира и земной жизни разумного духа, а именно понимание разумного смысла жизни человека и есть необходимая основа, непременное условие, без чего не могут быть разумны и все подробности жизни, без чего человек не может осмысленно ступить шага, избрать идею, отдаться желанию, сказать слово.

Положение людей, находящихся на этой промежуточной стадии между полной дисгармонией духа и под властью ощущений и святой гармонией царства веры и любви, много хуже положения тех, в ком сознание – послушный раб ощущений и мудрствует лукаво только на пользу своего владыки. Находясь в этом чистилище, грешный дух не может заглушить в себе сознание того, что жизнь его не осмысленна, что наука самодовлеющего значения иметь не может, что в уме его хаос противоречивых гипотез и нет мерила для распознания крупиц абсолютной истины в песке наивной глупости и злонамеренной лжи; что в сердце у него хаос индивидуальных прихотей и нет никакой разумной причины для самоограничения, нет и никакого разумного основания мечтать о возможности перемирия между несогласованными прихотями убежденных эгоистов, не имея разумного основания для стройной системы общепринятых самоограничений; не может заглушить в себе и сознание того, что кругом него жизнь представляет из себя безобразный, неосмысленный хаос и что нет ни малейшего разумного основания мечтать о том, что этот хаос может быть упорядочен раньше, чем будут упорядочены хаос ума и хаос сердца, другими словами – раньше, чем будет установлена святая гармония духа, чего он, этот грешный дух, не желает по злой воле и отсутствию любви к Богу.

Бедный добровольный страдалец! Он не хочет рабски подчинять сознание ощущениям, осознав, что это неразумно и не может найти разумного основания для самоограничения на пути удовлетворения ненасытной алчности этих самых ощущений. Сознавая все безобразие хаоса жизни, сознавая и то, что невозможно удовлетворить жажду ощущений, не делаясь рабом бессмысленной рутины хаоса жизни, сознание требует от него аскетизма для сохранения индивидуальной свободы, без которой нельзя разумно жить и то же сознание говорит ему, что у него нет никакого разумного основания жить не только при невыносимой пытке нелепого для него аскетизма, но даже и при неудобстве принудительного самоограничения.

Делая из своего сознания кумир, невозможно не быть логично доведенным до сознания неразумности жить, до сознания разумности самоубийства, чтобы покончить муку сознания этого бессмысленного скорбного прозябания среди бессмысленного хаоса жизни. Если бы душа по природе не была христианка и не жила в ней, на степени инстинкта памяти о Боге и вечности духа, люди, воображающие себя неверующими, не могли бы глупо отказывать себе в блаженстве нирваны и глупо продолжать бессмысленное скорбное прозябание, сознавая и скорбь, и бесцельность этой муки. На самом деле атеисты и материалисты не верят только в том смысле, что не любят Бога и не желают Его исповедовать; самый страх смерти показывает ясно, что они инстинктивно признают и Бога, и вечность духа, очень дорожат возможностью прятаться от Бога в кожаные одежды тела и очень боятся, по примеру Адама, предстать пред Ним в наготе греховной дисгармонии своевольного духа.

Жить – неразумно, умирать – не хочется; вот роковая дилемма, при которой долго оставаться нельзя. Это преимущество чистилища – царства разума, над адом – царства ощущений. Пока внутри вас – ад полной дисгармонии духа под деспотическим владычеством ощущений, мы можем страдать, не сознавая абсолютной глупости невольных страданий, наивно принимая эти страдания за неизбежную прихоть какой-то судьбы, и нашу глупость – за благоразумие «трезвого» философа-практика.

Когда мы духовно доросли до преобладания сознания над ощущениями, и водворилось внутри нас, на место духовного ада, чистилище царства разума, мы не можем бессрочно оставаться в этом положении; сознание, которое под владычеством ощущений было поглощено практическими расчетами, выйдя на свободу, непременно приведет нас к пониманию того, что не только страдать без разумной цели глупо, если можно избегнуть этих страданий, но даже глупо подвергать себя опасности страдать, когда самоубийство дает нам верное средство застраховать себя от возможности страданий; приведет нас к осознанию возможности рая и необходимости выбрать между раем и адом, не оставаясь бессрочно на большой дороге чистилища.

Когда добрая воля не мешает сердцу разуметь истину и помнить о Боге, обоготворенное сознание легко может, таким образом, привести душу, алчущую и жаждущую правды, к подножию креста и тут, добровольно и смиренно, сложить с себя позорное положение кумира-самозванца, преклонившись пред Единым Законным Владыкою мира – Богом Единым, легко может привести к вере и пониманию истинного значения Божественного Откровения и заключенной в нем абсолютной, вечной истине правды Божией.

При той же доброй воле, когда хаос жизни и особенно ложь жизни христиан, сделали для человека непосильным понимание истинного значения веры и Божественного Откровения в бурном хаосе моря житейского, властное сознание легко может привести к сознательному, хладнокровному самоубийству или долгой агонии мучительной тоски жизни, ноющего прозябания среди хаоса жизни, сознавая его неразумность и не желая подло мириться с нею.

При злой воле, инстинктивный страх смерти неизбежен и решиться на самоубийство можно только под влиянием минутного порыва злобного отчаяния или страстного желания переменить, во что бы то ни стало, одну невыносимую муку другою, хотя бы для разнообразия. Оставаясь жить, поклонники разума должны выбирать между опьянением ума наукою, до потери сознания бесцельности этого занятия, когда знание абсолютной истины не дает мерила для оценки относительной достоверности гипотез, развлечением сознания разнообразными умственными калейдоскопами и добровольным отречением сознания от власти в пользу ощущений.

И тут, конечно, большое значение имеет степень умственных способностей человека. Когда поклонник разума очень глуп, он легко может уверовать в абсолютную истину какой-либо научной сказочки, совершенно серьезно принимать опьянение ума наукой и даже развлечение сознания умственными калейдоскопами за высоко полезную, разумную деятельность и благодушно мириться с хаосом жизнедействительности.

Кому не известен этот тип благодушного ученого или жизнерадостного интеллигентного человека, самодовольного и ко всему и ко всем снисходительно доброжелательного, благодаря эгоистическому равнодушию ко всему, что не нарушает иллюзию его интеллигентной феерии среди горя и страданий окружающей жизнедействительности. Эти безобидные мечтатели, пока их мечты уживаются с выгодами поклонников ощущений, внушают этим последним даже уважение, особенно когда их научные изыскания направлены к увеличению комфорта цивилизации или выгодности какого-либо производства; тогда их признают положительно полезными, наравне с мериносами и дойными коровами.

Многие, при современном культе разума, сочтут за кощунство одно святотатственное предположение о возможности соединения изобретательности с ограниченностью ума; и, однако, это так. Ограниченность ума происходит не от ограниченности способности духа сознавать, а от духовной лени, безволия духа, не желающего сосредоточить внимание, часто и от недоброкачественности машины мозга. Если машина мозга действует исправно не вся, а только в одной какой-либо части, человек будет глуп и может, в то же время, быть односторонне гениален; то же произойдет и в том случае, если человек тупоумный по злобе сердца, при полном равнодушии ко всему остальному, сосредоточит всю энергию духа на какой-либо ничтожной мелочи жизни; терпеливое внимание легко может привести самого глупого человека к открытиям и изобретениям. Так, когда дух, по равнодушию к Богу, не страдает, ни мировой тоскою, ни мучительной жаждой познать абсолютную истину правды Божией и, по равнодушию к людям, ни мало не болеет чужим горем и страданиями, он может сосредоточить всю энергию духа на какой-нибудь машине, если он умен, развлекаясь этой игрушкой, а если он глуп, воображая, что она-то и придает разумный смысл его земному существованию; и в том, и в другом случае, он может, в конце концов, при упорном внимании и непоколебимом терпении изобрести новое усовершенствование и даже набрести на совершенно новое открытие. Люди, для которых это усовершенствование или открытие окажется выгодным, признают изобретателя гением и благодетелем человечества и открытие – гениальным подвигом человеческого ума, тем охотнее, чем более выгод они оттого получили. Таким образом, люди этой категории, особенно если они глупы и злы до невозмутимого самодовольства, среди горя и страданий, очень хорошо уживаются с прочими врагами Бога и благодушествуют, находя весьма сносною жизнь по обычаю мира сего.

Кто не перешел через близкое к этому духовное настроение, когда в ранней молодости безобразный хаос окружающей жизни не мешал жестокому эгоизму жизнерадостности! Тогда глупость сердца была порождена жаждою духа жить сознанием и ощущением, после невольного воздержания детства и он забавлялся, даже не подозревая, что это забава, а не важное дело, способное само по себе дать разумный смысл жизни!

Многие ли отрезвляются? Многие ли осознают жестокость беспечной жизнерадостности среди бессмысленного зверства хаоса жизни по обычаю мира сего? Многие ли извиняют этот анахронизм жизни, а не любуются им и не воспевают его, как отрадное явление?

Когда искренний поклонник разума очень умен, он не может предписывать ему близорукие или узкие цели деятельности, а должен покорно следовать за вольным полетом своего кумира в самую высь мировых вопросов, как бы дух ни замирал от страха и не коченел от холода и мрака при роковых выводах неумолимой логики. Он все разрушит этот разум-кумир, он докажет своему поклоннику, что он – ничтожная былинка безбрежного хаоса мира, которая только и может понять, что ничего не понимает, которая не в силах понять ни сущность материи, ни сущность какой-либо силы, ни начала, ни конца времени и пространства, ни первопричину бытия мира, ни самозарождения этого мира из столь же непонятной пустоты, ни смысла жизни, ни тайну жизни разумного человека. Что же остается для искреннего поклонника разума, как не развенчать своего кумира или оставаться верным ему до безумия или мрачного ужаса беспросветного отчаяния.

До безумия и отчаяния доходят гораздо реже, чем до молчаливого, часто бессознательного развенчивания кумира. Искреннее исповедание разума продолжается только до тех пор, пока глубоко убеждены в его всемогуществе; как только заговорили о его ограниченности, о том, что наука и цивилизация все же лучшее из всего относительного и преходящего, другими словами – излюбленная суета из всех бессмысленных сует, кумир развенчан до степени заурядной похоти, и поклонник разума стал прозябающим рабом самодовлеющих ощущений. Тогда погружаются в непробудное научное пьянство, соединенное с угрюмым озлоблением томительного похмелья и трезвые минуты; или забавляют своего экс-кумира, ставшего излюбленной похотью, разными умственными калейдоскопами, для приличия продолжая говорить громкие фразы о свете разума и благах цивилизации, сознавая, в то же время, всю дрянность этой пошлой игры и скрытой под нею подлой дряблости бессмысленного прозябания.

Нередко случается, что взверившийся поклонник разума добровольно возвращается под тиранию ощущений и погружается в сознательный, принципиальный разврат, находя, что ощущения и суть единственное, реальное, не призрачное благо жизни; тогда унижают своего бывшего кумира до положения послушного раба ощущений, заставляя его изобретать пикантные новинки, разукрашивать порок роскошными цветами поэзии, изящно драпировать его, эффектно освещать и всячески мудрствовать лукаво, стараясь хитроумно доказать, что подлость, злоба и порок – высокая демоническая добродетель, симпатичное проявление горячего темперамента и широкого, просвещенного взгляда на вещи, или, по крайней мере, вполне естественная, нормальная потребность человеческой природы.

3.

Бессознательные и сознательные христиане

Третья мера муки в притче о закваске – это люди, которые не подчиняют любовь сознанию и тем более ощущениям. И эта меpa муки должна медленно вскисать до святой гармонии духа. От робкого признания равноправности любви с сознанием и ощущениями до вдохновения пламенной веры и любви – длинный путь, и на пути этом много комбинаций компромиссов между волею духа, жизнью по обычаю мира сего и степенью вдохновения любви животворящей.

Как и все притчи Спасителя мира, притча о тройной закваске имеет глубокое и, в то же время, широкое значение. Три меры муки означают не только три степени дисгармонии духа, из которых каждая, вскисая по мере доброй воли подчиняться действию животворящего слова Божия, способна притвориться в святую гармонию духа, при которой царствие Божие «внутрь нас есть»; эти три меры муки означают также и три периода в жизни человечества. Закваска царствия Божия вскисая, проводит человечество от царства ощущений, через царство разума, к царству любви, от формы христианства через философию христианства, к жизни по вере.

Оно упирается на своем пути – это жестоковыйное человечество с медным лбом и каменным сердцем, оно никогда не рассталось бы со своим излюбленным адом царства ощущений; но вскисает закваска Царства Небесного и человечество доросло до периода царства разума. Оно и теперь упирается, сотворило себе целый пантеон новых кумиров под главенством науки и гордится, называя подвигами человеческого ума то, в чем все «разумное, доброе и вечное» выросло против желания грубо-чувственного человечества, под сенью креста, часто в тиши монастырских келий.

Этот второй период еще не кончился; человечество, обоготворяя разум и науку, тем самым отрицается Христа; но продолжает вскисать закваска Царства Небесного, придет полнота времен и обоготворенный разум заставит человечество понять всю несравненную глубину и гармонию абсолютной истины правды Божией, которая и есть философия христианства.

Человечество поймет то, что теперь еще не понимает. Но понять не значит полюбить. При злой воле всегда можно день назвать ночью, хорошо понимая, что день – не ночь. Человечество поймет христианство и будет ненавидеть его, гнать и всячески злословить, как оно ненавидело, гнало и злословило пророков, Сына Божия и святых, как гонит всякую правду и ненавидит всякую святость порок нераскаянный.

И вот, вскисает закваска Царства Божия до третьего периода, люди устанут драться и мудрствовать лукаво, они захотят украсть у Царствия Божия плоды любви, как старались украсть плоды христианской мудрости. Они поймут значение любви, как поняли значение разума; одного они не поймут огрубелым сердцем, что плоды эти – на лозе христианства и не могут быть оторваны от нее; не поймут потому, что противно их гордости и греховности любить Бога Святого и Христа Его.

Спаситель мира сказал: «Аз есм истинная виноградная лоза...⁶²». «Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе; так и вы – если не будете во Мне»⁶³. Ныне сбываются слова Божия. Злые демоны, не любя ни Бога, ни Хриета Его, хотят жить разумом и познать истину; но основание истины – любовь Бога Творца и им не удается украсть плод познания абсолютной истины, потому что нельзя оторвать его от лозы Господней, нельзя отделить его от исповедания Любвеобильного Творца, Верховного Разума мира.

Убедившись окончательно, что украсть плоды христианской мудрости невозможно, они, продолжая быть злыми демонами, постараются украсть плоды христианской любви; они уже теперь деятельно приготовляются к тому; любовь назвали альтруизмом и всеми силами стараются доказать, что, хотя они и ничего не понимают в этом чувстве и никак не могут связать его с верховными правами разума и догматом борьбы за существование, одно они положительно знают, что чувство это – естественное свойство бродячей фикции человека-автомата и с христианством и правдой Божией ничего общего не имеет. Они даже начинают осуществлять задуманную кражу и очень много мудрствуют лукаво по вопросам психологии и этики, скрывая под этими научными кличками вороха́ научных гипотез относительно жизни духа и нравственности. Вместо жизни духа они постоянно говорят о сопутствующих душевным движениям состояниях организма, признавая их не за следствие, а за причину духовной жизни, по обычной для поклонников дисгармонии и врагов Бога, привычке подчинять властную силу рабу материи.

Нравственность есть ничто иное, как вера живая, добрая воля жить по вере – это плод веры. Грешные демоны начинают понимать красоту этого плода, и не желая верить, желают украсть и этот дивный плод, оторвав его от лозы христианства; но и это не удастся им, они доживут до унизительного для их гордости жизненного опыта, что и этот плод нельзя украсть, а можно только получить, как добровольный дар любви Божией, смиренно осознав греховную дисгармонию своего, по гордости тупоумного, духа и всем сердцем и сознанием полюбив Высшую Гармонию, Мудрость и Любовь Бога Святого.

Они и это поймут, но и здесь из многих званых будет мало избранных. Они поймут значение любви, как поняли значение разума; поймут, что нельзя украсть плоды христианской нравственности, как убедились, что нельзя украсть плоды христианской мудрости и, не смотря на это, многие будут продолжать злобствовать, завидовать, клеветать и по-прежнему не верить, что значит для тех, кто видел и знает, ненавидеть Бога и Христа Его. «Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своем»⁶⁴.

Кто поклонялся разуму и не захотел понять правду Божию, или, поняв учения Христа, не воспрянул духом до вдохновения веры и любви; кто поклонялся альтруизму, изучал психологию и этику и не захотел полюбить высшее проявление добра на земле, Света Истинного от Света Небесного, Господа Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа, до вдохновения веры в Бога и любви к ближнему, тот не имеет оправдания во грехе своем, произнес хулу на Духа Святого, тот никогда не желал искренно познать истину, никогда не желал искренно господства правды на земле, а только хотел украсть плоды мудрости и христианской любви на пользу себе.

Отдельные представители не только всех видов дисгармонии духа, но и святой гармонии, были во все периоды, постепенно вскисающей закваски Царства Небесного, будут и в третий последний период, когда исполнится полнота времен, настанет великая жатва; они есть и теперь, когда мы еще не доросли до понимания подавляющего значения христианской философии и для многих не взошло еще солнце христианского самосознания. Теперь, между нами, как было и в первый период царства ощущений, есть отдельные души, дисгармония которых не доходит до порабощения любви сознанию и ощущению.

Продумаем, как живется среди хаоса жизни «по обычаю мира сего» тому, кто инстинктивно, робко ставит любовь наряду с сознанием и ощущением, тому кто мужественно признает преобладающее значение любви, тому, наконец, кто воспрянул до святой гармонии вдохновения живой веры в Бога и любви к ближнему.

В первом случае, при равноправности всех трех свойств духа, когда воля колеблется, но решаясь установить порядок первородства между ними, как и во всякой республике без установившейся, основанной на единодушной симпатии большинства, конституции, положение не может быть устойчиво и республика легко может принять характер анархии.

Они есть – эти добрые люди колеблющиеся, с двоящимися мыслями; минутами они как волна вздымаются до разумения сердцем и затем, как волна ниспадают до благодушного примирения с пошлостью, пороком и злобою; они всегда снисходительны, не разумея разницы между преступной снисходительностью, с одной стороны и строгой доброжелательностью христианской любви, обязательным прощением личных обид и воздержанием от злорадных пересудов ближнего с другой. Это не та равнодушная, часто презрительная снисходительность, о которой мы говорили, говоря о безнравственных поклонниках разума; снисходительность этих добрых людей происходит от потребности их, сравнительно гармонического духа, любить, которая, при равнодушии к Богу, вырождается в стремление мирно уживаться с людьми при всяких обстоятельствах. Любовь у них – инстинкт духа, дисгармония которого происходит не от преобладания сознания или ощущений над любовью, а от недостаточной степени вдохновения, не только не доходящей до живой веры, но даже и до решительного преобладания любви над сознанием и ощущением. Они добры и бесхарактерны, могут быть умны, не имея твердых убеждений, могут сочувствовать нравственности и всю жизнь поддаваться самым позорным слабостям и очень часто анархия царствует внутри их. Это те жалкие люди, которые, сочувствуя добру, поддерживают хаос жизни и скрадывая естественное безобразие порока, способствуют поддержанию хаоса мысли. Это те жалкие люди, которые не любя зло, часто делают зло, постоянно снисходительны ко злу и непрерывно болеют сознанием зла. О них более, чем о ком-либо можно сказать, что это – ду́ши, потерявшие равновесие, déséquilibrés, как говорят французы. Не смотря на их несомненную зловредность в жизни, они, несомненно, жалки, что так сильно подкупило в их пользу нашего Достоевского.

И тут, чем умнее этот бесхарактерный, добрый человек, тем тягостнее будет земная жизнь для него. Он будет понимать весь ужас, всю грязь и пошлость окружающей жизни, и найдет в себе достаточно энергии духа не только для того, чтобы работать на упорядочение этого безобразного хаоса, но даже и для того, чтобы самому не выть с волками и не увязнуть по уши в родном болоте. Это изысканная пытка духа, и тут – незримый плач и скрежет зубов.

Конечно, и эта пытка добровольная. Как только дух воспрянет от апатии, он может свободно выйти из этого ада раздвоенности, не только в чистилище последовательной нравственности, но даже и в рай святого вдохновения веры и любви; и этот переход совершится для него гораздо легче, нежели для поклонника разума. Ведь ему любовь понятна, сама по себе, и нет надобности справляться у разума насколько она выгодна.

Казалось бы вполне естественно для этих добрых людей, сердце которых не огрубело до неразумения темных сторон хаоса жизни, искать просвета, понять, живя в христианском государстве, истинное значение Божественного Откровения и, познав на опыте скорбь и мрак жизни без Бога, воспрянуть до радости веры и мудрости жизни во Христе. Царство Божие берется с усилием и на это усилие обыкновенно не хватает энергии у апатичного грешного духа: от доброты до святости далеко, и бесхарактерные, добрые люди чаще мирятся с хаосом мира, чем с мыслью о непоколебимой святости. По большей части, эти люди, если они не остаются бесхарактерно добрыми мучениками на всю жизнь, ожесточаются под тяжелыми ударами опыта жизни до преклонения перед выводами разума о выгодах холодного эгоизма, или окончательно поддаются соблазну ощущений, из которых и делают для себя сердечную игрушку.

Когда бесхарактерный добрый человек глуп, положение его много лучше, и тем лучше, чем он глупее. Многого он не будет понимать в себе и других, много зла он примет за добро, многих демонов примет за ангелов; он непременно найдет в богатом выборе религиозных и нравственных игрушек такую, которую примет за серьезное дело; уживаясь со всяким злом и пороком, будет считать свою уживчивость за доброту и свои личные симпатии за любовь к ближнему, а их задабривания за благотворительность, одним словом, будет доволен собою, всеми окружающими и жизнью по обычаю мира сего. Только он должен быть очень глуп, чтобы никогда не уразуметь ужасную действительность.

Когда любовь имеет решительно преобладающее значение в жизни духа, нет этого невыносимого разлада духовной анархии. При этом настроении духа невозможны ежедневные сделки с собственной совестью и благодушное уживание со злом и порочностью. Таких цельных добрых людей мало и большннство, не сочувствуя им и не понимая их, редко даже заподозрят, что они добры, так как доброта не принимает в них характер, излюбленной толпою уживчивости и добродушной снисходительности.

Для того, чтобы, не смотря на всеобщее недоброжелательство и тяжелые удары враждебной практики жизни, постоянно ставить любовь выше осознаваемых выгод и приятных ощущений, нужна такая энергия любви, при которой и ум, и сердце непременно уразумеют непреходящие выгоды, а абсолютное благо тех, кому добро желают. Такой человек не будет потакать прихотям людей, не будет даже заботиться об их материальных выгодах; энергия собственного духа заставит его понимать, что прочное благо во внутренней жизни духа, а не во внешней обстановке земной жизни, и он, искренно желая любить и уважать, никогда не будет мириться ни с чем, что любить и уважать людей делает невозможным; будет желать для них той гармонии духа, которую они сами себе никогда не желают и без которой он не может любить их личной любовью, чего они никогда ему не простят. Они будут клеймить его названием идиота за то, что он не соблюдает своих выгод, названием холодного эгоиста за то, что он от них обособляется, и узкого фанатика за то, что он не мирится с тем, что мешает людям быть счастливыми.

При таком настроении духа, нужен только свет веры, чтобы водворилась гармония святости. Такой дух, чуткий ко всему что любовь, гармония и святость, не может не уразуметь сердцем внутреннюю правду Божественного Откровения, если ему хоть раз пришлось испить воды живой из этого неиссякаемого источника добра, любви и вдохновения.

Увы, в современных государствах, при официальном исповедании христианства, рутина жизни по обычаю мира сего, условная ложь всего склада понятий и симпатий современных бессознательных материалистов, называющих себя христианами, все это настолько затемнило понимание вечной истины правды Божией, что настоящие христиане, по настроению близкие к святости пo степени гармонии духа, могут прожить всю жизнь, не поняв истинного значения христианства для человечества, не воспрянув до радости веры, без которой нет для них ни радостной надежды Царства Божия, ни радости сознания внутренней правды гармонии собственного духа, не смотря на порицание и недоброжелательство торжествующих злобы, порока и пошлости.

Они есть эти бессознательные христиане, затерянные в пестром хаосе жизни среди миллионов бессознательных материалистов-язычников; они не понимают, что они – родные заблудшие сыны Отца Небесного и не понимают истинного значения веры и христианства, а иногда даже и не верят, только потому, что жизнь и люди приучили их вкладывать в слово «вера» узкие, искаженные понятия.

Тягостно положение этих бессознательных христиан. Не имея веры, или не понимая вечную истину правды Божией во всей ее чудной стройности, они не имеют ни определенного мировоззрения, ни определенного идеала и не могут обманывать себя лживыми научными сказочками или развлекать себя религиозно-нравственными забавами; гармония духа и сама энергия любви протестовали бы громко против подобного позора. Они не имеют определенного плана для борьбы со злом, и не могут мирно уживаться с ним; постоянное общение с более их грешными людьми без всякой цели, не имея даже достаточного основания защищать то, что они инстинктивно, а не сознательно, любят, бывает для многих из них непосильной пыткой и вот, такой человек обособляется, замыкается в самом себе, страдает пыткой бессильной любви среди торжествующей злобы, принимает вид угрюмого мизантропа среди порочных людей, которых он горячо желал бы любить и уважать; иногда пестрый хаос жизни доводит его до роковых ошибок; видя сколько зла плодят кругом себя рабы ощущений, он впадает в крайность, признает всякое удовольствие за зло и делается строгим аскетом, тем более, что в современном строе жизни, при поголовной борьбе за существование, все отношения имеют грубый характер биржевой сделки и замаскированного насилия; видя как много зла плодят кругом себя злые демоны, мудрствуя лукаво, он может, особенно если он не очень умен, относиться с принципиальным недоверием к собственному сознанию и принять на себя роль идиота, делая благо-глупости, как поступали Мышкин и Алеша Карамазов – эти излюбленные герои Достоевского.

При здравом уме и сильной энергии любвеобильного духа, живя в христианском государстве, бессознательный христианин не может не стать сознательным почитателем Истинного Бога и Христа Его. Сила любви заставит его искать истину для общего блага, и он найдет её, несмотря на все неблагоприятные условия современной жизнедействительности.

Надо не иметь ни разума, ни доброй воли, чтобы искать правду и нe ознакомиться с Библией, этой святой книгой жизни, которая признается официально источником познания правды в течение полутора тысяч лет всеми цивилизованными народами земного шара. Достаточно раз раскрыть эту святую книгу не с целью легкомысленно перелистать eе, а с искренним желанием основательно ознакомиться с ее содержанием, чтобы сердце воспрянуло, заслышав дорогие звуки родного неба на далекой чужбине земного скитания; при чтении каждой главы, в самой глубине тайника души, стройным аккордом зазвучат ответные струны и не расстанешься с «книгой книг» пока не воспрянет дух до вдохновения веры, озарит сознание свет абсолютной вечной истины правды Божией и водворится в душе святая гармония.

И святая гармония духа имеет свои степени. Апостол Павел в посланиях называет святыми всех членов христианских братских общин, то есть всех тех, кто, веруя живой верой, живет по вере. «Находящимся в Колоссах святым и верным братиям во Христе Иисусе». Так начинает он послание к Колоссянам. Не все члены братских общин были святы по жизни, но все без исключения верили и желали жить по вере.

Без веры нет святости, потому что, веруя, нельзя не любить Бога и не творить святую волю Его, потому что Он Един Свят, Он Источник Единой правды, добра и познания абсолютной истины на земле, как и на небе. Это настолько верно, что даже Платон, этот великий вдохновенный философ, всего более родственный христианству по дивной гармонии духа, не понял ближнего в рабе, не только не понял любящим сердцем права разумного вечного духа под личиной раба, но даже, ставя сознание выше любви, дошел путем рассуждений до признания законности жестокого равнодушия к нему. При вере – не той вере, когда на религию смотрят как на выгодную сделку и подкуп Бога, а на дела веры, как на подкуп общественного мнения и успокоительную сделку с совестью; это вера мертвая, достойная друзей мира сего, наивная мечта купить по сходной цене пропускной билет в Царство Небесное, в расчете на благодушную снисходительность Того, Кто Праведен и Свят, – я говорю о живой вере, которая есть вдохновение любви к Богу и ближнему до искреннего страха оскорбить Его, до горячего, искреннего желания познать и творить святую волю Его; при этой вере нельзя не жить по вере, можно иногда впадать в ошибки, но нельзя мириться со своими ошибками; можно не суметь или не быть в силах согласовать свой жизнь с волей Божией во всех подробностях, но нельзя не употребить все силы своего ума на то, чтобы понять волю Божию и все силы духа и все материальные средства свои на то, чтобы творилась воля Божия на земле.

