Старец схимонах Зосима (Верховский)

Память 24 октября

Родители отца Зосимы были люди именитые и богатым. Отец его Василий Данилович Верховский был воеводою в Смоленской области, а мать Анна Ивановна из дома Моневских. Они более заботились о нетленном, вечном богатстве, нежели о преходящем, временном, которое по их благочестию и усердию к церквам, по их странноприимству и щедрости в отношении к бедным и неимущим, по их милостивому снисхождению к крестьянам своим в собрании с них оброков и прочих повинностей, с течением времени весьма уменьшилось.

Несмотря на то, что они имели большое семейство: шесть дочерей и троих сыновей, они не весьма заботились о том, чтобы оставить детям своим земное богатство, но, вручая участь их Промыслу Божию, не останавливались в делании добрых дел. Василий Данилович выстроил большую, прекрасную церковь в одном из своих поместий, отстоящем от их дома на три версты. Так как дом их был недалеко от большой дороги, то странники и нищие весьма часто пользовались их гостеприимством. Не только собственным своим крестьянам добрые люди прощали всякие недоимки и щедро подавали нужные пособия, но и бедные крестьяне других помещиков – сгорит ли у кого изба, падет ли корова или лошадь, недостанет ли хлеба, и не только крестьяне, но и сами бедные дворяне – все со своими кровными нуждами смело прибегали к ним. Они требовали от каждого лишь того, чтобы их благодеяния не были разглашаемы.

Кроме благотворительности, жизнь их была украшена и другими христианскими добродетелями: усердием к церковным богослужениям и к домашней молитве, полезным чтением св. книг; особенно же Анна Ивановна любила читать Четьи-Минеи; но при всем этом они не опускали и обязанностей житейских, и хотя, по преклонности лет и ослабевшему здоровью, Василий Данилович, уволенный уже от службы, жил с семейством в поместьях своих, но весьма заботливо занимались они воспитанием детей своих, научая их страху Божию и благонравию, и имея также отеческое внимание о благосостоянии и добром поведении домашних своих и всех своих крепостных.

Василий и Анна имели шесть дочерей и троих сыновей. Из них старший был Филипп, второй Илия, а третий, младший из всех братьев и сестер, последней в семействе и был отец Зосима, родившийся в 1767 году. В это время Василий Данилович имел около 60-ти, а супруга его Анна Ивановна около 40-ка лет. Однажды, когда Василий Данилович один в своей комнате отправлял свои ночные молитвы, вдруг слышит он голос. «У тебя родится сын; не учи его светским наукам, но лишь Закону Божию». Он открыл тайну благочестивой супруге своей, и с великим утешением ожидали они обещанного Богом сына. 24 марта Бог утешил их рождением младенца. Родители при святом крещении назвали его Захариею, в честь преп. Захарии.

С самого раннего детства Захарий был добр и простодушен, сердце имел весьма чувствительное и горячее. И хотя был тих, кроток и молчалив нравом, но по горячности сердца минутами был и вспыльчив. Так как летами был он всех моложе в семействе, то мало играл с братьями своими и сестрами, а более находился при родителях, и так был привязан к ним любовью, что почти неотлучно стоял или сидел при коленах отца или матери. Когда у родителей его были гости и занимались мирскими беседами, то он как будто ничего не понимал. А когда мать его читала вслух жития святых, то здесь ему все было внятно; особенно жития преподобных пустынников занимали душу его: он не только хорошо понимал читаемое, но и разгорался духом подражать им.

Старец схимонах Зосима (Верховский)

В иные дни, до обеда убегал один в сад или огород, и там наедине молился, как умел и как понимал между 6, 7 и 8-ю годами его возраста, а после молитвы ел плоды и овощи для того, чтобы за обедом не есть ни мяса, ни хлеба. И когда родители, заметя это, спрашивали, почему он ничего не ест, то отвечал: «Вы сегодня, матушка, читали житие такого-то святого пустынника, как он в пустыне питался одними былями и овощами, – и я хочу быть пустынником, так надобно привыкать».

В то время, как ему исполнилось 8 лет, добрые родители не решились отдать его, как и других сыновей своих, в какое-либо училище, но захотели лучше иметь учителей у себя в доме. Из братьев его тогда Филипп был уже тринадцати, а Илия одиннадцати лет. Кроме священника, который преподавал им Закон Божий, и учителя русской словесности, были для них взяты еще два иностранца для латинского, французского и немецкого языков. Филипп и Илия быстро успевали в науках, а Захарию отец сперва не хотел было ничему учить, кроме Закона Божия, но мать не устояла твердо в покорности Божию определению. Слезами, скорбью и упреками она уговорила супруга, чтобы и меньшого сына также учить всему, как и тех двоих. Она убеждала его такими словами «если Богу угодно определить его в монашескую жизнь, то неужели науки помешают? Напротив, ученый и в монашестве на все способнее. Если же, пришед в возраст он не захочет пойти в монахи, то, подумай сам, что он за человек будет в мире? Видя братьев своих образованными, не будет-ли он роптать на нас, что тех мы воспитали как детей своих, а его презрели как подкидыша»? Преклоненный такими убеждениями, Василий Данилович поручил и восьмилетнего Захарию учителям, чтобы заниматься с ним так же, как и со старшими его братьями.

Хотя послушный, кроткий и робкий ребенок, Захария, исполняя волю родителей, с прилежанием старался изучить все, что ему преподавал тот или другой учитель, но тщетно. Бог не открывал ему понятия ни в каких внешних науках. Особенно французского языка он совсем не понимал и ничего не помнил из него. По-немецки тоже очень мало успевал, но зато в Законе Божием успевал хорошо. Чрез это добрый отрок научился такому смирению, что почитал себя неспособнее и глупее не только братьев своих, но даже и всяких простых детей; научился и терпению, утомляя себя над уроками, тоскуя и проливая слезы о том, что ничего не может выучить, а к тому и перенося стыд и строгие взыскания от родителей и учителей.

Только в те дни находил он себе отраду, когда преподавался Закон Божий: за успехи в этом предмете ласкали его утешенные родители и хвалил учитель. Вот как Бог в юности приучал сердце избранного отрока возлюбить святой Закон Свой. Со временем родители уже не стали настаивать, чтобы он продолжал занятия с братьями, а ограничились только наставлением, чтобы он во время уроков братьев хотя кое к чему прислушивался по временам.

Василий Данилович поспешил, прежде кончины своей, определить сыновей в царскую службу. Имея в столице и при Дворе родных и добрых знакомых, отправил всех трёх сыновей своих, тогда еще весьма юных (младший Захария имел не более 15-ти лет) в Петербург.

Подлинно много нужно было терпения и смирения почти неученому п кроткому, тихому юноше, чтобы вступить в общество товарищей ученых, образованных и самых светских, но нередко и нескромных, и вольномыслящих, а еще более того, пребыть в этом обществе без вреда для своей нравственности. Но Господь поддержал его Своею благодатною помощью и даже явил в более чудном свете его упомянутые сейчас добродетели.

Все три брата, по просьбе родителя их, и по обычаю того времени, были определены в гвардию, и притом даже в один полк; все трое жили вместе на одной квартире, имели все общее, нераздельное, и все трое удивительно были дружны между собою. За доброту же свою душевную, за хорошее поведение и исправную службу, за любезные нравы свои и приятное обхождение, вообще пользовались благосклонностью начальников и расположением товарищей и всех знакомых. Но пылкая юность без надзора, без поддержки могла ли устоять против искушений и соблазнов мира? Юные братья завлечены были товарищами в картежную игру и много проигрывали; меньшой же Захария немедленно и решительно оставил эту забаву и советовал и братьям то же сделать, но напрасно. Родители присылали им всем вместе достаточную сумму денег и все нужные домашние деревенские запасы для стола, и белье. Но все это проигрывали два старших брата. Здесь-то проявилось удивительное самоотвержение юного Захарии: он не только никогда не сказал братьям при получении от родителей денег, чтобы они отделили ему третью часть, и проигрывали бы лишь свое, а не его, но даже как можно старался облегчать угрызения их совести, уверяя, что не чувствует ни в чем нужды, и, в минуты раскаяния утешая их огорчённых проигрышами, он старался скрывать слабость их не только от родителей, но и от начальства и знакомых.

Не более двух лет провели братья Верховские в столице, в службе гвардейской, погруженные в волнах бурной молодости, как вдруг неожиданно получили горестное известие о кончине родителя. Эта скорбная весть так сильно поразила их всех, что они совершенно изменились в образе своей жизни. Все в мире сделалось им немило, тягостно; уныние овладело чувствительными их сердцами, которые горячо рвались ко гробу отца и к сердцу нежной и печальной матери, но, несмотря на это они до тех пор не смели ехать домой, пока не получили от нее письма, в коем она звала их к себе и всем им приказывала взять продолжительный отпуск для устройства имения.

