Духовные нужды русского народа и православное пастырство (по воззрениям С.А. Рачинского)

Недавно скончавшийся¹ незабвенный «сельский учитель» С. А. Рачинский бесспорно, принадлежит к числу выдающихся русских деятелей последнего времени.

Он начал свою просветительную деятельность с кафедры профессора московского университета, но занимал ее сравнительно недолго (с 1859 по 1867 г.) и перешел на скромное поприще сельского учителя. С. А. открыл в своем родовом имении, в с. Татеве Смоленской губернии, школу для крестьянских детей и, можно сказать, до самой смерти жил одною жизнью со своими маленькими учениками. Татевская школа и С. А. Рачинский были немыслимы в раздельности, потому что последний отдал ей все свои богатые духовные силы и большой запас научных познаний, постоянно притом обновляемых и восполняемых, – а школа платила ему за это искреннею любовью и полнейшим доверием. Между учителем и учениками, даже окончившими курс и вступившими в жизнь, установилась такая прочная связь взаимной любви, которая могла нарушиться только смертью учителя, так безгранично преданного делу воспитания и обучения сельских детей и так самоотверженно посвятившего себя этому делу…

Что же заставило С. А. Рачинского, богатого и ученого человека, прекратить так скоро удачно начатую им карьеру ученого профессора и превратиться в скромного сельского школьного учителя? – Разгадку этого незаурядного поступка надо искать нам в тех сочинениях, которые оставил покойный С. А., и в которых он так свободно высказывал свои задушевные взгляды и так широко открывал пред читателем свой духовный мир. Высокая, чистая, бескорыстная любовь к простому русскому народу, желание вывести его из густого мрака невежества и духовной косности, вера в способность русского народа отозваться на призыв к разумной и нравственной жизни, надежда принести пользу великому делу просвещения народа в духе христианства – вот что побудило С. А. Рачинского открыть у себя в имении народную школу и поставить ее так, что она сделалась образцом для подражания другим школьным деятелям одних взглядов с Рачинским. «Наш народ крещен, но еще не оглашен», – удачно выразился С. А. в одном из своих писем², и этим вполне указал как духовное состояние, в котором находится русский народ, так и на характер будущей просветительной деятельности по отношению к нему всех, кому дорого народное благо. Духовное развитие народа должно произойти путем «оглашения» его христианством; народ должен воспринять во всю широту и глубину своего духа истинно-христианские начала веры и благочестия чтобы на их почве создать свою разумно-нравственную жизнь и деятельность. Благовестницею Христова учения является православная Церковь, сообщающая своим чадам вся, яже к животу и благочестию.

Таким образом, истинное просвещение русского народа должно происходить в недрах св. Церкви, а участие в просвещении народа должны принять все, кто живет одною жизнию с Церковью и для кого эта жизнь в союзе с Церковью и чрез нее с Христом представляется жизнью, единственно достойною человека. На ком же, по преимуществу, лежит долг духовного просвещения народной массы? Главным образом – на духовенстве, так как ему вверено Господом попечение о спасении людей³. Но от этого просветительного долга не свободны и высшие классы общества, люди знатные, образованные, богатые, как не свободен и всяк вообще русский человек-христианин, стоящий по своему духовному развитию выше простого крестьянина.

Познакомимся ближе с интересным кругом идей С. А. Рачинского, всесторонне и глубоко им продуманных, составлявших предмет его сердечной веры и одушевлявших его в течение целой жизни, посвященной воспитанию малых сих. Нам придется восстановлять миросозерцание С. А. Рачинского, т. е. брать по частям его мысли, разбросанные в его разных произведениях и затем уже искусственно соединять их, по внутреннему сходству, в одно целое. Как деятель по преимуществу практический, С. А. не заботился об изложении полного своего мировоззрения на бумаге; он предпочитал слову дело, и исполнение своих задушевных идей ценил выше теоретических рассуждений. Истину он постигал больше непосредственно, внутренним, глубоким чутьем, и, если ему нужно было поведать интеллигентному миру свои мысли, – он не особенно заботился об их всестороннем раскрытии и научной аргументации. Он просто, привлекательным своим художественным, чисто русским, литературным стилем, излагал свои думы и мечты, веря, что в сочувствующих ему душах он не встретит ни возражений, ни упреков; он знал, что их, напротив, ожидает самый сердечный, радушный, родственный прием. Ему важно было в какую-нибудь критическую минуту русской общественной жизни возвысить среди толпы свой голос, чтобы услышать на него сочувственный отклик своих друзей, и ободрить взаимным сочувствием себя и их. Вот почему покойный С. А. так часто делает обращения к сердцу своих слушателей и читателей, и почему, с другой стороны, с таким пренебрежением относятся к своим письменным трудам, – произведениям минуты. Он сам не считает нужным скрывать, что писал их «поспешно» и «небрежно»⁴). Разумеется, такое признание Рачинского имеет в значительной степени подкладкою авторскую скромность, воспитанную на почве христианского смирения, не покидавшего доброго труженика во все продолжение жизни и сообщившего особенную нравственную цену всей его деятельности. Но если бы даже мы и признали слова Рачинского отчасти справедливыми, то и тогда его произведения не потеряли бы для нас ценности. В них мы имеем дело с сильным, творческим умом, порождавшим мысли, как раз соответствовавшие действительным потребностям народной жизни. Народную душу, со всеми ее идеальными и грубыми проявлениями, С. А. так хорошо изучил, так пристально всмотрелся во все ее изгибы, и в таком совершенстве постиг ее особенности, – что легко мог ориентироваться во всех выдающихся случаях и явлениях народной жизни. Идеи Рачинского о народном благе представляют собою не результат априорных, беспочвенных соображений кабинетного мыслителя, но скрывают под собою основательное знание духовных нужд народа и уменье прийти к ним на помощь, особенно – в критическую минуту.

* * *

Каков духовный облик русского народа? – В духовном облике русского народа две стороны: одна внешняя, показная, другая внутренняя, сокровенная. По первой нельзя составить настоящего и полного представления о русском народе. С этой стороны он представляется грубым, лентяем, пьяницей, вором, развратником… Но если проникнуть в его душу, которую русский человек доверчиво открывает всякому, кто участливо отнесется к нему, то нельзя не увидеть, что за этим нравственным безобразием открывается огромное богатство духовных сил. Силы эти дремлют. Их надо разбудить. Сам народ скоро проснуться не может… Вместе с богатыми духовными силами, еще непочатыми, в душе русского человека ярко пылает пламя сердечной, искренней веры в Бога и св. Церковь, которая, быть может, одна только и сохраняет его от окончательного падения. Жизнью своею русский простой народ далек от Бога, но сердцем, пламенно любящим Господа и льющим пред Ним горячие слезы покаяния, русский народ близок к Нему... Итак, вот сокровища, которыми обладает русская душа: богатые, нетронутые духовные силы и пламенная вера в Бога и св. Церковь.

С. А. Рачинский вывел такое заключение особенно из наблюдений над своими школьными учениками. «Да, монастырь, жизнь в Боге и для Бога, отвержение себя – вот что совершенно искренно представляется конечною целью существования, недосягаемым блаженством этим веселым практическим мальчикам. Эта мысль не могла им быть навязана учителем, нимало не сочувствующим нашим современным монастырям. Монастыря они не видели. Они разумеют тот таинственный, идеальный, неземной монастырь, который рисуется пред ними в рассказах странников, в житиях святых, в собственных смутных алканиях их души»⁵. Это – Царство Христово.