Без этой веры невозможна полная гармония духа, потому что только любовь к Богу Совершенному дает твердое основание преобладанию любви над сознанием и ощущениями; при живой вере невозможно, чтобы не было святой гармонии духа; невозможно потому, что при ней нельзя сознание, и тем более ощущения, ставить выше любви к Богу; нельзя не признавать законные права сознания, как свойство духа разуметь волю Его; нельзя даже впадать в роковую ошибку мрачного, самодовлеющего аскетизма, забывая, что и ощущения – свойства духа и дар Божий, который грешно признавать за зло, хотя бы в жизни по обычаю мира сего, которая вся во зле лежит и пришлось бы быть аскетом, чтобы не стать изменником Богу и не делать зла ближнему своему.

Итак, справедливо называл Апостол святыми тех, в ком вера живая водворила святую гармонию духа, кто искренно желал вести святую жизнь, согласно святой воле Бога Святого, хотя бы в жизни они и впадали в ошибки, и эти ошибки давали основание злым демонам не только отрицать святость их жизни, но даже и злорадно глумиться над ними.

Степень святости происходит от степени энергии вдохновенной любви к Богу и размера понимания воли Божией. Говоря о других настроениях духа, я упоминал о том, какое значение имеет размер умственных способностей, как результат деятельности сознания в связи с энергией духа и состоянием машины мозга. При святости, говорить об этом нет смысла; вера непременно сообщает духу такую энергию, даже минимум которой достаточен для того, чтобы при самых неблагоприятных обстоятельствах, сердце уразумело то, что остается скрытым и непонятным для огрубелого сердца мудрых и разумных врагов Бога, живущих, думающих и чувствующих по обычаю мира сего.

Святые, веруя живой верой, любя Бога, признавая, что вечная истина правды Божией – единая абсолютная истина и воля Отца Небесного – единое абсолютное добро для всех времен и всех народов, не могут быть тростью, всяким ветром колеблемой; все устойчиво в них, покоясь на камне незыблемом, и мысли, и чувства, и жизнь. По мере того, как растет в них вдохновение любви к Богу и разумение Его святой воли, постепенно очищаются, растут в святости, все более и более согласуясь с вечной истиной правды воли Божией и мысли, и чувства, и жизнь их; но одновременно нет разлада и двоения, как бывает в уме, сердце и жизни интеллигентных скептиков, для которых все гипотеза и преходящая условность.

Как скептикам свойственно, имея хаос в уме и сердце, благодушно уживаться со всяким хаосом жизни или бесплодно протестовать против антипатичных для них явлений хаоса, не имея чем заменить их, так для того, кто верует живой верой, невозможно, не только уживаться, но даже и мириться до равнодушия с тем, что ложь и зло, расходясь с вечной истиной правды воли Божией; невозможно не исповедовать Бога и Христа Его ежеминутно, на каждом шагу протестуя словом и делом против условной лжи и позора жизни по обычаю мира сего, как поступали Пророки, Апостолы, Святые и Сам Спаситель мира, все, кто были не от мира сего, кого мир гнал, злословил, и ненавидел; все. кто были нелицемерными сынами Отца Небесного по духу и соработниками Бога Промыслителя по жизни.

Как отражается это на их отношениях к жизни и людям, понятно само собой. Пример их жизни и слово каждое их речи вдохновенной вызывает естественную антипатию рабов греха, самоуверенных, самодовольных, торжествующих на ярмарке жизни, гордых, грехолюбивых врагов Бога и Его избранников. Отсюда одиночество христианина и та враждебная ему атмосфера, которой по молчаливому соглашению окружают его все те, кого он так страстно желал бы видеть достойными любви и уважения, так страстно желал бы горячо любить и уважать, не изменяя Богу святому и правде Его.

Это одна из изысканных пыток воплощенной святости. Чем выше святость, чем сильнее потребность духа любить и быть любимым, тем полнее невольное, тягостное одиночество, тем острее, непримиримее вражда к нему всего окружающего, тем менее способны понять и оценить его. Спаситель мира, Святой из святых, Свет от Света Небесного, Чье слово каждое было абсолютной правдой Божией и вся жизнь – выполнением воли Отца Небесного, был одинок даже среди учеников Своих и внушал к Себе более ненависти, чем кто-либо из всех одиноких и ненавидимых пророков.

Чем выше святость, тем более разумеет сердце всю ложь и зло, все то, что оскорбляет Святость Божию, и, что уразумев, нельзя продолжать благодушно пировать на оргии жизни по обычаю мира cero, а естественнее плакать

«... весь день, всю ночь в тоске немой

Слезами жгучими о гибнущем народе»⁶⁵.

Что уразумев, нельзя мириться с окружающим, политично молчать и, тем более, благодушно улыбаться, чего требует толпа, без чего она не извинит ни протестующее молчание, ни доброжелательный совет, ни, тем более, горячее порицание негодующей любви; она веру назовет безумием, любовь – эгоизмом, святость – гордостью и будет, мудрствуя лукаво, как она всегда это делает, когда хочет найти причину ненавидеть, считая, что понять – значит извинить, она будет злословить, лгать и притворяться, стараясь доказать, что имеет основательные причины ненавидеть того, кто любит, и презирать того, кто свят. Так всегда относилась и будет относиться к святости грехолюбивая толпа; она в глубине души хорошо понимает, что любовь – любовь, и святость – святость.

Но ненавистен Бог – служителям кумира!

Они возлюбили тьму и не хотят света. Они блуждать хотят по прихоти злого сердца.

И что им истина, и что для них пророк!

Истина слишком яркий свет для больного глаза грешной души⁶⁶; пророк – оператор, а они не хотят болезненной операции. Вот почему они с привычной для них нелогичностью, извиняя всякое зло темпераментом и отсутствием свободы воли, никогда не простят тому, который, строго порицая их пороки, сказал бы им:

«Огонь в моей груди, огонь в моих костях...

И как мне удержать проклятье на устах?

Оно сожжет меня, но вырвется на волю...»

He простят, хотя бы проклятие это относилось ко злу, которое мешает любить и уважать их, мешает им быть счастливыми, хотя бы проклятие это было вызвано искренним желанием сделать их счастливыми и достойными любви и уважения.

Несомненно, друзья Бога, искренние сыны Отца Небесного, самые отверженные, гонимые и злословимые из всех сынов человеческих среди ликующих друзей жизни по обычаю мира сего; они всего более болеют сознанием греховности мира, сознавая Святость Божию, всего более болеют сознанием наивной глупости человечества, сознавая разумную правду Божию, всего более сознанием позорного хаоса жизни человечества, сознавая стройную гармонию Царства Небесного. Ревность по Боге снедает их, холодное одиночество и грубая вражда окружает их любвеобильное, жаждущее любви чуткое сердце. И, однако, эти мученики жизни, эти обездоленные аскеты, эти отверженные, поруганные, оклеветанные друзья человечества несомненно самые счастливые из всех обитателей земли. Что им земное одиночество, когда вселенная для них полна любовью и славой Божией и смерть для них – заря блаженства вечного; они менее одиноки, чем эти ликующие друзья мира, для которых все человечество погружено в страшное одиночество мертвого пространства в ожидании смрадного мрака могилы. Что для них горестное сознание торжествующего зла, когда они уверены, что зло пройдет и наступит вечное царство любви и радости светлой, когда они знают дивную стройность мироздания и жизнь и смерть имеет разумный смысл для них, а впереди, весь осиянный любовью, силой и славой Божией, великий светоч полной гармонии Царства Небесного! Их сознание дает им радость, которую не испытать тем, для кого все мрак и хаос противоречивых гипотез, для кого и жизнь, и смерть, и бытие мира, и судьбы человечества – все грозные, мучительные, неразрешимые загадки. Что для них страдания и оскорбления, когда в душе живет могучая радость вдохновения, совершается великое таинство причастия Духа Святого; по временам царит святая тишина и предвкушает дух блаженства вечного несказанную радость! Они много, много счастливее тех, у кого в уме и сердце хаос и дисгармония, кто, жадно развлекаясь пестрыми игрушками, едва успевает задушить в себе сознание бездельности жизни и страшного холода лишенного радости вдохновения и причастия Духа Святого Господа Животворящего.

* * *

Я окончил беглый обзор того, как живется среди хаоса современной жизнедействительности людям разного настроения духа. Вы все, которые, прочтя эти страницы, задумаетесь над участью любимого существа или узнаете собственные страдания в этом оглавлении важнейших отделов страданий ада житейского; вы поймете меня, поймете, что я ничего не преувеличил, а только сгруппировал жизненные явления так наглядно, как в жизни они группируются редко, поставил их перед вами в такой суровой наготе, в какой вы не привыкли видеть их, которую тщательно скрывают от вас условные покровы и подкупающая позолота.

Страшно, страшно сознавать себя бессильной игрушкой хаоса.

Где же выход, где дверь спасения, где истина, где путь, в чем жизнь?!

В предыдущих главах я сделал беглый обзор умственного настроения и жизни современного человечества. Мы видели, что вне веры и жизни по вере – хаос мысли и хаос жизни. Оно и быть не может иначе. Только вера может дать определенное мировоззрение и прочную опору абсолютной истины, как точку отправления для работы сознания.

Для того, чтобы составить себе определенное мировоззрение, надо на мир смотреть с такой высоты, с которой можно было бы весь мир обнять одним всеобъемлющим взглядом, всеобъемлющим в пространстве и времени. Сделать это на земле при помощи обманчивых органов чувств и выкладок ума человеческого нельзя; это очевидно для всякого, кто не опьянен гордостью до потери самосознания.

Знать абсолютную истину бытия может Бог Един. Поведать человечеству абсолютную вечную истину правды Божией, а, следовательно, и единое не призрачное мировоззрение, может только слово Божие, Божественное Откровение.

Только вера в непреложную истину слова Божия и может дать человечеству возможность разумно мыслить и разумно жить, а не фантазировать, подчиняя разум ощущениям (научный опыт) или строя фантастические теории на сомнительном основном положении (трансцендентальная дедукция) и бессмысленно прозябать, заглушая пестрыми игрушками страшное сознание бесцельности жизни во всей ее совокупности.

Тот, кто не верует ни в Бога, ни, тем более, в Божественное Откровение, не может разумно мечтать о познании абсолютной истины и о возможности разумно жить; для него остается вопрос о том, каким образом наилучшим образом избегнуть страданий в течение своего бессмысленного земного прозябания в ожидании бессмысленного уничтожения индивидуальности в минуту смерти.

Много веков все цивилизованное человечество официально признает христианское мировоззрение, признает, что Библия есть Книга Жизни; что в книге этой на языке человеческом изложено то слово Божие, которое дает человечеству познание абсолютной истины бытия, смысла земной жизни человека и того, как жить разумно.

Моисей, передавая народу волю Божию, говорил евреям: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь...⁶⁷». Те же слова может повторить нам и теперь, указывая на Библию, Святая Церковь. Признавая слово Божие за источник жизни, Церковь призывает тем самым, что жизнь тем более разумна, чем более она согласована со словом Божиим, чем лучше понимает человечество волю Божию, чем более сознательно оно избирает жизнь и благословение.

Христианские государства, официально признавая христианство за абсолютную истину, не могут не признавать, что жизнь и благословение каждого из подданных в отдельности и всего государства в совокупности зависит от знания воли Божией и от степени согласования жизни со словом жизни.

Напрасно враги христианства указывают, глумясь и злорадствуя на разлад между словом и делом, между официальной религией и практикой в жизни церкви и государства. Отдельные представители церкви и государства, как учреждений человеческих, могут не только не жить по вере, но и не верить.

Государство официально признает христианство, Церковь настойчиво указывает нам на жизненное значение слова Божия. Я не хочу уменьшать громадную личную ответственность тех, кто, по своему положению в церкви или государстве, могут способствовать согласованию общественной жизни с вечной истиной правды воли Божией и не делают все, что от них зависит в этом направлении. Бог им судья; и для них, как и для вас, звучат те же грозные слова, предстоит тот же роковой выбор между жизнью и смертью, благословением и проклятием. Я хочу твердо помнить, что никакие ошибки, никакие пороки отдельных представителей Церкви и государства не могут извинять нас, если мы не живем по вере, не только теперь, когда христианство официально признано и Библия тщательно распространяется Церковью, но даже и в том случае, если бы христианство было гонимо и Библия запрещена. Я хочу твердо помнить, что государство и Церковь потому самому, что они исповедуют христианство, не могут насиловать подданных, заставляя злых демонов выполнять волю Божию.

Достаточно того факта, что христианство официально признано за основу жизни государства, чтобы сделать обязательным основательное знание Библии для всякого человека, желающего разумно жить в этом государстве; это необходимо для всякого без различия, для верующего, как и для неверующего.

Верующий должен сознавать, что творить волю Божию – для него вопрос вечной жизни и вечного благословения; что творить волю Божию нельзя, не зная воли Божией, что слова жизни заключены в святой Библии; что знание первоисточников веры тем более необходимо для него, чем яснее он подчиняется руководству Церкви, дорожа своей самостоятельностью или находя руководство временных представителей Церкви неудовлетворительным.

Неверующий, считающий христианство за пагубное суеверие или за выгодную политическую фикцию, должен основательно ознакомиться с Библией для того, чтобы сознательно относиться к тому, против чего он хочет бороться или чем хочет пользоваться; отвергать христианство, не отнесясь к нему сознательно, недостойно разумного существа, тем более постыдно для тех, кто отвергает его во имя разума. Пользоваться христианством из политических расчетов, не изучив основательно свойств и характера орудия, которым хотят пользоваться, наивное недомыслие со стороны хитроумных, политиканствующих фарисеев христианства.

Для верующих, как и для неверующих, теперь, когда человечество, официально признавая христианство, в жизни исповедует горделивую веру сознания, отнестись сознательно к Библии – насущная необходимость, без этого нельзя шагу ступить разумно.

По отношению к Библии все человечество разделяется на верующих и неверующих.

Верующий признает Библию за Боговдохновенную книгу, для него это – во истину «Книга Жизни» – Слово Божие – Источник воды живой, способный утолить духовную жажду.

Для того, кто верует – невозможно не желать жить по вере, нельзя не жаждать познания воли Божией, нельзя не изучить основательно слова Божия; особенно теперь, когда жизнь так осложнена, когда и в умах, и в жизни вечная правда так тщательно перемешана с преходящей ложью, когда на каждом шагу приходится самостоятельно творить свою жизнь, защищать святыню от поругания, правду от злобного глумления, свой ум от лукавых искушений, свое сердце от заразы пошлой рутины окружающей жизни.

Тот, кто верует живой верой, прежде всего сознает свое ничтожество, сознает, что только слово Божие может спасти его ум, сердце и жизнь от роковых ошибок; сознает, что познание вечной истины правды Божией, есть высшая насущная потребность его сознания и что в этом деле он не может ни на кого положиться, а должен непременно изучить слово Божие самостоятельно, без чего нельзя быть сознательным христианином, без чего и жизнь не может быть сознательно христианской. Самые простые люди, как только живая вера озарит их, сердцем чувствуют, что это так. Я знал неграмотных людей Божиих из народа, которые так жадно ловили слова откровения и с такой любовью слагали их в сердцах своих, что, не умея читать, знали наизусть очень многое из Библии.

Святая Церковь может только принять на себя руководство в познании вечной истины правды Божией и в согласовании жизни с верой; основательно знать слово Божие, как и самостоятельно творить волю Отца Небесного, обязан всякий верующий. Считать, что изучать Библию – дело духовенства, а рядовой христианин может совсем не знать ее содержания – так же нелепо, как если бы кто сказал, что уметь читать или знать содержание науки есть дело учителя, а ученик может ничего не знать, довольствуясь тем, что признает учителя – учителем, науку – наукой и оказывает и учителю, и учебникам наружные знаки уважения. Поступать таким образом очевидно нелепо и, однако, люди, очень уверенные в себе и своих умственных способностях, воображают себя верующими христианами и, относясь именно так к Церкви и Слову Божию.

Искренно верующий христианин, если он грамотен, не может оставаться равнодушен к слову Божию, не может спокойно мириться не только с совершенным незнанием содержания Библии, но даже и с поверхностным знанием ее из третьих рук или в отрывках; он не может не понимать, что Книга Жизни есть азбука и что нельзя прочесть вечную истину правды Божией, не изучив все буквы азбуки самостоятельно, хотя и под руководством Церкви. Для тех, кто воображает себя верующим христианином и притом не только грамотен, но и образован, не знать основательно содержание Книги Жизни – позорное невежество, возмутительное равнодушие к слову Божию, блестящее доказательство, что его вера мертвая, не вера, а пустое слово, маска, ложь или наивное недомыслие.

A сколько их, этих интеллигентных невежд; как часто я видел их, позорящими христианство, не умея ответить на самую пошлую нелепость современных антихристов по незнанию слова Божия; они вздыхают, бормочут несообразности, постыдно отступают или еще хуже, отшучиваются в то время, как их противники самоуверенно рубят с плеча, зная наизусть весь тощий запас нелепостей, выдаваемых за азбуку материализма или какой другой мертворожденной философии. Больно видеть это наглое торжество мрака и лжи над светом и правдой, когда знание слова Божия осветило бы вопрос ярким светом от Света Небесного.

Теперь, когда лучшие представители человечества, изверившись во всемогуществе обоготворенной науки и самодовлеющем значении науки, искусства и ощущений, пошли на поиски Христа, хаос неверия грозит быть заменен хаосом толкований. Вот граф Толстой, противополагая свой личный авторитет – авторитету Церкви, принимает из Библии одно, отвергает другое, предлагает вам своего Христа и свое понимание христианства. На каком основании вы будете отвергать толстовцев или доверяться тому, что они говорят? Как вы защитите от их влияния близкие, дорогие вам существа? Вы считаете себя интеллигентным человеком – вы должны и тут поступать сознательно, а это невозможно без основательного знания слова Божия.

Повторяю, для верующего человека не знать основательно содержание Книги Жизни – постыдное невежество, тем более постыдное, чем более он образован, чем больше книг он прочел, чем более времени он потратил на науку, не сообразив, что Книга Жизни важнее и интереснее всех других книг и знание вечной истины правды Божией важнее всех других знаний.

Обращаюсь теперь к неверующим.

Вы не верите, что Библия содержит в себе слово Божие, абсолютную вечную истину правды воли Божией и потому не считаете нужным основательно изучить ее содержание. Отвергая Библию, вы тем самым отвергаете Божественное Откровение вообще; ведь вы не можете, отвергая Богодухновенность Библии, разумно признать Боговдохновенной какую-либо другую книгу. Итак, для вас Божественное Откровение не существует, ни одного луча божественного света не пало с неба на землю, человечество предоставлено самому себе и должно самостоятельно творить свою жизнь при свете собственного разума.

Отвергая свет от Света Небесного, вы тем самым признаете, что единый свет, озаряющий для вас мировую тьму, – свет вашего собственного разума. Ведь только во имя собственного разума вы и можете отвергать Богодухновенность Библии. Ваш разум в своей деятельности опирается на вашем личном опыте и на опыте бесконечного числа людей, живших до вас или живущих одновременно с вами, людей, к которым вы относитесь с доверием.

Самая незначительная часть ваших знаний основана на вере в непогрешимость ваших собственных органов чувств и вашего собственного разума; подавляющее большинство ваших знаний основано на вере в непогрешимость чужих органов чувств и чужого разума; все ваши знания, без исключения, основаны на вере в непогрешимость совокупной деятельности человеческих органов чувств и человеческого разума. На этой вере основано ваше доверие к науке и ваша личная самоуверенность.

Для вас Библия есть результат умственной деятельности людей, которых при жизни ненавидели, гнали, побивали камнями, a после смерти, когда страсти улеглись, человечество могло рассуждать хладнокровно, их личное влияние, казалось, должно было бы совершенно уничтожиться, что и постигает неизменно самых влиятельных деятелей человечества, этих людей, напротив, признавали святыми и их творения боговдохновенными.

Для вас Библия содержит результат умственной деятельности «Сына Человеческого», Который, родившись среди презираемого народа, бедным, не знатным, не властным, не ученым, окруженный простыми людьми настолько неразвитыми, что часто не понимали своего Учителя, погиб позорной казнью и, несмотря на все это, был признан Сыном Божиим в Иерусалиме, Риме и Афинах, признавался таковым несчетными миллионами людей в течение девятнадцати столетий, признается таковым и теперь официально всеми наиболее цивилизованными народами земного шара.

Для вас Библия есть книга, к которой относились не только с безусловным доверием, но с благоговейным почитанием тысячи людей, которым вы должны верить, если хотите относиться с доверием к науке, которая была создана деятельностью того же разума, который преклонялся благоговейно перед «Книгой Жизни».

Как! Вы относитесь с доверием к человеческому разуму, вы считаете себя интеллигентным человеком, вы дорожите успехами цивилизации и не находите нужным основательно изучить ту книгу, которую несчетные миллионы разумных людей считали и считают за «Слово Божие», за «Книгу Жизни», за «Книгу Книг»! Ту книгу, под сенью которой зарождалась, росла и крепла современная цивилизация, влияние которой на умы и сердца было так велико, что многое, порожденное ею, вы считаете в себе за неотъемлемое свойство вашей природы! Ту книгу, которую все цивилизованные народы не только не стыдятся, но считают за честь признавать высшим словом человеческой мудрости! И эту книгу вы желаете игнорировать!

Вы не изучили ее содержания, не можете, следовательно, относиться к ней сознательно и решаетесь отвергать этот колоссальный памятник деятельности человеческого разума, внушающий доверие несчетным миллионам разумных людей; и выступая таким образом, вы желаете сохранить право считать собственный разум за высшее мерило всех вещей и относиться к нему с полным доверием!?

Вы живете в государстве, где Библия официально признана за абсолютную истину, поведанную Богом человечеству, где мысли Библии стали неотъемлемым достоянием умов, чувства Библии неотъемлемым достоянием сердец, все это крохи, тщательно перемешанные с ложью и грязью антихристианской практики жизни «по обычаю мира сего», во всяком случае, это могучие факторы жизни, с которыми вам считаться надо, к которым вы должны отнестись вполне сознательно прежде, чем решать, что можно их разумно устранить. А что, если эти крохи Библии в умах, сердцах и жизни людей и заключают в себе все «разумное, доброе, вечное», что мешает человечеству превратиться окончательно в культурную скотину? Для того, чтобы отвергать это, вы должны отвергать Библию вполне сознательно.

Если вы знать не хотите или отвергаете возможность Божественного Откровения, для вас единственным мерилом всех вещей остается человеческий разум. Разум несчетных миллионов людей признавал и теперь официально признает Библию за слово абсолютной истины. He признавая абсолютную истину, вы должны разумно и сознательно выбирать из всех относительных истин, известных человечеству, ту, которая вам кажется наиболее выгодной. Именно выгодной; это не обмолвка.

Чего вы хотите? Отвергая Божественное Откровение, вы не можете разумно признавать самую возможность знания абсолютной истины бытия, не имеете и никакого разумного основания для сравнительной оценки достоверности гипотез человеческого ума; для вас остается одно мерило – выгодность той или другой относительной истины для вас, для вашей семьи, для вашего народа и, в крайнем случае, для человечества, сообразно с тем, насколько вы считаете свое личное счастье зависимым от счастья вашей семьи, вашей родины или всего человечества.

Отвергать во имя разума Библию, вы можете только в том случае, если она находится в непримиримом противоречии с теми относительными истинами, на которых основано, по вашим убеждениям, счастье человечества.

Если вы не хотите отказаться от руководства собственного разума, вы и тут должны поступить разумно и сознательно. Что же делаете вы? He только не изучив основательно, но даже не зная и приблизительно внутреннего содержания Библии, вы во имя разума с изумительным легкомыслием и ребяческим задором отвергаете со слов других философское мировоззрение (я говорю на вашем языке), официально признанное всеми цивилизованными народами. Отвергать его значит предлагать другое более достоверное или более благодетельное для человечества; для того, чтобы разумно предложить человечеству отказаться от мировоззрения, официально признанного, и строить всю жизнь на иных началах, необходимо сознательно осудить мировоззрение, официально признаваемое, и сознательно предпочесть ему и доказать человечеству, или, по крайней мере, хоть одному какому-либо народу предпочтительность нового мировоззрения.

Что же мы видим? Внутреннее содержание Библии, а, следовательно, и библейское мировоззрение считают возможным осуждать те, которые не считают нужным предварительно самостоятельно ознакомиться с тем, что осуждают. Библию отвергают во имя разума и не находят нужным сделать это разумно и сознательно.

Говорят, что Библия противоречит науке и на этом основании, желая верить в науку, не желают верить в Библию. Так ли это на самом деле; кто проверил достоверность тех научных гипотез, которые находятся якобы в непримиримом противоречии с Библией, и существует ли в действительности, и в какой мере, тот разлад между наукой и откровением, который, в свою очередь, составляет предмет веры для многих наших современников. Для разумного решения этих вопросов необходимо опять основательное знание Библии, без чего и тут не могут действовать ни разумно, ни сознательно поклонники разума.

Со слов Штрауса вы считаете, что Библия содержит в себе одни мифы, это могло бы иметь для вас значение, если бы вы хотели верить живой верой, но ведь верить вы не хотите, а хотите сознавать разумность философского мировоззрения. Согласитесь, что при этом, изложено ли это мировоззрение в форме мифов или в какой другой форме, для вас не может иметь ровно никакого значения; согласитесь и в том, что, отказываясь верить свидетельству жизни людей, которые из-за Библии шли радостно на страдания и смерть, отказываясь верить гениальным ученым, остававшихся верующими христианами, не разумно верить на слово Штраусу или Шленермахеру, даже не обратившись в этом деле к суду собственного разума, доставив ему возможность отнестись к Библии сознательно.

Вы любите повторять, что вне Библии у языческих философов древности и новейшего времени можно найти столь же возвышенные нравственные понятия и мировоззрение более стройное, чем в Библии. Для того, чтобы это суждение не было голословно, надо основательно знать Библию и произведения философов, сравнить их и только тогда сознательно произнести приговор; если вы основательно не изучили Библию и философию, вы не компетентны и ваши суждения основаны на ребяческом самомнении и изумительном для поклонника разума легкомыслии в столь важном деле. Притом, если бы даже во всей Библии не было сказано ни одного вполне нового слова и каждое из заключенных в ней нравственных понятий встречалось в отдельности у разных философов и в разных религиях древности – и то Библия потеряла бы свое значение только тогда, если и в совокупности она не представляла ничего самостоятельного, да и то только в том случае, если при этом человечеству известно что-либо лучшее. Только при таких условиях вы можете сознательно и разумно заменить Библию и предложить человечеству принять другое мировоззрение за основу жизни.

Ведь, если бы я предложил вам сжечь произведения вашего излюбленного писателя на том основании, что во всех его произведениях нет ни одной буквы, которой нельзя было бы найти в любой безграмотной записке первого встречного лавочника или стал глумиться над уважаемым вами ученым потому, что все его вычисления основаны на четырех правилах арифметики, вы бы не признали мои действия разумными. Так не поступайте же так относительно «Книги Жизни».

Вы не верите в Бога, гордясь своими познаниями, вы не верите во Христа, удивляясь успехам цивилизации христианских государств, зная историческое чудо зарождения и распространения христианства, признавая несравненную высоту христианской этики; вы не верите в Божественное Откровение и тем самым отказываете разуму в прочной точке опоры, лишая его всякой возможности опираться в своих изысканиях на знание истины абсолютной. Что же получается для вас в результате вашего неверия в Бога, во Христа и Божественное Откровение?

Вы не верите в Бога – результат вашего неверия тот, что для вас бытие мира, и жизнь, и стройность мироздания, более непонятные чудеса, чем для верующего, что в уме вашем мрак гуще, в сердце холоднее, сознание и любовь теряют всякий разумный смысл, что для вас нет никакого разумного основания мечтать когда-либо удовлетворить насущную умственную потребность познать абсолютную истину бытия, утолить насущную нравственную потребность – успокоиться в полной гармонии Царствия Божия.