Когда они были дома уже, мать раз так стала говорить им: «Вы видите, дети мои, как я уже стара и слаба здоровьем; не надеясь долго жить, я желаю, чтобы вы, при жизни моей и при глазах моих разделили все имение. Тогда я умру спокойно, зная, что все вы останетесь без меня в мире и любви между собою, каждый владея своею собственностью; ибо раздоры большею частью бывают камнем преткновения для семейного согласия». И предложила им попросить к себе в посредники дядю их, ее родного брата. «Нет, матушка, отвечали сыновья, позвольте, чтобы ваше благословение и братская любовь были между нами посредниками; в других мы не имеем нужды. Будьте покойны и уверены, что мы не обидим друг друга». Мать помолилась, благословила их, и они приступили к делу.

Но делиться надобно было только трем братьям, ибо мать себе. ничего не взяла. Три сестры, выданные в замужество, награждены были еще отцом, трем девицам отец назначил равные с ними части. Итак, три брата занялись расписанием всего движимого и недвижимого имения в большой комнате, отделённой только одною перегородкой от комнаты их матери. Там мать, сидя одна, вслушивалась, как производится между ними раздел, и крестилась, со слезами тихо благодаря Бога, что так мирно и приятно идет дело между ее сыновьями и почти все уже кончили они, как вдруг в один день она услышала шум и спор между ними. Филипп, возвыся голос, с твёрдостью говорил: «я старший, я хочу взять один». – «Я не уступлю тебе», прервал с горячностью Илия: «половина принадлежит мне, а меньшему не дадим». – «А я разве не сын, не такой же наследник»? – скорбно возражал Захария. Испуганная, встревоженная мать поспешно входит и сквозь слезы говорит им: «вот, дети! не советовала ли я пригласить лучше дядю? – Все с почтительностью встали пред нею и сказали: «нет, матушка, вы будьте теперь посредницею между нами и решите наш спор. Я всех старший, – говорил Филипп, – я один хочу взять себе батюшкин долг, он не слишком велик и мне не будет тяжко это священное бремя». – «Оно будет еще легче и любезнее, ежели мы понесем его пополам», – прервал Илия. – «За что же хотите вы лишить меня участия в этом священном бремени? – сказал Захария, – разве я не достойный сын моего достойнейшего родителя»? – Тронутая мать со слезами пала на колени пред иконою Матери Божией, потом попеременно обнимала и крестила их, и, наконец, решила, чтобы родительский долг разделили все трое на равные части. В доме у них было много серебра столового и чайного, также и много меду, несколько больших кадок. Захария с такою доброю детскою простотой упрашивал братьев, чтобы они не выделяли ему части из серебра, а отдали бы за то весь мед, что братья не могли ему отказать и согласились.

Захария оставался дома, и порою ему приходила мысль и о браке. По этому поводу он говорил впоследствии: «Как подумаю, бывало, что по вступлении в супружество мне надобно будет заботиться о жене и детях, а может быть и жена будет несносна нравом, и дети не на утешение; к тому же надобно будет хлопотать о хозяйстве и о крепостных, которых иногда нужно и наказывать может быть придется также иметь неудовольствия с родными, с соседями, то не знал куда и деваться, точно будто все это уже совершилось со мною на самом деле, и эти мысли наводили на меня часто такую тоску, что не мог и преодолеть ее, ибо такая жизнь вовсе была не по моему духу, и не по моему характеру, не по моим чувствам. А как подумаю еще, что это будет на всю мою жизнь до гроба, то даже, бывало, ужас овладеет мною; но все-таки я не мог вдруг оставить мысль о невесте, которая мне очень нравилась, и о женитьбе.

Томимый, однако, этой борьбой, он не знал, что и делать. «Увидев однажды на новый год, что молодые юноши и девицы гадают: – постой, загадаю и я», – сказал Захария сам себе, – и, не открыв никому, ушел в свою комнату, где один от всей души, с горячностью и несомненною верою молился. Ибо положил себе, что это решит участь его на всю жизнь. Молился долго и очень усердно, а потом загадал и оградил крестом и двери, и окна, и постель свою, после чего лег и уснул». Лишь только заснул я, продолжал он, как вижу стоящую предо мною, близ кровати моей, девицу, но совсем не похожую на ту, о которой я думал, одетую в длинное белое платье и скромно препоясанную; на голове у неё было опущенное наперёд белое покрывало, но такое тонкое и прозрачное, что сквозь него видно было лице ее, сиявшее небесной красотою. Стояла она предо мною, с умилительным, ласковым и любезным видом, и хотя с опущенными вниз глазами, но по временам смиренно и любезно взглядывала на меня. В таком видении я пробудился, весь вне себя от какого-то нового, непонятного, священного восхищения. Я чувствовал себя как бы обновившимся и возродившимся: ни мыслей смутных, ни следов тоски не было в душе, и не только любви, но даже и воспоминания о невесте не осталось в сердце; небесная дева наполняла все существо души моей, но это влечение к ней не было чувственное, но какое-то чистое, возвышенное, несказанно утешительное, ибо душа чувствовала, что это не земная дева, а какое-то небесное существо, олицетворение чистоты и целомудрия. С этой минуты ничто земное уже не привлекало меня; вся душа моя стремилась куда-то за пределы сего мира, к чему-то самому мне непонятному, но чистому, святому, и я, не постигая сам сего влечения, предался воле Божией».

Немного более года после смерти супруга своего пожила кроткая старица Анна Ивановна. Она захворала по-видимому легко, но скоро совсем ослабела, и настал час ее кончины. В последний день, предчувствуя близкий исход свой, она исполнила долг христианский: исповедалась и приобщилась Св. Таин, потом, крепко прижав лежавшую на груди ее икону Божией Матери, и заключив, вместе с иконою, и младшего сына в свои объятия, испустила дух. Добрый, чувствительный сын, пораженный горестью, не имел силы подняться с груди матери своей, не хотел выйти из охладевших уже ее объятий, в коих вместе с ним находилась и икона Божией Матери, Которой мать поручила его. Наконец он встал, взял икону и, поставив ее на стол, со слезами молился пред нею за душу матери своей. Потом окончил молитву свою так: «Теперь Ты, Царица Небесная, будь моею матерью. Тебе вручаю всю жизнь мою». С кончиною матери все кончилось для него в мире, но не сразу выпустил его мир из своих тенет.

Владея третьего частью имения, по времени он принял от брата Илии в свое владение все имение его, и тем как бы дал смелость и силу врагу душ наших напасть на него новым искушением. Уже Захария стал увлекаться любостяжанием; его радовало, что, получив две части, он теперь будет богатым помещиком, но тайный голосе совести сильно тревожил его во глубине сердца, хотя он и старался заглушать его, обманывая, так сказать, самого себя и успокаиваясь такими рассуждениями: «Я буду добрый господин для своих подчиненных; столько душ будут счастливы мною и будут молить Бога за мою душу. А теперь как огорчу я их, если отвергну их убедительную просьбу не оставлять, не покидать их, не продавать их чужим господам? Я последний остался у них свой родной господин, к которому они так привязаны, и верно Господь не отвергнет меня за то, что я не презрю их слез. Подобными рассуждениями старался он утешать себя в грусти своей, развлекаясь при сем и мирскими забавами. Но призвание Божие везде открывало себя ему.

«Однажды, как рассказывал сам отец Зосима, прогуливаясь верхом на хорошей, дорогой лошади, оставленной мне братом Ильею, как только поравнялся я с церковью прекрасного села его, вдруг точно кто рукою толкнул меня в грудь, и так сильно, что я, кажется, пошатнулся на лошади, в то же время я внятно услышал следующие слова: «ты сам пойдешь в монахи».

Вскоре после этого один из моих зятьёв – вольнодумец, несправедливый и неверный в отношении к супруге своей, сестре моей любимой, впрочем, человек доброго сердца и очень милостивый господин для своих подчинённых, заметил грусть мою и принес мне душевную пользу, сказав следующие слова: «О чем, брат, смущаешься? Хочешь идти в монахи, да не можешь решиться? Но если пойдешь, подумай сам, что ты потеряешь? Если и моя правда, что нет вечной жизни, то ты только то потеряешь, что не поживешь так развратно, как я; а когда умрем, будем оба равные, с тобою. Но ежели же ваша правда, что будет и вечная мука, и вечное блаженство в царствии небесном, тогда ты много выиграешь предо мною»!

Сии слова его решили все мои недоумения. Но и сам он не лишился мзды от Господа за добрый, спасительный совет. Ибо впоследствии, в старости и болезни, он почувствовал все свои заблуждения и с чистым раскаянием, христианскою кончиною отошел ко Господу. По получении доброго совета, Захария недолго медлил в миру. Все имение, свое и братнее, согласно выбору крестьян, он отдал несчастной сестре своей и сему доброму к людям зятю, взяв у него 4000 рублей, и расставшись решительно с мирскою жизнью, весь ум свой, всю душу и сердце устремил на служение Богу в звании иноческом. Ему было не более 19-ти лет от роду, когда оставил он все в мире сем. Это было в 1786 году.