Отсюда очевидно, если поставить русского человека в такие благоприятные условия, при которых свободно развивались бы его лучшие духовные силы, он обнаружит лежащую у него где-то в глубине души жажду истинно христианской жизни, представляющейся ему теперь, за неимением пред глазами другого подходящего образа, в форме монастырской жизни. Жизнь для Бога, жизнь по закону Божьему не исключает возможности воплотить ее в другой, не монастырской только форме, тем более, что в духовном складе русского человека много средств для создания иных форм христианской жизни. В самом деле, его ум весьма способен и к отвлеченной, и к точной науке⁶. Его фантазия богата образами, которые находят выражение в младенческом пока его искусстве. Наконец, среди школьников скоро прививаются добрые христианские навыки, и стремление к нравственному самоусовершенствованию становится не принудительным, а естественным проявлением доброй и чистой их души.

Долг истинного просветителя народа – воспользоваться двумя драгоценными сокровищами русской души: ее верою и богатыми духовными силами и поставить их в такое соотношение, чтобы они всегда являлись неотделимыми друг от друга. Просвещение народное должно происходить в духе христианства и под постоянным благодатным воздействием Церкви, носительницы христианского духа. «Такого образования и воспитания не получал еще ни один народ мира. Пусть получит его народ русский, который должен сказать свое жизненное слово прочим народам Востока и Запада, ждущим нового откровения, и, без сомнения, он скажет его, если просвещение русского народа произойдет в церковном духе. Судьба целого мира зависит от будущности русского народа⁷.

Как просвещали русский народ в течение последних тридцати лет, спрашивал С. А. в 1895 году, считая началом забот о просвещении народа эпоху освобождения крестьян? Полная оторванность от Церкви характеризует просвещение народа за эти три десятилетия, и это потому, что «в сфере умственной вялый скептицизм, тернящий неслыханные глумления над всеми идеалами, в том числе и религиозными, и забавляющийся этими глупостями; в сфере нравственной торжество похоти – и в области семейной, и в области имущества и власти»⁸, – обозначали собою рассматриваемое время. «Наша сельская школа до сих пор не была училищем благочестия и добрых нравов, – и это не по каким-либо несовершенствам наших школьных программ, не по каким-либо упущениям в устройстве наших школ, не потому, чтобы в учащихся был недостаток восприимчивости к учению божественному, к учению нравственному, – а потому, что этим вещам учат не классные уроки и школьные книги, а люди и жизнь; потому, что этим вещам учить было некому, ибо жизнь образованных классов учила распущенности и безбожию; потому, что эта жизнь с роковою силою властвовала и над громадным большинством учащихся, и над самим духовенством; потому, что имя непосредственных деятелей народного образования, помимо деятелей официальных, – легион; потому, что стоят они на тех низших и средних ступенях образования, на коих с неумолимой логикой, с грубою конкретностью воплощается все то, что в более мягких формах, с оговорками и недомолвками, проповедуется и говорится, допускается и поощряется в сферах более сознательной мысли, более утонченной жизни»⁹. Материальное благосостояние крестьянина, сообщение ему практически пригодных в его хозяйственном быту сведений, вообще одно внешнее, не относящееся к единому на потребу для души, было предметом забот просветителей народа, совершенно забывших, что народу нужно не одно внешнее благополучие, но еще нужнее «спасение», наука жизни о Боге¹⁰.

Но, быть может, благочестие, церковность и вся христианская нравственность, которые мы хотим сделать принадлежностью системы школьного образования, уже устарели для нашего времени, как устарело в глазах Западной Европы и само христианство? Может быть, школьным деятелям надо внести в школу новую жизнь Запада, которая успела захватить собою образованные классы нашего общества? Может быть, следует «заменить учение о добрых нравах учением о нравах свободных, старое благочестие, поклонение недоказанному Богу – поклонением естественному человеку, – этому высшему выражению мировых сил, доступному нашему здравому смыслу?» Нет, отвечает С. А., «из глубочайшего дна нашей души подымается признание, что все эти новые учения, вся эта новая нравственность, – это для человека, несущего тягло жизни, для человека, не даром бременящего землю, – совершенно непригодно, а пригодно только для нас, людей праздных и сытых, развитых и досужих, что все это неправда, и хуже, чем ложь, что все это баловство ума и усыпление духа, потворство плоти и заглушение совести»¹¹. С другой стороны, в жизни самой России за эти последние тридцать лет оказались такие явления, которые с очевидностью свидетельствуют, что «новые учения» не по душе русскому человеку, и что русский человек жаждет чего-то другого, чего, очевидно, не в состоянии дать ему Запад. Такими «знаменами времени» последнего тридцатилетия С. А. считает движение в народ, которое охватило было образованную молодежь, но которым, к сожалению, не «сумели овладеть», которое «сумели только осмеять благонамеренные люди, и коим воспользовались люди злонамеренные»; движение это вытекало из желания убежать от условий разлагавшегося общественного строя и из надежды обрести в грубой, но цельной народной массе утраченную цельность мыслей и духа. Затем, к таким же «знамениям времени» С. А. относит: добровольческое движение в сербскую войну «во имя святого дела, христианского и вселенского»; пророческие речи Достоевского, к которым прислушивались сами нигилисты; оплакивание безвременной кончины Скобелева, носителя «идеала той полной независимости, той духовной свободы христианского Востока, славянской семьи, который до сих пор столь далек от осуществления». В последнее время умами овладел Толстой с своими, хотя и странными и смутными, но прямыми и искренними словами о Боге, о жизни для Бога и в Боге; в последнее же время появились в «большом свете» протестантствующие секты с своеобразными учениями о жизни и вере. Еще – смерть Аксакова, редактора газеты «Русь»: умер Аксаков, и при этом из груди России вырвался какой-то крик, стон боли, а между тем известно, что И. С. Аксаков плыл против течения, проповедовал о вере, о победе духа над плотию, о христианской жизни. Случился голод, скончался Государь Александр III, и снова вздрогнула и подняла глаза к небу Россия... Что это? Разве не наглядные свидетельства зреющего в России духовного переворота и скорого начала лучшей нравственно-религиозной жизни?.. «Современная Россия, – заключает С. А., – не вся в поругании святыни, в хищениях и глумлениях, во лжи адвокатских речей и журнальных писаний, в тупом разгуле кабака и в откровенном разврате образованных классов, Есть течения иные, сокровенные и глубокие, есть чистые люди, есть добрые дела»¹²… Этими светлыми проблесками, мелькающими в жизни русского народа, надо непременно теперь же воспользоваться, чтобы предложить ему тот духовный хлеб, от недостатка, в котором он уже давно духовно голодает. Теперь именно, когда сама верховная власть призывает деятелей к воспитанию народа в духе веры и Церкви, наступил такой благоприятный момент для благотворного просветительного воздействия на народ. Теперь надо употребить особенные усилия, чтобы прочно стать на новый путь христианского просвещения народа, путь, еще не изведанный и не проторенный, а потому и нелегкий, требующий от школьного деятеля особенной «бдительности ума, напряжения воля, любви искренней, нелицемерной»¹³. Нельзя пренебрегать настоящим благоприятным временем. Если мы оставим его без внимания, то будем повинны пред Богом за гибель наших меньших братий.