Вы не верите во Христа – для вас Он простой человек; с этой минуты Его совершенство становится не только возможным, но даже обязательным для всякого, в том числе и для вас. Как! Вы знаете, что был простой Еврей, жизнь и учение Которого до того поразили обоготворяемый вами разум человечества, что фанатики-евреи, богатые, гордые римляне, утонченные, интеллигентные греки, все передовые нации человечества признали Его сверхъестественное происхождение и теперь еще после девятнадцати веков не только официально признают Христианство, но более деятельно и убежденно, чем когда-либо, распространяют его среди диких народов и с каждым днем делают все новые и новые открытия в неисчерпаемых рудниках мысли, и вдохновения Книги Жизни! Вы считаете, что этот обыкновенный человек был порождением среды и обстоятельств, что с тех пор человечество, девятнадцать веков постепенно развиваясь, дошло путем эволюции до высшей формы современной культуры, и вы не считаете для себя обязательным быть совершеннее этого Еврея настолько, насколько современная культура, породившая вас, выше культуры некультурного еврейского народа девятнадцать веков тому назад. Ведь надо же быть логичным: или признайте Христа чудом совершенно непонятным для вашего слабого уха и откажитесь от веры в Бокля, Ломброзо, Cпенcepa и других исповедников машинообразности общественного организма, или признайте для себя обязательным быть выше Христа и в умственном, и в нравственном отношении настолько, насколько вы считаете современную культуру выше культуры евреев времен Христа; вы должны это сделать под страхом полного крушения всех ваших научных теорий о машинообразности общественного организма, о патологичности гениев, о постепенном прогрессе путем эволюции и всех оснований научного самодовольства, доходящего до самообожания.

Как! Вы считаете, что человеческий разум постоянно прогрессирует и примиритесь с тем, что вы, результат высшей культуры и в умственном и в нравственном отношении, официально признаетесь ниже простого Еврея, жившего девятнадцать веков раньше вас? И вы не хотите убедиться, изучив основательно Книгу Жизни, кто прав; вы с вашей верой в себя и свои знания или христиане с их верою во Христа и Его учение; кто умственно и нравственно выше: вы, культурный человек конца XIX века или Еврей начала I века – Христос.

Вы не верите в Божественное Откровение; хорошо; для вас Библия – Книга, произведение человеческого разума; пред этой книгой благоговейно преклонялся разум миллионов людей в течение девятнадцати веков и теперь eе не решаются заменить чем-либо другим культурные народы. И этот драгоценный памятник деятельности человеческого разума, вы, поклонник разума, не считаете нужным основательно изучить?! К этой святыни обоготворенного вами человеческого разума, вы относитесь с высокомерной небрежностью; и после этого вы считаете себя в праве говорить о высоком значении человеческого сознания, об уважении к человечеству, считаете себя вправе разумно доверять своему разуму и придавать разумный смысл понятию о человеческом достоинстве?!

Вы говорите, что духовенство невежественно и порочно, что церковные обряды устарели, что вне христианства можно найти столь же высокие нравственные принципы, что жизнь христиан не согласована с их верованиями, что часто христианством пользовались для дурных целей. Говоря это, вы считаете, что достаточно обосновали и свое неверие, и свое религиозное невежество, и свое высокомерное равнодушие к содержанию Библии, и вашу антихристианскую агитацию?! Неужели вы не осознаете, что возлагать на христианство и Библию ответственность за пороки и невежество духовенства, правительств и народов, вы имели бы основание только в том случае, если бы невежество и порочность предписывались Библией и были возведены христианством в догмат; я уверен, что, при всем вашем недоброжелательстве к христианину и неведении внутреннего содержания Библии, вы не решитесь сказать этого.

Сами вы постоянно упрекаете христиан в разладе между словом и делом, признавая тем самым, что, по вашим собственным понятиям, невежество и порок враждебны христианству, невозможны при жизни по вере. Зачем же, упрекая невежественных и порочных христиан в непоследовательности, вы с неменьшей непоследовательностью возлагаете ответственность за их косность на христианство и Библию.

Вообразите себе, что город обладает богатой библиотекой, что высокое достоинство сочинений и древних рукописей, хранящихся в ней, удостоверено выдающимися умами многих поколений. Что вы сказали бы о людях, которые на том основании, что библиотекари им не нравятся, что переплеты книг устарели, что в городе есть грубые невежды, которые, гордясь библиотекой родного города, остаются по-прежнему невежественны и порочны, стали уговаривать сограждан не только не читать книг, но и саму библиотеку сжечь?! He правда, ли вы назвали бы их вандалами и врагами общественного блага? He будьте же подобными вандалами относительно Библии, чтобы на службе антихриста не стать врагами всего человечества.

Кто вы бы ни были, верующий или неверующий, для вас одинаково обязательно основательно ознакомиться с внутренним содержанием Библии, если вы хотите сознательно веровать и жить по вере или сознательно отказаться от Христа!

Теперь, что вы знаете о Христе и Его учении?

Христос был высшее проявление добра на земле. Вы не верите в это? Укажите, изучив предварительно Библию и продумав пример жизни Спасителя мира, на мировоззрение более стройное и убедительное, на идеал более высокий, на нравственность более неподкупную, например, жизни более святой. Вы этого сделать не можете, как не может отказаться от официального исповедания христианства все культурное человечество, несмотря на искреннюю ненависть к святости и восторженное грехолюбие; не может потому, что ему нечем заменить его, что никакая философская система не может быть разумно признана за высшее добро и высшую правду сравнительно с христианством, а сознаться официально в своей враждебности к добру и правде притворные поклонники разума не желают. А между тем, нельзя любить добро и не любить высшего проявления добра известного человечеству, не любить Христа.

Веруя во Христа, я не могу не жить по вере, насколько это доступно моим силам при данных обстоятельствах. Если бы я считал Христа за простого человека, я должен был бы признать для себя обязательным быть не только равным по высоте мыслей и святости жизни Христу, жившему девятнадцать веков раньше меня, но много выше Его во всех отношениях.

Как! Я знаю, что таким может быть человек, что таким был человек девятнадцать столетий тому назад и я, порождение высшей культуры, буду ниже Его во всех отношениях и буду благодушно мириться в себе с этим позорным вырождением – да это, очевидно, гнусно, подло, неразумно; очевидно, противоречит научным теориям прогресса, эволюционного развития и постепенного роста самосознания!

Если бы люди были искренно алчущими и жаждущими правды, искренно желали работать добром на добро, они бы фатально, логично пришли ко Христу и сознательно пали ниц у ног Его креста. Я верю в высокий идеал, сердечную доброту и честность стремлений философа-язычника, никогда не слыхавшего о Христе и Его учении: я не верю в добросовестность и высокие идеалы философа-антихриста, сознательно отказывающегося от Христа и, тем более, сознательно враждебного Ему.

Не только вражда, но даже и равнодушие ко Христу не могут вытекать из чистого источника разума и любви к человечеству; это одно из двух: грубое невежество или грубая порочность, недомыслие или грехолюбие.

Несмотря на пресловутую культуру конца XIX века, большинство и теперь пропитано чувствами диких: зверством, эгоизмом, жадностью, духовной апатией и горячим сочувствием к проституции всяких видов; это большинство не имеет даже определенного идеала, во имя которого могли бы разумно бороться со всем этим сонмом антисоциальных, анархических элементов в себе. При таких обстоятельствах, все доброе в них неразумно, составляет только инстинкт привитой веками христианства, что теперь и констатируют, обзывая все высшие стремления духа рефлексами людей старого поведения. При таких обстоятельствах, с каждым поколением, «с развитием самосознания» инстинкты добра будут слабеть, а в уме и сердце будут водворяться анархические и хаотические наклонности, пока человечество, путем эволюции, не дойдет до убежденного культурного одичания на строго научных основаниях.

Только сознательно принимая бесценный дар Божественного Откровения, сознательно и благоговейно преклоняясь перед высшей мудростью и святостью Христа, сознательно и искренно веруя, любя и живя по вере, человечество может дорасти до Моисея, а затем и вступить на путь честной христианской жизни.

Мы так много говорим о разуме и самосознании; отнесемся же разумно и сознательно к Библии и христианству.

Христос – Свет от Света Небесного, Свет мира, озаряющий все века и все народы. Он – последнее слово Откровения, Единый Учитель для всех. До него святые светочи подготовляли человечество к принятию Его, после Hero – они воспитывают человечество к постепенному уразумению Его и будут воспитывать до тех пор, пока не вскиснет закваска Царства Небесного и не созреет жатва на ниве Господней.

История постепенного воспитания человечества и слова жизни, исшедшие из уст Божиих, начертаны на святых страницах святой Библии. Раскроем же Книгу Жизни и удостоверимся: одни – сознательна ли наша вера, другие – сознательно ли наше неверие; одни – живем ли мы по вере, другие – известен ли нам идеал жизни более высокий, более достойный разумного существа. Тогда только мы решим сознательно вопрос о том, христиане ли мы или нет и чем хотим быть – христианами или антихристами. Может быть, не один из нас признает себя не тем, чем считал себя, не зная Христа и Его учения, не зная дух животворящий Книги Жизни; может быть, не один из нас с радостью удостоверится, что он христианин, чего он не подозревал; может быть, многие другие поймут, что они не христиане.

Тогда вспомним грозные слова Моисея: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь...», вспомним и кроткие слова Спасителя мира: «Если бы я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха, а теперь не имеют извинения во грехе своем. Ненавидящий Меня, ненавидит и Отца Моего. Если бы Я не сотворил между ними дел, каких никто другой не делал, то не имели бы греха, а теперь и видели, и возненавидели и Меня, и Отца Моего». Тогда отнесемся сознательно к этим словам; сознательно падем ниц, принимая жизнь и благословение, с любовью исповедуя Бога и Христа Его, или сознательно ответим хохотом, и на грозные обещания смерти и проклятия, и на кроткие слова любви и убеждения.

Да рассеется туман лжи и станут одни сознательными христианами, другие – сознательными антихристами. Да будет Фома не неверующим, но верующим, да будет Иуда сознательным предателем, понимающим истинное значение своего лобзания, и да постигнут дьяволы, что не разум, а злоба мешает им верить и любить.

Мне случилось прочесть в книге, изданной в конце XIX века христианином в христианском государстве, следующие очень замечательные слова: «Известно, что Сам Христос не ответил на вопрос о том, что есть истина?»

Такое развязное невежество совсем не редкость; это вполне нормальное явление в жизни современной интеллигенции. Сказать о Спасителе мира, Который говорил о Себе «Я свет Mиpa» – «Я есмь путь и истина, и жизнь» – «Я на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине», развязно сказать о Нем «известно», что Он не ответил на вопрос о том, что есть истина, когда вся Его жизнь и каждое слово, исходившее из уст Его, были пространным ответом на этот вопрос, которым подавляющее большинство человечества никогда искренно не задавалось, сказать это – значит открыто объявить, что Христос не знал, чему учил и христиане не знают, во что веруют.

И это грубое кощунство никого не возмущает; одни наивно верят на слово развязному литератору, другие считают это за обмолвку и не признают ее важной. Эта типичная фраза может дать меру изумительного невежества современных интеллигентных европейцев в вопросах религии.

Если Сам Спаситель мира, Господь Наш Иисус Христос, для них так мало известен, что они, призывая имя Его всуе, могут впадать в такие грубые ошибки, не удивительно, что они ни о посланиях апостольских, ни о книгах ветхозаветных пророков не имеют ни малейшего понятия.

В деле религиозного невежества многие из верующих в наш просвещенный век могут подать руку неверующим. Встретить человека, основательно знакомого с Библией, изучившего ее с любовью и сердцем, уразумевшего животворящий дух, до того трудно, что даже в среде духовенства и профессиональных богословов, очень многие ограничиваются задалбливанием буквы мертвящей; они читали Писания глазами, машина мозга хранит груды слов, но сердце не проснулось, огрубелый дух ничего не уразумел и веет холодом могилы от каждого слова холодной, мертвой речи. И они – развязные невежды, для которых мертвящая буква текста важнее животворящего духа всего Откровения.

Они знают тексты, но не знают, как думали и чувствовали Моисей, Иов, Исаия, Иеремия, Малахия, Иоанн, Петр, Павел и Сам Господь Наш Иисус Христос; они могут научить текстам, но не могут научить ни думать, ни чувствовать по-христиански.

Говоря о том, что мы знаем о Библии, мы не будем говорить ни о тех, кто изучил ее с любовью и сердцем уразумел животворящий дух Откровения, ни о тех, которые пo ненависти или легкомыслию никогда не заглядывали в «Книгу Жизни» и не обманывают себя, вполне сознавая, что содержания Библии не знают. Посмотрим, что знает о Библии подавляющее большинство тех из наших современников, которые думают, что содержание Библии знают, оставаясь неверующими или, не воспрянув духом до живой веры, продолжая считать возможным верить и не жить по вере.

Очень редко изучают Библию самостоятельно. Обыкновенно знакомятся с ее содержанием со слов авторитетов того умственного лагеря, которому наиболее сочувствуют, верующие – со слов ученых богословов, неверующие – со слов авторитетов отрицательной критики. Посмотрим, на что обращают преимущественное внимание те и другие, насколько удовлетворительно их руководство и наши познания, как результат ознакомления с содержанием Библии со слов этих авторитетов.

В нашей духовной литературе нет популярных сочинений, в которых можно было бы найти стройное изложение христианского мировоззрения. По-видимому подразумевается, что это мировоззрение должно быть усвоено всяким образованным христианином еще на школьной скамье.

Насколько удовлетворительно в этом отношении преподавание Закона Божия не только в низших школах, но и в средних, и в высших учебных заведениях, я говорил в главе «Ответ Школы». Знание отдельных фактов из жизни ветхозаветной и новозаветной церкви не может дать понимания стройного мировоззрения; без ясного понимания христианского мировоззрения во всей его стройности, самые многознаменательные факты священной истории теряют свой непреходящий, жизненный смысл.

Именно, непонимание общего христианского мировоззрения и невозможность при этом связать в одно целое свои религиозные знания и порождает одно из наиболее прискорбных явлений в жизни современных христианских народов. Живая вера, которая не может быть без дел, не может не сопровождаться жизнью по вере, подменена для миллионов людей мертвой верой в отдельные факты священной истории, без малейшего понимания внутреннего смысла этого факта, его непреходящего жизненного значения для личной жизни верующего. Не удивительно, что при таких обстоятельствах, когда человек понимает религию, как слепую веру в отдельные факты священной истории, между верой в эти факты и жизнью зияет пропасть и надо много живой веры и доброй воли, чтобы через эту пропасть перекинуть мост.

Действительно, если, не понимая христианского мировоззрения, я не знаю истинного смысла земной жизни человека, не знаю истинного значения для человечества Божественного Откровения, не понимаю мирового значения воплощения Сына Божия, какое непреходящее жизненное значение будет иметь для меня вера в отдельные факты, каковы: потоп, казни Египетские, преступления Царя Давида, рождение Спасителя мира от Девы Марии, чудеса, воскресение и вознесение на небо Господа Нашего Иисуса Христа.

Только ясное понимание домостроительства Божия, смысла земной жизни человека и значения Божественного Откровения для человечества может дать мне понимание истинного, непреходящего значения всех этих фактов, может дать мне возможность разумно отнестись к добру и злу в себе и других, сознательно согласовать жизнь с верой в эти факты.

Именно, ясного понимания христианского мировоззрения во всей его стройности и не дают ни христианская школа, ни популярные сочинения духовной литературы; причем верующие, лишенные руководства в систематическом ознакомлении с содержанием Библии, находятся в необходимости выбирать между самостоятельным изучением Библии и пребыванием среди хаоса отрывочных знаний.

Самостоятельно изучают Библию очень немногие; большинство остается при отрывочных знаниях, увеличивая число этих знаний, но не приводя их в систему; читая без пользы для жизни и духовного настроения такие сочинения, в которых на каждом слове лежит печать христианского вдохновения и вечной истины.

Все произведения духовной литературы, за исключением ученых трудов по богословию, которые читают так же мало, как Библию, содержат в себе нравоучительные размышления по поводу отдельных фактов священной истории и отдельных текстов священного писания или исторические исследования. И те и другие бывают иногда полны высокого интереса, проникнуты истинно христианскими чувствами веры и любви.

Действительно, полезно чтение даже лучших из этих произведений может быть, однако, только для того, кто имеет совершенно определенное понятие о христианском мировоззрении; такой человек отнесется вполне сознательно к тому, что читает; каждую новую мысль суметь оценить по достоинству и поставить на подобающее ей место в стройном плане общего мировоззрения.

Для человека, который вовсе не понимает общего христианского мировоззрения или не имеет о нем достаточно определенного понятия, чтение даже лучших произведений духовной литературы представляет некоторую опасность. Самый глубокий ум не может, говоря о каком-либо определенном вопросе, догматическом или этическом, не выдвинуть его на первый план, оставляя в тени все прочее; это не значит, чтобы духовный писатель, поступая таким образом, не сознавал истинного места вопроса в общем плане мироздания; он может относится к интересующему eго отдельному вопросу вполне беспристрастно; в его сознании может существовать полная гармония вполне стройного мировоззрения; но, выражая свою мысль на словах, он не может избегнуть односторонности, если не хочет обратить отдельное рассуждение или исследование в пространное изложение общего мировоззрения.

Человек, не обладающий пониманием общего мировоззрения, будет непременно в опасности составить себе ложное, преувеличенное понятие о значении того вопроса, с которым он случайно ознакомился, редко сумеет привести его в гармоническое единство с массою других вопросов, которых место и значение для него совсем непонятны. Чем больше он будет читать отдельных рассуждений, тем более будет загромождаться его ум беспорядочными грудами богословских знаний, совершенно между собою не согласованных.

Кто из нас не встречал подобных людей; они очень много знают, могут без конца говорить и, однако, во всем, что они говорят, нет никакой стройности; каждую отдельную мысль они, говоря о ней, преувеличивают до абсурда, придавая ей самодовлеющее значение; в голове у них хаос знаний пo богословию, а слова их – педантическая риторика по поводу буквы мертвящей.

Такой человек, при первом столкновении с представителем самого нелепого мировоззрения, основанного на самой нелепой из всех нелепых научных сказочек или даже в первую минуту сознательного отношения к самому себе, легко может поколебаться в своих верованиях, если не хватит мужества смиренно сознаться в своем позорном невежестве в деле понимания христианского мировоззрения, несмотря на огромные груды знаний по отдельным вопросам богословия. Они есть эти гордые ренегаты; онн воображают, что сознательно отказались от веры; в действительности они предпочли усомниться в существовании стройного библейского мировоззрения, лишь бы не усомниться в доброкачественности своих знаний.

He меньшую, а может быть и большую опасность представляет для таких людей чтение исторических исследований по вопросам библейской истории или отдельных частей самой библии. Исторические события имеют сами пo себе второстепенное значение для христианского мировоззрения; всего важнее и в них внутренний, непреходящий смысл, который могут только затемнить выдвигаемые на первый план исторические подробности.

Большая часть этих исторических исследований способна удовлетворить не разумную потребность сознания, а скорее бесцельное любопытство. Для огромного большинства читателей положительно вредно узнать, при каких обстоятельствах или по какому поводу был составлен такой-то псалом, изречено такое-то пророчество или написано такое-то послание. Легкомысленные увертки так свойственны злой воле грешного человечества, что всякая новая историческая подробность дает повод превращать чудо благодати Божией в заурядное явление повседневной жизни и сокровища Божественного Откровения – в никому ненужные исторические справки.

Необходимо, чтобы ясно понимали, что Книга Жизни есть слово Божие, имеющее значение не местное и не временное, а общечеловеческое и вечное; что это общечеловеческое, вечное значение присуще всякому лицу, о котором говорит Библия, и всякому слову откровения. Именно понимание этого внутреннего смысла Библии и невозможно без понимания общего библейского мировоззрения, именно понимание этого внутреннего смысла Библии и затемняется для многих историческими подробностями, отвлекающими внимание от вечного к временному, преходящему.

Вот почему и возможно всем нам знакомое, прискорбное явление, что люди, обладающие обширными познаниями в области богословия и истории церкви, могут не уметь ни думать, ни чувствовать по-христиански; в их душе не живет сознание вечной истины правды Божией на степени живой реальности; Спаситель мира, Господь наш и Бог наш, Великий Свет от Света Небесного, животворящее Солнце душ наших, Свет истинный, просвещающий всякого человека, приходящего в мир, Богочеловек Христос Иисус для них не определенный идеал, которого осознал разумный дух и уразумело сердце, а туманный образ, в котором, подобно млечному пути, отдельные звезды сливаются в светлую хмару. Отрывочные сведения догматические и исторические, сколько бы их не накапливалось, только новые звезды, которые он распознал в светлой хмаре млечного пути, которые он видит только до тех пор, пока напрягает свое внимание, чтобы не утерять их в ровном свете общей хмары.

Звезды мыслей тьмы за тьмамн

Всходят, всходят без числа,

а светлая хмара остается все-таки светлой хмарой, которая ни осветить, ни согреть не может, пока светлая хмара не обратится в яркое солнце и звезды мыслей не сольются в определенное стройное мировоззрение с определенным ясно осознанным идеалом.

Но на всех стадиях умственного развития для человека верующего существует потребность в одинаковой степени сознательного отношения к религии. Пока сознание не играет первенствующей роли в жизни христианина, пока он склонен слепо подчиняться водительству представителей церкви, он может, не имея вполне ясного представления о христианском мировоззрении и идеале, верить и жить по вере настолько, насколько уясняют ему религию его духовные руководители.

Я не говорю, что такое отношение к религии желательно; я думаю, что каждый христианин должен был бы иметь право сказать вместе с Апостолом Павлом: «я знаю, в Кого верую»⁶⁸, во всяком случае, можно искренно верить и желать жить по вере, заменяя сознательное отношение к религии безусловным доверием к авторитету представителей церкви или безусловным доверием в правду установившегося строя жизни. Так, в братских общинах первых веков для многих доверие к внутренней правде установившегося строя братской жизни и к авторитету духовных руководителей братства могло заменить собою самостоятельное понимание христианского мировоззрения и идеала.

В настоящее время многие с сочувствием говорят о подобной же «простой» вере русского народа. Если это действительно так, поразительная разница между жизнью по вере членов братских общин времен апостольских и жизнью по той же вере нашего современного русского простолюдина для нас очень многозначительна. Одно из двух, или доверия к руководителям в настоящее время нет, или руководство недостаточно.

Отказываясь подчиняться руководству представителей церкви, необходимо творить свою жизнь самостоятельно; и жизнь по вере делается невозможною без веры сознательной. С другой стороны, если возможно жить по вере, ограничиваясь верой «простой», то только при смиренном подчинении своей личности руководству того, кто наравне с Апостолом Павлом, определенно знает, в Кого верует.

Чтобы жить по вере, необходимо или верить сознательно или быть руководимым людьми, сознательно верующими; единственное исключение из этого правила составляли бы люди Святые. как Свят Господь Бог наш; для них святая гармония духа заменяла бы собою инстинкт святости, который опять-таки не мог бы не привести их к вере сознательной; но святые души не воплощаются, они не стыдятся пред Богом своей духовной наготы и не просят у Hero, как милости, сокрыть свой стыд в кожаную одежду тела. Греховное человечество, утеряв гармонию духа, не может иметь и инстинкта святости; чтобы жить по вере, оно должно верить сознательно или добровольно подчиняться руководству тех, которые верят сознательно; творить волю Отца Небесного люди могут настолько, насколько определенно и ясно сознают волю Отца Небесного они или их руководители.

Чем большее значение приобретает сознание в жизни человечества, тем бо́льшая степень сознательности необходима и в вопросах веры. Чем более, «развиваясь путем эволюции», осложняется жизнь, тем более затруднительно жить по вере, тем более необходимо ясное понимание воли Божией, в применении к пестроте многообразия этой осложненной жизни. Чем более человек дорожит своей самостоятельностью, чем менее он склонен слепо подчинять себя и свою жизнь руководству представителей церкви, тем более неизбежна для него насущная необходимость понимать самостоятельно вечную истину правды Божией во всей ее стройности.

Единственным источником для самостоятельного изучения христианского мировоззрения, идеала и нравственности – первоисточники веры, Святая Библия. Знаем ли мы содержание «Книги Жизни» настолько, чтобы мы могли сознательно жить по вере при современной осложненности жизни «по обычаю мира сего», при современной шаткости мысли под властью обоготворенного разума, при нашем ревнивом свободолюбии и стремлении к самостоятельности?

Мне кажется, что всякий, искренно желающий жить по вере, a не извинять свою жизнь «по обычаю мира cero», сознается смиренно, что содержание «Книги Жизни», как одно стройное целое, ему не известно и что все его отрывочные познания по богословию и истории церкви не сливаются в одно определенное мировоззрение с определенным идеалом и стройной системой нравственности, сознается с прискорбием и в том, что нет такого представителя церкви и писателя-богослова, к которым он относится в этом деле, при своем ревнивом свободолюбии, с безусловным, слепым доверием, сознается, следовательно, что ему остается один путь, что он обязан самостоятельно изучить «Книгу Жизни», если хочет самостоятельно жить по вере.

Посмотрим, что знают о Библии те, которые ознакомились с ее содержанием со слов авторитетов отрицательной критики и воображают, что вместе со Штраусом, Шлейермахером и Ренаном сознательно осудили слово Божие и сдали «Книгу Жизни» в исторический музей.

Для всех тех, кто не признает Библию за слово Божие, она – результат деятельности человеческого разума, философское мировоззрение, официально признанное всеми культурными народами. Я не могу допустить, чтобы разумный человек, отвергая богодухновенность Библии, мог признавать за Божественное Откровение какую-либо другую книгу.

С той минуты, как человек не допускает возможности Божественного Откровения вообще или только не признает за таковое ни Библию и никакую другую книгу, он не может ограничиться тем, что докажет себе и другим земное, естественное происхождение Библии. Какую бы гипотезу он ни клал в основу своего неверия: считает ли он Библию за собрание мифов, за легенду или за результат человеческой мысли, постепенно развивавшейся историко-генетическим путем, Библия остается для него книгою официально признанною за основу жизни; только, как таковая, она и имеет значение для него.

Если для верующего всякая историческая подробность, касающаяся Библии, полна живого интереса, для неверующего она не может иметь никакого значения.

He признавая Божественного Откровения, неверующий не может устранять Библию во имя абсолютной истины. Признавая человеческий разум за высший критерий, неверующий не может не признавать Библию за произведение человеческого разума наравне со всяким другим философским мировоззрением. Если Библия, как официально признанная основа жизни, ему не нравится, он должен основательно изучить мировоззрение, идеал и этику Библии, чтобы сознательно предпочесть и другим доказать предпочтительность мировоззрения, идеала и этики какого-либо другого мировоззрения. Отвергать Библию, как основу жизни, не предлагая человечеству новую, лучшую основу жизни, которую можно было бы сознательно предпочесть старой – ребяческое недомыслие, позорное для интеллигентных, культурных людей, гордых сознанием своей разумности. Отвергать Библию, как основу жизни, не удостоверившись в том, происходит ли зло от того, что за основу жизни принята Библия, или, напротив, от того, что жизнь не достаточно сообразована с Книгою Жизни – ребяческая непрактичность, позорное легкомыслие со стороны «трезвого» утилитариста-практика.

Что же ценного в этом отношении может вынести неверующий из трудов авторитетов отрицательной критики. У Шлейермахера он научится тому, как забавно можно, мудрствуя лукаво, низводить чудеса на уровень заурядных явлений повседневной жизни. У Бруно Бауера он научится тому, как неистово может отрицать один человеческий разум исторические факты, которые благоговейно признавали в течение 19 столетий миллионы людей, тоже обладавших разумом человеческим. У Штрауса и Ренана он научится тому, как можно, употребляя безграничную свободу воли во зло, обратить жизнь Спасителя мира в миф или легендарный роман, пo желанию. У Люцельбергера, Швейцера, Ф. X. Бауера, Швеглера и Целлера он может научиться тому, с какой необычайной самоуверенностью можно утверждать, что через 18 веков лучше знаешь обстоятельства жизни, взаимные отношения и историю трудов апостолов, чем знали то их непосредственные преемники первых веков.