Захария удалился в Брянские леса к жившим там подвижникам во главе с о. Адрианом. «Отец Адриан, говорил впоследствии о. Зосима, встретил меня с великою радостью и благоприятством; один взор на него привёл меня в изумление, ибо он был в худом и разодранном одеянии, лицом худ и бледен, тонок и сух телом и высок ростом. Я пробыл у них несколько времени, смотря с удивлением на все поступки их, на все вещи и дела их. Все у них было бедное и простое, только нужду их удовлетворяющее; пища самая постная и убогая. Сверх всех положенных правил молитвенных, они еще вставали ночью и возбуждали друг друга на молитву. Какого рода была жизнь их, такие были и преуспеяния. Как сам отец Адриан, так и все живущие с ним были кротки, молчаливы и послушны. И все, что только я видел в них и у них, приводило меня в удивление и благоговение; но более всего удивило меня еще то, что отец Адриан не взял от меня денег, которые я от усердия жертвовал. Сие столь безмерно изумило мой мирской, младой разум, что я, не вытерпев, воскликнул: «о, чудо! есть же такие люди на земле, коим не нужно денег, ибо они презрели все временное». Мир и тишина жизни их, удивительное простосердечие и благоговение в обхождении друг с другом, духовная взаимная любовь и дружество между ними, также и дивное послушание, и нелицемерная преданность и уважение их к начальствующему о. Адриану, равно и его усерднейшее попечение о поддержании жизни их. Решившись остаться со старцами, Захария отправился в Петербург, чтобы дождаться полного увольнения от службы и всех нужных для сего бумаг.

Захарии отец Адриан дал письмо к сыну своему духовному, наместнику Киево-Печерской лавры, архимандриту Иоасафу (бывшему в то время в Петербурге), в котором писал о трудных условиях своей жизни.

Известясь обо всем из письма отца Адриана, архимандрит Иоасаф весьма соболезновал о нем и сообщил все митрополиту Гавриилу. Митрополит же немедленно написал к отцу Адриану письмо, приглашая его в Петербург. И когда он приехал, то митрополит отпустил его жить в уединенный монастырь на Коневце, приказав начальнику монастыря того всячески успокаивать благочестивого старца Адриана.

Побывав еще несколько раз при отце Адриане у Брянских пустынников и проживая у них по нескольку времени, Захария более всех полюбил отца Василиска, одного из учеников Адриановых. Его тихий и кроткий нрав, его простое, но ласковое и приятное обхождение, и все благоразумные суждения его так привлекли к нему сердце юного Захарии, что он желал, если бы возможно было, с ним не расставаться. Однако в то время он еще не открывал своей особенной любви к Василиску, а все свое старание обратил на то, как бы скорее освободиться от мира и переселиться к ним. И для того, как выше сказано, отправился он в Петербург, где, получив полное увольнение от службы и все нужные бумаги и свидетельства, и окончив все дела, поспешил в Брянские леса.

Но не нашел там уже отца Адриана, который пред тем переселился в Коневскую обитель. О. Адриан, видя в ученике своем Василиске истинное смирение, сохраняющее душу от всякой вражьей прелести, и здравое духовное рассуждение, также великое во всем терпение и весьма подвижническую жизнь, к тому же зная его всегдашнее горячее желание совершенного пустынного безмолвия, сам отъезжая в Петербург, дал ему благословение остаться в пустыне в его келии, ибо на него ни с чьей стороны не было зависти: он не был рукоположен в священство, а было лишь простой пустынник, а в несколько отдалённом расстоянии от отца Василиска жили и другие старцы пустынные, и к ним-то, живущим уже без отца Адриана, по возвращении из Петербурга, прибыл Захария. Все они встретили его с радостью и любовью, и когда узнали от него, что он решился уже непременно остаться с ними в пустыне, то все единогласно говорили ему: «блажен бы ты был, добрый юноша, если бы отец Василиск принял тебя в ученики. Это звезда наша пустынная! Это пример всем нам! Но особенная будет к тебе милость Божия, если он согласится, ибо многие уже убеждали и умоляли его о сем, но, имея истинное смирение, он решительно отказывает всем, говоря, что он невежда, непросвещённый, не может никого наставлять, и так худо и слабо живет сам, что никому не может быть на пользу, к тому же любит в совершенном безмолвии быть всегда един с Единым».

Слыша это, Захария еще более разгорелся любовью к сему дивному старцу и желал быть его учеником. И уже неотступно и убедительно умолял его. О. Василиск и сам не знал, что делать. Трудно было ему сопротивляться и такой горячей просьбе юноши, ибо с самого первого свидания с ним он и сам как бы невольно полюбил его, но в то же время и не хотел следовать своему сердечному влечению, опасаясь, как бы чрез то не лишить себя совершенного безмолвия. Не смел же и отказать, боясь греха, чтобы Бог не взыскал на нем за душу Захарии, ежели он отвергнет такое сильное его усердие к жизни иноческой и такую к нему любовь, чрез что пылкий, младой юноша мог снова увлечься в жизнь мирскую. Но и принять не имел духа еще и потому, чтобы не быть несправедливым в отношении к другим, которым всем прежде отказывал.

Находясь в таком недоумении и затруднении, он не давал еще никакого решительного ответа, однако оставил его погостить у себя на некоторое время и оказывал ему особенное расположение. Между духовными беседами, отец Василиск, рассказывая о себе, без всякого особенного намерения упомянул, что он родом Тверской губернии, Калязинского уезда, государственный крестьянин и находится в большой печали оттого, что кончился уже срок его увольнения, и надобно ему опять явиться на свою родину, и сколь тяжело это для него. Захария с радостью обещался помочь отцу Василиску, дав слово, что доставит ему паспорт, и немедленно отправился в путь. Получив паспорт для отца Василиска, он возвратился к нему с радостною душою, но с изнуренным телом. Расстроившись здоровьем, он так сильно болел, что едва мог двигаться, ибо, по причине разлития вод и совсем испортившейся дороги, ехать было почти невозможно и потому большую часть пути шел он пешком. Весьма естественно, что в такой еще молодости, и при столь нежном воспитании, не привыкший ни к сырой погоде, ни к пешеходному путешествию, Захария возвратился к старцу весьма больным и пролежал у него несколько времени, пока молитвами старца не возвратилось к нему прежнее здоровье. Тогда-то старец Василиск, тронутый его такою любовью и приняв во внимание, что для его спокойствия он жертвовал своею жизнью, обещал принять его жить с собою, но только, как искусный и опытный муж духовный, советовал ему сделать начало жизни монашеской в каком-нибудь общежительном монастыре, чтобы испытать себя прежде в послушаниях монастырских и научиться терпению и смирению в обществе многих братий. Между тем в это время о. Адриан, против своего желания, из послушания воле митрополита Гавриила и по желанию всех братий, принял, начальство в Коневской обители. Туда-то отправился кроткий и послушливый Захария, и, хотя со слезами и печалью расставался он с любезным пустынником и с тихою пустынею, но утешал и укреплял себя надеждою, что впоследствии он обещал принять его к себе на всю жизнь.

С великою радостью и отеческою любовью принял отец Адриан юношу в 1786 году. Видя его ревность и желание нести иноческие подвиги, он позволил ему участвовать во всех тяжких трудах братских. Захария с горячим усердием всегда старался, чтобы ни в чем не отставать от братии в трудах их, а потому, частью от непривычки, частью от неумения, при своей юности и нежном телосложении, всегда более всех был утомлен. Заметив это, добрый пастырь дал ему только два послушания, а именно: печь просфоры и исполнять пономарское служение в церкви. С великим утешением и усердием он исполнял сии послушания.

Имея от природы нрав тихий и ласковый, добрый и уступчивый, Захария от всего сердца почитал себя низшим всех и пред всеми нелицемерно смирялся, всех почитал как отцов святых, а на себя смотрел как на грешного мирянина, и за то был всеми нелестно любим, так что ни один старец, ни один брат, встретясь с ним, не мог утерпеть, чтобы не остановиться и не оказать ему какого-нибудь знака любви и ласки. Все почитали его за ангела Божия, а отец Адриан так любил его, как самого любезного сына. В свою очередь и Захария прилепился к нему, как к отцу и к доброму наставнику; однако все не так горячо, как к старцу Василиску. Василиск и пустыня его не выходили из сердца Захарии, и об этом только тосковала иногда душа его, и более никакой не знал он печали. Но мог ли злобный враг надолго оставить юного воина Христова жить в мире и покое? Он воздвиг на него такую тяжкую и новую брань, каковой юный Захария не испытывал во всю жизнь свою. Никогда еще не чувствовал он в сердце своем и не знал даже, чтобы можно было не любить кого до ненависти. Но надобно было, чтобы он и это искушение узнал собственным опытом, дабы впоследствии мог врачевать и в других такую же лютую язву.