Где искать просветительных сил для народа, кто должен взять на себя труд воспитания народа на христианских, или, что то же, на церковных началах? С. А. Рачинский находит, что это, прежде всего, обязанность тех, кто трудится в области духа, это долг каждого истинно русского образованного человека и христианина¹⁴. Разумеется, не все могут служить великому делу просвещения народа непосредственно, не всякий способен стать сельским учителем, как стал им Рачинский, но такую или иную помощь школьному делу способен оказать всякий, в каком бы звании, в каком состоянии и на какой бы ступени умственного развития он ни находился. Однако каждый, желающий содействовать просвещению народа, должен помнить, что его усердие постольку может быть принято и полезно для дела, поскольку оно будет опираться на исконные, исторические начала духовной жизни народа: на веру и Церковь.

Состоим ли мы, интеллигенция, в живом союзе с Церковью и христианством, создавшими мощь и крепость русского государства? – вот вопрос, который требует решения прежде, чем говорить о правоспособности того или другого лица, или целого общества вести высокоответственное дело просвещения народа.

Наблюдение над современным течением жизни русской интеллигенции приводит Рачинского к печальному заключению, что русская интеллигенция стоит вне живой связи с Церковью. Все, что в России есть образованного, богатого, властного постепенно больше и больше отпадает от Церкви. «Цвет» России с удовольствием слушает и усердно усвояет новые учения, идущие к нам с Запада, и безжалостно истребляет у себя хорошее, что выработано прежнею русскою жизнью¹⁵. Русское дворянство нашего времени порывает уже и последнюю, правда внешнюю, связь с народом. По разным причинам, оно уже не хочет жить в деревне, оно покидает свои сельские гнезда и переселяется в столицы¹⁶. Для него не дороги прежние его связи с землей, для него не существует священных воспоминаний, связанных с каждым уголком родной усадьбы, его не удовлетворяет деревня, и нет для него смысла в новом общении с народом и в новых заботах о нем, к которым призывают его обстоятельства времени. Народная душа стала непонятна для него с тех пор, как дворянство порвало связь с Церковью и истинным христианством, которыми, хорошо ли, плохо ли, но, во всяком случае, жили его предки, и живет доселе русский народ.

Конечно, было бы несправедливо осуждать наше дворянство, как и всю вообще нашу интеллигенцию, в игнорировании народного блага. Против такого осуждения говорят факты, в которых сказывается попечительность нашего интеллигентного общества о нуждах меньшей братии. Достаточно вспомнить, например, освобождение крестьян, историю нашего земства, стоит обратить внимание на весь тон нашей текущей литературы, чтобы убедиться в заботливом отношении интеллигенции к народу¹⁷. Однако то несомненно, что громадное большинство радетелей о народном благе, радетелей даже искренних, не понимает главных нужд народа. О чем мы прежде всего заботимся? О материальном благосостоянии крестьянина¹⁸. Мы представляем себе, что это всего важнее для народа. Если у нас появляются заботы о народном образовании, то опять-таки мы смотрим на него «преимущественно с точки зрения значения его для внешнего благосостояния народа»¹⁹. Мы обычно не задумываемся над другими, духовными нуждами народа, предполагая их или совсем не существующими, или существующими не в таком размере, чтобы стоило серьезно заботиться о них. Между интеллигенцией и народом полный разрыв. Мы, при всем доброжелательном отношении к народу, не перестаем относиться к нему свысока, и даже несколько с пренебрежением, как в былую эпоху крестьянства. Между тем, с тех пор, как державною волею Царя Мученика-Освободителя навеки рушилось позорное иго, в котором томился русский народ, – с тех пор, как в России не стало ни рабов, ни господ, все сделались свободными: дальнейший ход русской истории должен направляться к уничтожению еще более прискорбного внутреннего разрыва между образованным человеком и простым мужиком. Этот разрыв уничтожится только тогда, когда мы сойдемся с народом на общей почве духовных интересов. Пока этого не будет, мы и народ останемся чужды друг другу.

Наш долг, как старших братьев, дать нечто душе крестьянина. Но что мы можем дать ему, чтобы обратить его сердце к себе?! Можем ли мы дать народу христианские начала жизни, научить его сознательной вере в Бога, христианской добродетели? Нет, не можем, потому что в нас самих или совсем нет христианства, или оно слабо и извращено нами. Правда, некоторые из нас, считаясь с духовными нуждами народа, хотят навязать ему новые западные учения, но они совершенно забывают, что новые учения народу не нужны и что они не отвечают духовным запросам, мучащим и терзающим его душу. Народ не того ищет; народ ищет «спасения»… Дайте народу сознательное христианство, проведите христианство в его жизнь, сделайте русский народ народом святым, угодным Богу, и вы ответите на запросы народной души…

Рабски воспринятая нами европейская культура оторвала нас от народной веры и народных идеалов, и, таким образом, чтобы восстановить порванную духовную связь с народом, – нам надо возвратиться в Церковь. Теперь некоторая часть образованного общества достаточно сознает необходимость приобщения народа к общей жизни государства и изыскивает средства к единению с народом, – пусть же она вспомнит, что единственная почва для этого единения – Церковь, и что «действительное общение между людьми, стоящими на крайних ступенях образовательного и общественного неравенства, общение естественное, искреннее, только и возможно в области веры и молитвы»²⁰. «Надь всеми неравенствами, созданными историею, царит великое равенство пред Богом. Сознать это равенство, терпеливо, упорно бороться против всего, что затемняет его, против невежества массы, в котором мы сами виновны, против собственного высокомерия, отнимающего у нас и то, что сумели сохранить эти темные массы, – это долг всякого мыслящего христианина, грозно напоминаемый нам обстоятельствами настоящего времени»²¹.

Никто так ясно не сознает разрыва между интеллигенцией и народом, в теории и жизни, никто так болезненно не чувствует нравственной тяжести этого разрыва и, наконец, никто так наглядно не представляет благополучного исхода из этого противоречия, как образованный житель деревни и учитель. «Разбросанные на безмерном, бездорожном пространстве, – говорит С. А., – мы, образованные жители деревень, мало имеем духовного общения между собою. Но человеку нужно общение с людьми, общение ежедневное и сердечное, независимое от мелкой злобы дня, материальной и житейской. И в деревенской глуши мы окружены людьми, но людьми темными и бедными, которым мы обязаны помогать, которых мы призваны просвещать. Но эта помощь, это учительство только оттеняет ту бездну, умственную и житейскую, которая отделяет нас от этих людей, но не наполняет ее. Чтобы она наполнилась, чтобы она изгладилась, нужно подняться выше. Только пред Богом существует равенство на земле. Только в служении Ему дано нам вкусить это равенство, коего неутомимо жаждет наша душа. Только тут, на клиросе бедной церкви, в общих стараниях о деле, не приносящем никакой земной пользы, дано нам нелицемерно чувствовать, дано нам радостно сознавать, что малограмотный крестьянский мальчик не хуже, а лучше нас, что не мы ему, а он нам оказывает великое благодеяние. Ведь по-церковному мы читаем плохо и в церкви читать не дерзаем. Да и умеем ли мы молиться так, как молятся крестьяне? Да, в этих заботах о церкви, – о том, чтобы сделать вразумительным ее непрестанное учение, о том, чтобы проникло оно в сердце всеми путями: и дивным ее языком, и живым, и отрешенным от жизни земной, и строгою красотою ее песнопений и обрядов; о том, чтобы положило оно свою печать на нашу жизнь; о том, да созиждутся стены Иерусалимския, – мы перестанем быть благотворителями, вокруг нас нет более облагодетельствованных. Все мы – смиренные делатели на великой ниве Божией, единственной ниве, на которой возможно работать нам рядом»²².