Ну, и что же, в конце концов. Если даже читатель убедился их доводами, поверил бы даже и тому, что ни Христос, ни Апостолы никогда не существовали и что вся Библия – сплошной миф, собрание измышлений грешной толпы, заурядных пошлых, игрушечного дела людишек. Ведь поверил бы он этому, доверяя своему разуму, тому же разуму, который ему скажет, что Библия, кем бы и когда бы ни была написана, все же официально признана за «книгу жизни» всем культурным человечеством. Все же для него необходимо основательно изучить не историю происхождения Библии, a ее внутреннее содержание хотя бы для того, чтобы разумно доказать, что миллионы разумных существ к течение 19 столетий неразумно признают за основу жизни то, что ею быть не может; хотя бы для того, чтобы доказать человечеству, что Библия не заключает в себе никакого стройного мировоззрения, никакого определенного идеала, никакой разумной нравственности и что ему, с его наукой, известно мировоззрение, более стройное, идеал, более высокий, нравственность, более совершенная, одним словом – основа жизни, более разумная.

Так как ни один из авторитетов отрицательной критики не дает ему такого систематического разбора внутреннего содержания Библии, то и он, если хочет сознательно отказаться от нее, должен, наравне с верующим, который пожелал бы сознательно верить, самостоятельно изучить Книгу Жизни.

Итак, самостоятельно изучить внутреннее содержание Библии есть безусловная необходимость для всякого, будь то верующий или неверующий, кто, живя в христианском государстве, хочет жить самостоятельно и разумно.

Один нз укоренившихся предрассудков состоит в том, что прочесть всю Библию от начала до конца и утомительно и бесполезно. Под влиянием этого предрассудка и я до 35 лет, прочтя множество книг, читать которые было, действительно, и утомительно, и бесполезно, не решался приступить к изучению «Книги Жизни». Теперь, когда я ее прочел, я убежденно говорю, что читать Библию не утомительно и в высокой степени полезно, что незнание внутреннего содержания «Книги Жизни» – позорное невежество для интеллигентных людей христианских народов и что именно в ней заключены и самое стройное мировоззрение, и самый высший идеал, и самая совершенная нравственность, доступные человеческому разуму.

Вся Библия составляет для меня одно стройное целое и эта Божесгвеиная гармония животворящего духа Книги Жизни – высшее чудо, которое я осязал, как некогда Фома, и сознаю любовью и разумом, и силою ощущений. Вот это единство Божественной гармонии вечной истины правды Божией для меня так убедительно, что я чувствую себя застрахованным от искушения поддаться влиянию всех тех, кто, подобно Штраусу, Шлейермахеру, Фолькмару или гр. Толстому, под разными предлогами самовольно нарушают гармоническую цельность Божественного Откровения.

Поделиться моим пониманием вечной истины правды Божией, представшей передо мною во всей ослепительной убедительности Божественной гармонии, я считаю своей священной обязанностью. He только я далек от гордого притязания на то, чтобы слово мое было для кого-либо авторитетно, напротив, я считаю мое сочинение особенно ценным потому, что я не профессиональный богослов, а рядовой интеллигентный христианин и что мой труд легко может проверить всякий, кто по моему примеру захочет изучить Библию самостоятельно.

Главная цель моего труда – напомнить о животворящем духе Книги Жизни тем, кто о нем забыл из-за буквы мертвящей или совсем его не признает, сбитый с толку буквоедами всяких оттенков.

Никаких исторических справок ни об авторах, ни о времени написания, ни о поводах написания той или другой священной книги читатель у меня не найдет; этим вопросам придавали большое значение; о них были написаны многие тома и представителями отрицательной критики и, в опровержение им, богословами. Касаться этих вопросов я не буду; желающие ознакомится с полемикой, возбужденной ими, могут удовлетворить свое любопытство, прочтя прекрасный труд свящ. Т. Буткевича «Жизнь Господа Нашего Иисуса Христа». Сам я этими вопросами не задаюсь прежде всего потому, что, во-первых, не могу разумно считать себя более компетентным в разрешении их, сравнительно с отцами Церкви первых веков, во-вторых и потому, что считаю эти вопросы совершенно праздными, как для верующего, так и для неверующего. Для тех и других Библия есть факт, неопровержимый жизненный факт, официально признанная Церковью и Государством полнота Откровения, вечная истина правды Божией, обязательная основа жизни для всего христианского мира.

Для меня, как и для всякого верующего, Библия есть Книга Жизни, непреложное слово Божие, неисчерпаемый источник воды живой; для нас, заключенная в ней вечная истина правды Божией, имеет вечное и общее значение для всех времен и всего человечества. Кто был орудием воли Божией, как звали того, кто удостоился поведать миру то или другое слово Божие, когда и по какому поводу прозвучало это слово для человечества; все это для нас второстепенно. Что наполняет нас верою, любовью и радостью светлой, – это внутренняя правда, несравненная убедительность для разума и сердца каждого слова Книги Жизни, это чудо гармонии, это дивное единство, это божественная стройность вечной истины правды Божией, поведанной миру на протяжении многих веков и через посредство многих людей Божиих, этих избранников из среды народа избранного, этих потомков Авраама, которые изрекали вечные глаголы, когда дух Божий «был на них» в то время, как средою, породившею их, был «народ жестоковыйный с медным лбом и необрезанным сердцем», а обстоятельствами жизни – ненависть, гонения и мученичество.

Для неверующего Библия есть жизненный факт и могучий фактор жизни; для него вопросы об авторстве, обстоятельствах и повод написания священных книг не имеют ровно никакого значения; для него важно политическое, социальное и философское значение Библии, для него важно мировоззрение Библии, ее идеал, ее этика, официально признанные основы жизни, а не исторические сплетни о ее происхождении, которые ни догматического, ни нравственного, ни жизненного значения не имеют.

Печатая этот труд, я даю возможность всякому желающему принять участие в изучении внутреннего содержания Библии, верующему проверить степень сознательности своей веры, неверующему – проверить степень сознательности своего неверия.

Может быть, верующий убедится, что любовь Божия к падшему человечеству более осязательна, чем он думал, что поведанная Им вечная истина более проста и доступна сознанию всякого разумного человека, чем ему казалось, что жить по обычаю мира сего, не сообразуя жизнь с известной нам вечной истиной правды Божией более преступно, чем он привык думать. Может быть он захочет самостоятельно ознакомиться с Книгой Жизни и найдет в ней такие сокровища мысли и чувства, которые все человечество до конца дней исчерпать не может, по отношении к которой мой труд лишь сухое оглавление и систематический указатель. Может быть, он поймет, как невозможно из Божественно стройной гармонии единого целого выкинуть хотя бы йоту в угоду науки или жизни по обычаю мира сего. Может быть, уяснив себе животворящий дух Откровения, он почувствует в тайнике души отзвук вещий и воспрянет до вдохновения любви, веры живой и жизни по вере. Может быть, поняв, что сделал Бог из любви к людям, он поймет, что и как сам обязан сделать из любви к Богу.

Может быть, неверующий убедится, что совсем не знал, что такое вера и во что верят христиане, может быть убедится, что давно верит во Христа бессознательно, отрицая ходячие толкования буквы мертвящей. Может быть, оставаясь неверующим, он убедится в том, что Книга Жизни содержит самое разумное мировоззрение, самый разумный идеал, самую разумную нравственность, какие известны миру. Может быть, он убедится, что за недостатком веры, во имя разума он должен признать Библию за Книгу Жизни. Может быть, он осознает, что только холодный эгоизм и грубая злоба мешают ему верить и жить по вере.

Может быть, все мы убедимся, что Библия – не церковное украшение, а во истину и буквально Книга Жизни и что Церковь, предлагая нам ее, может основательно ежедневно повторять слова Моисея: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь...»⁶⁹.

В предыдущей главе мы остановились на том, что изучить самостоятельно внутреннее содержание Библии, ее мировоззрение, идеал и этику обязательно для всякого интеллигентного человека, который дорожит своей самостоятельностью и жить хочет сознательно, для всякого верующего, если он не желает слепо подчинится руководству официальных представителей церкви и для всякого неверующего, если, живя в христианском государстве, он хочет относиться сознательно к общественной жизни и действовать разумно.

С теми, кто возразил бы мне, что христианство не есть философия, я охотно соглашусь, понимая это в том смысле, что оно не есть только отвлеченная философия. Если кто скажет, что христианство не заключает в себе цельного философского мировоззрения, определенного идеала и стройной этики, я буду горячо протестовать и надеюсь доказать, переводя Библию на язык интеллигенции, что это ошибочно, что Божественное Откровение, как вечная истина правды Божией, есть самое стройное из всех мировоззрений, известных человечеству, и содержит в себе единую истинную философию, самую убедительную для разума, самую радостную для наивысших, наиболее заветных стремлений человеческой души, самую лучшую и разумную, как основу жизни для всех веков и для всех народов, не произведение земной среды и обстоятельств, а дар бесценный Бога Живого падшему человечеству, яркий луч света от Света Небесного.

Вопрос о том, как читать и изучать Библию настолько же важен, насколько важно для успеха всякого дела составить себе определенный план действий раньше, чем приступить к выполнению самого дела. Мы увидим, что и в этом отношении и верующие, и неверующие должны идти одним путем, если хотят достигнуть главной цели, которой задаются, приступая к чтению и изучению Библии.

Чего хочет верующий? Он верит, что Книга Жизни содержит в себе вечную истину правды Божией, главная цель его не может быть иною, как познать святую волю Бога Живого, во всей ее вечной, неизменной стройности. Для него Божественное Откровение содержит все то, что Исходящий от Отца Дух Святый благоволил открыть людям ради их духовного воспитания и вечного спасения, чтобы они могли разумно жить, согласно вечной правде воли Отца Небесного.

Един Бог, Един Дух Святый, едина вечная истина правды Божией, едина вера, едина и правда жизни земной, жизни по вере. согласной с вечной истиной правды воли Божией, которая неизменно едина для всех веков и народов, как она едина для всех духов разумных на земле, как и на небе.

Для верующего, которому Спаситель мира завещал поклоняться Богу в духе и истине, который знает слова Апостола Павла о том, что буква мертвит, а дух животворит, главной целью при изучении Библии не может быть ничто иное, как познание вечного, неизменного животворящего духа откровения во всей его стройности и ревнивое оберегание себя от искушения узости и противоречий, неизбежно присущих относительному достоинству буквы мертвящей.

Вопросы о том, когда, кем и по какому поводу было изречено то или другое слово Божие, не может иметь для верующего, относительно познания вечной истины правды Божией, ровно никакого значения; для верующего через кого, когда и по какому поводу не снизошел на землю тот или другой луч Божественного света, все откровение исходит от Духа Святого Господа Животворящего, и, исходя от Бога Неизменного, в Котором нет «ни тени перемены», оно не может не быть едино и цельно во всей совокупности, как неизменяемое слово неизменного Бога, не может не иметь всеобщего и вечного значения, как непреложная воля Бога Живого, земной отблеск неизменной вечной истины правды Божией.

Вот, эта внутренняя суть, эта неизменная вечная истина правды Божией и есть глаголы жизни вечной, струи воды живой, на века утоляющие духовную жажду, животворящий дух, который мы должны познать под покровом буквы мертвящей. Главной заботой вашей, при чтении Библии, и должно быть непрестанно помнить, что каждое слово откровения содержит в себе животворящий дух глаголов жизни вечной, что вы – одна страница Книги Жизни не может быть мертвящей буквой относительного, местного и временного характера и что под этой буквой непременно скрыт животворящий дух, имеющий всеобщее и вечное значение.

Мы так склонны смотреть на все с узкой, низменной точки зрения нашей кратковременной земной жизни и ее минутных выгод, что для нас мертвящая буква, легко поддающаяся произвольным, софистическим толкованиям, составляет опасное искушение, заслоняя собою животворящий дух, давая возможность оставаться на земле, когда воспарить до познания мировой, вечной истины правды Божией мы не желаем. Будем же ревниво ограждать себя от навязчивой узости буквы мертвящей, от всего того, что может отвлекать наше внимание от абсолютного к относительному, от всеобщего к частному, от вечного к временному, одним словом, от животворящего духа к букве мертвящей. Будем твердо помнить, что Божественное Откровение дано человечеству не для удовлетворения его любопытства, а для того, чтобы он мог познать из вечной истины правды Божией то, что необходимо для понимания смысла земной жизни воплощенного духа и разумного выполнения на земле воли Божией.

Было бы грубой ошибкой с нашей стороны, если бы мы искали в Библии разрешения всех вопросов, какие ставит нам ненасытная пытливость нашего ума. Из вечной истины правды Божией, Господь благоволил открыть человечеству именно то, что необходимо для понимания смысла земной жизни и разумного выполнения на земле воли Божией. He будем же искать удовлетворения прихотей разума там, где содержится вечная истина правды Божией в размере насущного хлеба для сознания воплощенного духа.

He будем искать в Библии ответов на те вопросы по астрономии, геологии, физиологии или анатомии, которые не имеют никакого значения для понимания смысла земной жизни человека, и будем уверены, что найдем ответы на все те вопросы в области этих наук, которые нужны для понимания смысла земной жизни и разумного выполнения воли Божией. Зато будем твердо помнить, что все то, что поведало нам Божественное Откровение есть абсолютная истина, что не сравнивать с нею, а проверять ею мы должны те научные гипотезы, которые так часто основаны на наивных, нелепых научных сказочках, не имеющих часто ни малейшего научного основания, как произведения самонадеянной фантазии какого-либо ученого авторитета.

Не будем искать в исторической части Библии подробного изложения генезиса исторических событий, согласно требованиям «современной научной мысли», требований, основанных на теории постепенного развития и полной зависимости духовной жизни человека от породившей его среды и окружающих его обстоятельств. Библия не знает наших временных увлечений и порождаемых ими гипотез; она не признает научных сказочек о машинообразности общественного организма и роковой неизбежности для человека сыграть в жизни именно ту роль, какая выпадает ему на долю, сообразно той стадии эволюции, с которой совпадала его жизнь.

Признавая свободу воли человека, Библия постоянно помнит, что жизнь человеческая зависит от настроения духа миллионов душ живых, разумных и свободных, а не настроение духа от роковой деятельности машинообразного общественного организма; она не забывает, что Моисей был современником миллионов пошлых, ничтожных, игрушечного дела людишек и что ни среда, ни обстоятельства не заставили его ни чувствовать, ни думать, ни жить так, как жили современные ему евреи и египтяне; она не забывает и того, что, если Савл мог обратиться в Апостола Павла, возможны и другие духовные преображения наперекор измышленным законам постепенной эволюции духа, столь удобных для усыпления совести и безмятежного выполнения собственных прихотей.

Библия знает даже и то, что должны были бы знать теперь лучше, чем в то время, когда было высказано последнее слово «Книги Жизни»; теперь, когда, через много веков после Моисея и Христа, современный культурный человек считается явлением нормальным, когда, после того, как существовали братские общины первых веков, зверская борьба за существование признается роковой необходимостью современной культуры; когда, после того, как люди радостно умирали за веру, признавая своим идеалом Бога Святого и Праведного, в конце XIX века позорные представители науки и жизни ставят себе идеалом зверский эгоизм диких животных; она знает то, что после всех этих неоспоримых фактов, после всего этого позорного опыта самостоятельной жизни свободолюбивого человечества должно быть для нас очевидно, a именно, что прогресс, как его понимает культурная Европа, – пустое слово и постепенная эволюция по роковым законам машинообразного организма – нелепая фантазия, находящаяся в очевидном, непримиримом противоречии с фактами действительной жизни человечества.

Зато мы твердо будем помнить, что всякий исторический факт, занесенный на страницы Библии, кроме временного и местного значения, которое для нас есть буква мертвящая, непременно имеет и вечное, непреходящее значение, без которого он не попал бы на страницы «Книги Жизни», которое в нем и есть животворящий дух.

Помня все это, мы легко поймем, что животворящий дух Библии, тο, что имеет в ней непреходящее, вечное значение, все глаголы жизни вечной, исходя из Одного Источника, выражая собою единую вечную истину правды Божией и имея одну цель – воспитание человечества для полной гармонии Царства Небесного, непременно составляют в совокупности одно стройное, гармоническое целое и что эта стройная гармония животворящего духа Библии, переведенная на детский лепет интеллигенции XIX века выразится словами: мировоззрение, идеал и этика Библии.

Очевидно, что живя среди пестрого разнообразия невыносимо осложненной жизни современной культуры, нам особенно важно не только понимать животворящий дух Библии, но и уметь приложить его ко всем разнообразным проявлениям современной жизни и выразить его на языке удобопонятном для современной интеллигенции; только при таких обстоятельствах возможно будет плодотворное сравнение того, что есть в современной жизни с тем, что должно быть, согласно с вечной истиной правды Божией; того что должно быть по Божественному Откровению с тем, что должно быть по учению философии детей земли.

Общее мировоззрение Библии дает нам понимание смысла бытия мира и включенного в него, как часть всеобъемлющего целого, смысла земной жизни человечества; отвечает совершенно определенно на вопрос: что есть истина?

Идеал Библии дает нам определенное понимание конечной цели жизни мира и совершенно определенный ответ на вопрос о разумной цели земной жизни человечества.

Этика Библии дает нам стройную программу жизни, согласной с вечной истиной правды Божией и совершенно определенный ответ на вопрос о том, как жить разумно и свято, так

Чтобы в каждом дне и часе и мгновенье

Таился б вечный смысл, дающий право жить.

Каждый верующий, надеюсь, согласится, что все это для него вопросы жизни, что, не усвоив их вполне сознательно, мы не можем жить сознательно-христианской жизнью, не можем шагу ступить сознательно в запутанном лабиринте современной жизни по обычаю мира сего.

He даром наш гениальный Достоевский, не видя кругом себя сознательных христиан, заставил высший из всех представленных им типов, старца Зосиму, жить вне круговорота моря житейского, упростив свою жизнь до аскетизма, дал возможность говорить, что нельзя быть христианином, не отрекаясь от мира и от всех радостей земли.

При таком понимании христианства, христианство никогда не станет тем, что должно быть – вселенскою религией и истинной основой жизни всего человечества; оно всегда останется достоянием редких исключений, стремящихся не жить пo вере, а умереть для жизни ради веры. И старец Зосима и монашество вообще никогда не могли и не могут быть приняты за пример для подражания именно потому, что, отказываясь от всех радостей жизни, они, тем самым, как бы отрицали возможность жить по вере, давали повод уклоняться от жизни по вере тем, которые не сочувствуют аскетизму и слишком мало знакомы с вечной истиной правды Божией во всей ее стройности, чтобы судить современную жизнь, не теряясь в пестром разнообразии ее чрезвычайной усложненности.

Всякий добросовестный человек сознается, что Закон Божий, как его преподают в средних и низших учебных заведениях и Богословие, как его преподают в университетах, не дают ни цельного, ни определенного мировоззрения, тем более не способны дать ясного, определенного идеала и нравственной системы в руководство.

Для специалиста-богослова детали, конечно, имеют глубокий смысл; для профана – никакого, а мы не должны забывать, что большинство учащихся не научились в семье даже и азбуке христианства и являются в школу совершенными профанами в деле веры, по той простой причине, что и родители, и воспитатели их в деле веры такие же профаны, как и они.

Из всего этого получается единственно возможный результат – хаос «буквы мертвящей», вместо стройности «животворящего духа» и, в конечном результате – хаос мысли, хаос желаний и хаос жизни.

Большинство погружается в гордое неверие, гораздо худшее смиренного невежества, а редкие верующие не умеют отнестись сознательно κ тому, во что веруют и, тем более, не умеют возразить нахальным хулителям, наглым ругателям, которые, не получая отпора, с каждым днем становятся все более и более нахальны.

Знания верующих пo всем основным вопросам веры так сбивчивы и неопределенны, они так мало способны формулировать на языке современной культуры и то немногое, что знают, так мало продумали и оценили разнообразные явления современной культурной жизни с точки зрения вечной истины правды Божией, что, предоставляя думать за себя специалистам-богословам, сами они остаются совершенно безоружными, жалко беспомощными и умеют только уныло хмуриться или, что еще хуже, отделываться неуместными шуточками от яростных ударов глупой, деревянной палицы материалистов.

Итак, для верующего необходимо читать и изучать Библию именно так, чтобы все его отрывочные, разрозненные сведения по вопросам веры слились в одно, стройное целое; чтобы под пестротой буквы мертвящей уразуметь стройное единообразие животворящего духа Божественного Откровения. Если так, необходимо понять и формулировать на языке современной культуры Библейское мировоззрение, как ответ Божественного Откровения на вопрос о смысле жизни мира и земной жизни человека, Библейский идеал, как ответ Божественного Откровения на вопрос о конечной цели мироздания и разумной цели земной жизни человечества, и Библейскую этику, как ответ Божественного Откровения на жизненный вопрос о том, как жить разумно на земле, сообразуя жизнь с разумной волей Бога Святого и Праведного.

Только уяснив себе, таким образом, вечную истину правды Божией во всей ее стройности, мы, верующие, можем сознательно жить пo вере, сознательно принимать руководство официальных представителей церкви поместной, сознательно оценивать жизнь и людей по их достоинству, сознательно бороться против зла и неправды, сознательно защищать истину от извращения и святыню от поругания.

Мы живем в настоящее время в период царства разума и невольно подчиняемся привычкам, навязываемым культом этого кумира; от того я так часто говорю именем сознания и разума, хотя это только одно из свойств духа, созданного по образу и подобию Божию; теперь все признают необходимость жить разумно и сознательно, даже и те, которые совсем не понимают, что такое разум и сознание.

Если бы я говорил от имени любви, которую христианство, coгласнo Божественному Откровению, ставит выше разума, я уверен, что слова мои были бы менее понятны и убедительны не только для сознательных поклонников разума, но даже и для громадного большинства из тех, кто считает себя верующими христианами. Вот почему я так часто говорю от имени сознания и разума, хотя о вечной истине правды Божией, согласно святой гармонии духа, было бы естественнее говорить от имени высшего свойства духа – и любить.

Сделав эту оговорку, засвидетельствовав, что я исповедую подчиненное значение сознания по отношению к любви, я буду продолжать говорить от имени разума. что сделает мои слова более доступными и убедительными для людей разного образа мыслей. Это не должно смущать верующих, так как истинное христианство никогда не игнорировало свойства духа сознавать, как дети земли постоянно игнорировали свойство духа любить; святая гармония духа требует подчинения сознания любви, a нe отрицает разум, даже не может обойтись без него, так что князь Мышкин и Алеша Карамазов совсем не гармонические души, с точки зрения христианства, именно потому, что не пользуются разумом и любят не разумно, что не может быть согласно с разумной волей Высшего Разума мира.

Что касается неверующих, то именно этот язык только и может быть для них понятен и убедителен; во имя разума они отказываются верить, от имени разума и надо доказывать им безрассудство их неверия, а верующий не имеет права сомневаться в том, что это не трудно, как он не имеет права сомневаться и в том, что вечная истина правды Божией единственная разумная правда, как единая абсолютная истина среди нелепых гипотез и глупой лжи, что воля Божия – единая разумная воля среди глупой самостоятельности «сынов противления», не желающих согласовать свою волю с единою разумною волею Верховного Разума мира.

Чего хочет неверующий, приступая к изучению Библии? Он знает, что Библия официально признана за основу жизни государственной, общественной и частной, и что, поэтому, он шагу не может ступить разумно, не изучив основательно мировоззрение, идеал и этику, официально признанные за основы жизни, хотя бы для того, чтобы сознательно и разумно бороться против этого установившегося порядка вещей. Только эта внутренняя суть Библии и имеет для него значение; отказываясь верить во имя разума, он только во имя разума и может критиковать Библию, как официально признанную основу жизни, причем мертвящая буква Писания имеет для него еще меньшее значение, чем для верующего.

Для неверующего заниматься вопросамн о том, кем, когда и по какому поводу была написана та или другая часть Библии, – совершенно бесцельное убивание времени, схоластические препирательства, которые ни к чему привести не могут, так как Библия и ее официальное признание за основу жизни – для него жизненный факт и только; изменить этот факт можно только заменив Библию, как основу жизни, новой основой жизни.

Отказываясь верить во имя разума, неверующий должен и Библию отрицать не только как Божественное Откровение, но и как официально признанную основу жизни тоже во имя разума, и новую основу жизни на место Библии принять сознательно лучшую, разумно доказав ее преимущества перед Библией. Для него очевидно и космогония Библии, и вся историческая часть ее, и все чудеса, о которых она повествует, и пророчества, и притчи, и законы – все это имеет значение настолько, насколько обусловливает собою мировоззрение, идеал и этику: эту непреходящую, философскую суть Библии, которая и есть библейская основа жизни; другими словами, и для неверующего по требованию разума, как и для верующего по завету Апостола первенствующее значение имеет животворящий дух слова Божия, который и необходимо уразуметь под покровом буквы мертвящей.

Всякое дело трудно, когда любовь и не светит, и не греет. Божественное Откровение во всей совокупности, как и каждое отдельное слово жизни вполне доступны и вразумительны для всякого самого простого и не книжного, когда вера открыла глаза духовные и любовь сделала сердце способным уразуметь; для неверующего, напротив, уразуметь животворящий дух Библии, представляет значительные трудности, преодолеть которые редко у кого хватит энергии и настойчивости без сотрудничества верующего.

Ведь Библия как официальная основа жизни признается таковою согласно пониманию верующих, следовательно, и для неверующего мировоззрение, идеал и этика Библии имеют значение именно согласно пониманию верующих. Вот почему я считаю настоящий труд полезным не только для верующих, но, в неменьшей степени, и для неверующих, так как для тех и для других, хотя и приступающих к изучению Библии с разными целями и чувствами, существенно в Библии одно и то же и дорога предстоит одна.

Если верующему предстоит возможность проверить степень сознательности своей веры, для неверующего предстоит возможность проверить степень сознательности своего неверия и степень сознательности своей враждебности к религии, как к официально признанной философской основе жизни.

Мне остается сказать несколько слов о том, как я читал Библию; о том, как я изучал животворящий дух вечной истины правды Божией под покровом буквы мертвящей и как буду излагать вечную истину правды Божией на языке современной интеллигенции – скажу в последующих главах.

Шопенгауер в предисловии к первому изданию своего труда «Мир, как воля и представление» требует от читателя, чтобы он прочел это сочинение дважды, первый раз с терпением и доверием к автору, который при единстве основной мысли, составляющей краеугольный камень стройного мировоззрения, не может избежать многообразия целой системы мыслей, составляющих в совокупности одно стройное целое, как архитектурные детали составляют в совокупности одно цельное по идее произведение архитектуры.

Это требование гораздо основательнее, чем оно кажется на первый взгляд. Нельзя судить о сравнительном достоинстве и целесообразности деталей какой-либо картины или здания, не имея понятия о целом произведении искусства, не впадая в наивную самоуверенность мухи, которую Макс Нордау заставляет критиковать непонятным для нее неровности на поверхности колоссальной статуи «Бавария».

В области отвлеченного мышления целое мировоззрение не может быть выражено одним словом, которое соответствовало бы общему впечатлению при взгляде на целое произведение искусства, воплотившее в себе мысль художника во всей ее цельности. Наш дух может содержать целое мировоззрение в единстве основной объединяющей мысли только при помощи напряженного внимания, объединяющего в один животворящий дух все детали, по мере их изучения под личиною буквы мертвящей. Для того, чтобы это внимание не ослабевало, необходимо читать первый раз с верою и любовью, чего требует даже и Шопенгауер по отношению к себе совершенно основательно, стараясь уразуметь и не получая понятия о целом до самого конца книги. Когда все произведение прочитано и при помощи внимания все детали слились в одно стройное целое, необходимо прочесть второй раз, чтобы сознательно отнестись к деталям при свете понимания того стройного целого, в которое они входят, как составные части.

Если это требование справедливо со стороны Шопенгауера, относительно сочинения, в котором он систематично излагает свое философское мировоззрение, тем более необходимо для нас решиться на не менее серьезное отношение к Божественному Откровению, помня, что Библия не систематическое изложение мировоззрения, идеала и этики, соответствующих вечной истине правды Божией, а слова жизни, исходившие из уст Божиих сообразно потребностям постепенного воспитания падшего человечества для Царства Небесного.

Для меня было ясно, что сознать животворящий дух Откровения во всем его стройном единстве я не могу, не прочтя всю Библию с начала до конца, твердо веруя, что под покровом буквы мертвящей найду животворящий дух. Читать Библию первый раз еще не имея цельного представления о вечной истине правды Божией во всей ее стройности, читать ее с горячей верой в то, что оно есть, это стройное единство животворящего духа, не смущаясь пестротою и кажущимися противоречиями буквы мертвящей, читать не сказку с терпением, а с радостным, трепетным вниманием того, кто в темном, смрадном подземелье почуял струю чистого воздуха, потом увидел слабый луч далекого света и идя по этим указаниям, набрел, наконец, на несомненный путь к выходу из ненавистного лабиринта; читать так было для меня не трудно; читать иначе было бы для меня невозможно.