Отец Адриан поручил одному старцу учить Захарию в пономарском служении; старец тот был из простого звания, из сельских крестьян, весьма прост обычаем и неловок в обхождении. Но, быв много лет пономарем, знал исправно сие дело, и стал попросту учить Захарию, как простого мальчика, говоря: «вот, голубчик! вот так поставь свечи, вот так помолись, а так поклонись начальнику и братии; вот так исправляй дело в алтаре и пр., и часто рукою гладил Захарию по голове. А когда он в чем-нибудь и неприметно ошибется, то при всех в церкви обличал и поправлял его. И вражьим наваждением так возненавидел его Захария, что даже глядеть на него равнодушно не мог, и не только его учение и поправление, но и каждое слово его было ему противно.

Сам отец Зосима рассказывал о таком искушении сими словами: «Вижу я, что дело худо: погибаю! и потому уже не утешительные, но горькие слезы начал проливать я пред Господом, и когда в алтаре исправлял я должность мою, то уже казалось мне, что я недостоин подходить к жертвеннику и престолу и тосковал о сем и много проливал слез, зная, что ненависть и злоба более всего противны Господу, и что никакой молитвы, никакой жертвы не приемлет Он от враждебного сердца, и нет Ему там обители, где нет мира и любви. Если Господь повелел любить и врагов, то сколь виновен и мерзок я перед Ним, ненавидя безвинно сего доброго старца! И с Божьею Помощью начал я стараться действовать вопреки тому, что внушало мне сердце. Пономарю обыкновенно дают всякий день просфору; и я всякий день сам не евши отдавал оную сему старцу с низким поклоном и с видом усердия: но каково мне было это делать! Точно я против рожна прал. Он же, не ведая чувств моих, принимал у меня с любовью, гладя меня по голове обеими руками, говоря: спаси тебя, Господи, чадо доброе! Иногда же обнимал меня, а мне все это было тяжко и неприятно. Но Господь, видя скорбь мою и старание, не замедлил Своею мне помощью, и не только отогнал от сердца моего беса ненависти, но и совершенно переменил чувства мои. И недолго был я в этом искушении, но после так полюбил препростого и доброго того старца, что сподобил меня Бог послужить ему в болезни, и умер он на руках моих».

Ознакомившись с учением отцов об откровении помыслов, Захария, не щадя себя, стал все о себе открывать отцу Адриану, который, предвидя в нем великого подвижника и в духовной мудрости искусного мужа, скоро постриг его в чин иноческий и дал ему имя Зосимы. Опытный старец Адриан много удерживал его на среднем, царском пути, неусыпно наблюдая за его жизнью и деяниями; и когда отцу Адриану нужно было ехать в Петербург, то всегда брал с собою любимого своего ученика Зосиму.

Несмотря на старость и слабость свою, отец Адриан, при посещении столицы, почти всегда ходил пешком, а ученик его Зосима носил за ним его сумку, в коей были его книги и некоторые необходимые вещи, также пожертвования на обитель или на церковь; самая сумка его была старая и с заплатами из разных лоскутьев. И эту-то сумку, ходя сзади за бедно одетым старцем, носил благовидный, младой инок, из хорошего звания и воспитания, бывший офицер почетной гвардейской службы, имевший в Петербурге много знакомых и сослуживцев. Легко себе представить, что часто, встречаясь с ними, он стыдился, краснел и смущался. Но при помощи старца о. Зосима скоро преодолел это смущение.

В это время в Коневской обители был иеромонах отец Сильвестр, муж весьма благоговейный, который жил уединенно, пребывая в молчании и упражняясь в чтении Священного Писания. К нему, по благословению начальника своего, стал ходить отец Зосима для духовной и полезной беседы. Ознакомившись от него с деланием молитвы Иисусовой, Зосима с горящим усердием, по благословению отца Адриана, занялся как исполнением сей священной молитвы, так и чтением книг отеческих, в коих более находится объяснений об умном сем внимании, а именно: Добротолюбие, писания преподобных Нила Сорского, Исаака Сирина и прочих святых пустынножителей. И тогда-то еще более почувствовал он влечение к пустынному уединению.

Прожив в Коневском монастыре почти три года и пройдя все послушания, о. Зосима неотступно и со слезами стал, наконец, просить отца Адриана отпустить его в пустыню к отцу Василиску. «Потерпи немного, сказал ему о Адриан, я хочу проситься у митрополита за сбором в Смоленскую губернию; тогда и тебя возьму с собою, и посетим там Василиска и прочих пустынножителей. Я надеюсь уговорить его ехать с нами в Коневец, и тебя вместе с ним устрою жить в безмолвии на даче монастырской; ты знаешь, как обширен и уединен наш остров, и как много имеет он пустых и лесных мест». Утешившись таким обещанием, отец Зосима остался ждать сей милости Божией.

Чрез несколько времени, о. Адриан исполнил свое обещание. Отпросясь в путешествие за сбором в Смоленскую губернию и в Брянск, он взял с собою и Зосиму, и еще некоторых из учеников своих. Все благочестивые и благодетельные жители Смоленские и Брянские весьма были рады, увидев опять отца Адриана; и, узнав причину его приезда, все с усердием жертвовали, каждый по силе своей. Ибо очень хорошо знали, что когда он жил один, то ни от кого не принимал ни денег, ни дорогих и хороших вещей, разве что-нибудь простое, необходимое для пищи и одеяния. Теперь же, когда вручена ему обитель, и попечение о благолепии церковном и о содержании многих братий составляет прямую его обязанность, он уже обязан просить их пособия; посему все охотно жертвовали доброму старцу, каждый по силе возможности.

Но, имея в виду приобрести для обители своей лучшее сокровище, он с Зосимою посетил всех пустынников в тех странах. Все были весьма рады сим боголюбивым посетителям, но более всех обрадовался отец Василиск при свидании с возлюбленными ему отцом своим духовным и юным другом по сердцу. В свою очередь и они были рады; и особенно Зосима чувствовал себя в каком-то восхищении, и то плакал от утешения, то радовался, в восторге обнимая того, к кому так сильно прилепилась душа его. После первых радостных минут и после многих духовных и взаимно откровенных бесед отец Адриан начал убеждать Василиска переселиться в Коневец, говоря ему следующее: «я успокою тебя там лучше, нежели здесь, ибо остров Коневский весьма уединен, и монастырь имеет много отдаленных лесных дач. Я выстрою тебе там келью, и близ тебя другую сыну моему Зосиме, который также стремится к пустынному житию, и поручу его тебе. Если захотите, то будете по праздникам приходить в монастырь для слушания всенощной и литургии, и, разделив с нами братскую трапезу, пойдете опять на свое безмолвие, где, пребывая и не заботясь ни о чем, все нужное будете иметь от обители».

Однако о. Василиск долго не соглашался на это, говоря: «Я и здесь весьма покоен, ни о чем не пекусь, ибо Господь преклонил на любовь и милость ко мне всех близ живущих православных, и я никуда никогда не хожу, но и подают мне все нужное, и особливо господин сей дачи, в лесу коей я живу, точно мне отец родной. Также имею и духовных товарищей – пустынников, которые хотя и не близ меня живут, но по временам мы видаемся и пользуемся друг от друга, утешаясь взаимными беседами. А более всего потому не желаю оставить моего убежища, что оно весьма уединенно, никто и ничто не препятствует мне безмолвствовать, ибо редко когда кто посещает меня».

Во время разговора Зосима молчал, но как сильно трепетало сердце его от страха, чтобы опять не расстаться с Василиском. Адриан на все представления Василиска сказал решительно: «Из всех писаний и преданий св. отцов видно, что всего полезнее жить близ отца своего духовного и зависеть от него. Итак, если ты не послушаешь меня, то отныне ты не сын мне духовный и будешь связан от меня, как прослушавший волю своего отца» (ибо отец Адриан и по исповеди, и по пострижению был ему отец духовный). Услышав сие, Василиск залился слезами и, припадши к ногам Адриана, просил прощения и дал слово ехать с ними. Велика была радость их! Отец Адриан утешил Василиска своею любовью, подкрепил его и оставил, дабы он приготовился к пути. Самому же ему нужно было еще побывать у некоторых благодетелей вместе с Зосимою, которого, по окончании всех дел своих, он и отправил за Василиском, чтобы сей последний по обещанию своему ехал с ними.

В это время не было дома господина той дачи, на которой жил отец Василиск, и это было Зосиме и Василиску явным знамением Божьего благоволения на выезд старца, иначе тот господин сделал бы большое препятствие. Все благочестивые люди жалели и скорбели об удалении от них пустынника, так все почитали и любили Василиска. Особенна же трогательна была разлука с ним пустынножителей, кои все собрались тогда провожать его, давая друг другу последнее целование, все они так плакали и рыдали, что и Зосима, как бы забыв свое утешение, плакал вместе с ними непритворно. После сего пошли они провожать его очень далеко, чрез весь лес и дубравы, и долины, прося умилительно, чтобы по крайней мере не забывал он любви их и поминал бы их в своих молитвах. Во все время сего пути слезы текли из глаз их, и вопли раздавались по всему пустынному пространству. «Казалось, что и самое то место оплакивало сиротство свое, и все древа зыблением и пригибанием своих ветвей и листьев, как бы поклоняясь, прощались с своим пустынным хозяином, и шум ветра, и шорох листьев производили какой-то унылый стон».