Пусть наша интеллигенция возвратится в Церковь, пусть вернется к ней все, что есть богатого, знатного и образованного в России, – и тогда Церковь могуче станет проявлять свою духовную силу, возрождающую и просвещающую людей. Правда, несмотря на все неблагоприятные условия для существования Церкви, «ее победоносная жизненность проявляется и теперь для всякого, кто имеет глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать»²³. Но для еще более благотворного воздействия ее на людей надо, чтобы она была могуча не только сама по себе, но была сильна и своими членами… Мрачно смотрит С. А. на отношение русского образованного общества к Церкви, но все-таки твердая вера в неизбежность изменения отношений интеллигенции к Церкви в благоприятном смысле и светлая надежда на возвращение интеллигенции в Церковь не покидают Рачинского. Он уповает, что должны наступить когда-нибудь для России лучшие в этом отношении, более счастливые, чем теперь, времена, тем более, что уже с высоты царского Престола раздался мощный голос за Церковь и за влияние Церкви на народную жизнь.

Если почвой для единения интеллигенции с народом может быть только Церковь, то естественным орудием этого единения должна быть школа²⁴, проводящая в впечатлительную душу молодого подрастающего поколения России христианские начала жизни. Само собою разумеется, такою целью может задаваться и всякая вообще школа, к какому бы ведомству она ни принадлежала. «Церковный характер, – говорит С. А., – может иметь школа любого ведомства»²⁵. Так это бы и было, если бы между руководителями школьного дела, будь они из земства, или от министерства народного просвещения, и Церковью существовала живая связь. Но что показала деятельность земств за тридцать лет заведывания школами? Она в общем показала, «сколь неуместно и опасно предоставлять руководство школой учреждениям, неизбежно отражающим переменчивые настроения минуты. Школа должна стоять выше этих случайных, часто беспорядочных веяний. Она должна стоять на основе твердой и вечной»²⁶. Что касается до министерства народного просвещения, то оно «кое-что» делает для школ, но далеко не в такой широкой мере и не так успешно, как следовало бы²⁷. «Единственная сила, способная действовать повсеместно, в духе едином и желательном, в пределах, точно очерченных и естественных, в связи с прошлым, с благотворным влиянием на будущее – есть сельское духовенство. Этою силою следует нам воспользоваться прежде всего, ее надлежит нам всеми мерами укреплять и воспитывать, очищать и направлять; ибо лучший из мыслимых руководителей начальной школы есть добрый священник. Самый желательный из доступных нам сельских учителей есть диакон, подготовленный долгим учительством»²⁸. Передачу народных школ в руки духовенства С. А. признавал действием, со стороны правительства, логически необходимым²⁹: раз признана благотворность воспитания народа в христианско-церковном духе, то и следует всецело вручить это дело тем, кто по самому своему служению ближе всех стоит к Церкви, – духовенству.

Вопрос о православном русском духовенстве в миросозерцании Рачинского стоит рядом с вопросом о церковной школе. По представлению Рачинского, пастырство и школа так тесно связаны друг с другом, что совершенно как будто бы немыслимы в раздельности. Просвещать, или, как выразился Рачинский, «оглашать» русский народ христианским учением прежде и преимущественно всего должны наши пастыри. Из всех сословий духовенство, притом, и наиболее способно удовлетворять запросам времени относительно просвещения в церковном духе.

Но духовенство живет не для одного простого народа. Мы все, вся русская интеллигенция, не знаем христианства и не умеем жить по-христиански. Для всей, без исключения, России настоятельно необходимы добрые пастыри, которые были бы в состоянии всякое сословие поучить христианской вере и христианскому благочестию. Отсюда, русские пастыри так должны высоко стать в духовном отношении, чтобы явить собою не «нравственный сколок с прочих сословий, а пример для их назидания». Пастыри наши должны явить собой ту, «в пределах немощи человеческой, соль земли, без коей последняя остается бесплодною и мертвою»³⁰. Русское православие, говорит С. А., немыслимо без наличности духовно высокого, образцового пастырства. «Не думаете ли вы, – писать С. А. к N. в письме от 31 дек. 1890 г., – что в том именно и состоит различие православного церковного духа от католического и протестантского, что мы не способны, подобно католикам, в деле нашего спасения, возлагать все наши надежды на благодать и авторитет священства; не можем, подобно протестантам, обходиться без этой благодати, без авторитета, но – алчем и жаждем пастырства доброго, пастырства истинного; но можем найти душевный покой лишь в той полноте церковной жизни, при коей пастыри действительно пасут свое стадо, при коей пасомые действительно знают и слушают голос своих пастырей»³¹. Выражение «алчем и жаждем» чрезвычайно характерно. Оно указывает, до какой крайней, болезненной степени во всем русском обществе чувствуется потребность в добрых пастырях. Действительно, состояние русского всего народа, в изображении Рачинского, ужасно. Народу грозит неминуемая духовная смерть, если никто не протянет ему руку помощи и не выведет из бездны падения, в которую он низвергся, живя без веры и без Христа³².

Жизненностью отличается идеальный взгляд Рачинского на пастырство и отвечает общим, истинно русским, чаяниям о нем и представлениям. Однако что говорит о пашем пастырстве современная действительность? Удовлетворяет ли пастырство требованиям, законно из нему предъявляемым? На высоте ли оно своего призвания? Способно ли вести лежащую на нем просветительную миссию посреди русского народа? Есть ли в нем столько духовных сил, чтобы уврачевать духовные язвы, от которых страдает и гибнет народ?..

Правдиво отмечающий явления жизни, С. А. не кривит душою и в ответах на эти вопросы. Признавал «логическую» необходимость отдать просвещение русского народа в руки духовенства, С. А все-таки не скрывает, что в настоящем своем состоянии не все пастыри находятся на той высокой ступени духовного развития, на какой желательно было бы их видеть. Правда, и теперь все вообще духовенство удовлетворительно исполнять свои обязанности, но, по идее призвания, оно должно непременно подняться выше, – иначе, с течением времени, оно погибнет медленною, позорною смертью³³ и затормозит святое дело, ему врученное. Так С. А говорит о той части русского пастырства, которая не хочет считаться с требованиями жизни и которой не дорого духовное благо пасомых и русского народа. Жизнь этой группы духовенства С. А. представляет в очень мрачных чертах, часто даже, в порыве благородного негодования за пренебрежение дела Божия, сгущая краски. «Жизнь наших сельских батюшек пуста, – говорит, напр., С. А. в одном месте. – Лето их кое-как наполняется хозяйственными заботами. Но зимою самое добросовестное исполнение служб и треб оставляет широкие пробелы, невольно наполняющиеся разъездами по гостям, игрою в карты, пошлыми общественными развлечениями. Не говорю уже о тех печальных случаях, когда они наполняются пьянством и развратом»³⁴. И в других местах своих статей и писем С. А. указывает и бичует пороки, которыми особенно заражено духовенство: пьянство, корыстолюбие, ложь³⁵… Мы не будем приводить подлинных слов автора; мы боимся оскорбить нравственное чувство наших многочисленных достойных пастырей, которые, без сомнения, не меньше Рачинского болеют душою о тяжких прегрешениях своих немощных собратий. Заметим только, что великий радетель блага Церкви С. А. Рачинский тем больше имел права смело и открыто указывать на пороки духовенства, что сам, в своей просветительной деятельности среди народа, много выстрадал от недостойных пастырей³⁶.