Каждое слово «Книги Жизни» было для меня так дорого, как отзвук родины далекой и если бы меня не томила духовная жажда, я и тогда не мог бы отказать себе в этом духовном наслаждении.

Пока я читал любя и веруя, с благоговением и благодарностью за свет и теплоту, наполнявших душу ликованием, я ясно понимал животворящий дух под внешней оболочкой буквы и дух дышал вo мне дыханием жизни вечной. Когда рутина склада ума, навязанная жизнью и наукой, заставляла меня умствовать по обычаю книжников, я придирался к букве мертвящей, анатомировал ее, и вот передо мною лежал холодный труп отвлеченной мысли в душу леденил могильный холод; смятение и ужас указывали мне на то, что я оставил добрую дорогу и я опять искал света и радости и опять попадал на верный путь.

И я решился читать Писания, как дитя, которому не надо ученых трактатов и сложных умствований, чтобы понять слова матери, ее мысли и чувства, все равно – высказаны ли они в форме аллегории, сказки или на условно-образном языке, понятном только для ребенка и его матери. Спаситель сказал: «Если не будете как дитя, не войдете в царство небесное», если не будем принимать слова вечной жизни, как дети принимают слова матери: смиренно веря и любя, мы не поймем животворящий дух и неизбежно будем бесплодно блуждать в лабиринте буквы мертвящей. Иногда мертвящая буква поражала меня такой нечеловеческой смелостью, то голой неприкрашенной правдой, то чисто восточной, цветистой образностью, что заслоняла собою на мгновенье животворящий дух; но вера приподнимала и эту пелену разукрашенную, и вновь сиял животворящий дух.

Иногда меня смущали кажущиеся противоречия, но вера не слабела и все они постепенно сливались в гармонические сочетания.

По мере того, как я читал, росло в моей душе понимание домостроительства Божия, росла в моей душе и радость сознательной веры в Бога Живого, и я на опыте познал, что значит пить из источника воды живой, когда душа истомлена далеким странствием по зною и пыли сухой пустыни.

Когда я прочел последнюю страницу «Книги Жизни», храм мира сиял передо мною во всем несказанном величии предвечной мысли Верховного Разума, во всей ослепительной красоте вдохновения любви животворящей. Я на опыте познал, что от избытка сердца уста глаголят. Я понял, что не могу молчать; что должен высказать, чем сердце полно, а в сердце был необъятный мир, осиянный светом от Света Небесного.

Мне предстояло то, что я читал, как дитя, и понял, как понять может только сердце при свете веры и любви, снова облечь в мертвящую букву, наиболее доступную моим современникам, перевести Библию на язык современной интеллигенции.

Современная культура выработала свои привычки мышления, как она выработала и свои привычки жизни; хороши эти привычки или нет, я разбирать не буду и помня, что по пословице, в чужой монастырь со своим уставом не входят, говоря моим современникам, буду говорить на языке для них понятном и рассуждать по методу для них привычному. Это комфорт мысли, без которого, я знаю, не согласятся обойтись избалованные комфортом представители культуры XIX века. Им надо непременно говорить по рубрикам; они и Библию не читают потому, что не разделена она на рубрики, и не имеет вывесок с обозначением внутреннего содержания каждой отдельной рубрики, а работа в рудниках мысли, по их понятиям, умственная каторга, совсем не комфортабельная.

Теперь, когда со слов Божественного Откровения я имею счастье сознавать вечную истину правды Божией во всей ее стройности, разделить Библию на систематичные отделы и собрать все сказанное на разных страницах «Книги Жизни» в соответствующие отделы, не представляет никакой трудности. Именно подобное систематическое изложение, при тщательном соединении в одно всего, что сказано по каждому отдельному вопросу, только и может ознакомить с животворящим духом Писания того, чья ленивая мысль, без поддержки веры и света любви, ежеминутно готова перейти от дела к безделью, от глубокой работы сознания к поверхностной игре бесцельных перетасовок буквы мертвящей.

Никакая мысль не может быть выражена удобопонятно одним словом, сделать это может только сочетание нескольких слов в предложение; то же слово на расстоянии двух-трех веков может изменить свое значение, и для восстановления прежнего смысла требовать многословных комментариев. Вырвать из Писания один текст и делать из него произвольные, уродливые, по своей узости, выводы – наивное недомыслие или злонамеренный лукавый софизм.

Чтобы вполне уяснить себе библейский взгляд на тот или другой вопрос жизни или нравственности, необходимо соединить в одно все, что сказано человечеству по этому вопросу на всем протяжении многовекового воспитания падшего человечества; только тогда мы получим целое предложение, в котором будет выражена и целая Божественная мысль.

Так я и поступил; ознакомившись с животворящим духом «Книги Жизни» во всей его стройности, я составил себе план систематического изложения его на языке современной интеллигенции и по каждому вопросу различных отделов соединил все то, что сказано о нем избранниками Божиими ветхого и нового заветов.

Я ограничился одной Библией, стараясь, по возможности, ясно формулировать вечную истину правды Божией, насколько она доступна пониманию всякого верующего христианина. Все христианские церкви признают ту же Библию, исповедают одного Христа, должны почерпнуть из общего источника и общее понимание вечной истины правды Божией. На каждой литургии мы молим Бога о соединении церквей и примирении всех. Как рядовой христианин, изучая общепризнанную всем христианским миром «Книгу Жизни», я старался формулировать вечную истину правды Божией в той сущности, которую не могут не признавать все те, кто признает для себя обязательными слова Апостола Павла, говорившего: «Если бы даже Ангел с неба благовествовал вам иное, да будет анафема».

Да будет же эта общепризнанная сущность вечной истины правды Божией соединяющей чертой для всех искренних исповедников Христа Спасителя и да озарит их веру и жизнь яркий свет от Света Небесного, чтобы не объяла их тьма окружающей жизни, где сознательные антихристы и бессознательные изменники Христу деятельно препятствуют созиданию стен Иерусалима Небесного.

Жив Господь Бог Наш. И ныне, и прежде, и во веки веков, Он во истину Сущий; и вечна и неизменна вечная истина правды Его. Все, что не согласно с волею Божией, Царством Небесным и правдой Его – все это временная, преходящая ложь, относительное, условное, мертвящее.

Когда Адам нарушил волю Божию, он променял абсолютную жизнь, разумную и вечную на относительное, условное, мертвящее вдали от Бога, вне жизни вечной. Едина вечная истина правды Божией; правда воли Божией – единое абсолютное добро; противление воли Божией – есть грех; грех привел Адама к изгнанию из рая, к воплощению и воплощением к смерти. Не имел бы Адам причины стыдиться духовной наготы своей перед Богом, не был бы он облечен в кожаные одежды, не предстояло бы для него необходимости сбрасывать с себя эту кожаную одежду, когда она износится; не ушел бы блудный сын из родного дома, не странствовал бы он на земле скитания, не предстоял бы ему и трудный обратный путь с тяжелым камнем на сердце; не рождался бы человек на земле, не предстояло бы ему и умирать, переходя от временной и условной жизни земного скитания к жизни вечной.

Мы все пока находимся в долине плача и печали, тления и смерти земного скитания, отчуждены от Бога и вечной неизменной правды Его грубою завесой тела смертного, погружены в относительное преходящее, условное. Нашим чувствам доступны только условные формы; преходящие и временные проявления преходящего и временного состояния греховного человечества и проклятой в делах его земли. Все преходяще и условно в этом бренном мире, только дух человеческий вечен и способен постигать непреходящее, вечное, способен поклоняться Богу в духе и истине, способен уловить животворящий дух под обманчивой личиной преходящей формы и водворить вечную гармонию Царства Небесного внутри человека, еще прикованного телом к преходящему и условному среди обманов земного бытия.

Воплощенный дух находится в одиночном заключении во время земного скитания. Гармония Царства Божия может быть внутри его, но это лишь состояние духа его и не может быть проявлено иначе, как при помощи дела или слова, условного характера. И дело, и слово заключает дух животворящий в условную мертвящую форму, присущую всем проявлениям жизни земной. Стремление к животворящему духу есть жажда правды Божией, стремление к абсолютной истине – вера живая в Бога Живого; симпатия к форме и букве мертвящей – болезненное пристрастие к праху земному сознательных и бессознательных материалистов, предпочитающих условное и преходящее – абсолютному и вечному, временную оболочку – вечному духу, скорби и печали одиночества – райскому блаженству в общении с Богом.

Грешное человечество, потому самому, что оно грешное, более склонно понимать условное и временное и сочувствовать форме и букве, чем жаждать познания вечной истины правды Божией и под покровом условной формы и буквы мертвящей искать животворящий дух.

Божественное Откровение, как слова жизни вечной, созидающее слово Божие, воспитывающее человечество для Царства Небесного есть громкий призыв от условного и временного к абсолютной истине и вечной правде. Все факты, приведенные в Библии, заключают в себе животворящий дух, имеющий абсолютное и вечное значение, всякое слово, исшедшее из уст Божиих – капля воды живой, плод древа жизни вечной; но как проявление условной, временной жизни даже животворящий дух глаголов жизни вечной, для того, чтобы стать доступным грешному человечеству, должен был облечься в условную форму факта, в условный знак буквы мертвящей.

Для рабов материи и греха – это опасное искушение; для них так естественно отвернутся от абсолютного и вечного, которое они не любят по своей греховности, чтобы видеть одно условное и временное, которое они любят, предпочитают абсолютной и вечной правде воли Божией, без чего они и не были бы греховны; для них так естественно привязаться к букве мертвящей и совсем проглядеть животворящий дух.

Искушение велико, многочисленны и предостережения против него. Предостерегали человечество от этой опасности пророки ветхозаветные, предостерегал его Спаситель мира и Его Апостолы. Предостережения были ясные, определенные, нo злая воля велика и подавляющее большинство продолжает не видеть глазами, не слышать ушами и сердцем не разуметь.

Напрасно звучали грозные слова пророка, когда он говорил, что обряд, форма обрезания ничто для тех, у кого медный лоб и сердце необрезанное; люди читали с благоговением слова пророка и продолжали исповедовать самодовлеющее значение условной формы, лишенной животворящего духа. Напрасно факты, изложенные в книге Руфь, громко свидетельствовали о том, что иноплеменница моавитянка была для Ноемини лучше семи сыновей, потомков Авраама, евреи продолжали гордиться буквою происхождения от Авраама, ни мало не заботясь о том, чтобы думать и чувствовать по его примеру. Напрасно читали и теперь читают изумительные пророчества ветхозаветного Евангелиста, пророка Исаии; евреи благоговейно чтут букву его пророчеств, и до сих пор упорно отказываются понять животворящий дух этих пророчеств; и они остались для них мертвящей буквой, когда сами они, распиная Мессию-Христа, бессознательно участвовали в осуществлении того, что составляло животворящий дух благоговейно признаваемой ими буквы. Господь Наш Иисус Христос постоянно боролся против склонности всех Его окружавших, не только фарисеев, саддукеев, книжников, самарянки, Никодима, но даже и учеников Его, постоянно суживать слова Его до размеров буквы мертвящей. Он ясно указал на второстепенное значение обряда и формы, говоря, что Богу должно поклоняться в духе и истине; Он ясно указал и на второстепенное значение буквы, говоря, что слова Его – дух и должны быть понимаемы духовно⁷⁰.

Апостол Павел прямо говорит, что буква мертвит; но знать слова Апостола и волю Спасителя не достаточно для того, чтобы иметь добрую волю думать и чувствовать по примеру Апостола и сообразовать свою волю с волею Того, кто Един был свят на земле.

И вот до настоящего времени между верующими и неверующими громадное большинство и коментирует, и критикует Библию, упорно придерживаясь буквы мертвящей, что по смыслу слов Спасителя и Его Апостола со стороны верующего – постыдное недомыслие, а со стороны неверующего – неосновательная придирка.

Вредные последствия узости мысли этих наивных и злонамеренных буквоедов – неисчислимы. Они стройную гармонию животворящего духа Божественного Откровения обращают в пестрый хаос буквы мертвящей; они глаголы жизни вечной превращают в исторические сплетни и схоластические нравоучения; религию – эту животворную основу жизни – они обращают в оторванную от жизни догму и бессодержательную обрядность; таинства они понимают так, как ветхозаветные буквоеды понимали обрезание, церковь понимают так, как ветхозаветные саддукеи понимали синедрион; они и священное писание читают и понимают именно так, как понимали и читали его те, кто, благоговея перед буквою Писания, побивали камнями пророков и издевались над словами и страданиями воплощенного, а потом ими же распятого Мессии.

Буквоедов одинаково много между верующими и неверующими; одни поклоняются букве, другие придираются к ней.

Прежде всего я должен сказать, что истинно верующий – тот, кто может по примеру Апостола Павла сказать: «Я знаю, в Кого верую» – буквоедом быть не может; это слишком противно всему духу учения Спасителя. Верующим буквоедом может быть только христианин по названию; тот, кто родился христианином и по рутине считает себя таковым, но не крещен ни духом, ни огнем; он может быть очень ученым теологом, может даже занимать в церкви поместной очень высокое положение, и все же не уметь нн чувствовать, ни жить по-христиански и быть убежденным, наперекор Спасителю и Апостолу, что христианство есть именно жертва и пища, а не милость, мир, любовь и радость о Духе Святе.

Такая вера ни живою, ни разумною быть не может; она непременно мертвая и слепая вера в букву мертвящую, которая и в жизнь вносит ту мертвящую струю, которая составляет для многих роковой соблазн, затемняя понимание жизненного значения религии, Откровения и Церкви, полагая непроходимую пропасть между догматом, обрядом и повседневной практикой жизни.

Посмотрим, как относится верующий буквоед к историческим фактам, рассказанные в Библии, и к букве, без которой святое вдохновение избранников Божиих, этот таинственный голос, который был в них, не был бы переведен на лепет человеческий, не стал бы достоянием всех. Верующие буквоеды неизменно придают и фактам, и букве самодовлеющее значение, совершенно застилающее собою, часто даже совсем упраздняющее не только понимание, заключенного в этих внешних формах факта и буквы, животворящего духа, но даже возможность предположить в них необходимость этого внутреннего содержания.

Придавая фактам и букве самодовлеющее значение, они и тем не ограничиваются, а преувеличивают это значение до очевидного абсурда, ни мало не сообразуя понимание отдельного факта и буквы с животворящим духом всего откровения, делая из них кумиров, поклоняясь им и делая для себя, таким образом, невозможным соглашение не только с теми, кто верует в Единого Бога Отца, но и со всеми теми, кто обладает простым здравым смыслом; это слепые фанатики, которые из-за факта и буквы готовы во всякое время пожертвовать и животворящим духом Откровения и возможностью жить пo вере на земле.

Библия содержит повествование о фактах непосредственного воздействия промысла Божия, о жизни народа избранного и жизни святых избранников Божиих.

Говоря о первых, буквоеды главное внимание обратят на то. в какое время, где и при каких обстоятельствах совершилось данное событие и, таким образом, навяжут убеждение, что главная суть в голом знании факта и его деталей, а не того животворящего духа, который облечен в оболочку данного факта, ради которого этот факт и был занесен на страницы Книги Жизни. Воздействия промысла Божия неисчислимы; из бесконечного числа их Божественное Откровение повествует нам именно о тех, которые имеют значение для духовного воспитания человечества. Именно на это жизненное значение факта воздействия промысла Божия буквоед не обратит никакого внимания, и факт разумной воли Верховного Разума мира обратит в непонятную прихоть всемогущего кудесника, и радостное сознание стройной гармонии воли и мысли Творца подменит тяжелой обязанностью слепой веры в бессмысленные факты. Таким путем, они свет обращают в тьму, радость – в страдание, веру в разумного Бога – в суеверный страх перед прихотями грозного абсолюта, и любовь к любвеобильному Отцу – в рабскую угодливость перед всесильным властелином. Они оклеветали религию, эти услужливые буквоеды, которые, во истину, много опаснее любого явного врага; они дали повод говорить о религии, в которой все разумно и стройная мудрость, что надо прежде отвязаться от разума, чтобы потом слепо верить в пеструю груду очевидных нелепостей.

Говоря о фактах, относящихся к жизни народа избранного, буквоеды неизменно придают и им самодовлеющее значение; для них имя местности или города, размеры ковчега, вообще, обстановка события, имеют большее значение, чем тот внутренний смысл, благодаря которому это событие удостоилось быть занесенным на страницы Библии. Они так убежденно узки в своих воззрениях, что неизменно заражают читателя узостью мысли. Для того, кто, читая историю народа избранного, вообразить, что то или другое событие имеет местный или временный характер, что то, что относится к Иерихону или Иерусалиму, не имеет никакого отношения к Петербургу и то, что относится к евреям – никакого отношения к современным нам русских, французам или немцам, для того глубокий смысл священной истории народа избранного сужен до размера относительного интереса простой летописи, причем так удобно злой воле успокаивать совесть нелепыми софизмами.

Современные Каины, искренно ненавидящие всякого доброго Авеля, глубоко убежденные и во всю жизнь доказывающие, что они не считают себя приставниками братьев своих, люди, которые непременно убили бы доброго Авеля, если бы жили, подобно Каину, в то время, когда не существовало ни стеснительных судов, ни бдительной полиции; эти современные Каины, всегда готовые оскорбить и ограбить всякого Авеля на законном основании, будут читать букву мертвящую о Каине, даже и не подумав о том, что читают страницу из собственной жизни, находятся перед зеркалом, отражающим искаженные злобою черты их собственного духа. Современные Хамы, всегда готовые осмеять и надругаться, глубоко убежденные, что «смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно»; люди с неизменно юмористическим складом ума и опереточным настроением духа читают букву мертвящую о Хаме, даже и не подозревая, что заключенный в ней животворящий дух лично их касается.

И вот, прочтя благоговейно историю о том, как современные Ною практичные дельцы издевались над его идеализмом, многие способны злобно осмеять всякого Ноя XIX века, который, живя по вере, нарушает рутину практики жизни; издеваясь над тупоумным формализмом ветхозаветных евреев, способны понимать христианские таинства и обряды совершенно так, как понимал значение обрезания «народ жестоковыйный с медным лбом и необрезанным сердцем»; зная, до чего довело евреев слепое пристрастие к букве мертвящей, способны упорно отрицать всякое значение животворящего духа христианства и даже, из политических и экономических расчетов, относиться к нему враждебно; порицая современных Спасителю книжников, фарисеев и саддукеев, способны сделать из книги кумир, думать и чувствовать по-фарисейски и свои обязанности относительно Бога, религии, церкви, ближнего и самого себя понимать именно так, как понимали их священники – саддукеи; умиляясь при чтении рассказа о том, как бедная вдовица отдала Богу все, что имела, способны все сохранить для себя, бросая Богу лишние крупицы; возмущаясь гнусным предательством Иуды, способны продать самого достойного человека, друга и благодетеля, как только эта операция окажется выгодною. Для всех для них буква мертвящая совсем застилает собою животворящий дух, внося мертвенность и в умы, и в сердца, и в жизнь.

Говоря о фактах, относящихся к жизни святых избранников Божиих, буквоеды вносят особенно много тумана в умы и шаткости в сердца. Игнорируя животворящий дух, им непременно надо искусственно примирять часто непримиримые на самом деле противоречия буквы мертвящей; для достижения этой цели, они готовы пожертвовать здравым смыслом и черное назвать белым. Они сами признают, что веруют во Единого Бога, признают и то, что из всех сынов человеческих, Един был Свят, Един Господь Иисус Христос; что за дело, им надо примирить букву «святой», которой даже и в Писании нет, но которую они неизменно придают к признанным избранникам Божиих, со всеми разнообразными фактами их жизни. Убеждение, что буква «святой» обязывает их находить безукоризненными все нх поступки, они не останавливаются ни перед какими натяжками и софизмами, лишь бы обелить то, что гнусно и, по справедливости, должно быть заклеймено в жизни Иакова, Моисея, Давида и Соломона, забывая, что это были не боги, а лучшие из очень грубых и дурных сынов своего века; Господь избрал их соработниками Своими в деле воспитания человечества; они изрекали слова жизни, когда «Дух Божий был на них», но оставались в то же время людьми, которые в частной жизни своей могли поддаваться влиянию окружающей среды и собственных похотей. Безусловная искренность Библии постоянно ставит перед нашими глазами яркую картину того, как Господь в слабости творил силу, как не имеет права хвалиться никакая плоть; это заставляет тех, кто из-за буквы мертвящей желает во что бы то ни стало заставить хвалиться плоть, и черное сделаться белее снега, с головою погрузиться в такой хаос натяжек и передержек, что все их благонамеренные видяния превращаются в совершенно бессодержательную риторику.

От буквы фактов перейдем к букве слова. He духи бесплотные возвещали людям Откровение Божие; люди, добровольно отдавшие себя и жизнь свою на дело Божие, становились избранниками и соработниками Того, «Кто любит всех, кто позволяет Ему любить себя»⁷¹. Сам Господь Иисус Христос, принесший на землю полноту откровения, чтобы научить и спасти, облекся в завесу плоти и многие из тех, кто лично видели, слышали и осязали Его под этою буквою внешней формы, проглядели животворящий дух Света от Света Небесного. Божественное Откровение содержит в себе глаголы жизни вечной под покровом условной формы человеческого слова.

Святая Библия содержит в себе не только Божественное Откровение – слова жизни, исшедшие из уст Божиих, но и историю отношения грешного человечества к Богу, соработникам Его и делу Его. Чтобы я тут, под мертвящею буквой языка человеческого, не проглядеть животворящий дух «глаголов жизни вечной», как под буквою завесы тела евреи проглядели столь желанного, столь долго ожидаемого Мессию-Христа, нам прежде всего надо установить, в каком смысле мы признаем Священное Писание Богодухновенным.

Неопределенность взглядов на этот вопрос и была часто источником роковых ошибок, духовных падений до уровня фанатического буквоедства, творящего кумира из мертвящей буквы слова Писания. Слово человеческое, даже и тогда, когда служит выражением абсолютной, вечной истины правды Божией, не теряет характер условной клички, значение которой изменяется и во времени, сообразно тому внутреннему содержанию, которое в нее вкладывает данное поколение, и даже одновременно, сообразно тем различным сочетаниям слов, при которых то же слово может передавать разные понятия. Слово человеческое, как порождение земной жизни, имеет условный, преходящий характер, как и все земное; в Священном Писании оно не приобретает новых свойств, не делается талисманом, не ограждает, само по себе, читателя от самых прискорбных ошибок.

Соработники Божии в те минуты вдохновения, когда «Дух Божий был на них», не переставали и говорить, и действовать вполне сознательно; они не были одержимы духом, как сибиллы; их вдохновение не походило на одуряющий экстаз; они не подчинялись пассивно наитию, а вступали активно и сознательно в духовное единение с Духом Господа Животворящего. Они были храм Божий и Дух Божий вдохновлял их, и вложили они животворящий дух в свои Писания; но слова Писания, внешняя форма принадлежит им, как людям, говорившим человеческим языком, переводя на лепет людей неизреченные глаголы духа; они говорили современникам на доступном им языке, часто применяясь к их пониманию, насколько это было возможно без ущерба для духа Писания.

Каждое слово и каждый текст Писания – богодухновенны в том смысле, что ни одно слово и ни один текст не могут быть выпущены без ущерба для понимания вечной истины правды Божией, имея разумное основание быть помещенным на страницах «Книги Жизни», объясняя собою какую-либо существенную подробность единого стройного целого, составляя необходимую ноту в аккорде общей гармонии; во всем Писании нет такого слова или текста, которые были бы богодухновенны в том смысле, чтобы имели сами по себе самодовлеющее значение, могли бы передать всю суть животворящего духа Библии, оторванные от общего целого.

Именно преклонение перед отдельной буквой Писания, без всякого сообразования ее с животворящим духом единого стройного целого, и было главной причиной мертвящего буквоедства, причинившего религии не меньший вред, чем самые злостные глумления неверующих.

Буквоеды придают всем словам Писания совершенно равное значение и обращают, таким образом, Божественное Откровение в духовную Сахару, наполненную совершенно однородными песчинками. Апостол сказал: «Если даже Ангел стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали – да будет анафема»⁷². Буквоедам нет до этого дела, они любой текст Писания, не сообразуя его ни мало с Евангелием, преувеличат до полного абсурда, до явного противоречия с благовествованием апостольским и, таким образом, создав себе кумира из буквы, упразднят все Откровение.

Веруя во Христа, нельзя не поставить Евангелия и послания апостольские, святые слова и пример жизни воплощенного Бога Слова и Его ближайших Свидетелей во главу всех других книг Писания, нельзя не сообразовать с ними понимания всех остальных частей Откровения.

Библия содержит в себе Божественное Откровение в том виде, как оно излагалось на протяжении многих веков, многим, различным по умственному развитию и привычному им способу выражений, последовательным поколениям человечества. Это не может не отразиться на букве писания, значительно затемняя для нас то, что было совершенно точно выражено на языке обычном тому народу и поколению, к которому были обращены слова избранника Божия. Животворящий дух Откровения – неизменная для всех времен и народов абсолютная, вечная истина правды Божией; мертвящая буква – условная, временная форма, соответствующая привычкам данного народа и поколения.

Замечательно, что в Библии, кроме прямых указаний на второстепенное значение и даже прямую зловредность буквы, можно на каждой странице найти доказательства принципиального презрения к форме, доходящего до преднамеренного небрежности языка, до очевидных противоречий буквы. Буквоедам, не смотря ни на какие подтасовки и натяжки, никогда не удастся примирить непримиримые противоречия буквы Писания, и им предетоит бесплодно блуждать в безысходном хаосе противоречий буквы мертвящей, если они не хотят покаяться, и, вспомнив совершенно определенные слова Апостола Павла о значении животворящего духа, перестать быть буквоедами. Это великое проявление Божественной мудрости, творящей в слабости силу. Человек придавал бы громадное значение точности выражений, систематической определенности буквы и не достиг бы своей цели не только вне современной ему эпохи, но даже и вне того небольшого круга своих современников, которые имеют общие с ним привычки мышления и способы выражений; вся его наивная попытка придать слову, этому условному проявлению преходящего земного бытия, не свойственную ему абсолютную определенность, привела бы только к явному обнаружению его бессилия претворить условное в абсолютное и временное в вечное. Божественная мудрость явным презрением к форме ежеминутно напоминает о том, как маловажна буква сама по себе, настойчиво привлекает внимание к животворящему духу неизреченных глаголов жизни вечной, которых вместит в ceбя не может ограниченная буква слова человека.

Примеров неопределенности языка чрезвычайно много; притом неопределенности явной, преднамеренной. Так, говоря о творении мира, Библия употребляет слово «день» явно не в том значении, какое мы ему придаем. Он говорит «день первый», когда еще не существовало ни земли, ни солнца и, следовательно, не могло быть тогда дня, который происходит от обращения земли вокруг своей оси в 24 часа. Чтобы не понять, что под словом «день» означаются совершенно неопределенные по своей продолжительности эпохи, периоды времени, надо быть фанатичным буквоедом и задушить в себе всякий здравый смысл. Неопределенность слова «день» делается вполне очевидной, когда этим же словом в единственном числе означается весь период творения, разделенный прежде на шесть частей⁷³.

Словом «воинства» обозначаются и духи бесплотные и все живущее на земле, не исключая самые низшие породы животных⁷⁴.

Тем же собственным именем в единственном числе обозначается и единичный человек, и ero потомство и даже многомиллионный народ, причем буквальный смысл летоисчисления и продолжительности жизни делается очень сомнительным, что, может быть, очень прискорбно для буквоедов, но не имеет ровно никакого значения для понимания животворящего духа Откровения.

Говоря о явлениях мира незримого, Библия называет безразлично являющееся высшее существо то Ангелом, то Богом, не задаваясь, очевидно, целью объяснить тот невыразимый на языке человеческом способ, каким сообщается детям Земли воля Божия.

В 20 главе книги «Исход» говорится, что «Моисей вступил во мрак, где Бог»; очевидно, слово мрак употреблено тут совсем не в том значении, какое ему придают обыкновенно, a означает, что место явления Божия было недоступно зрению народа.