Со своей стороны, Василиск и Зосима, хотя и старались утешать сих столь любвеобильных товарищей пустынных и покорностью воле Божией, и своею любовью, и взаимными уверениями в молитвенной памяти, но в то же время и сами плакали с ними, и едва, наконец, могли расстаться, много раз падав в ноги друг другу и крепко друг друга обнимая и лобызая о Господе. Тогда Василиск и Зосима стали ускорять шаги свои, а оставшиеся долго стояли на месте, и уже Василиск и Зосима удалились из виду их, а еще рыдания пустынных старцев были слышны им. Но сколь трогательны и плачевны были провожание и разлука; столь радостна была встреча отца Адриана и бывшей с ним братии. Не медля долго в Брянской и Смоленской странах, отец Адриан со всеми спутниками своими благополучно прибыль в Коневец. Все отцы и братия были чрезмерно рады их приезду.

О. Адриан в трех верстах от монастыря, на уединённом пустом месте, выстроил Василиску и Зосиме две келии недалеко одна от другой, и с молитвою и благословением отпустил их на безмолвие, поручив юнейшего Зосиму старейшему Василиску. О. Василиск, ознакомившись с деланием молитвы Иисусовой, весьма скоро преуспел в этом подвиге и пользовался глубоким уважением других подвижников. Любителем уединения здесь еще был иеромонах Сильвестр. О. Сильвестр, также с благословения о. Адриана, в скором времени присоединился на безмолвие к Василиску и Зосиме, построив себе третью келью, немного подалее от их келий.

О. Зосима в это время пережил такое состояние: «Живя так тихо, спокойно и утешительно, я сам не понимал, говорил он, отчего тяготит что-то душу мою, и не мирна совесть. Думал я, думал и потом сказал старцу: не то ли возмущает мир мой душевный, что у меня есть собственные, мирские мои деньги, хотя я об них никогда и не помышляю? Но видно оттого такая и самому мне непонятная тягость на совести, что монах-пустынник не должен иметь стяжания; не от сей ли причины не утверждается полное спокойствие моей совести? Я решился уже отдать все деньги нашему начальнику, благословишь ли мне сие, отче? Старец Василиск с умилением отвечал мне: «Сам Господь вразумляет душу твою. Благословен Бог!» Итак, я немедленно с горячим усердием поверг их все до копейки к ногам отца Адриана, отдав их совершенно в его волю и распоряжение, чтобы я и не знал, куда он употребит их, и тогда точно свет увидел в душе моей, и мир помыслов, и спокойствие совести».

Хотя три отца жили на безмолвии, но Зосима, как младший из всех их и способнейший на всякое послушание, не был еще совершенно освобожден от всех служений обители. На него от отца Адриана возложена была должность один раз в год ездить в С.-Петербург, чтобы там побывать у всех благодетелей и знакомых, и закупить на обитель всю годовую пропорцию провизии для общей братской трапезы, также и все нужное для одежды братий. Ибо в Коневце был устав общежительный, а отец Адриан уже ослабел здоровьем и не находил возможности ездить сам, имея в отце Зосиме как бы правый глаз свой в верности, и правую руку в исполнении поручений и деятельности.

Но чем храбрее и доблестнее в сражении воин, тем более нападают на него враги. Надобно вспомнить, что отцу Зосиме не было еще 25 лет, когда начал он ездить один в Петербург; и, хотя это случалось только однажды в год и, возвратясь, он опять жил все время на безмолвии, но по делам и нуждам обители он иногда должен был проживать в Петербурге по месяцу и более. Итак, удивительно не то, что юный инок иногда смущался нечистыми помыслами и страстными чувствами, но более то чудно, как дивный сей любитель чистоты мог так крепко сопротивляться трем врагам: миру, плоти и диаволу. И сколь славные одерживал над ними победы. С благословения отца Василиска он положил обет пред Богом, до тех пор не видать женского лица, пока не престанет ощущать хотя малейшее страстное движение или даже минутное приражение помысла; пока не будет для него равно, что мужеский пол, что женский. Если и до смерти моей, говорил он, не даст Бог желаемого бесстрастия, то с помощью Его, во всю жизнь мою не изменю моего обета. Иногда и сия мысль очень смущала и беспокоила его: что значит, думал он, бывшее мне прежде дивное видение необыкновенной девицы? Ну, если бы я встретил где-нибудь хотя мало подобную ей? Неужели прекратится от сего безмолвная жизнь моя? Неужели я оставлю когда-нибудь столь блаженное и любезное мне монашеское звание и, как отпадший лика ангельского, возвращусь в мир и женюсь? Боже мой! что будет со мною грешным? Но не просто же было то видение. И до тех пор часто скучал и унывал он, пока не нашел в житии Григория Богослова указание на то, что видение такой небесной девы означает чистую и целомудренную жизнь.

Тогда оживилась и утешилась душа его, и еще более возгорелось усердие к стяжанию чистоты и бесстрастия. Три года беспрестанно носил он скрытно от всех, кроме Василиска и Адриана, по нагому телу острую власяницу, грубо сотканную из грив и хвостов лошадиных, от коей большие и глубокие раны не заживали на теле его. Но и сего было ему мало! Бдением всенощным и трудными работами он немилостиво изнурял юную плоть свою, горя духом к бесстрастию бесплотных ангелов. Обет же свой так строго хранил, что не только на безмолвии своем, или в обители, или в церкви, но и в Петербурге не смотрел на женщин и не приближался к ним и даже не подходил к той лавке, где продавала женщина. И когда на улице или в доме случалось ему встречаться с женским полом, то «как только увижу (говорил сам отец Зосима), что мелькнет женское платье, то так опущу или скошу, или помучу глаза мои, что не только не вижу лица ее, но и свет· станет темен у меня в глазах. И восемь лет так хранил я себя благодатью Божьею, по прошествии коих удивил Господь милость Свою надо мною, и с тех пор помиловал меня, и на всю жизнь мою избавил меня от всех страстных ощущений и всяких нечистых помыслов. Да будет слава имени Его!» Вот собственные, чистосердечные слова о. Зосимы.

Во время пребывания в Коневце 5 дней неисходно проводили они в своем уединённом безмолвии, а в субботу, после вечерних своих правил, приходили в обитель ко всенощной. В воскресенье, отслушав Литургию, обедали вместе с братией за общей трапезой и, получив от начальника на 5 дней все нужное им для пищи и работы, также и книги для чтения, опять к вечеру в воскресенье возвращались в свое уединение, где очень много трудились для обители. Отец Зосима научился переплетать книги и писать уставным письмом, также хорошо делать деревянные чашки, ложки и проч., а отец Василиск делал глиняную посуду, горшки и проч.; еще плели они корзины, лапти, делали лукошки и бурачки из березовой коры; в собирании же ягод и грибов томили себя до усталости и, собирая множество, все: и рукоделие свое, и плоды в субботу приносили в обитель.

О. Зосима имел большую склонность читать св. книги, а чтобы иметь более возможности пользоваться чтением, он выучился в Петербурге искусно и красиво переплетать книги, дабы и посторонние охотно отдавали ему свои книги, причем, вместо всякой платы, делал он с ними одно условие: чтобы не спешно требовали отделки, ибо он обыкновенно прежде сам прочитывал книгу и выписывал из нее, что ему нравилось, а потом уже переплетал и возвращал тому, от кого ее получал. Светских же никаких книг не брал переплетать. А как он имел хорошую память и природную чувствительность, и горячность в сердце, то, при чтении различных духовных книг семена слова Божия приносили в нем обильные плоды духовных познаний и добрых дел. Отец же Василиск, не весьма искусный в чтении, предавался более молитве сердечной, и в простоте смиренного духа просвещал ум свой благодатью Божьею.

Доселе бес тщеславия не приближался еще явно к кроткому и смиренному сердцу его. Но нужно было ему побороться и с этим искушением. Опять с правой стороны заходит льстец, прикрываясь личиною правды, и влагает ему помыслы, а он, соглашаясь с оными, говорит отцу Василиску: «зачем мы так много занимаемся рукоделием, а наипаче собиранием ягод? Ежели Бог дал нам жизнь отшельническую, то мы и должны молением, чтением и богомыслием заниматься. Братия и без нашего рукоделия и промышленности довольны всем, и кроме нас, есть в обители такие братия, кои собирают и приносят на трапезу довольно грибов и ягод». Но смиренный Василиск отвечал ему: «весьма много и то для нас, что мы, по любви к нам отца и братий, не в молве, но в тишине живем, и все нужное дается нам готовое от монастыря. Посему и нам надобно хотя малостью заслуживать у них потребное для нас. К тому же мои молитвы не так Богу угодны, как отеческие за меня и братские, и когда я что принесу им на трапезу и покушают они от моих трудов, и помолятся за меня Богу, то верую, что ради их молитв Господь более меня помилует».