Что же сказать по поводу нареканий на духовенство со стороны Рачинского? Конечно, прежде всего – то, что грехи пастыря не могут не бросаться в глаза его пасомых и тех, которые следят положительно за каждым его шагом. Он живой носитель идеала христианской жизни, и всякий простой христианин, естественно, ожидает в нем самом увидеть осуществление тех добродетелей, какие он, посредством слова, внушает пасомым. Отсюда – бо́льшая требовательность к пастырю, чем вообще к христианину. Эта требовательность доказывает, разумеется, высокий взгляд общества на пастырское служение, но она же и ведет к чересчур строгому, до жестокости, отношению к пастырю. При строгом суде над пастырем забывают, что ведь и он, этот проповедник возвышенного Христова учения, такой же слабый и немощный человек, как и все люди, что он с таким же трудом и усилием должен работать над своим усовершенствованием, как и прочие, и что высокое совершенство дается ему путем долгого, мучительного подвига, взять который на себя способен не всякий мирянин. Без сомнения, никто из наших пастырей не станет возражать против более требовательного, сравнительно с другими, отношения к себе; но что делать, если с таким трудом дается человеку, даже сугубо облагодетельствованному, духовное совершенство, если не иначе он может стать на высоту духа, как только после падений?!. Библейский праведник семь раз на день падает. Правда, он семь раз на день и восстает…

Но кто же скажет, что наш русский православный священник не умеет, или, еще более того, не хочет сознаться и покаяться в своем падении, – что из очей его не льются в тиши уединенной молитвы пред Господом такие же горячие слезы покаяния, какие изливались у древних святых пастырей-отцов, когда грех поборал их себе, – что, наконец, Господь не слышит воплей сокрушения, вырывающихся из глубины сердца пастыря и не помогает ему в борьбе с овладевшим им грехом?!.. Истинная справедливость требует не одного строгого отношения к пастырю, но и снисходительного, как к немощному человеку. И сам С. А. Рачинский, в таких мрачных красках изобразивший жизнь нашего сельского духовенства, признает, однако, не только то, что современное пастырство стоит выше общего уровня нравственности русского народа, но еще, что в нравственном состоянии духовенства за последнее время ясно обозначилась большая перемена к лучшему. А этот нравственный подъем, замеченный Рачинским, и доказывает, что наше духовенство заботится о своем усовершенствовании и достигает его. Вот подлинные слова Рачинского: «Никто, конечно, не возьмется утверждать, чтобы в рядах духовенства процент недостойных быль больше, чем в сословии, например, педагогическом, врачебном, судебном, и т. д. Статистике эти вещи не подлежат. Полагаю, однако, что люди зрелого жизненного опыта сойдутся в заключении, что не нам, мирянам, бросать в духовенство первый камень»³⁷. Или: «Ссылаюсь на суждение всех беспристрастных наблюдателей, уже не один десяток лет внимательно следящих за внутреннею жизнью наших сел и весей. Каждый из них, несомненно, скажет, что число сельских священников, проникнутых стремлением к плодотворной, истинно пастырской деятельности, разительно возрастает³⁸ и что увеличивается число священников учительных³⁹ и в церкви, и в школе»⁴⁰. А вот как трогательно отзывается он о нынешнем пастырстве: «Благодарение Богу! Умножается число священников, сбросивших с себя все эти позорные узы» (т. е. пороков), «трудящихся бескорыстно и искренно, чистых и сердцем, и правами. Многих вразумляют и совесть, и грозные знамения времени, и проснувшаяся в темных массах жажда света, и неусыпные заботы правительства о подъеме нашего белого духовенства. Привет им всем, и Божия помощь!»⁴¹ Вечная память тебе, правдивая, чистая, верующая русская душа, за доброе слово о нашем забитом, загнанном и обусловленном для тех, кто далек от Церкви, духовенстве. Нам дорого и горькое твое слово о наших немощах, потому что в них сквозит тоже горячее желание быть полезным духовенству, помочь ему, как и в этом трогательном привете нарождающимся новым в нем силам.

Какие, однако, специальные причины породили в нашем духовенстве пороки, о которых горько скорбел покойный С. А.?

С. А. немало углублялся в изыскание их причин и находил таковые частию в общем духе времени, в нашем шатании по стихиям мира за эти тридцать лет, частию в постановке воспитания в духовно-учебных заведениях, подготовляющих пастырей Церкви, частию, наконец, и в условиях той нравственно-распускающей сельской среды, в которой проводит жизнь русский священник. «Ни для кого не тайна, – говорит С. А., – что эти влияния, врываясь в замкнутый строй наших строго сословных, живших преданием духовно-учебных заведений, подействовали на него с потрясающею силою… Богословские науки в этот период свое обаяние утратили; осужденные всем строем современной мысли, осмеянные на тысячу ладов на рабьем языке нашей прессы, они обратились в глазах учащихся в предмет докучного зубрения, перестали быть пищей жизни духовной. И, рядом с этим, в новых внешкольных учениях нашли себе пищу, в пример образованных классов нашли себе оправдание, именно, наследственные грехи нашего духовенства, нажитые веками невежества и небрежения мирян к устроению Церкви. Чувство благоговения, и без того подвергающееся тяжелым испытаниям в нашей практике церковной, до сих пор односторонне поглощенной усиленным требоисправлением, это чувство, – жизненный нерв религиозной жизни, – систематически и открыто вытравливалось нашей литературою в области художественной, в области нравственной, и – коварными намеками, прозрачными иносказаниями – в области религиозной; в жизненной же практике наших образованных классов попиралось ногами. Поклонение мамоне, нажива per fas et nefas, безумная жажда роскоши, – разве этот пример сверху остался без влияния на наше духовное юношество, сугубо искушаемое и обязательностью брака, и бедностью, и стремлением примкнуть к образованному кругу? Разве не эта зараза всего более препятствует нашему духовенству стать на подобающую ему высоту? А теория невменяемости и неответственности, непобедимости всяких похотей и бессознательных импульсов, и не столько теория, сколько молчаливое ее признание на практике, все более воплощающееся в нравы, не потворствовало ли оно наследственному пороку, столь гибельному для нашего духовенства, – грубому пьянству? Не начинает ли эта теория колебать, грязнить и семейную жизнь духовенства, столь недавно еще отличающуюся чистотою?»⁴² Конечно, скажем с своей стороны, не всех поголовно семинаристов заразили эти тлетворные идеи времени, но несомненно, что на многих они повлияли роковым образом и дурно отозвались на их пастырской деятельности. Мутные ручьи жизни попадают во всякую школу, как бы зорко ни следили за этим воспитатели юношества.