Презрение к букве, доходящее до явной небрежности языка, может тоже служить красноречивым предостережением для буквоедов. Внутренний смысл Писания, животворящий дух Откровения, ни мало тем не затемняется; вечная истина правды Божией везде выражена определенно и ясно; презрение к форме, преднамеренная небрежность проявляется тогда, когда дело идет о второстепенных подробностях, о тех преходящих, земных обстоятельствах времени, места и образа действия, среди которых вершится на земле вечная правда воли Божией. Буквоеды, склонные придавать большое значение знанию этих второстепенных обстоятельств, неизбежно впадают в самые прискорбные недоразумения, но, даже и проученные буквой, редко обращаются на путь истинный животворящего духа, предпочитая бесконечные схоластические препирательства о понимании и согласовании буквы мертвящей.

В книге Бытия говорится о том, что Каин женился, что он боялся быть убитым первым встречным; кто была жена Каина, кто мог быть этот первый встречный, когда Авель был убит и на земле жили только Адам и Ева? Не ясно ли, что тут преднамеренная небрежность, громко свидетельствующая о том, что Библия не задается целью удовлетворять любознательность историка, как, рассказывая о творении мира, она не дает нам обстоятельного трактата по геологии.

И пo истории, и по геологии и по всем другим наукам мы узнаем из Библии лишь то, что имеет существенное значение для понимания вечной истины правды Божией и взаимных отношений Бога Промыслителя и созданного по образу и подобию Его свободного человека. Буквоеды не хотят видеть это и готовы писать обширные трактаты, полные догадок о том, кто была жена Каина и кого он мог встретить.

Повествуя о явлении трех странников Аврааму и гибели Содома и Гоморры, говорится то «Господь», то «три мужа» то «те два Ангела». Очевидно и тут не придается никакого значения тому, каким образом выполнялась воля Божия. Вечное значение имеет настроение духа Авраама и жителей Содома, сообразное этому настроению отношение к ним Бога; вот это животворящий дух, выделяющийся яркими красками на темном фоне сбивчивой, небрежной буквы второстепенных обстоятельств, при которых совершались соответствующие события.

В ст. 41 и 42 главы 27 Книги Бытия говорится «... и сказал Исав в сердце своем» и тут же говорится «... и пересказаны были Ребекке слова Исава». Для буквоедов, склонных придавать громадное значение тому, выразил ли Исав свою мысль на словах или только подумал, тут непростительная небрежность, при которой остается непонятным, как узнала Ребекка о замыслах Исава.

В ст. 16 и 18 второй главы Книги Исхода то же лицо называется то Иофором, то Рагуилом и все догадки Властова по этому поводу остаются догадками, не имеющими достаточного основания. В действительности, одно ли то было лицо и как звали это лицо во время его земной жизни, не имеет для понимания настроения духа избранника Божия Моисея и его служения делу Божию ровно никакого значения.

Буквоеды, желая понимать Писание буквально, должны утерять всякое понимание Бога и приписывать Ему самые несвойственные Ему действия. В Писании часто говорится, что Бог «сделал» то, чему на самом деле Он только не воспрепятствовал совершиться, как говорится, что Бог «сказал» то, что было внушено имущим познать святую волю Его. Так, в книге «Исход» говорится, что «Бог ожесточил сердце Фараона»; в книге «Левит» говорится: гл. 14, ст. 34 «Я наведу язву проказы». Так, в книге «Чисел» гл. 9, ст. 8 Моисей говорит: «Постойте, я послушаю, что говорит о вас Господь»; придраться к словам «послушаю» и «говорит», чтобы вообразить себе, что поняли, каким образом постигал Моисей волю Божию, достойно самого узкого буквоедства. В этой небрежной форме выражения, очевидно, заключен животворящий дух того, что не имеет соответствующей буквы на лепете обычном для грешного человечества.

Принимая буквально стихи от 1 по 6 главы 28 Второзакония, необходимо признать, что Бог предписывает несправедливую мстительность и непримиримую ненависть, тогда как под формой, где буква доходит до очевидного извращения истины, вполне ясен животворящий дух строгой справедливости, не примиряющейся со злом и с грешниками нераскаянными. Преднамеренная небрежность языка – явное презрение к форме – доходит иногда до очевидного противоречия буквы, при полной гармонии внутреннего содержания.

Так в ст. 24 второй главы книги «Бытия» говорится об отце и матери, которых не существовало и до грехопадения и не могло быть, так как дети родились у Адама и Евы только после грехопадения и нет даже никаких оснований полагать, что существовало разделение полов до проклятия. Дело в том, что в Библии очень часто местности называются теми именами, которые были даны им много позже. Об Еве при ее сотворении говорится в мужском роде «сотворим помощника, соответствующего ему»⁷⁵ и только после грехопадения она получает имя Евы⁷⁶, вступает в брачные отношения⁷⁷ с Адамом и рождает Каина. Если Ева во 2 гл. называется женою, когда еще ею и не была, за неимением другого термина, не трудно понять, что для изображения силы привязанности говорится об отце и матери, применяясь к пониманию тех, кому говорил Моисей.

He менее трудно примирить буквоедам букву Писания о том, что Бог или Ангел вел евреев по пустыне с буквою ст. 29–31 гл. 10 книги Чисел, где Моисей упрашивает Ховава быть их проводником. Или букву ст. 8 гл. 12 книги Чисел, где говорится от имени Бога: «Устами к устам говорю я с ним (Моисеем) – и образ Господа Он видит» с буквою ст. 20 гл. 33 книги «Исход», где Бог говорит тому же Моисею: «Лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых». Или букву ст. 20 гл. 22 кн. Чисел, где говорится «И пришел Бог к Валааму ночью и сказал ему: встань, пойди с ними» со ст. 22 той же главы, где говорится с явной непоследовательностью «И воспылал гнев Божий за то, что он пошел».

В ст. 21 гл. 13 Иисуса Навина говорится о царе Аморрейском Сигоне, «которого убил Моисей», хотя Моисей и не убивал его лично. Приписывать начальнику слова и действия подчиненных – обычный оборот речи в Библии; так приписывают и Богу все мысли, слова и действия избранников Его.

В ст. 7 гл. 24 Иисуса Навина говорится от имени Бога новому поколению Израильтян, родившемуся в пустыне во время странствия «Глаза ваши видели, что я сделал в Египте». Привязываясь к букве, тут явное противоречие с фактами, известными из предшествующих страниц Библии. Самые отчаянные буквоеды признают, что эти слова не надо понимать буквально и что внутренний смысл вполне ясен, – согласятся с тем, что под словами «глаза ваши видели» надо понимать «отцы ваши видели своими глазами». Такими образными выражениями, доходящими часто до явного противоречия буквы, переполнена Библия. Мания буквоедов, при первой возможности, наперекор здравому смыслу, понимать их буквально и делает темным и противоречивым то, что вполне ясно и согласно.

В ст. 29 гл. 15 Первой Книги Царств говорится: «Не раскается Верный Израилев, ибо не человек Он, чтобы раскаяться Ему», а в ст. 35 той же главы сказано: «Господь раскаялся, что воцарил Саула над Израилем». При доброй воле вполне ясно, что во втором случае слова «раскаялся» и «воцарил» не могут быть понимаемы буквально. Бог не мот раскаиваться, во-первых, потому, что он Бог, а во-вторых, что не Он воцарил Саула, так как само избрание царя было противно воле Божией. Господь только допустил изведать на опыте то, что народ желал вопреки воле Его. He отказываясь от здравого смысла, невозможно сомневаться, что слова «Господь раскаялся, что воцарил Саула» означают «Господь признал за благо не терпеть более на царстве Саула».

Противоречия буквы встречаются и в Новом Завете; не только выдуманные противоречия, изобретенные зложелательством представителей отрицательной критики, но и действительные противоречия буквы, которые, однако, при доброй воле, не могут смутить даже и самый непроницательный ум.

Один из главных камней преткновения для буквоедов – это образность языка Писания. Смелая образность не чужда и современному нам способу выражения мыслей европейцами XIX века; мы не замечаем образности нашей речи только по привычке. Мы постоянно говорим о человеке, которым недовольны – «Бог с ним», – не подразумевая, что он действительно находится в интимной близости с Богом, и подобных выражений очень много. На востоке и теперь цветистая образность языка поражает европейца своею смелостью. Во дни Апостолов, когда сам Иисус Христос находил полезным говорить народу притчами, весь склад языка носил чисто притчечный характер. Во дни Пророков, когда не ограничивались притчами на словах, а поучали современников притчами в действиях, как то делали Иеремия и Осия, образность языка доходит до невообразимой смелости, которая должна была бы испугать буквоедов чудовищностью выводов, неизбежных при буквальном понимании слов Писания. В книгах Моисея необузданная образность языка доходит часто до кощунства, для Моисея и его современников, употреблявших эти выражения по привычке, хорошо понимая вложенный в них внутренний смысл и совсем не замечая грубое неприличие формы, это не было кощунством; для буквоедов, которые из-за преклонения перед буквою не остановятся даже перед буквальным пониманием ст. 23, 24, 25 и 26 гл. 4 Исхода, где каждое слово по букве – грубое кощунство, невозможно разумно оставаться верующими; для них многие страницы Библии должны быть совершенно непонятны и представлять непримиримое противоречие с основным пониманием Бога и Его неизменного характера.

Примеров чудовищной для нас образности выражений так много, что выбор затруднителен. Такие выражения как: «окна небесныя⁷⁸ отворились» – «все, что имело дыхание⁷⁹ духа жизни в ноздрях своих» – «и обонял Господь приятное благоухание»⁸⁰ – «Дорогою на ночлеге случилось, что встретил его (Моисея) Господь и хотел умертвить его»⁸¹. Я (Бог) в сию самую ночь пройду по земле Егииетской⁸² и поражу всякого первенца... – «и пришел Аарон и все старейшины Израилевы есть хлеба⁸³ с тестем Моисеевым пред Богом» – «Моисей взошел к Богу⁸⁴ (на ropy)» – «Принеси это, потрясая пред лицем Господним»⁸⁵ – «Сам (Бог) не пойду среди вас»⁸⁶ – «Я, Бог, посмотрю, что мне делать с вами»⁸⁷ – «это будет напоминанием о вас пред⁸⁸ Богом Вашим» – «И сошел Господь... и стал у входа скинии*» – «Отделитесь от общества сего, и я (Бог) истреблю их»⁸⁹ – «И взял Моисей жезл от лица⁹⁰ Господа» – «И пришел Бог к Валааму и сказал «Какие это⁹¹ люди у тебя?» – «Но до сего дня не дал вам Господь (Бог) сердца, чтобы разуметь, очей, чтобы видеть, и ушей, чтобы слышать»⁹² – «И разрубил Самуил Агага⁹³ пред Господом в Галгале» – таких выражений в Библии множество. Легко вообразить себе логические последствия буквального понимания подобных выражений; буквоеды именно это и считают простой, бесхитростной верой, доступной пониманию детей и народа. Удивительно ли, что они стройную гармонию вечной истины правды Божией подменили хаосом невообразимых противоречий и нелепых побасенок буквы мертвящей. не имеющих не только никакого жизненного значения, но и никакого разумного смысла.

Привычка все приписывать Богу заставляет возлагать на Его ответственность все зло, какое делают люди, и Библия с обычной ей искренностью сохранила нам яркие образцы невообразимо наивного отношения к Богу и до дерзости смелого злоупотребления именем Его. Все, что говорят вожди народа еврейского, они говорят от имени Бога, это обычная форма выражения, освященная веками официальная формула. Все, что происходит в священном месте или только с призыванием имени Божия, совершается «пред лицем Божиим».

Приписывая внушению Божию все свои мысли, чувства и поступки, безразлично доброе и злое, вожди народа еврейского даже внутреннюю борьбу мыслей своих часто изображают в виде разговора с Богом, нередко принимая лучшую роль на себя, заставляя Бога говорить привычным для них самих циничным, грубым языком. Чтобы, придравшись к букве, поверить, что все это, действительно были слова и воля Божия, надо предварительно перестать верить в Бога Святого и Праведного.

Нередко Ему приписывается хитрость, нечестность и крайняя несправедливость, Его усовещивают, стыдят и уговаривают быть благоразумным, иногда заклинают и защищают народ от Его ярости. Все это нисколько не смутит того, кто помнит, что народ избранный был «народом жестоковыйным, с медным лбом и необрезанным сердцем» и что, благодаря смелой образности ходячих выражений, Богу постоянно приписывается то, что Моисей и другие избранники Божии предписывали или допускали, пο «жестокосердию» своих современников, как говорит о том Сам Господь Наш Иисус Христос.

Для верующего безграничная искренность Библии, не скрывающей никаких пороков и преступлений даже и тогда, когда дело идет о самых авторитетных соработниках Бога, служит новым доказательством сверхчеловеческой мудрости Откровения и красноречивым свидетельством того, как Бог, во все времена, в слабости творил силу, «чтобы не имела права гордиться никакая плоть».

Образчиков явного злоупотребления именем Бога можно привести очень много. Когда случается какое-нибудь несчастье, говорят: «Что это сделал с нами Бог?!», как говорили то сыновья Иакова в Египте⁹⁴. Когда Моисей тяжело заболел, говорят, что Бог хотел «умертвить его», и приписывают его выздоровление изумительно грубой энергии жены его Сепфоры⁹⁵. Когда Моисей выводит народ из Египта, говорится «Бог не повел его (народ) по дороге земли Филистимской, потому что она близка⁹⁶; ибо сказал Бог...» и приводятся политические расчеты Моисея⁹⁷. Далее говорится: «... и обвел Бог народ дорогою пустынною». Даже ожесточение сердца Фараона⁹⁸ приписывается Богу, а в ст. 25 той же главы говорится «Бог отнял колеса колесниц их». Приписать Богу («Бог – любовь есть»)⁹⁹ «ненависть к Амалику навеки» не удивительно со стороны Моисея, который, приписывая все свои слова, мысли, желания и действия непосредственно Богу, наивно рассказывает о том, как он принимал советы Иофора и пользовался услугами проводника Ховава. Самые мелкие обрядовые постановления, как-то: омовение рук и подробности ветхозаветных жертвоприношений называются «уставом вечным» и такой взгляд на них в книге «Чисел» неизменно приписывается Богу.

Очень интересно, что в Библии сохранилось и описание того, как постепенно извращались слова Божие, переходя из уст в уста, с того момента, когда избранник Божий изрек их под влиянием святого вдохновения.

Так, установив необъятное значение Бога в чудных словах «я есмь Сущий», тот же Моисей¹⁰⁰ сужает понятие о Боге, говоря с язычником Фараоном, до исключительности национального¹⁰¹ Бога евреев.

Особенно поучительно сопоставление понимания и передачи тех же слов Божиих пророком Нафавом, царем Давидом и сыном его Соломоном; это – замечательный образчик того, как постепенно искажались слова Божии даже лучшими из людей, которые все же были люди, а не боги. Когда царь Давид задумал строить храм, пророк Нафан сказал ему: «... все, что у тебя¹⁰² на сердце, иди, делай, ибо Господь с тобою». Но это говорил пророк от себя и ошибался; и пророки не Бог, и не все слова их – абсолютная истина, вне тех минут высокого вдохновения «когда Дух Божий был на них». Наперекор неразумной ревности буквоедов, святая Библия ясно устанавливает это, повествуя, что в ту же ночь было слово Господа Нафану: «Пойди, скажи рабу Моему Давиду: так говорит Господь:¹⁰³ ты ли построишь Мне дом для Моего обитания?» – «говорил ли Я хотя слово кому-либо из колен, которому Я назначил пасти народ Мой¹⁰⁴ Израиля: почему не построите Мне кедрового дома?» – «Я взял тебя от стада овец¹⁰⁵, чтобы ты был вождем народа Моего, Израиля». – «Когда же исполнятся дни твои и ты почиешь с отцами твоими; то Я восставлю после тебя семя твое, которое произойдет из чресел твоих и упрочу царство его. Он построит дом имени Моему и Я¹⁰⁶ утвержу престол царства его навеки, Я буду ему отцем, и он будет Мне сыном». Тут, очевидно, выражено нежелание Божие, чтобы скиния была заменена деревянным храмом; очевидно предсказание o рождении Спасителя в роде Царя Давида. Мы не можем не понимать, что слова эти не относятся к Соломону, который родился не после смерти Давида, престол которого не был утвержден навеки и ни характер, ни жизнь которого не дают ни малейшего права именоваться сыном Божиим.

Сыну своему Соломону Давид передает волю Божию в следующих словах:¹⁰⁷ «У меня было на сердце построить дом во имя Господа Бога моего; но было ко мне слово Господне, и сказано: Ты пролил много крови и вел большие войны; ты не должен строить дома имени Моему, потому что пролил много крови на землю пред лицем Моим. Boт у тебя родится сын: он будет человек мирный; Я дам ему покой от всех врагов его кругом: посему имя ему будет Соломон. И мир и покой дам Израилю во дни его. Он построит дом имени Моему, и он будет Мне сыном, а Я ему отцем, и утвержу престол царства его над Израилем навеки». Перед смертью Давид говорит вождям Израильским так: «Бог сказал мне: не строй дома имени Моему¹⁰⁸, потому что ты человек воинственный и проливал кровь. Однако избрал Господь Бог Израилев меня из всего дома отца моего, чтобы быть мне царем над Израилем вечно». – «Он (Бог)¹⁰⁹ избрал Соломона, сына моего, сидеть на престоле царства Господня над Израилем, и сказал мне: Соломон, сын твoü, построит дом Мой и дворы Мои, потому что Я избрал его себе в сына, и Я буду ему отцем и утвержу царство его навеки».

Соломон так говорит народу при торжестве освящения храма Иерусалимского: «благословен Господь, Бог Израилев, Который сказал Своими устами Давиду, отцу моему, и ныне исполнил рукою Своею»¹¹⁰. – «Господь сказал Давиду, отцу моему: у тебя есть на сердце, построить храм имени Моему¹¹¹; хорошо, что это лежит у тебя на сердце; однако не ты построишь храм, а сын твой, исшедший из чресл твоих: он построит храм имени Моему. И исполнил Господь слово Свое, которое изрек. Я вступил на место отца моего, Давида, и сел на престоле Израилевом, как сказал Господь, и построил храм...» – «... что¹¹² изрек Ты (Господь) устами Твоими, то в сей день совершил рукою Твоею» – «И ныне, Боже Израилев, да будет верно слово Твое, которое Ты изрек рабу твоему Давиду, отцу моему. Поистине, Богу ли жить на земле?¹¹³ Небо и небо небес не вмещают Тебя, тем менее сей храм...»

Вот очень интересный образчик того, как говорят вожди народа еврейского, до какой степени привычна была для них безгранично-смелая образность выражений, как понимаются слово и воля Божии, как передаются они народу и как не по-человечески искренно занесены на страницы Книги Жизни факты, касающиеся взаимных отношений Бога и Его избранников из среды народа жестоковыйного.

Нередко избранники Божии, применяясь к пониманию современников, облекают вдохновенную мысль в обычную, для того времени, форму выражения, которая нас, воспитанных в школе христианства, часто поражает своею грубостью. Нас неприятно поражает такая смелая образность выражений как: «Я (Бог)¹¹⁴, подняв руку, клялся» – «Ты (Господь) поражаешь в ланиту всех врагов¹¹⁵ моих, сокрушаешь зубы нечестивых». – «Не в ярости Твоей обличай меня»¹¹⁶. – «Восстань, Господи, во гневе пробудись для меня»¹¹⁷. «Нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил¹¹⁸ себе ложь». – «Боже, сокруши зубы их, в устах их; разбей, Господи, челюсти львов¹¹⁹ (людей нечестивых и сильных)». – «Возрадуется праведник, когда увидит отмщение¹²⁰; омоет стопы свои в крови нечестивого». – «Бог сказал во святилище Своем: восторжествую¹²¹, разделю Сихем, и долину Саккоф размерю. Мой Галаад, Мой Манассия, Моав умывальная чаша Моя, на Едома простру¹²² сапог Mой. Восклицай Мне земля Филистимская!» – «Господь сказал... чтобы ты погрузил ногу¹²³ твою, как и псы твои язык свой в крови врагов» – «блажен¹²⁴, кто разобьет младенцев твоих о камень».

Буквоеды будут приходить в восторг, и от этой буквы мертвящей и защищать ее самостоятельное достоинство; мне кажется более сообразным достоинством Писания скорбеть о том, что именно эта форма была наиболее доступна пониманию человечества и не проглядеть животворящий дух, облеченный даже и в такую несимпатичную для нас букву.

Что человечество нуждается в подобных уступках, что глаголы жизни вечной должны быть облечены в грубую форму, обычную детям земли, чтобы стать для них доступною, ручательством тому служит для нас следующее. Когда Моисей спросил у Бога имя Его, Господь отвечает: «Я есмь Сущий», и¹²⁵ сказал: «... так скажи сынам Израилевым: Сущий (Иегова) послал меня к вам». Сущий, т. е. Бог живой и вечный, первопричина бытия и всякой жизни, непостижимый, безымянный Бог. И тотчас, снисходя к духовной неразвитости, грубо материалистическому складу ума детей земли: «И сказал еще Бог Моисею: «Так скажи сынам Израилевым¹²⁶: Господь, Бог Авраама, Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое навеки и памятование о Мне из рода в род». Применяясь к лепету детей земли, непостижимый, безымянный Бог, живая первопричина всего существующего, связывает понятие о себе с именами Авраама, Исаака и Иакова, этих лучших из грешных детей земли, сохранивших память о Боге, искавших уразуметь святую волю Его и добровольно ставших первыми соработниками Его в долине земного скитания.

Не одна образность языка и применение буквы к пониманию того поколения, к которому было обращено то или другое слово Откровения, делают буквальное понимание Библии ошибочным и преимущественное значение духа Писания очевидным, обрекают буквоедов на безысходное блуждание среди хаоса буквы мертвящей и заставляют того, кто ищет веры разумной, упорно искать под покровом буквы мертвящей абсолютную истину животворящего духа; не меньшее значение в этом отношении имеет и то, что мы читаем Писания не в подлиннике, а в переводе с перевода. Перевод семидесяти был не всегда непогрешимым; так, слова ст. 8 гл. 32 Второзакония «... по числу сынов Израилевых» переведены по-гречески словами: «по числу Ангелов Божиих».

Еще более замечательна разница между текстом книги Иова по тексту русского издания и по переводу семидесяти. В нашей русской Библии 9 стих второй главы читается так: «И сказала ему жена его: «Ты все еще тверд в непорочности твоей; похули Бога и умри». В греческой Библии, по переводу семидесяти толковников, этот же стих изложен так: «По многом времени сказала ему жена его: доколе ты будешь терпеть? Вот, подожду еще немного в надежде спасения моего. Ибо погибла с земли память твоя, сыновья и дочери, болезни чрева моего и труды, которыми напрасно трудилась. Сам ты сидишь в смраде червей, проводя ночь без покрова, а я скитаюсь и служу, перехожу с места на место, из дома в дом, ожидая, когда зайдет солнце, чтобы успокоиться от трудов моих и болезней, которые ныне удручают меня. Но скажи некое слово к Богу и умри». Такое замечательное отступление от буквы при совершенном тождестве внутреннего содержания свидетельствует о том, какие сокращения допускались при переводах и какое значение придавали букве.

Не так поступают буквоеды, совершенно игнорируя животворящий дух Писания, они привязываются к букве мертвящей и делают из нее такие выводы, которые часто поражают своей нелепостью и уродливостью. Одни из самых изумительных выводов был сделан под влиянием духа нелепого буквоедства из слов первого послания Апостола Павла к Тимофею. В ст. 17 главы 5 говорится: «Достойно начальствующим пресвитерам должно оказывать сугубую честь особенно тем, которые трудятся в слове и учении. Ибо писание говорит: «Не заграждай рта у вола молотящего; и трудящийся достоин награды своей». Внутренний смысл этих слов совершенно ясен. Апостол определенно говорит, что пастыри церкви заслуживают быть материально обеспеченными не только наравне с теми, кто занимается физическим трудом, но и преимущественно перед ними, наперекор льстивым заверениям тех, которые тружениками называют только людей, имеющих на руках мозоли, а всех тружеников мысли и святых героев духа, готовы, в угоду неблагодарной и близорукой толпе, назвать паразитами и дармоедами.

Буквоеды, привязавшись к словам «сугубая честь», предположили, что пресвитеры получали за общим столом, на вечерях любви братских общин первых веков – двойные порции!!! Вот разительный пример того, как дух затмевается буквою, как всеобщее и жизненное сужается до размеров преходящей частности и бесполезной исторической справки.

Очень интересная неточность перевода, подтверждающая то, как осторожно надо относиться к букве мертвящей и как неосновательны могут быть выводы из буквального понимания отдельных слов Писания, находится в первой главе книги Бытия. Мы уже видели, как неосновательно понимать в повествовании о творении слова «день» буквально, причем определение времени существования Земли по Писанию и все злорадные ликования пo поводу того, что слова Книги Жизни опровергнуты неоспоримыми данными геологии, теряют всякий разумный смысл.

В том же повествовании акт творчества в еврейском подлиннике означается двумя словами бара́ и аса́, из которых первое означает творить из ничего, вызывать из небытия в бытие и употреблено только три раза¹²⁷: «при творении материи, при творении жизни органической и животной, при сотворении души человека, т. е. именно там, где наука останавливается, не умея себе объяснить путем одного только развития появления нового рода жизни на земле». Во всех других случаях, когда новые формы появлялись не путем отдельного акта творения, а путем развития, при содействии только творческого направления, употребляется другое слово «аса». В переводе внутренний смысл этих слов, их коренное различие передано недостаточно ясно, и вот, буквоеды считали долгом отрицать всякую постепенность в развитии организмов, что не только не обязательно для верующего, но находится даже в непримиримом противоречии со словом «аса́» в букве еврейского подлинника.

Прямые указания на то, что первое место должно принадлежать духу животворящему, а не мертвящей букве слова, мы находим не только в совершенно определенных словах Христа Спасителя и Апостола Павла, но даже и в книгах Ветхого Завета.

Стр. 380. Моисей говорит: «жизнь и смерть предложил я тебе¹²⁸, благословение и проклятие; избери жизнь...» – «Положите на сердце ваше все слова, которые я объявил вам сегодня и завещайте их детям своим, чтобы они¹²⁹ старались исполнять все слова закона сего. Ибо это не пустое для вас, но это жизнь ваша». Господь говорит Иисусу Навину: «... тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево, дабы поступать благоразумно...»

Разве не очевидно, что важно не знание той или другой буквы Писания, а понимание животворящего духа воли Божией во всем ее стройном единстве, без чего невозможно не только выполнить, но даже только примирить отдельные буквы Писания, без чего невозможно ни положить на сердце все слова, исшедшие из уст Божиих, ни придать им действительно жизненный смысл, ни, тем более, руководствуясь ими, поступать в жизни благоразумно, согласно мудрой воли Верховного Разума мира.

Когда Иов отказывался верить в несправедливость и презрительное жестокосердие Бога, сознавая свою правоту, буква слов его часто принимает форму протеста, тогда как его собеседники проявляют покорность перед той недосягаемой грозной силой, какой они считают Бога, основываясь на букве Писания. Когда эти узкие буквоеды унижают Иова под предлогом возвеличения Бога, он восклицает: «Вот мое желание, чтобы Вседержитель отвечал мне¹³⁰ и чтобы защитник мой составил запись. Я носил бы ее на плечах моих, и возлагал бы ее как венец» – «Сказал Господь Елифазу, одному из трех буквоедов противников Иова: «Горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили обо Мне не так верно, как раб Мой Иов», хотя по букве они были более почтительны к Богу, более уничижали перед Ним человека и его достоинство. Ветхозаветные теологи читали Второзаконие, книгу Иисуса Навина и книгу Иова; это не помешало им проглядеть эти красноречивые предупреждения, совершенно упустить животворящий дух Писания и с головой погрузиться в безбрежное море буквы мертвящей, приравнивая букву бесконечных толкований к букве самого Писания.

Как Израиль был отвержен за то, что на место духа Моисеева закона, который был жизнь, обоготворил мертвящую букву Писания и застыл в мертвой обрядности, так будут неминуемо отвержены из числа званых те из нас, христиан, которые, имея обязанность поклоняться Богу в духе и истине, зная слово Апостола о букве мертвящей и грозный исторический пример отвержения народа избранного, остаются узкими буквоедами и знать не хотят жизненного значения животворящего духа Книги Жизни, знать не хотят, что религия – не политическая необходимость и не условное приличие, не биржевая сделка с Богом, своею совестью и общественным мнением, а живая, вечная действительность, разумный смысл бытия и жизни земной, живое отношение духа живого к Богу Живому; одним словом – жизнь и смерть, благословение и проклятие.