Итак, старец Василиск всякий день ходил собирать ягоды и грибы, и в субботу относил в монастырь, за что вся братия очень благодарили его, а отец Зосима не только мысленно осуждал его, зачем безмолвник так суетится, но дерзал иногда и в лицо укорять, что он не безмолвствуете. Он же усердно увещевал его, говоря: «можно, с помощью Божьею, и ягоды собирая, иметь память молитвенную и богомыслие не с народом, но так же в поле или в лесу, как и в келии один с Богом и, посбиравши ягод, можно сесть отдохнуть и заняться нарочито упражнением в молитве. К тому же здесь близ нас, говорил он, такое множество родится ягод, что если не будем брать – пропадут даром, ибо братиям далеко ходить сюда, да и некогда: многими заняты они обительскими трудами. От молвы должно нам удаляться, а не от уединенных трудов». – «Но я, окаянный, пишет о себе Зосима, более поверил своему мнению, нежели здравому суждению отца моего, и не стал уже ходить с ним за ягодами, но, оставаясь один в келии, начал еще более поститься и продолжительнее молиться и упражняться в чтении.

Что же последовало за такое мое несогласие с отцом и сопротивление ему? – Совершенное охлаждение к молитве и ко всему богоугодному, расстройство в мыслях, досада, осуждение и как бы отчуждение от старца, томление и тягота в совести; напоследок, видя себя в таком положении, начал я приходить в отчаяние. И если бы, Божьею милостью и молитвами отца моего, не познал я моего заблуждения, то впал бы в совершенную прелесть и погибель. Итак, начал я окаявать себя, сознавать, сколь гибельно, живя в повиновении отцу, отступать от его рассуждения. И когда старец взошел ко мне, то со слезами раскаяния припал я к ногам его, прося прощения. Тогда старец весьма обрадовался и обнял меня, как отец заблудшего сына, и с любовью простил меня, и со словом прощения его, я вдруг почувствовал себя всего изменившимся; ибо все оные вражьи мучительные ощущения исчезли как дым, и я опять стал немедленно в первом устроении души, т.е. в мире, радости, любви и покорности отцу моему».

С тех пор ничто уже не возмущало их единодушного и богоугодного жития; оба они просияли в добродетелях иноческих и были весьма любимы и уважаемы отцом Адрианом и всею братией, так что когда в субботу подходили они только к обители, то все братия бросали дела свои, кто что имел в руках, с радостью бежали к ним навстречу, кидались в ноги и обнимали их: каждый искал поговорить с ними наедине, открывая им всю душу свою, и находили в беседах с ними большую для себя пользу и утешение. А отец Адриан всегда оставлял их ночевать в своих кельях, и весь вечер и утро проводил с ними не только в духовных беседах, но и в откровенных разговорах, ибо так чтил и любил их, что без их совета ничего не делал и не начинал в обители. Коневские пустынники наши сделались славны и известны во всей местности, и Коневский остров стал наполняться посетителями. Многие издалека приезжали и приходили нарочно, чтобы видеть святых пустынников. И не только в монастыре теснились, чтобы посмотреть ни них и услышать от них хотя одно слово, но стали ходить к ним и в пустынное их уединение: иные – просить их молитв и благословения, иные советов, иные – утешения в скорбях; иные наставления в искушеньях, приносили им много подарков и денег, всякой пищи, холста и прочего. Но они ничего не принимали, а советовали подавать на братию в обитель, причём иные исполняли по воле их, а другие тихонько оставляли свое подаяние у старцев: или на пороге келии их, или за дверями, – и они, найдя после них, все отдавали в обитель.

Однако не только не утешала их таковая слава человеческая, но так была им тяжела, что они непременно решились удалиться, и приступили с убедительною просьбою к отцу Адриану, чтобы он отпустил их на Афонскую гору, или в молдавские пустынные пределы, или на некий необитаемый морской остров. Но отец Адриан никак не соглашался и сам взаимно убедительно предлагал им прошение, говоря: «не оставьте меня, о, добрые и любимые чада мои, в старости и слабости моей, пока или освободит меня Бог от сей должности на покой души и тела, или пока успокоюсь в недрах общей матери нашей земли».

О. Адриан действительно испросил вскоре себе увольнение от начальства, и, приняв на себя великий образ схимы, с именем Алексия, переселился на покой в Москву, в Симонов монастырь. Отъезжая из Коневца, дал благословение Василиску и Зосиме удалиться во внутреннюю пустыню, куда Господь управит путь их, рассказав им однако же, что в областях Сибири есть много диких необитаемых пустынь, и добавив предложение, не пожелают ли они туда. Прощаясь с ними, он отдал Зосиме половину оставшихся его денег; говоря: «теперь возьми их; без сомнения, вам нужно будет на путь». Он благословил их испросить увольнение у митрополита Гавриила, сам предварив владыку об их расположениях духовных и намерениях; затем исключил их из списка указных братий и отдал им их светские виды, сказав: «теперь, друзья мои, не прежние века, в монашеском звании и платье нельзя странствовать или жить свободно в пустыне. Мы призваны в свободу духа; идите, наслаждайтесь свободою Христовою. И вот вам еще мой совет: всегда, везде и после всех молитвенных правил, пойте или читайте тропарь в честь Казанской иконы Божией Матери: Заступнице усердная! Ей я поручаю вас!» Так напутствовав и благословив возлюбленных учеников своих, отец Адриан со слезами, но радостным духом простился с ними и, оставив Коневец, отправился в Москву в Симонов монастырь схимником н покой, сдав монастырь, по предписанию митрополита Гавриила, казначею, до избрания нового строителя.

По его удалении, все братия приступили к отцу Зосиме, прося его со слезами, чтобы он согласился заступить место о. Адриана и принять священство и начальство над ними; и уже хотели послать некоторых братий к митрополиту просить его, чтобы он назначил к ним начальником Зосиму. Много стоило трудов и слез, и прошений отцам Василиску и Зосиме, чтобы освободиться от сего избрания, и когда братия, уважив их безмолвие, хотя со скорбью и с сожалением, не принуждали их более, но только просили пока не покидать их, то они остались на некоторое время в Коневце.

Между тем избран и поставлен был начальником Коневской обители о. Варфоломей. Бог один знает, с какими мыслями новый настоятель над первым Зосимою захотел показать власть свою, и не объявив ни ему, ни братии за какую вину, поставил отца Зосиму среди всего братства на колени. Смиренный Зосима без всякого прекословия и не спросив, за что, исполнил повеление. Видно Варфоломей думал, что Зосима не покорится ему и сам хотел доказать братии, какого гордого пустынника они желали иметь начальником, но вместо того, не только был смущен его смирением, но и все братия возроптали на нового начальника, что столь безвинно напал на любезного им смиренного отца, так что Варфоломей, видя, как братия еще более прилеплялись к Зосиме, а на него негодовали и роптали, сам стал жалеть о своем поступке и просил прощения у о. Зосимы и у всей братии. После этого отец Варфоломей от всей души старался загладить свой поступок, оказывая старцам всевозможное внимание к их успокоению, и не только усердное к ним расположение, по даже уважение.

Наконец, отягощаемые славою человеческою и увидев возможность исполнить свое всегдашнее и сильное желание удалиться во внутреннюю пустыню на глубочайшее безмолвие, Василиск и Зосима обратились с прошением об увольнении из Коневца, где прожили 10 лет, к митрополиту Гавриилу, который, зная их ревность о благоугождении Богу, и предваренный от отца Адриана о любви и стремлении их к безмолвию, немедленно уволил их. Первая цель их стремления была святая гора Афонская, и три раза они были уже на границе отечества, но каждый раз непреоборимые препятствия заставляли их возвращаться: то война с турками, то карантины по причине бывшей тогда заразительной болезни, то повеление высшего начальства никого не пропускать за границу. Добрые благодетели, а более всех Московский гражданин Афанасий Иванович Долгов, снабжали их деньгами на путешествия, но, возвращаясь, они возвращали каждый раз деньги своим благотворителям, которые, удивляясь их бескорыстию, тем более любили и уважали их.

Однако же они решились сделать еще последнюю попытку: подали прошение Государю Императору Павлу I-му и, получив отказ, уверились, что не благоволит Бог на их намерение поселиться на св. горе Афонской, и, оставив оное, решились на другое. Они просили некоторых купцов мореплавателей завезти их на какой-нибудь необитаемый остров и там оставить, но добродушные люди отговаривали их от этого, говоря: «может быть какие варвары пристанут кораблем к острову вашему, и найдя вас возьмут в плен, тогда, вместо пустынного безмолвия, всю жизнь свою будете невольниками у неверных». Помня совет духовного отца своего Адриана, они обратились мыслью в пределы сибирские, ибо видели и на плане, и по описанию, и от многих слышали, что в Сибири есть много необитаемых мест с дремучими лесами. Но наперед пытались еще поискать себе места на юге России.