Говоря об обучении в наших духовных школах, С. А. ограничивается кратким только заявлением, что они, при всех своих несовершенствах, имеют то «громадное преимущество» пред светскими, что, «не предрешая судьбы своих учеников, ставят пред ними цель духовную, приобретение знания несомненной нравственной высоты»⁴³. О состоянии и о постановке науки в духовных школах С. А. не говорит ничего. Он устремляет все внимание на воспитательную часть и находит ее в крайне неудовлетворительном положении. Разные пороки, а в особенности пьянство и прикрывающая его «чудовищная» ложь, свили себе «прочное гнездо» в наших духовно-учебных заведениях. Хуже всего в этом отношении дело обстоит, по словам Рачинского, в академиях. «Огромное большинство своих воспитанников они навсегда отвращают от духовного звания, подрывают в них веру, вселяют в них стремление к необузданной нравственной свободе, и пр.»⁴⁴. Испорченные в школе, воспитанники духовно-учебных заведений вступают потом на поприще пастырства и, само собою понятно, не могут уже отстать от прежних пороков, вошедших в привычку. До глубины души возмущало Рачинского пьянство. Против этого порока он написал целую серию писем к духовным воспитанникам, изданных в 1899 году отдельною брошюрою, в которых он всячески убеждает будущих просветителей народа оставить употребление водки, принесшей и продолжающей приносить неисчислимый вред России.

Несравненно более глубоким и общим, чем пьянство, злом С. А. называет ложь, въевшуюся в духовное сословие. Ложью, по его словам, проникнуты все отношения духовенства и к начальству, и к пасомым⁴⁵. Для оправдания лжи духовенство прибегает даже к Св. Писанию и в доказательство того, что будто бы ложь одобряется самим Словом Божиим, приводит слова из псалма: ложь конь во спасение. Толкование этих слов в указанном смысле С. А. услышал из уст одного благочинного на экзамене в сельской школе. «Я сгорал от стыда, – говорит С. А., – но скандала поправить не мог, ибо спорить значило бы его подчеркнуть»⁴⁶. Мало того, как сообщает С. А., такое неверное толкование Слова Божия предлагалось «еще недавно» с семинарской кафедры, хотя и «наряду (?) с истинным»⁴⁷.

Наши духовно-учебные заведения немало вынесли укоризн со стороны зорких наблюдателей их жизни, и, конечно, как нет дыма без огня, так, надо сознаться, не измышлены и все пороки, на которые указывает Рачинский. Но, прежде всего, всякий беспристрастный судья наших духовных школ признает, что то, что было до некоторой степени справедливо 40–80 лет тому назад, не соответствует уже положению дела в нынешнее время, и особенно в наших академиях. С. А. не был близко знаком с духовным миром студентов академии и, вероятно, по отдельным – конечно, печальным – экземплярам (в семье не без урода) делал заключение обо всех. Он и сам отмечает «значительный поворот в этом отношении в лучшему ныне (т. в. в 1895 г.), совершающийся в академии Московской» под благотворным влиянием о. ректора – архим. Антония (ныне еп. Волынского). Если бы С. А. знал жизнь других академий, то он, не сомневаемся, нашел бы возможным сказать доброе слово также и по их адресу, а может быть, признал бы справедливым ограничить и свой общий резкий отзыв о них, как он ограничил, в конце концов, свой неодобрительный отзыв о сельском духовенстве.

При оценке нравственного поведения воспитанников духовной школы светское общество не всегда сохраняет беспристрастие, не всегда предъявляет к ним те же мерки снисходительных требований, как к воспитанникам прочих, не духовных школ. Общество не хочет считаться с молодостью, увлечениями и неустойчивостью молодой натуры нашего воспитанника; оно хочет видеть в нем чуть не совершенство и потому никогда не прощает ему того, что без колебаний прощает воспитанникам светских учебных заведений. Почему такое разделение? Разве духовные воспитанники изъяты в своей натуре от наклонности к греху, подчиняющей себе всех людей? Разве на них меньше влияют соблазны греха, увлекающие молодежь?.. Наши воспитанники только готовятся быть пастырями, а к ним уже предъявляют такие суровые требования, как к настоящим пастырям. Разве это справедливо?!.. Духовные науки, говорят, в силу своего несравненно высшего нравственного достоинства в ряду других наук, естественно должны бы влиять облагораживающим образом на учеников… Правда, но они так и влияют. Ведь не секрет, что в духовных школах не только наука стоит выше, чем в светских, но и что общий уровень наших воспитанников нравственно чище других. В самом деле, откуда бы могли являться такие плодотворные и честные труженики, которых так много давала и дает духовная школа на всех поприщах государственной и церковной жизни, если бы было правильно, что весь внутренний строй наших школ есть ложь, как выразился Рачинский? И откуда те добрые пастыри, которых так трогательно благословляет на духовное делание Рачинский?..

Та живучесть пороков, которая замечается в духовенстве, находит себе объяснение в его сословности, в его замкнутости и в отсутствии свободы выбора пастырского служения. Сын священника как бы самым своим рождением предопределяется к тому же служению, которое несет его отец. Его ожидает духовная школа, а прямой выход из нее, при современных порядках, почти единственно в священноцерковнослужители. Хотя в духовной школе, в ее науке и ее строе, нет ничего такого, что мешало бы воспитаннику духовно-учебного заведения поступить по окончании курса на любую для него светскую службу, – напротив, самые науки в духовных школах преимущественно пред другими способны повлиять благотворно на воспитание духовной личности ученика и сделать его добросовестным слугою Царя и отечества, – но, в силу сложившихся условий жизни, выход духовного воспитанника в светскую службу обставлен такими трудностями, преодолеть которые не всякий в силах. Для некоторых, лучших по успехам в науках, семинарских воспитанников открывался бы путь к светской службе чрез двери университета. Но поступление в университет также соединено с немалыми затруднениями; семинаристу надо много употребить усилий, чтобы попасть туда. Поэтому, примирившись с печальною судьбою, семинарист подчиняется силе вещей и вступает на тот путь служения, который не для всякого без изъятия человека удобен. Между тем, говорит С. А., «из всех видов человеческой деятельности, конечно, ни один столь настоятельно не требует свободного выбора, ясно осознанного призвания, как служение Церкви»⁴⁸. Ввиду сказанного «наплыв в наше духовенство элементов несословных составляет настоятельную потребность нашей Церкви»⁴⁹. Очень жаль, что С. А. только слегка касается этого чрезвычайно важного вопроса о лучших кандидатах на пастырство. Верно отметив факты настроения в нашем духовенстве, проистекающие от почти полного отсутствия свободы выбора при вступлении в жизнь детей духовенства, С. А. на этом одном обозначении факта и остановился. Только, – очевидно, имея в виду близкое его сердцу духовное благо простого русского народа, – он сделал одно пояснение к своему общему положению о необходимости привлечь в ряды нашего духовенства новых сил из других сословий: он выразил пожелание и надежду, чтобы новые силы пришли туда прежде всего из крестьянства. Почему только оттуда? Почему не пожелал, чтобы другие сословия тоже дали Церкви добрых тружеников, столь же необходимых для нее, как и труженики из крестьян?.. С. А. не надеется, чтобы «смиренное» пастырское служение привлекло к себе людей из других сословий, потому что там внешняя жизнь человека обставлена вообще лучше, чем в духовном звании. С. А. заметил, что дети духовенства, лишенные призвания к священству, стремятся уйти из своего ведомства в другие, сулящие им и чины, и богатые оклады. «Но в глазах крестьянина бедность сельского священника есть богатство, возможность удовлетворить той духовной жажде, которая не по дням, а по часам растет в его темной среде – удел святой и высокий. Даже должность причетника многим кажется выгодною и почетною»⁵⁰. Следовательно, сравнительно большая обеспеченность быта духовенства пред бытом крестьянина может служить причиною того, что крестьянин охотно пойдет в ряды духовенства. Богатых людей в клир, очевидно, не привлечешь. Если кто и пойдет в священники из богатых и знатных людей, то пойдет не по соображениям большей материальной обеспеченности существования, способной соблазнить крестьянина, а по иным… Стоя за обновление духовенства новыми свежими силами и веря в спасение мира деятелями из народа, С. А. рекомендует земствам учредить для крестьянских детей, желающих стать со временем священниками, особые стипендии в духовных семинариях и духовных училищах.