Сочетание слов «христианин-буквоед» представляет чудовищную нелепость. Это уродливое сочетание существует, однако, в жизни, конечно, не по духу, a пo форме, среди богатой коллекции чудовищных форм этого мира, который весь во зле лежит. Уродливое превращение свободы духа христианина в порабощение букве закона новозаветного – ужасная действительность для миллионов наших крещеных современников, придающих таинствам и обрядам то же самодовлеющее значение, какое ветхозаветные буквоеды придавали обрезанию и соблюдению обрядности.

Громадное значение имеет то, что современные нам буквоеды. разрабатывая и путаясь в мелких второстепенных подробностях, не потрудились, точно, ясно и кратко изложить вечную истину библейского мировоззрения, библейского идеала и неразрывно с ними связанной, непосредственно логически из них вытекающей библейской этики. Они и самое преподавание Закона Божия превращают в бессвязные, отрывочные образчики буквы мертвящей. Удивительно ли, что молодежь в учебных заведениях наивно убеждена, что Закон Божий не имеет никакого отношения ни к жизни, ни к смерти, ни к реальному благословению, нн к реальному проклятию, как не менее наивно убеждены в том и взрослые христиане по отношению к религии и церкви. Оно и быть не может иначе для тех, в чьем сознании жизненный животворящий дух глаголов жизни вечной подменен мертвящей буквой Писания и внешней обрядности.

Гораздо извинительнее буквоеды неверующие. Видя, как узко понимают Писания люди, официально признаваемые за христиан и считающие себя таковыми, видя, как они из буквы Писания создают себе кумира, неверующие часто искренно убеждены, что религия и состоит в поклонении мертвящей букве Писания и наивно воображают, что опровергли самые основы религии, когда, согласно Апостолу Павлу, доказали, что та или другая буква Писания – мертвая буква, которая сама по себе никакого жизненного значения не имеет.

Конечно, и они извинительны только сравнительно, погрешают против логики и здравого смысла менее верующих, для которых обязательно знать, до какой степени дух нелепого, мертвящего буквоедства противен животворящему духу христианства.

Для неверующего придираться к букве Писания – то же грубое невежество и прискорбное недомыслие, указывающее на неспособность отнестись разумно и сознательно даже к самому жизненному, существенному – официально признанным основам жизни государства. Придираться к словам, когда дело идет о самой сути жизни – и глупо, и нечестно. Человек, искренно желающий добра, не может действовать бессознательно, не может легкомысленно отвергать то, чего не знает, а при самом поверхностном знакомстве с христианством нельзя проглядеть, что христианство – «не пища и питие», не форма мертвая и не буква мертвящая; нельзя не понять, что жизненное дело – не в бесплодной борьбе против буквы, а в примирении жизни с животворящим духом Библии, что неверующий не может не признать самым разумным и выгодным для общего блага, а верующий не имеет права не считать для себя священным долгом.

«Не о хлебе едином жив будет

человек, но и о всяком слове

исходящем из уст Божиих».

Дух животворит.

Отрешаясь от узости буквы мертвящей, мы не имеем в «Книге Жизни» то слово Божие, единое в своей стройной цельности, о котором во истину «жив будет человек». Именно отрешаясь от узости буквы мертвящей, мы начинаем постигать не только стройное единство животворящего духа Писания во всей его цельности, но и глубокое значение каждого отдельного слова Писания в связи с единым гармоническим целым.

На пестром фоне мертвящей буквы фактов из жизни патриархов, кровавых летописей народа жестоковыйного, грозных обличений пророков, слова и дела Воплощенного Света от Света Небесного и вдохновенных посланий Его Апостолов, огненными чертами выступает перед нами печать Бога Живого и стройная гармония вечной истины правды Его.

При свете понимания характера и свойств Разумного Творца, мы постигаем план мироздания и конечные цели разумного творения, постигаем значение и достоинство человека, смысл земного бытия и конечные цели вечной жизни духа. To, что в жизни и в нас самих казалось противоречивым и нелепым, становится просто и понятно, хаос превращается в мудрую гармонию и каждое мгновение нашей жизни приобретает вечный смысл, дающий право жить и возможность жить разумно.

В основании понимания животворящего духа, заключенной в Библии вечной истины правды Божией, лежит понимание свойств Бога Творца, Владыки и Высшего Разума мира – насколько оно доступно сознанию человека. Познавая Бога, мы получаем ключ к уразумению воли Божией и соответствующей неизменной воли Божией абсолютной истины бытия. Познавая абсолютную истину, которая и есть вечная истина правды воли Божией, мы доходим до понимания домостроительства Божия, того неизменного плана жизни мира, пo которому из века в век Промысл Творца, при содействии святых соработников Бога, созидает Царство Небесное и вечную правду Его; созидает несмотря на то, что, созданный no образу Бога человек, как Бог свободен, может свободно выбирать между служением Богу и служением маммоне, между жизнью по воле Божией и жизнью по обычаю мира сего, должен добровольно и сознательно стать сыном Бога Святого и Праведного или сыном дьявола, который «ложь есть и отец лжи».

Только сердцем уразумев, что «Бог есть любовь», наш слабый ум начинает постигать причины творения, разумный план созидания Царства Божия и любвеобильную, святую конечную цель бытия; начинает постигать разумные причины воплощения вечного духа, разумный смысл жизни человека на земле и разумный радостный смысл того преображения духа, которое, на лепете детей земли, называется смертью; начинает постигать, что среди преходящих призраков земного бытия, имеет непреходящий вечный смысл, соответствуя абсолютной, вечной истине правды Божией; начинает достигать и то, как жить разумно человеку и каким образом жизнь человечества должна быть разумно упорядочена.

Тут все гармония и стройная мудрость. Причины и цели бытия, причины и цель земной жизни человека, разумный план мироздания и разумный смысл земного бытия – все это составные части единого стройного целого той неизменной, абсолютной, вечной истины правды Божией, в которой все исшедшее от Бога должно вернуться в Божье лоно, относительно которой Бог есть альфа и омега бытия, таинственный заветный жизни круг и мира вечное кольцо.

Вот это и есть животворящий дух, который мы должны извлечь из Книги Жизни, соединяя в одно и сообразуя между собою все буквы Писания пo однородным вопросам, пока не получится стройная гармония определенного и полного библейского мировоззрения. Я не хочу сказать этим, что содержание Книги Жизни может быть когда-либо и кем-либо исчерпано; безмерна глубина премудрости Божией, безмерна и глубина животворящего духа глаголов жизни вечной. Составить себе определенное и полное понятие о библейском мировоззрении значит только, составив систематическое оглавление содержащихся в Библии мировых вопросов, получить ясное представление о том, как отвечает на них Божественное Откровение. Составив себе краткий, но толковый конспект какого-либо сочинения, мы будем иметь определенное и полное понятие о его содержании, хотя нам совершенно непосильна подавляющая работа, без которой невозможно исчерпать богатые рудники мысли, вложенные автором, как результат целой жизни духа, в относительную, по своему значению, мертвящую букву литературной формы. Тем более недоступно слабому уму человека исчерпать глубину премудрости глаголов жизни вечной, составляя краткий конспект содержания Книги Жизни.

Многие скажут, что даже и составление конспекта Библии есть дело гордости и самомнения. Подобное смирение я не могу назвать иначе, как роковым недоразумением. Мы не должны забывать, что Божественное Откровение дано для человечества; что Книга Жизни содержит в себе жизнь и смерть, благословение и проклятие, и что, следовательно, мы обязаны употребить все силы нашего ума, чтобы понять животворящий дух святых слов, исшедших из уст Божиих, вполне ясно и систематично, во всей стройной гармонии его абсолютного единства, не извиняя своего религиозного невежества ни слабоумием, ни ложным смирением. Всякий христианин обязан жить по вере, сообразуя, по мере сил и разумения, свою волю с волею Отца Небесного. Нельзя понимать волю Отца Небесного, не потрудившись изучить основательно, не сложив в сердце свое в одну стройную систему все то, что поведало нам о вечной истине правды воли Божией, Божественное Откровение. Запоминать отдельные события из жизни патриархов и царей еврейских, запоминать чудеса и букву притчей и отдельных слов Спасителя мира, придавая знанию факта и буквы самодовлеющее значение, не имея, в то же время, не только стройного и ясного, но даже и смутного понятия о библейском мировоззрении – разительное проявление возмутительного скудоумия буквоедов, способных наложить на все печать мертвенности, неизменно заслоняя буквой мертвящей животворящий дух.

Для христианина всего важнее понять со слов о причине и цели бытия мира (исшедших из уст Божиих), жизненный смысл своего временного, земного бытия; без этого он не может разумно жить, не понимая разумного смысла жизни. Ведь он не может прозябать бесцельно, развлекаясь пестрыми игрушками и придавать самодовлеющее значение переживанию приятных ощущений, не сознавая в то же время, что отрицается Христа, теряет всякое разумное основание и право продолжать считать себя и называться христианином.

И вот, искренний христианин, не фарисей жестоковыйный и не саддукей-политик современного крещеного мира, а искренний христианин, верующий во Христа и желающий жить по вере неизбежно будет приведен к пониманию первенствующего значения животворящего духа, которого он и будет упорно искать уразуметь под покровом буквы мертвящей ветхозаветных событий из жизни патриархов и народа жестоковыйного и новозаветных событий из жизни Спасителя мира и Его апостолов, под покровом буквы слов закона Моисея, Пророков, Евангелистов и вдохновенных соборных посланий.

Для кого голое знание событий из жизни патриарха важнее понимания духовной сути жизни зтого избранника Божия, для кого факт чуда важнее понимания породившей его воли Божией, для кого внешний обряд таинства и буква текста важнее животворящего духа таинства и слова, тот не христианин, а последователь «народа жестоковыйного с медным лбом и сердцем не крещенным, который будет отвержен, как были отвержены буквоеды ветхозаветные и извержет вон нз Царства Небесного, как был извержен с брачного пира человек, пришедший не в брачной одежде.

Человек неверующий, относящийся к христианству не как к абсолютной правде жизни, а как к официально признанному, обязательному в христианском государстве строю жизни, и к Библии не как к абсолютной истине Божественного Откровения, а как к официально признанной основе жизни, должен, если он хочет не злонамеренно придираться, а отнестись сознательно, разумно критиковать официально признанную основу и часто противоположную ей практику жизни, понимая христианство так, как понимают его искренние христиане, а не фанатики буквоеды, эти современные фарисеи христианства, готовые создать себе кумира из буквы мертвящей и камнями побить того пророка, который, поклоняясь Богу в духе и истине, откажется пасть ниц пред ими созданным ничтожным божеством.

Отвечая на жизненный мировой вопрос о причине и конечной цели бытия мира, Божественное Откровение содержит в себе, как определенное стройное мировоззрение, полную картину плана домостроительства Божия. Как часть целого входит в этот план жизни мира и временная жизнь воплощенного духа на земле. Отвечая на вопрос о смысле земной жизни человека, Божественное Откровение содержит в себе, как определенный высший идеал, доступный человеческому сознанию, пример жизни и святые слова Того, Кто был Един Свят, Свет от Света Небесного, просвещающий всякого человека, приходящего в мир, Свет Истинный, который светил во тьме земного бытия, которого тьма не объяла, хота и возненавидел Его мир за то, что Он был не от мира сего, содержит в себе и дивную историю Промысла Божия о падшем, грешном человечестве; эту чудную историю воспитания воплощенного духа от дисгармонии проклятой в делах его земли до стройной гармонии радости светлой Царства Небесного.

Как Бог есть альфа и омега бытия, как познание Бога есть ключ к уразумению жизни мира, так Богочеловек есть альфа и омега, полнота Откровения, высшее проявление добра на земле, так познание Христа Спасителя есть ключ к уразумению высшего идеала человека и такой земной жизни, которой каждое мгновение имеет непреходящий вечный смысл. С тех пор, как слово стало плотью, жило с нами и озарило нас небесным светом, нельзя любить добро и не любить высшего проявления добра на земле; нельзя разумно упорядочить жизнь, относясь бессознательно или враждебно к словам и примеру Того, Кто был высшим проявлением разума на земле; нельзя восстановить нарушенную гармонию духа, которого и мысль, и чувство каждое томление и суета, не преклоняясь с любовью перед высшим проявлением гармонии духа. Он истинное Солнце душ наших, Великий Источник добра и любви; Он лучезарный Центр, к Которому все доброе стремится, от Которого все доброе исходит и к Которому все добро возвращается; Он же и Центр Божественного Откровения, которое до него было лишь подготовлением человечества к принятию Искупителя, а после Hero, лишь постепенное воспитание человечества к пониманию животворящего духа, исшедших из уст Божиих глаголов жизни вечной; Он же и таинственный Центр великих тайн Промысла Божия, Святая Святых таинства искупления и преображения свободолюбивых и свободных сынов противления и святых сынов Бога святого и Праведного, свободно согласующих свою свободную волю с вечной истиной абсолютной правды неизменной воли Божией.

Итак, кроме полного мировоззрения, заключенного в познании Бога и вечного дела Его, Божественное Откровение содержит и определенный идеал земной жизни воплощенного духа, заключенный в понимании примера жизни и слов святых избранников Божиих, тех соработников Бога, для которых Мессия-Христос в Ветхом Завете был светлая надежда, а в Новом Завете – светлая действительность; для всех и во все времена – Великий Источник света, любви и вдохновения, идеал – заключенный всего полнее и определеннее в примере жизни и словах Того, кто Сам был полнота Откровения, одновременно и сын Божий и сын человеческий, Богочеловек Христос Иисус.

Нельзя быть христианином и не стремиться быть истинным учеником Христа, не желать стать Его апостолом, нельзя не считать обязательным для себя лично, то что было завещано Им Своим ученикам и апостолам, нельзя не употребить все силы ума, чтобы понять со слов Его волю Отца Небесного. И это животворящий дух, который искренний христианин не может не искать, уразуметь, под покровом буквы мертвящей, грозных обличений пророков, святых слов мира и любви Христа Спасителя и вдохновенных посланий Его апостолов.

Тот, кто придает самодовлеющее значение христианским обрядам и знанию текстов из пророчеств, евангелий и посланий, не имея даже и смутного представления об идеале христианства в его применении ко всем разнообразным сторонам жизни, не может жить по вере, не может быть искренним последователем Христа; это фарисей-буквоед, самозванец-вор, крадущий имя христианина, на которое не имеет никакого права.

Tот неверующий, который желает отнестись к христианству, как к официально признанной основе жизни, сознательно-критически не может придираться к недомыслию буквоедов, а должен уяснить себе животворящий дух христианского идеала земной жизни и человека; с этим идеалом он должен сравнивать все другие известные ему философские идеалы, чтобы, исходя от него, оценивать современную практику жизни, опираясь на него, идти легальным путем по пути прогресса и вести человечество к дальнейшим стадиям развития. Если он поступает не так, он не имеет основания считать свое отношение к жизни и к ее официально признанной основе ни разумным, ни сознательным.

Излагая христианское мировоззрение и христианский идеал, представляя величественную картину вечной истины правды Божией и постепенного воспитания человечества в направлении добровольного согласования своей свободной воли с мудрой волей Отца Небесного Верховного Разума мира, Божественное Откровение рисует нам параллельно и отношение человечества к Богу и его избранникам; этих свободолюбивых сынов противления, которые любят мир и то, что в мире; свободно убивают жизнь, живя по обычаю мира cero и твердо упираются, отказываясь работать на созидание Царства Небесного, тупоумные, жестокие, развратные, без веры, без радости, без любви, как свойственно истым сынам народа жестоковыйного с медным лбом и необрезанным сердцем, от которых не даром и херувим с огнепылающим мечем ограждает двери рая светлого.

Это поучительная для нас картина, настоящая школа самопознания, в которой мы научимся оценивать себя и свою жизнь по достоинству, если, отрешившись от тупого и мертвящего буквоедства, поймем что, как «... несть елин ни иудей, обрезанный и не обрезанный. раб и свободный, но всяческая и во всех Христос», так ровно и несть елин и иудей крещеный, русский и француз, немец и англичанин, но все равно народ жестоковыйный с медным лбом и сердцем не крещеным, в ком нет Христа, кто не желает согласовать добровольно свою волю с волею Отца Небесного и стать соработником Бога, созидая Царство Божие, которое «...внутрь нас есть», предпочитая всему Царство Божие и правду его.

И это животворящий дух, который обязательно должен извлечь из Писания верующий, желающий при свете самопознания отдать себе отчет в том, что́ он есть, чем он должен быть, что́ ему делать для того, чтобы перейти от того, что есть к тому, что должно быть.

Тот, кто знает подробности кровавых летописей народа еврейского, великое историческое чудо победы креста над всем, что называет человечество силою, и грустные страницы пошлой суеты и невыносимого томления духа новейшей истории человечества, развившегося до хаотической осложненности антихристианского, капиталистического строя жизни и, зная все это, не имеет даже смутного представления о мировом смысле всех этих событий, не понимает характер жизни человечества и eгo отношений к Богу, тот книжник-буквоед, а не христианин, искренно желающий познать самого себя при свете Божественного Откровения. Не научившись самопознанию, нельзя сознательно решить вопрос о том, на что человек способен, каковы те таланты, в которых ему придется дать отчет. На научившись понимать по-христиански прошлое человечества, трудно понять по-христиански истинное историческое значение переживаемой исторической эпохи и сознательно ответить на вопрос о том, что нам делать?

Если бы все эти вопросы были решены в чисто христианском духе, согласно поведанной нам Божественным Откровением вечной истине правды Божией и ответы на них были ясно и точно сформулированы, может быть христиане разных исповеданий устыдились бы своих мелочных разногласий ввиду очевидной солидарности обязанностей и ответственности, налагаемых на всех обязательным для всех, единым общим делом выполнения единой общепризнанной воли Единого, общепризнанного Отца Небесного: может быть, даже и самые убежденные теперь враги христианства, закоренелые фанатики неверия, должны были бы признать, что программа христианского прогресса не только заключает в себе все, что самая смелая мысль могла признать желательным для человечества, но даже во много раз превосходит самые смелые мечты нашего ненасытного сердца.

Перед нами обрисовались три больших отдела неисчерпаемого сокровища внутреннего содержания Книги Жизни. Животворящий дух познания Бога Вседержителя и абсолютной вечной истины правды воли Его; в нем заключено стройное христианское мировоззрение и прямой ответ на жизненный вопрос о том, что есть истина? Животворящий дух познания Богочеловека и Его святого дела на земле; в нем заключен высочайший христианский идеал человека и жизни на земле; в нем мы находим ответ иа жизненный вопрос о том, как жить разумно. Животворящий дух познания человека и жизни человечества; в нем заключена возможность самопознания и сознательного ответа на жизненный вопрос о том, что нам делать в переживаемую нами историческую эпоху. Бог, Богочеловек и человек – вечная истина правды Божией; путь, истина и жизнь, поведанные Светом от Света Небесного, ходящих во мраке земного бытия; жизнь по обычаю мира сего по относительной правде призраков земли, при свете познания правды вечной; христианское мировоззрение, христианский идеал и самопознание при свете христианской нравственности – вот животворящий дух Книги Жизни, заключающий в себе совершенно определенные ответы на три жизненных вопроса, не разрешив которые невозможно ни жить разумно, ни, тем более, разумно упорядочить жизнь общественную. Что есть истина? Как жить разумно? Что нам делать, чтобы перейти от того, что есть, к тому, что должно быть?

Постичь умом этот животворящий дух Книги Жизни, разрешить для себя эти жизненные вопросы и затем с любовью отдать себя и свою жизнь на радостное согласование жизни с волей Божией, на осуществление в жизни Царства Божия и правды Его – все это насущные потребности, непременные обязанности для такого искреннего христианина; без этого он не можетразумно жить по вере, а может только прозябать, погрузившись в духовную спячку, или отдавшись одному из видов пьянства жизни.

Как разнообразны различные сочетания буквы мертвящей, так разнообразны и различные проявления жизни религиозной, но животворящий дух Божественного Откровения один для всех, кто признает Библию за книгу книг и Христа Спасителя за Единого учителя для всех.

Един Бог, един ходатай Бога и человек, едина вечная истина правды Божией, едино Откровение, един путь жизни земной – Христос, Который и есть путь, и истина, и жизнь – вот твердая почва для примирения церквей и соединения всех, о чем мы так давно и так часто молим Бога. И молитва наша будет услышана, если сами мы, в жизни, не будем противодействовать тому, о чем в молитве просим Бога; если не будем уподобляться книжникам и фарисеям-буквоедам, не желая примириться на единомыслии и единодушии животворящего духа глаголов жизни вечной, из-за разногласия в понимании мертвящей буквы слова и внешнего обряда.

К какой бы из христианских церквей не принадлежал верующий, будь он православный, католик или лютеранин, Библия для него одинаково священна; она есть книга книг, святая книга жизни для всего христианского мира. Давно произошло прискорбное событие разделения христианских церквей, много с тех пор было написано разнообразных комментариев на мертвящую букву, много разнообразия внесено вековой практикой и в формы обрядов и богослужения, но, скажем с Апостолом Павлом «Разве разделился Христос?»¹³¹. Нет, по-прежнему весь христианский мир признает Единого Спасителя мира, Господа нашего Иисуса Христа, не может не признавать и единства животворящего духа Откровения, единства веры и единства смысла жизни по вере; не может не признавать, что Библия содержит в себе первоисточники откровения, что Евангелие содержит в себе полноту откровения и что с тех пор можно допускать, под страхом анафемы, только то, что не противоречит животворящему духу Книги Жизни.

Насколько неизбежно полное единомыслие, когда дело идет не о букве мертвящей, а о животворящем духе, ясно видно на сочинениях таких живых душ, таких искренних, проникнутых живою верою христиан, каковы англиканец-архиепископ Тренч или француз-реформат Борсье. Самый верный сын церкви православный охотно подписался бы под их произведениями. Когда мы видим людей, родившихся в трех различных по своему характеру странах, каковы Россия, Франция и Англия, воспитанных и прошедших школу жизни при столь разнообразной обстановке и, однако, вполне солидарных в понимании вечной истины правды Божией, вполне единомысленных и единодушных, мы не можем не видеть в этом блестящего доказательства реальности духовного братства всего христианского мира; блестящего доказательства того, что не разделился Христос и что животворящий дух Книги Жизни одиников для всех и несомненен. Един Бог, едина вечная истина правды Его, един и животворящий дух слова и дела соработников Божиих всех времен и всех народов. Исаия за 800 лет до Рождества Христова, Иеремия и Иезекиль, Ездра, апостолы, Иустин философ и Тертуллиан, Св. Афанасий Великий, Св. Василий Великий, Григорий Богослов, Климент Александрийский, Тренч и Берсье, в настоящее время, – все поклоняются одному Богу, исповедуют одного Христа, не могут не думать и не чувствовать одинаково, потому что Христос один, и во всех их – Христос.

Это духовное единство, это реальное духовное братство всего христианского мира, несмотря ни на какие обстоятельства времени и места, несмотря ни на какие перегородки, воздвигаемые людьми из-за вопросов о букве и форме – одно из самых отрадных и успокоительных явлений в жизни человечества.

Животворящий дух Писания неизменно один, как и вечная истина правды Божией неизменно одна; отсюда и неизбежное единомыслие, единодушие и общая суть жизни земной для всех, кто искренно поклоняется Богу в духе и истине.

Теперь, когда слуги антихриста так высоко поднимают голову, так настойчиво выставляют блага капиталистической цивилизации и так назойливо зазывают на жизнь по обычаю мира cero в царстве маммоны, своевременно напомнить реальность полного единомыслия и единодушия всего христианского мира и основанную на этом реальном братстве духа возможность, не изменяя той церкви, к которой принадлежит каждый, соединения всех искренно верующих христиан в одно международное общество исповедников Христа, для совместной дружной деятельности в направлении систематического противодействия в жизни всему тому, что способствует силе и распространению царства антихриста и систематической поддержке в жизни всего того, что способствует созиданию Царства Божия.

Жив Господь Бог наш.

Един Свят, Един Господь, Иисус Христос.

Един животворящий дух глаголов жизни вечной.

Едина вера, едина и жизнь по вере.

Едино Царство Божие.

Едино и дело соработников Его по созиданию вечного рая.

Поставив перед моими современниками вопрос язычника Пилата: «Что есть истина?», я не хочу ограничиться указанием на то, что в Откровении изложен пространный ответ на этот вопрос, не хочу ограничиться и советами, изложенными в предыдущих главах о том, как читать и изучать Откровение, чтобы получить на этот вопрос ответ наиболее полный и систематичный; напротив, я считаю священной обязанностью для себя изложить на языке понятном современным мне интеллигентным людям ответ, который мною получен в результате тех трудов, предпринять которые самостоятельно я горячо приглашаю всякого, кто, не желая ограничиться моим трудом, пожелает ознакомиться с первоисточниками самостоятельно. Божественное Откровение, охватывая собою и жизнь мира, и внутреннюю жизнь человека, и всю совокупность земных отношений воплощенного духа, содержит в себе мировоззрение, идеал и нравственность, которых христианин не может не признать за абсолютную истину, пока верит и желает честно исповедовать свою веру в жизни, содержит в себе и вполне определенные указания на то, каким путем человечество от того, что есть, должно перейти к тому, что должно быть.

Такое богатство содержания не может не отразиться на объеме сочинения, в котором я постараюсь возможно обстоятельно ответить словами Откровения на все те многоразличные вопросы, которые, как составная часть, входят в вопрос: «Что есть истина?» для горемычного интеллигента, обреченного на пожизненную каторгу, осложненной ложной культурой жизни.

Может быть, я не успею исполнить моей задачи до конца. Предпринимаемый мною труд я считаю насущной потребностью переживаемой нами исторической эпохи и потому, желая, по возможности, облегчить другому продолжение этого дела в случае, если бы болезнь, или смерть помешали мне довести начатое до конца, я считаю полезным наметить главные отделы сочинения, которые, под общим названием: «Вечная истина правды Божией» должно ответить словами Откровения на вопрос, составляющий заглавие настоящего тома.

Отдел первый: «Бог». Систематическое изложение христианского мировоззрения. Пространный ответ на вопрос о смысле жизни мира и смысле земной жизни человека. Бог, как альфа и омега бытия. Свойства Бога, как первопричина бытия и основа веры в разумность и благость конечных целей жизни мира и человечества. Творение. Грехопадение в связи со свободою воли человека, созданного по образу и подобию Бога свободного, разумного и благого. Воплощение Адама и постепенное воспитание, через Откровение, грешного человечества к гармонии духа, при которой Царствие Божие «внутри нас есть». Последние времена, страшный суд и Царство Небесное.

Отдел этот, естественно, распадается на три части: Бог Отец, Творец, Саваоф; Бог Сын, Бог Откровения, Иегова и Бог Дух Святой, Бог вдохновения, Менн, Руах.

Каждая глава должна содержать в себе полный ответ на отдельный вопрос мировоззрения словами Откровения и краткое сопоставление с ним ответов на этот вопрос атеистического спиритуализма, деизма, позитивизма и материализма.

Отдел второй: «Богочеловек». Систематическое изложение христианского идеала, вполне совпадающего с примером жизни и святым учением Христа Спасителя. Каждая глава должна содержать в себе ответ на вопрос о христианском идеале по отдельным аспектам земной жизни человека.

Отдел третий: «Человечество». Краткий обзор отношений к Богу и Его Откровению грешного человечества, «народа жестоковыйного с медным лбом и не обрезанным (ныне, не крещеным) сердцем» и умом, от Адама и до наших дней.

Отдел четвертый: «Христианин». Отношения к Богу, самому себе и ближним верующего христианина. Минимум веры и жизни по вере, при котором человек имеет право считать себя верующим христианином, не отрекшимся от Христа умом, сердцем и жизнью.

Отдел пятый: «Христианская семья». Взаимные отношения супругов, быт христианской семьи; отношения родителей к детям, христианское воспитание и отношения детей к родителям, пределы христианского повиновения.

Отдел шестой: «Христианская община и христианское государство». Трудовые братства, как необходимая основа христианского государства. Земледелие, промышленность и торговля. Наука, искусства и литература. Церковь, власть и оборона страны. Города и села. Суды и наказания. Награды. Удовольствия. Международные отношения.