Они начали свое странствование от Малороссии. В Киеве отечески принял их митрополит Иерофей и успокоил в лавре, где прожили они два месяца; оттуда отправились в Крым, обходили там горы и дебри, но не нашли себе по духу приюта. Были в Таганроге, в Астрахани, около Казани, объехали Барабинские степи и Уральские горы. И признав, наконец, что нигде, кроме Сибири, не благоволит Бог им жить, туда и отправились. После многих приключений и путевых трудностей, они прибыли и в Сибирь.

Они решились поселиться около города Кузнецка. Усердная молитва указала им место за проливами «Трикурые». От этого места с одной стороны в 50-ти верстах находится город Кузнецк, а с другой в 30-ти деревня Сидоровка, с последних же двух не было жилья человеческого на расстояние 200 и 500 верст. Они возлюбили место это, окруженное большим пихтовым и кедровым лесом, и длинными озерами, богатыми рыбою. Земля тоже оказалась плодородною для овощей и всяких семян, и изобилующая от природы разными ягодами. Здесь, с Божьею помощью и при содействии благотворителей Кузнецких и сельских, выстроили они две келии, недалеко одна от другой в 1799-мъ году, и неразлучные душою, сердцем и умом, – Василиск и Зосима разлучились кельями ради большого безмолвия.

«Как можно, говорил отец Зосима в житии старца Василиска, в точности описать все те внутренние, духовные чувствования, которые до такой степени усладительные, что никакое благополучное царствование не порадует так и не успокоит, как пустынное житие! ибо когда не видишь и не слышишь, и не водишься с миром заблудшим, то и спокойствие находишь, и ум естественно устремляется весь к единому Богу. Нет в пустынном пребывании ничего такого, что бы препятствовало или отвлекало от богослужения, или мешало заниматься чтением Священного Писания и питаться углублением в богомыслие. Напротив, всякий случай и всякий предмет побуждают здесь простираться к Богу. Кругом дремучий лес, за которым весь мир скрылся: только к небу чистейший и не заграждаемый путь, привлекающий взоры и желания сподобиться переселения в тамошнее блаженство. Но если взоры сии обратятся и на землю, рассматривая всю тварь, всю природу, то не менее восхищается сердце сладкою любовью к Творцу всяческих, удивлением Его премудрости, благодарением Его благости; даже приятное пение птиц возбуждает к славословию и песнопению молитвенному. Вся тварь содействует бессмертному духу нашему соединяться с Творцом своим! А от соединения души с Богом какая бывает радость, какой страх, какая любовь, сладость, утешение, просвещение, трепет, умиление, слезы и совершенное забвение самого себя и всего земного, – того и описать невозможно. Ибо сказано: «Пустынным непрестанное божественное желание бывает, мира сущим суетного кроме».

Келии их были простые, деревянные, убогие; одежда рубищная, пища самая постная, суровая и скудная. Но Господь так все облегчал и услаждал им, что иногда они с чувством страха и умиления говорили между собою: «за что нам ожидать блаженства вечного, если мы здесь так блаженствуем, – совершенно покойны и довольны всем, от всего свободны: ибо по милости Божией в такое устроены мы положение, что не имеем нужды заботиться ни о хорошей одежде, ни об убранстве келейном, ни о приготовлении хорошей пищи, поскольку, продолжал отец Зосима, не должно умолчать и сего, что бывает благоволением Божиим некое чудное изменение в простой суровой пище – точно прелагается она в иное качество, несвойственное ей, в какое-то приятное и усладительное». Им жаль было и часу времени отнять от занятий духовных на приготовление своей трапезы, а потому и придумали они – в глубокую осень с неделю или более позаботиться для того, чтобы всю зиму провести в совершенном безмолвии и тишине. И так, убрав все плоды и овощи своего небольшого огорода, они иное – как-то: брюкву, свеклу и прочее, отварив, а капусту и сему подобное оставив сырым, также напекши травяного хлеба на всю зиму (они во все время пустынного жития своего не вкушали хлеба из одной чистой муки, но всегда смешивали ее с травою), сделав теста называемого кулагою, и наварив какой-нибудь похлебки, все это заморозив, поставляли на холод, чтобы во всю зиму не готовить кушанья; чтобы и тогда, когда топятся их печи, им или стоять на молитве, или сидеть во внимании умного сердечного делании, или заниматься чтением.

Когда к трем часам пополудни оканчивали все свои молитвенные правила и духовные занятия, тогда, отрубив топором мёрзлого хлеба и мерзлой пищи своей, когда какой придется, и разогревая в печи, трапезовали. После трапезы они занимались рукоделием до позднего вечера; после же правил вечерних снова садились на молитву сердечную, и иногда в умном внимании принимали мало сна, и опять будили друг друга на полуночную молитву. А иногда и до полуночи не преклонялись каждый на скорбное ложе свое, которое состояло из одной деревянной скамейки с деревянною же колодочкою в головах. Хотя они жили в разных кельях, но и молитва, и трапеза, и труды, и рукоделие, и скудное пустынное достояние их – все было нераздельное у них, и если иногда из любви к глубокому безмолвию по нескольку дней и не сходились они, то, стуча палочкою, давали знать друг другу и о времени молитвы, и о трапезовании; и другой таким же стуком отвечал, что он жив и здоров, слышит и соединяется с ним молитвою или трапезованием. Даже и ночью таким образом они будили друг друга, и в разных кельях, и в разных телах, их души составляли как бы одну душу, и жили одною жизнью.

В зимнее время не видались они иногда дней по пяти до субботы, для того, чтобы в благодарность Богу принести в жертву любви Его самое сладкое и драгоценное для них – свое неразлучное сопребывание. А к тому же они познали опытом всю пользу и утешение строгого, глубокого безмолвия, которое требует по временам и совершенного одиночества. В летнее же время они опять были почти ежедневно вместе, разве удалялись друг от друга на несколько часов в свои келии для уединенной молитвы. Один раз в год они ходили дня на три или на четыре в город Кузнецк, (вероятно, в начале Великого поста, пока не разлились реки) для говения, исповеди и причащения Св. Таин Христовых. А в прочее время три раза в год приезжал к ним в лес священник со Святыми Дарами.

Добрые христолюбцы изредка посещали пустынных старцев и усердствовали им приношениями; денег же они решительно не брали ни от кого ни копейки. Но, принимая только самое простое и скудное подаяние, необходимое для их пропитания и одеяния, они старались воздавать и за то своим рукоделием: отец Василиск делал глиняную посуду, а отец Зосима деревянную; ловя также довольно рыбы в озерах, находящихся недалеко от их келий, и оставляя для себя немного, остальную отдавали добрым людям, ибо желали, пока в силах, своими трудами питаться и содержаться. К большим же торжественным праздникам приносимое им от христолюбцев, что-либо усладительное для вкуса, как то: яйца, сыр, масло и подобное, они принимали с благодарением, без платы со своей стороны, почитая сие утешением, посланным от Бога для великого праздника. Ибо как в будние дни, а особливо в посты, они наблюдали строгое воздержание, часто и по три, и по пяти дней ничего не вкушая, и сохраняя при сем глубокое безмолвие и уединение, так, напротив, торжественные праздники чтили разрешением отраднейшей пищи. Впрочем, более предавались утешениям духовным, а особенно после святой Четыредесятницы, они светло праздновали Воскресенье Христово.

Проведши светоносную ночь в чтении и в молитве сердечной, потом отпев светлую утреню и часы и отдохнув мало, укреплялись во славу Божию праздничною пищей и, взяв с собою Цветную Триодь, Евангелие и еще какую-либо духовную книгу, также несколько праздничного запаса, топор, огниво и котелок, уходили гулять по пустыне недели на две или на три, оставляя келии свои незапертыми. Ходя по лесам, горам и долинам, по холмам и дубравам, оглашали они всю пустыню сладким торжественным пением: «Христос Воскресе»! В этих благочестивых прогулках, где покажет им солнце час обеда, они, разведши огонь и подогревши свою пищу, с угощением трапезовали на каком-нибудь пне или пригорке, а где застанет ночь, там на голой земле засыпали сладким сном. Ни разу утренняя заря и ни одна птичка не предварила сего утреннего их пения: «Утреннюем утреннюю глубоку». Ибо сказано: «нощь не светла неверным, Христе, верным же просвещение в сладости словес Твоих». Впрочем, не одну Пасху и Пятидесятницу, и прочие летние праздники проводили они подобно сему, а также и для трудов и добывания потребного к жизни они нередко странствовали по пустыне, собирали дрова на зиму, ягоды, кедровые орехи, из коих выбивали масло; часто встречались со зверями, оленями, дикими козами, а иногда и с медведями. Медведи приходили даже в их огород, но они стуком палочки прогоняли их.

Дикие звери жили мирно с сими пустынными своими товарищами, но зверь адский не мог терпеть уже более их ангельского жития на земле. Враг воздвиг лютую бурю хульных помыслов в душе отца Зосимы. Около года висела над ним эта черная туча. Отец Зосима говорил, что в этом тяжком искушении более всего пользовали его беседы Златоуста на 14-ть посланий св. апостола Павла, и с того времени он особенное возымел усердие и любовь к св. Златоусту, и часто так простодушно выражался: «Батюшка мой Златоуст святой исцелил меня в искушении», восхищался всегда его сочинениями и делал из оных много выписок.