Все, что говорит Рачинский, хорошо; но можно ли ожидать пользы для Церкви от тех лиц, которые пойдут в пастыри больше по соображениям материальной обеспеченности положения священника, чем по идеальным побуждениям?.. С. А. не дает прямого ответа и на другой чрезвычайно важный вопрос о такой желательной постановке наших учебных заведений, при которой они удовлетворяли бы своему специальному назначению подготовлять к священству лиц, свободно и с ясным сознанием избирающих для себя пастырское служение. Считаясь с действительным состоянием наших духовно-учебных заведений и с современным порядком замещения церковных должностей прямо со школьной скамьи, С. А. делает несколько обращений к нашим семинаристам о долге и необходимости проникаться сознанием величия пастырского служения и заботиться о своем нравственном развитии, а с другой стороны, предлагает им несколько практических советов относительно подготовки к ожидающему их делу просвещения народа. «Молодые люди, – говорит С. А., – готовящиеся в духовно-учебных заведениях к принятию священного сана, должны сознавать всю неизмеримую важность возлагаемой на них обязанности»⁵¹. Пора нашему духовному юношеству сознать, что в настоящее время, более, чем когда-либо, к великому таинству священства надлежит приступать во всеоружии добрых нравов и твердой воли, бескорыстия и правдивости»⁵². Заботясь о своем нравственном воспитании, духовные воспитанники должны, между прочим, еще на школьной скамье отказываться от употребления спиртных напитков, этого величайшего несчастья, от которого страдает вся Россия⁵³. «Пожалейте себя, пожалейте свою будущую паству», – взывает С. А. к духовным воспитанникам. «Историческая минута, переживаемая нами, – минута великая и страшная. При вашей жизни, на ваших глазах совершится приобщение, путем быстро распространяющейся грамотности, многочисленнейшего из христианских народов мира к первым ступеням жизни сознательной. И этот народ – вам не чужой, вы плоть от плоти, вы кость от кости его, вы призваны быть солью безмерной земли, им постоянно расширяемой. Чтобы стать этой солью, не откладывайте создание в себе внутреннего человека. В числе добродетелей, требуемых от пастыря, трезвость занимает скромное, второстепенное место. Это – даже не добродетель, но лишь отсутствие порока. Но ведь без нее все прочие добродетели ни зародиться, ни развиться, ни укрепиться не могут. Начнем же в глубоком смирении с легкого, с близкого, с малого – и Бог даст нам силы на большее, на лучшее»⁵⁴. С. А. настаивает на безусловном воздержании от спиртных напитков ввиду обстоятельств настоящего времени, когда и пастырям, и всем образованным людям надо вести ожесточенную борьбу с народным пьянством. Он указывает, что этот обет безусловного воздержания от вина был известен еще до христианства в Ветхом Завете: обет этот налагали на себя назореи. Великие назореи являлись в самые знаменательные моменты церковной истории. Пусть же явятся такие назореи и в нынешнее время, которое так нуждается в пробуждении духа назорейства⁵⁵.

Посмотрим, как изображает С. А. жизнь на приходе доброго пастыря и послушаем, какие советы он дает ему по поводу различных явлений в его приходской практике.

С. А., как школьный деятель, хочет, чтобы первым предметом пастырского попечения в приходе была школа. Во внимательном отношении к ней священника Рачинский видит спасение самого священника от расслабляющей пустоты сельской жизни и лучшее средство благотворного воздействия чрез нее на приход. Школа тесно связана с храмом, и, таким образом, приходскую единицу составляют: приход с храмом, школою и с клиром во главе с священником. Все живые члены этой приходской общины живут одною, цельною духовною жизнью, не отделяясь друг от друга. Храм – собирательная сила. Он объединяет разбросанное иногда по безмерным пространствам сельское население⁵⁶. Чем больше народ привязан к своему храму, тем теснее и духовно богаче живет приход и тем успешнее идет просвещение народа в духе церкви. «Удаление от церкви (храма) – одна из причин, – находит С. А., – наиболее тормозящих возникновение школ полноправных и многолюдных»⁵⁷. Конечно, это удаление – причина, внешняя в данном случае, но она может быть и внутренней, если прихожане не имеют никакой любви к церкви и не чувствуют к ней никакого влечения. К счастью, у нас на Руси это отчуждение народа от церкви породилось только внешними причинами. Надо увеличить число храмов, чтобы привлечь к ним народ. «Сельских церквей у нас слишком мало», – говорит С. А. «Пусть сельский читатель вспомнит географию известных ему приходов, и ему неминуемо придет на ум три-четыре пункта, крайне нуждающиеся в новой церкви... Деревни, отстоящие на 15–20 верст от своего приходского храма, не составляют редкости: трудно отстоять службу от тесноты и духоты. Свечи гаснуть от недостатка кислорода»⁵⁸. С. А. вспоминает, какое широкое участие в построении храмов принимало прежде дворянство и скорбит, что теперь этого уже нет. «Богатые помещики покинули свои родовые гнезда или продали их лесопромышленникам, в наших краях, увы, по большей части – жидам»⁵⁹!.. Теперь единственный способ построения храмов – сбор по копейкам большею частию с простого же народа, производимый сборщиками-крестьянами по градам и весям нашего обширного отечества»⁶⁰.