Отдел седьмой: «Путь к правде Божией». Систематическое изложение того, как от того, что есть, перейти к тому, что должно быть. Роль Церкви, государства, семьи и частных лиц в этом общем для всего христианского мира, главном и обязательном для него деле стремления искреннего и честного к Царству Божию и правде Его.

Как ключ к уразумению животворящего духа, под покровом мертвящей буквы текстов, советую избрать эпиграфами для перечисленных отделов следующие тексты: для первого – «Бог есть любовь»¹³³; для второго – «Как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга»¹³⁴; для третьего – «Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»¹³⁵; для четвертого – «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем и всею душею твоею, и всем разумением твоим, возлюби ближнего твоего, как самого себя»¹³⁶; для пятого – «Где двое или трое собраны во имя Μοе, там Я посреди их»¹³⁷; для шестого – «Будьте мудры как змии и просты как голуби»¹³⁸; для седьмого – «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его и ... все приложится вам»¹³⁹.

Для тех, кто, прочтя этот первый том, пожелает продолжать общение мысли со мною, буду писать последующие томы.

Пишу не только для тебя, редкий о Христе брат, но и для вас всех, кто брат мне по скорби земной, кто еще не верует, но уже тяготится своим неверием и жаждет правды; и я беспомощно тонул в хаосе жизни, блуждал во мраке хаоса мысли, коченел от невыносимой стужи общения с людьми холодными, как лед, и, страдая сам, болел чужими страданиями.

В детстве меня, как и вас, научили верить и молиться; когда я вырос, как и вы, я понял, что жизнь по обычаю мира сего прямо противоположна тому, во что верят, о чем молятся, я понял, что большинство людей и словом, и делами глумятся над молитвою и верой, с единственной разницей, что одни делают это сознательно, другие – бессознательно, воображая, что христианство только обряд и молитва, а не совокупность жизни по вере. Как и для вас, ложь была для меня противна, я хотел знать абсолютную истину, абсолютную правду, а не развлекать сознание пестрыми игрушками; и я мог бы сказать:

«Я знать хочу, к чему я создан сам в природе

С душой скучающей бесцельным бытием,

С теплом любви в душе, стремлением к свободе,

С сознаньем сил своих и мыслящим умом!»

А передо мною была жизнь, отрицающая веру, и вера, осуждающая жизнь; я не мог не понять, что надо выбирать между верою и жизнью, чтобы не быть рабом пошлой рутины, не лгать на молитве, сочувствуя жизни по обычаю мира сего и не лгать в жизни, искренно веруя Тому, над Кем всю жизнь одно сплошное глумление.

И люди, и жизнь, и даже уроки Закона Божия – все соединилось, чтобы затемнить для меня истинное значение веры в жизни, чтобы навязать мне убеждение, что жить по вере не обязательно для христианина. Одни глумились над верою, другие, веруя, не жили по вере, третьи заставляли меня думать, что сама церковь, в угоду мира, мирится с жизнью по обычаю мира сего. И я потерял понимание разумного, жизненного смысла веры, потерял, с тем вместе, и понимание разумного смысла жизни, а между тем, я всем своим существом чувствовал, что:

Живя, я жить хочу не в жалком опьяненьи,

Боясь себя, «зачем» пытливо вопросить,

А так, чтоб в каждом дне, и часе и мгновенье

Таился б вечный смысл, дающий право жить.

Вот этого вечного смысла. без которого нет разумного существования, ничто в жизни не могло уяснить мне после того, как я потерял понимание жизненного значения веры, а с позорным прозябанием я мириться не мог. Дух трепетал во мне от гнева и отвращения, я чувствовал, что каждый бесцельный шаг – позор, жизнь мне казалась смрадным болотом и гадко, гадко было мне погружаться в липкую грязь, не видя ни осмысленной цели, ни даже разумной причины этой позорной пытки.

Кругом меня другие люди были в том же положении, одни кричали от невыносимой душевной муки, другие стонали и по временам пели заунывные песни, третьи изучали свойства болота и законы погружения в липкую грязь и очень гордились, когда им удавалось в темноте придумать новую гипотезу; многие весело барахтались в болоте, вымазывали себе лица липкой грязью и безумно хохотали над своим безобразием, злорадно издеваясь друг над другом. Они называли это радостями жизни, считали глупыми мечтателями тех, кто поступал иначе, назойливо приглашая последовать их примеру.

По мере того, как опыт жизни учил меня различным формам прозябания в болоте, росли в душе и отвращение, и гнев, и стыд и громко совесть говорила:

«К чему мне ваша жизнь без цели и значенья?!

Мне душно будет жить, мне стыдно будет жить!»

Среди болота высилась гора, люди называли eе святою и учили детей своих верить, что на той горе и тепло, и светло, что надо идти на гору и у подножья горы, выйдя из засасывающего болота, омыться от насевшей грязи и тогда бодро идти вперед, поднимаясь все выше и выше. Детям говорили, что они еще слишком слабы, чтобы начать восхождение на гору и никогда не объясняли им, почему сами не оставляют родного болота и детей своих не выносят на твердое место к подножью горы, а только в назначенные дни и часы торопливо поклоняются горе, торопливо шепчут, что веруют в нее и любят ее, торопливо делают условные знаки, чтобы показать, что стремятся к ней, и... вновь погружаются в липкую грязь родного болота. Когда дети вырастут, им объяснят, что путь на гору труден и далек, что деды и отцы, веруя в гору, продолжали всю жизнь вязнуть в болоте, a нам живется в болоте много лучше и глупо подвергать себя трудам восхождения.

У людей был и путеводитель на гору, у каждого из них был и тусклый фонарик, при свете которого он мог прочесть путеводитель. Фонарик они называли просвещением, а путеводитель считали священной книгой, называли эту книгу книгою жизни, книгою книг, богато переплетали eе, притворно касались ее устами своими и изредка, поклоняясь горе, прочитывали из нее небольшие отрывки. Детям они говорили, что в этой книге объяснено, что люди сами захотели познать не одно добро святой горы Сиона, но и 3ло смрадного болота, что Бог, живущий на горе Сионе, любовь и святость, никогда нe насилует того, кого создал по образу и подобию) Своему, кто, как Бог, свободен и, как Бог, должен быть свободно совершенен, не заставил его насильно оставаться в раю Иерусалима Небесного, когда он захотел познать добро и зло, но предоставил ему испытать зло и добровольно вернуться к добру.

Детям поясняли, что Бог не забыл свое создание и много раз посылал к ним избранников Своих напоминать. каким путем можно вернуться на святую ropy, звать их обратно к любвеобильному Отцу, Который всегда готов простить блудного сына, как только он вернется к нему раскаявшимся; но люди, полюбив свое болото, гнали, злословили и побивали камнями посланников Божиих, занося, однако, их слова в путеводитель. Когда дети становились взрослыми, они узнавали, что, твердо порешив не предпринимать трудное восхождение на гору, люди не находят нужным изучить весь путь и даже молчаливо признают подробное изучение святой книги за утомительное и ненужное занятие, так как для того, чтобы поклоняться горе, оставаясь в болоте, достаточно, не изучая путь, ознакомиться только с порядком поклонения из болота, чего святая книга не содержит.

И вот, святая книга вместо жизненного значения осталась для большинства, наравне со святою горою, предметом бесплодного поклонения. Многие совсем не знают ее содержания, многие признают бессмысленным поклоняться ей, находя более смысла изучать при помощи своего фонарика свойства своего болота и законы засасывания в липкую грязь. Теперь, подавляющее большинство решило, что в болоте обжились довольно удобно и что ни в горе, ни, тем более, в путеводителе на гору не нуждаются.

Когда я все это понял, я равно не мог понять ни смысла бесплодного поклонения горе Сиону и книге жизни, ни смысла прозябания в болоте, крича от боли, распевая заунывные песни, изучая свойства болота или весело резвясь и брызгаясь грязью.

Я всеми силами души чувствовал, что в болоте я на чужбине. что все во мне, и ум, и сердце полно отвращением к нему и памятью живой о родине далекой, где все и дорого, и свято было. Иногда, уносясь в неведомую даль за могучим полетом мысли философа, чувства поэта, мне казалось, что я уловил гармонический звук и этот звук напомнил мне, что знал я и любил на родине таинственной моей. Но это были только отдельные звуки и память зажигала во мраке сознания лишь отдельные звезды; они мерцали, эти звезды, я любовался ими, но ночь была темна по-прежнему и чудные звезды не давали, мерцая на небе. ни света, ни тепла.

Когда, любуясь этими звездами, я чувствовал, что дух мой замирает от восторга, я вспоминал, что родственное этому чувство было испытано мною в детстве, когда я верил, молился и внимал святым словам священной книги жизни. Кто знает, какие таинства совершаются в глуби души? Как много тайн испытывает дух и как он мало, из сонма этих тайн, уразуметь способен! Теперь, когда я оглядываюсь назад на прожитую жизнь. я ясно вижу, как много раз звучал в тайнике души мощный голос, призывая верить и любить. как часто простиралась таинственная рука, предлагая поддержку и утешение, как часто неведомый хранитель направлял на добро не только слабые усилия моей, потерянной во мраке жизни, доброй воли, но даже и сами ошибки слабого ума.

Что было со мною, то было и с каждым человеком. Все люди, сами по себе, ничтожные и слабые создания, пока душа молчит и прозябает. Всесилен дух, когда он воспрянул от спячки и в тайнике его святой огонь любви сознание озарил и тихою радостью согрел прежде холодное сердце. Тогда нужна только добрая воля всегда избирать добро, не заглушать в себе призывающий голос и не отвергать таинственную руку.

Призывающий голос неудержимо влек меня к церкви. Церковь настойчиво указывала мне на Библию, добрая воля привела меня к светлой радости прочесть эту святую книгу, где слово каждое – луч солнечного света и родины далекой отзвук дорогой.

И вот, я поверил не сознанием только, но всем существом, поверил, как верит солнцу тот, кто видит всю природу осиянную его лучами, кто чувствует его благодатную теплоту, чье сердце радостнее бьется, когда кругом и свет, и жизнь, и теплота. И чудо дивное свершилось для меня. Прозвучало слово Божие, из хаоса, мир стройный и разумный созидающее, и вот, вселенная и жизнь земная, начало и конец земного бытия, и жизнь, и смерть, и вера, и наука, любовь, сознание и место ощущений, добро и зло, и святость, и порок; все то, что, мудрствуя лукаво, наука бесформенным хаосом оставляла, все получило для меня разумный смысл и заняло определенное место в стройном порядке мироздания.

Это случилось, когда а прочел всю Библию до конца; читая, я еще многого не понимал, но сердце чуяло святую правду; читая. я любил, прочтя – я понял; открылись прежде сомкнутые очи души моей, и я увидел, при свете любви, вечную истину правды Божией и уразумел, прежде огрубелым сердцем, любовь Бога Творца-Промыслителя, уразумел, что вера – любовная память о Боге и мировая скорбь – тоска по родине небесной, тоска разумная по Боге Всеблагом. И вот, все добро и стройная мудрость. He все уразумел мой слабый ум, что создано Творцом в творении необъятном, но все уразумел, что было надо, чтобы понять разумный смысл земного бытия,

.... чтоб в каждом дне и часе, и мгновенье

Таился б вечный смысл, дающий право жить,

.... а не прозябать бесцельно в жалком опьянении бессмысленной борьбы и столь же бессмысленных утех.

Теперь и «я знаю, в Кого уверовал»¹⁴⁰ и не мог не исповедовать Его перед людьми, потому что, веруя в Бога, не могу не любить Его создания, не могу не желать, чтобы каждый ближний мой стал во истину образом и подобием Его

Да святится имя Его

Да приидет царствие Его

Да будет воля Его

Яко на небеси

и

на земли.

To, что я скажу, было говорено вам и в священной истории, и в катехизисе, и с церковной кафедры, и в богословских трудах, но было связано отрывочно или на таком необычном для вас языке, что, быть может, вы, по равнодушию к Богу и духовной апатии, ухватились за этот предлог, чтобы не уразуметь и продолжать по-прежнему свет принимать за тьму.

Теперь, когда одни холодно рассуждают о значении христианства, как одной из многих религий, сыгравших до конца свою временную роль в истории умственного развития человечества, другие со злорадным хохотом глумятся над святыней, нагло торжествуя победу над словом Божиим последнего слова науки, третьи, пo примеру графа Толстого, выбирая из Божественного Откровения лишь то, что им нравится, уродуют христианство и Самого Христа хотят создать по образу и подобию своему, пора нам, наконец, отнестись сознательно к вере и жизни нашей.

Вы не хотите подчиняться авторитету Церкви, вы не хотите нравоучительных поучений; вы говорите, что выросли и вам пора выйти из пеленок. Хорошо, но знайте, что, выйдя на свободу, вы должны подумать о том, каков разумный смысл вашей жизни и как жить разумно, а не предаваться свободно бешеному прозябанию по обычаю мира сего, где признано, что в молодости беситься надо, а в старости, эти сбесившиеся смолоду люди отдыхают от бешенства молодости или продолжают беситься во всем грязном безобразии теперь уже дряхлого бешенства.

Вы хотите свободно мыслить, свободно жить. Хорошо. Вы живете в христианском государстве, где официально признают Христа за Сына Божия и христианское мировоззрение – за абсолютную истину. Свободно мыслить не значит дорожить свободою; заблуждаться не значит называть белое черным только потому, что белое признано белым официально; свободно жить не значит непременно желать делать глупости и перестать дышать только потому, что законодательство страны строго предписывает дышать всякому обывателю. Если вы действительно хотите пользоваться свободою вашей мысли, которая есть, несомненно, неотъемлемое право всякого разумного существа, вы должны, прежде всего, сознательно решить, что официальная религия не есть истина, и тогда идти на поиски другой истины, чем та, которая две тысячи лет озаряет все цивилизованное человечество и породило «все разумное, доброе и вечное» в современной цивилизации.

Если вы хотите действительно иметь свободу устроить жизнь разумно, вы должны, прежде всего, сознательно решить, что жизнь по вере, как ее понимает христианство, не есть самая разумная жизнь и тогда искать другой жизни, более разумной, чем жизнь Спасителя мира, Пророков, Апостолов, Святых, всех тех, кто жил по вере, а не по обычаю мира сего.

Вы не хотите опеки Церкви. Хорошо. Она не мешает вам самостоятельно ознакомиться с верою и программой жизни по вере по первоисточникам. Перед вами святая Библия, вы можете прочесть ее самостоятельно, как я ее читал. Вам трудно понять язык святой книги; вы имеете привычки мышления, с которыми не согласуется язык вдохновения. Вот я прочел святую книгу до конца и наложу ее на языке для вас понятном, сообразуясь с укоренившимися привычками мышления современного царства разума. Мой труд будет переводом Библии на язык интеллигенции, на язык господствующей ныне дисгармонии духа над царством разума. Христианство – вдохновение, любовь и радость; под царством ощущений оно было понято как обрядовая форма и буква мертвящая под царством разума, оно – философия. Ни христианский обряд, ни христианская философия не есть еще христианство, но как под властью ощущений человечество нуждалось в переводе Библии на язык обрядности, так под царством разума человечество нуждается в переводе Библии на язык философии.

Мой труд – не труд богослова, не труд профессионального служителя Церкви; мой труд – труд заурядного культурного человека, рядового христианина, который не имеет никаких других прав поучать вас, кроме права всякого человека поделиться тем, что имеет, с ближним, которому добра желает. В моем труде вы найдете систематическое изложение христианского мировоззрения, христианского идеала и христианской нравственности; я ничего не позволю себе прибавить к тому, что – полнота, и ничего не позволю себе отвергнуть из того, что все – разумная мудрость; мой слабый ум может только соединить в одно все то, что сказано по известному вопросу в разное время, разным поколениям человечества, вдохновенными избранниками Бога Единого и изложить на языке доступном пониманию моих современников.

Прочтя Библию, я уверовал, как Филипп; я нашел в ней свет, добро и радость вдохновения, и как Филипп из уст Христа, так в тайнике души моей я услыхал призыв могучий: «Иди за Мною». И как Филипп, уверовав, Нафанаилу говорил, так и я теперь говорю вам: «Пойди и посмотри».

Не отвергайте нового случая проверить основательность вашето скептицизма или вашей привычки думать, что можно верить и не жить по вере, любить одновременно и Бога, и жизнь по обычаю мира сего. Я предлагаю вам возможность убедиться, может ли наука заменить для вас Божественное Откровение, известно ли вам мировоззрение более стройное, идеал более высокий, нравственность более совершенная, жизнь более разумная, чем то мировоззрение, тот идеал, та нравственность и жизнь, которые соответствуют вечной истине правды Божией. Кто бы вы ни были – я всем вам говорю: «Приди и посмотри».

Если вы верите, продумаем вместе, знаем ли мы, в Кого веруем; знаем ли мы святую волю Того, в Кого веруем; делаем ли мы все то, что от нас зависит для того, чтобы творилась воля Его на земле, созидалось Царство Божие и дети наши были ограждены от искушения и козней лукавого.

Если вы не верите, для вас абсолютной истины не существует; ведь вы же не можете, отвергая Библию, признавать разумно какое-либо другое Откровение. В таком случае абсолютная истина для вас не существует, не существует абсолютного идеала, не существует и абсолютной нравственности; вы признаете только относительную волю человека в зависимости от его условного понимания своих выгод. Даже и при таком взгляде на вещи вам необходимо отнестись к христианству сознательно. Ведь христианство не отвлеченная теория, изложенная в какой-либо книге, a реальный факт, официально признанная основа государственной жизни. Вы желаете счастья для человечества; вам необходимо решить вопрос о том, как всего легче и вернее достигнуть этого счастья.

Политическая экономия сделала великое открытие, понятное для всякого ребенка, что надо при всяком деле стараться достигнуть наибольших результатов при наименьших затратах труда и капитала. Христианство – официально признанный факт; прежде чем отворачиваться от христианства, вам необходимо отнестись к нему сознательно, и только убедившись, что оно не может дать желаемого вами счастья человечеству, возлагать на это бедное человечество бремя громадных трудов и затрат разрушения всего, что официально существует, что освящено для народа вековой привычкой и созидание на этих развалинах чего-то нового, вместо того, чтобы стремиться дать официально существующей форме соответствующее содержание, если окажется, что содержание есть высшее благо, доступное пониманию человечества, и все горе состоит только в том, что за буквой мертвящей забыт животворящий дух. Согласитесь сами, что поступить иначе не разумно, а поступать неразумно – позорно для поклонников разума.

Вы очень уверены, что Библия находится в непримиримом противоречии с наукой, в которую вы верите живою верою; не откажитесь принять мое содействие в ознакомлении с мировоззрением Библии и, может быть, вы убедитесь, что не только это предрассудок, но что даже только Библия и сообщает разумный смысл науке, объясняя разумный смысл бытия мира и стройный план мироздания; может быть заметите, чго те научные гипотезы, которые противоречат Библии – наивные научные сказочки, которые не только ничего собою не объясняли, но, напротив, все затемняли, находясь в разладе не с одной Библией, но и со здравым смыслом, когда он не опьянен материалистической наукой до потери самосознания. Я не решаюсь утверждать, что и вы поверите, как я поверил, что и вы полюбите, как я полюбил, что и вы возрадуетесь, как я радовался, читая Библию, во всяком случае вы отнесетесь к Библии, христианству и церкви более сознательно, чем теперь, когда для вас не ясно ни мировоззрение, ни идеал, ни нравственность христианства, ни вера, ни жизнь по вере, одним словом, непонятна вечная истина правды Божией.

Если, читая труд, который я с любовью и радостью писал, в душе у вас дрогнет ответная струна и правда Божия восстанет перед вами во всем величии божественной красы, я знаю: Библия вам станет дорога, как лучший друг, и вы не променяете ее ни на какую другую книгу, как не променяете Бога Живого ни на какого мертвого кумира, ни Христа Его – ни на какого другого учителя, как не променяете и христианского братства ни на какую другую форму социального устройства.

Кто бы Βы ни были, вы все, кому дорога истина, правда и счастье, не говорю человечества, а хотя бы одного человеческого существа, придите и рассмотрите, что такое вера и жизнь по вере, пусть, наконец, рассеется туман условной лжи и примирятся те, кто дети Божии по духу и меж собою братья о Христе.

Если вы скептик, нo ум изнывает по истине, сердце жаждет любви, а в жизни вы встречали одну условную ложь и подлое фарисейство, я скажу вам:

«Тебе ненавистны измена и подлость,

Но правды закон тебе дорог и свят,

Я также имею к добру ту же склонность.

Приди! Мы все братья, – дай руку мне, брат!»

Скажу вам «приди и посмотри», и если вы искренно желали правды, вас утолит вода живая вечной истины правды Божией, озарит вам душу светлая радость и, может быть, проснется в тайнике болеющего духа о Боге Праведном, живительная память и дух воспрянет до вдохновения веры и радости любви.

Если вы художник, поклонник изящества и красоты, вы не можете не болеть сердцем при виде грубости и безобразия миллионов нуждающихся, отверженных людей; если вы искренно любите изящество и красоту, а не делаете из них для себя пустую забаву или один из многих способов злых демонов возвысить себя и унизить других, вы не можете не болеть душою, видя нравственные безобразие и грубость под личиною внешнего изящества и красоты.

Вы считаете христианство за мрачный аскетизм, непримиримый враг изящества и красоты. И вам я говорю: «Приди и посмотри». Если вы не смешиваете роскошь с изяществом и гордость с чувством красоты, вы убедитесь, что духовные изящества и красота не могут быть враждебны прекрасной форме и что чертог украшенный христианского братства, роскошь которого не имеет пределов, под единственным условием, чтобы роскошь эта была всем одинаково доступна, несравненно более удовлетворяет чувству красоты, чем отвратительная куча навоза, если в нее кой-где воткнут лилии и розы или даже и всю ее покроют прозрачным газом, шитым золотом и серебром.

Если вы отец или мать и искренно любите своего ребенка, если, желая ему счастья, вы желаете, чтобы навсегда они остался достоин уважения; если святая ревность заставляет вас страдать от одной мысли о позоре и унижении дорогого для вас существа; одним словои, если вы действительно любите, а не развлекаетесь излюбленной живой игрушкой, вы не можете мириться с позором жизни по обычаю мира сего. Вы видели, что этим хаосом могут быть довольны только люди очень глупые и злые. He ошибайтесь; люди постоянно называют добрыми тех, кто беззаботно весел и всем безразлично улыбается, кто равнодушно снисходителен к добру, любовно извиняет всякое зло и потому со всеми безразлично уживается, кто, дорожа своим спокойствием, всегда готов купить расположение всех окружающих любезным обхождением и даже добрым делом без ущерба для себя, конечно; если вы вдумаетесь в настроение духа, которое дозволяет им так поступать среди проклятий, злобы, горя и страданий, вы легко поймете, что это не доброта, а благодушная глупость или жестокий политиканствующий эгоизм.

Если вы действительно любите вашего ребенка, вы не можете желать для него, ни позорной жизни, ни пожизненного мученичества, не можете мириться с тем складом жизни, при котором для него нет другого выбора, не можете бессрочно ныть о заедающей среде, ничего не делая для того, чтобы она не была заедающей.

Вас уверили. что христианство не может дать счастья человечеству и вера бессильна охранить человека от искушений и зла; ложь жизни христиан, эта гнусная хула на Духа Святого, которую в угоду миру признают за нормальное явление, ежедневно, ежечасно подтверждает в ваших глазах эту гнусную, нелепую клевету на вечную истину правды Божией, и вы твердо верите, что высшее добро есть зло для вашего ребенка, что единое вечно реальное – мистическая утопия, которая его погубит; вы привыкли белое называть черным и ничего так не опасаетесь для любимого существа, как искренней веры и честной жизни по вере. И вам я говорю: «Приди и посмотри». Вы убедитесь, что бессознательные материалисты, которые делают жизнь в христианских государствах, ничего общего с христианством не имеют, что подлый страх смерти, недомыслие, суеверие, политика, фарисейство, все то, что может привести к наивной попытке подкупить Бога и святых, оставаясь грешником нераскаянным, ничего общего с верою живою не имеет.

Если вы болеете позором и скорбями всего человечества, если вы поняли любящим сердцем, что Христос был Единый, Великий Источник добра и любви на земле, Духовное Солнце, изливающее свет в умы, согревающее сердца до вдохновения любви: если вы ищите Христа и поверили тем, кто выдает христианство за рецепт уживчивости, любовь – за выкладку ума и все зло возлагает на церковь, государство, присягу, деньги и суды; я настойчиво зову вас: «Приди и посмотри». Вы поймете, что если царство Божие внутрь вас есть и ад тоже в тайнике нашего духа; вы поймете, что Апостол Павел прав, призывая к повиновению властям, когда он не требуют противного воле Божией, а не граф Толстой, призывающий к пассивной анархии; вы поймете, что только государство и вооруженная сила спасали и спасают вас от всевозможных насилий и даже смерти среди злых демонов, которые не станут ангелами оттого, что хаос капитализма превратится в хаос анархии; вы поймете и то, насколько справедливо, всю ответственность за наше неверие и нежелание жить по вере, возлагать на церковь, которая одна, среди всеобщего опьянения материалистической наукой и тяжелого угара пьянства жизни по материалистическому обычаю мира сего, настойчиво охраняла светоч библии от всяких искажений, настойчиво призывала нас верить и жить по вере. Вы поймете, что никакое учреждение не может быть самодовлеющим злом и что нельзя, желая добра людям, убаюкивать их совесть, слагая ответственность с единого источника всякого зла – свободной воли духа гордого и злого; той же свободной воли, которая при святой гармонии духа будет источником добра и счастья.

Если, наконец, вы считаете себя верующим, вполне уживаясь с жизнью по обычаю мира сего; если вы уверены, что можно верить и не жить по вере и даже детям своим советовать не жить по вере, основывая свои практические расчеты на полюбовных сделках с Богом долготерпеливым и многомилостивым; если вы, считая себя христианином, называете христианское братство наивной утопией, искреннее исповедание Христа – несвоевременной бестактностью, и всякую честную попытку согласовать жизнь с верой – поспешностью, преувеличением и даже фанатизмом, я требую от вас: «Приди и посмотри».

Вы ясно увидите, что христианство – не бухгалтерия с отнесением убытков на снисходительность и долготерпение Божии, не временная форма политического или социального устройства, не белые перчатки на исключительные случаи торжественных дней. Вы поймете, что Свят Господь Бог Наш и непреложна вечная истина правды Его; вы поймете, что дружба с миром есть вражда против Бога и что вы обязаны выбрать сознательно между Богом и маммоною; вы поймете, что если всю жизнь вы могли лгать и притворяться перед людьми, вы не докажете Богу свою праведность, мудрствуя лукаво, и не обманете Его, притворно называя Его отцем, когда всю жизнь вы называли наивной утопией святую волю Его.

О, если бы тогда вы устыдились и перестали лгать делом, словом и помышлением; перестали нагло хулить Духа Святого делами своими, получив Печать Дара Духа Святого; перестали клеветать на христианство, извиняя свою жизнь по обычаю мира сего, когда вы, умея читать, должны знать вечную истину правды Божией, перестали обманывать себя, воображая, что Праведный Господь так же способен уживаться со всяким злом, как и ваше грехолюбивое сердце.

Всем я говорю: «Приди и посмотри» по примеру Филиппа; я верю, найдется и честный Нафанаил, который, познав Христа, воскликнет: «Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев».

Многие отворачиваются от Христа, многие ищут Его и не находят, многие воображают, что веруют в Него и не знают Его; теперь своевременно напомнить, переводя на понятный для современной интеллигенции язык первоисточники веры, истинное значение Христа для человечества, истинное значение веры для человека и истинное значение жизни по вере для тех, кто по уму, богатству или власти стоит на виду у своих сограждан, дает тон толпе и способен служить заразительным примером.

Может быть найдутся люди, которые ужаснутся, поняв, какую позорную роль искусителей они играли в то время, когда от их доброй воли так много зависит рассеять туман лжи и упорядочить невыносимый хаос жизни. Может быть, они уразумеют сердцем истинное значение слов Спасителя мира:

«Сколько раз хотел Я собрать детей..., как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели».

«Приидите ко Мне все труждающиеся и обременные и Я упокою вас; возьмите бремя Мое на себя, ибо иго Мое благо и бремя Мое легко есть».