Итак, духовная жизнь народа бьется около храма и школы, непременно тесно связанных между собою. Пастырь управляет жизнью своего прихода, устраняет всякие препятствия к нормальному ее течению и изыскивает лучшие средства для достижения прихожанами целей нравственного совершенствования. Рассуждая о духовной зависимости школы от священника, Рачинский находит, что не одна церковно-приходская, но даже и земская и министерская школы, имеющая каждая свое собственное начальство, фактически тоже в широком размере подчинены влиянию священника, хотя и земство, и министерство ревниво, как выражается С. А., оберегают свое право контроля над вверенными им училищами. В самом деле, в каком минимальном размере земство и министерство пользуются правом контроля над школами. «Инспекторам училищ вверены округи столь обширные, школы столь многочисленных, они при том обременены такою массою канцелярской работы, что даже лишены возможности заглянуть раз в год в каждое из подведомственных им училищ. Выборные члены училищных советов, председатели их, предводители, в лучшем случае лишь любители порученного им дела, специально же заняты иными делами, обязательными и срочными. И их надзор, как и надзор инспекторов, сводится к беглому удостоверению, чрез промежутки времени довольно долгие, наличного состояния школы. О каком-либо руководственном значении не может быть и речи. Таковое оказать на учителя может только усердный священник иль иной образованный местный житель, попечитель, или просто сосед, внимательно следящий за ходом школьного дела, Очевидно, что из всех этих вещей, de jure или de facto над школами властным, постоянным, и притом для школы благотворным, можно считать только влияние доброго священника»⁶¹. Находясь под влиянием последнего, учитель сельской школы будет, конечно, вести воспитание и обучение детей в том духе церковности, ближайшим носителем которого представляется сам пастырь. Затем, надо признать и прямое, непосредственное благотворное влияние доброго священника на школу в качестве законоучителя, каковым он необходимо является в школе. «Урок Закона Божия, этот любимый урок наших учеников, исходя из уст любимого священника, учащего своею жизнию, приобретает громадную силу, помимо тех элементарных сведений, которые на нем сообщаются. Священник, и вне классов следящий за жизнью учеников, оторванных от семьи, приходящий в их бедные жилища на утреннюю и вечернюю молитву, входящий в их маленькие горести, в их горькие нужды, – делает больше и лучше, чем самый искусный преподаватель. Он придает смысл этой насильственной жизни детей вдали от родного дома, под сению Церкви. Он завязывает с своею паствою те неразрывные связи, которые одни дают прочность и действенную силу его школьным поучениям. Хороший священник – душа школы; школа – якорь спасения для священника. Все это не предложения, не благие пожелания, а краткая отповедь моих личных наблюдений»⁶².

Так обстоит дело там, где у священника в приходе земская или министерская школа. Нечего и говорить, что в школе церковно-приходской его пастырское влияние несравнимо сильнее, так как ни в ком и ни в чем не встречает решительно никаких, даже мельчайших, препятствий. Церковная школа – вся в руках у батюшки.

Хорошая постановка церковной школы, конечно, требует со стороны священника больших трудов. Но раз ему удастся хорошо поставить школу, поддерживать раз заведенный в ней правильный порядок уже не так трудно. Между тем, какую громадную пользу приносить священнику при совершении богослужения школа! Школа поставляет ему и разумных чтецов, заставляющих слушателей вникать в священные слова и понимать их; школа даст Церкви хороших певцов, при участи которых будет возможно исполнять дивные церковные службы без всяких сокращений и пропусков, неприятно нарушающих цельность молитвенно-художественного впечатления, но положительно неизбежных там, где службу правят только священник да псаломщик. Как охотно пойдет тогда в свою сельскую церковь к службе и с каким святым наслаждением, умилением и отрадою будет без затруднения выстаивать он эти торжественные церковные службы, когда он поймет всю их красоту и смысл!..⁶³

Благолепное совершение богослужения, несомненно, весьма привлекает в церковь народ. По не менее того привлекает их и живое слово пастыря, если оно охотно и часто выходит из уст его. С. А. настаивает на преобладании этой изустной, живой проповеди над проповедью письменною, так как написанная проповедь никогда не может так благотворно повлиять на простых слушателей, как слово живое. «Живая, неписаная речь, даже самая неискусная, далеко оставляет за собою, в действительности и внушительности, даже самую общедоступную, самую образцовую письменную прозу, особенно в устах человека, до тонкости знающего степень понимания своих слушателей и согретого к ним истинно-пастырским усердием»⁶⁴. Вот почему внебогослужебные собеседования, на которых преобладает живая речь, имеют постоянный успех в приходе. Надо оценить это и постараться заинтересовать слушателей церковною проповедью так же, как интересуют их внебогослужебные собеседования.

Церковное проповедничество несет, конечно, только один священник, но к участию в собеседованиях с народом о предметах, полезных для него, священнику не мешает привлекать, кроме членов причта, и усердствующих мирян⁶⁵. Предметом внебогослужебных бесед может быть все, что пастырь признают «ведущим к благу его пасомых». Но предмет поучений церковных ограничивается вещами «возвышенными», составляющими содержание христианской веры и христианского благочестия.

Для надлежащей действенности слов пастыря на души его пасомых необходимо, чтобы он сам первый стремился осуществлять в своей нравственной жизни те уроки, какие преподает пасомым. Иначе слово его или мало будет иметь успеха, или же совсем не будет иметь его. Видя, что пастырь разрушает своею жизнью то, что проповедует словом, всякий вправе будет сказал ему: врачу, исцелися сам. Рачинский рассказывает очень характерный случай, как один священник, склонный к вину, вздумал, побуждаемый начальством, открыть в своем приходе общество трезвости и стал проповедовать крестьянам о вреде пьянства, увещевая открыть общество трезвенников. Что же вышло? Проповедь его не была принята трезвыми прихожанами, а пьяными была даже публично осмеяна… Тогда священник решил сам дать обет безусловного воздержания от вина, привел свое решение в исполнение, и отношение прихожан к его проповеди и к нему самому изменилось...⁶⁶ Сознание за собою какого-нибудь порока часто влечет безмолвие пастыря. Но от этого безмолвия пасомым, как выражается С. А., не легче⁶⁷. Нужно не безмолвствовать, но деятельно исправлять свои пороки, чтобы можно было свободно бороться с ними в других.

Помимо общественной проповеди, для пастыря необходимо ближайшее знакомство с каждым в отдельности из его пасомых и особенное, специальное руководство каждым из них. Средством для этого служат посещение пастырем жилищ его прихожан как по случаю треб, так и по его собственной инициативе. Народ жаждет пастырского посещения. «О, если бы вы знали, – пишет С. А., – с какою радостью, с какою любовью, с каким благоговением встречается людьми простыми священник совершенно трезвый, произносящий в каждом доме слово назидания самое неизбежное, самое простое – столь простое, что он не решился бы произнести его в церкви! Ведь не в составлении мудреных речей сказывается благодать учительства, присущая священству, а в том неотразимом действии, которое производит всякое искреннее слово назидания, сказанное священником! И лишь этими простыми, искренними беседами может научиться священник произносить и в церкви слова, доходящие до всех сердец!»⁶⁸ Это ближайшее знакомство с прихожанами даст возможность священнику вернее распознать духовные нужды своих пасомых и укажет лучшие способы борьбы с народными пороками и, особенно, с столь распространенным на Руси – пьянством. Общие меры против последнего – оживление и углубление религиозного духа⁶⁹, равно как и учреждение общества трезвости, нуждаются в применении к известным лицам и к известным условиям. А для этого пастырю именно нужно хорошо знать свой приход.

Вообще, по взгляду С. А. Рачинского, только живая связь пастыря с приходом, основанная на чувстве искренней и святой любви пастыря к пасомым, может быть ручательством благотворности его служения народу.