Прожив вдвоем довольное время тихо, спокойно, безмолвно и утешительно, они по убедительной просьбе приняли одного мещанина старика к себе в пустыню, такого, который ежедневно до бесчувствия пьянствовал, но обещался, живя при них, никогда даже не прикасаться к вину, и Господь Бог, за молитвы старцев, так укрепил его, что он во все время жизни своей близ отцов в пустыне, до кончины, никогда не вкусил вина. Потом вскоре и другого приняли они старика купца, которому совестились отказать, зная его богоугодную жизнь еще в мире. И сей, построив себе келью близ старцев, еще более преуспел в подвижнической и добродетельной жизни своей, подражая им в воздержании, ибо говея и готовясь к Св. Тайнам, он иногда по три дня, а иногда и по пяти не принимал ни пищи, ни пития; был смирен, послушлив и благонравен, и старцы утешались обоими сподвижниками своими, но огорчились только тем, что по вступлении к ним сих рабов Божиих безмолвие их стало гораздо чаще нарушаться посещениями родных и знакомых этих старичков.

По времени отец Зосима в 5-ти верстах от старца своего, в самом диком месте, окруженном лесами и болотами, со всех сторон неудободоступном, в густой чаще высокого тростника, выстроил себе маленькую келью и поселился в ней. Отец же Василиск остался с братией, ибо к ним в пустыню поступил еще третий подвижник, юный Петр Мичурин. Но по горячей любви взаимной они не могли расставаться надолго, а условились, чтобы в большие праздники отец Зосима приходил к старцу и братии на всенощное пение и на общую трапезу. Иногда же, несмотря на старость и слабость свою, и отец Василиск посещал друга своего в дальней его пустыни. О сих посещениях сам отец Зосима пишет так: «Сколь желательно и любезно было мне посещение его, в точности и описать не могу; ибо назначенного им дня ожидаю, как дня торжественного, встречаю с радостными слезами и после благодарения Богу, обнимаемся преискренне дружественным объятием. Слова его услаждают мое сердце; все советы его непреложными почитаю; все мои предприятия и всякие мнения предаю на его рассуждение, и он также в тонкости объясняет мне все, что в прошедшем без меня времени происходило с ним, а потом советуемся на будущее, как и в чем соблюдать себя и о молитвах, и чтении, и рукоделии, и пище, и о всех пустынных упражнениях (ибо все с советом взаимным творили). И так проводим время неизъяснимо утешительно; по отправлении же обычного богомолья, вместе обедаем. Когда же приходит час уходить ему от меня, тогда невольно со слезами и с истинном сердечною печалью далеко провожаю его: расставшись же с ним и идя обратно, не могу просто идти, но всегда, от любви и веры моей к нему, стараюсь моими недостойными ногами ступать на следы его, веруя, что и это будет мне на вспоможение. Возвратясь же и вошедши в келью мою, целую вещи, которые держал он своими руками, возводя мысленно мою к нему горячую о Бозе любовь. Много раз ночью точно он сам будил меня на молитву и так явственно, как бы слышу и походку его; голос же его чистый вне келии явственно молитву творит: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас – и, услышав его голос с молитвою, я вдруг пробуждаюсь и чувствую себя бодрым, точно как в то время я и не спал, и часто отвечал: аминь, думая поистине, что он пришёл и стоит вне келии, и много раз бросался отворять ему дверь, но, вслушавшись, вижу, что никого нет. И почти всегда, когда я в должное время не пробужусь, то молитвенный его голос будит меня; и так уже я привык к такому подобию его голоса, что когда оный возбудит меня, то я и говорю себе: не старец мой пришел, но ангел его возбуждает меня».

В своем уединении отец Зосима испытал еще тяжкое искушение от бесовских страшных мечтаний и привидений, коими враг хотел, наведши на него ужас, выгнать его из безмолвной, удаленной пустыни. Года три подвижник Христов боролся во сне и наяву с врагами, не дававшими ему покоя. И на молитве являлись они ему ужасными страшилищами и, когда садился он обедать, окружали стол его в мерзких, безобразных видах, выдергивали ложку из руки его и, казалось, будто едят его пищу, и разные производили визги, грохоты и шум. Но он не только не удалялся из дикого уединения своего, но даже не изменял назначенного времени исхождения своего к старцу, ни тот не учащал своих посещений, но при обычных свиданиях укреплял его в терпении, рассказывая, как сам 10 лет в Брянских лесах был томим сими искушениями, как даже били его сии злобные враги, а в отсутствии он помогал ему своими молитвами. При начале сих искушений отец Зосима чувствовал страхование и тоску и беспрестанною умною Иисусовою молитвою противоборствовал им.

Впоследствии же так Господь укрепил его, что он не чувствовал никакого страха и смотрел на них, как на мух, кои ничем не могут повредить, а только надоедают. Впрочем, иногда душа чувствовала какое-то уныние и грусть от того только, что тяжко душе близкое присутствие сих злых духов. Но в конце третьего года милосердный Господь совершенно избавил его от сего искушения, так что и впоследствии в продолжение всей его жизни, даже при исходе души, никогда уже сии злобные враги не являлись ему, даже боялись его, что видно было на одержимых беснованием.

По прошествии сего искушения, Господь исполнил душу его такими небесными утешениями, такими божественными радостотворными посещениями, что он начал бояться (говорил он), чтобы не придти в забвение своих грехов и недостоинства. О, чудное смирение! Видя себя в дикой пустыни своей, как в раю Божием, и услаждаясь посещениями Божиими, молится, смиреннейший, молится о вкушении адских мучений. О, неподражаемое смиренномудрие! молится однажды так: «Господи! дай мне познать мучение грешников, чтобы мне от великих Твоих милостей ко мне недостойнейшему никогда не забыться, что я великий грешник. Покажи мне, Господи, каково будет сие мучение, чтобы, боясь его всегда, старался я Твоею помощью благоугождать Тебе». «Недолго спустя после таковой его молитвы, в один день (говорил сам о себе отец Зосима) вдруг я почувствовал неизъяснимое страдание во всем существе Моем, в душевном, телесном и духовном. Этого ужасного страдания невозможно выразить никакими словами: душа известилась, что это адское мучение грешников. Я не видал ничего и не слыхал, но только все во мне страдало и томилось непостижимо: душа, сердце, все тело, каждый, кажется, волос на голове страдал. Томление духа, мрак, тоска, положение ужаснейшее! такое, что если бы оно продлилось еще несколько минут, то или душа вышла бы из тела, или пришел бы я в неистовство ума. Все сказанное мною слабо в сравнении тем страданием: оно ужасно и неизъяснимо! И я в трепете упал на молитву пред Господом, но произнести ничего не мог, как только с крепким воплем воззвал: Господи помилуй! И Он помиловал; и вдруг все миновало, и слезы умиления и благодарения сами собою полились обильно». Во всю жизнь свою отец Зосима с глубоким смирением и сердечным умилением часто вспоминал сии страшные минуты, хотя после оных, все остальное время пустынного безмолвия провел в радостях духовных, в покое и тишине души и в Божественных утешениях.

24 года прожили отец Зосима и отец Василиск в пустыне, почти неисходно, по прошествии коих, однажды, в бытность отца Зосимы в городе Кузнецке, познакомилась с ним одна горестная вдова, лишившаяся в то время и мужа, и двух малолетних сыновей, и, оставшись одна, безотрадная, прибегла со слезами к сострадательному отцу пустынному, прося у него наставлений и утешения. Он посоветовал ей не вступать в супружество, в коем может иметь другого рода скорби, и неизвестно спасет ли душу свою, а лучше, чтобы посвятила себя на служение Богу, Который силен укрепить и утешить ее, и один может восполнить все сердечные ее лишения. Добродушная вдова с верою приняла совет старца и немедленно решилась последовать оному, с тем только, чтобы отец Зосима руководствовал и наставлял ее на оном, вовсе ей неизвестном и трудном пути монашеском. Отец Зосима сообщил об этом старцу Василиску и просил его совета. Отец Василиск обрадовался и сказал: «Слава Богу, что находятся души, желающие служить Ему единому»; и благословил отцу Зосиме иметь попечение о душе ее и наставлять ее по правилам жизни монашеской. Но так как неудобно было, по дальности расстояния от пустыни до города и тяжело по внутреннему безмолвному устроению духа отца Зосимы посещать ее в городе, то оба старца и придумали, чтобы вдова сия, Анисья Конюхова переселилась жить в самую ближайшую деревню, находящуюся от пустыни в 30 верстах.

Она усердно приняла сие их предложение и немедленно переселилась, где отец Зосима и начал посещать ее, преподавая ей правила монашеской жизни и назидая спасительными советами. Недолго пожила она одна уединенно в этой деревне, в особенной избе, у одного доброго семейства, благочестивого крестьянина. Ибо как только отец Зосима вознамерился построить ей уединенную келью, близ оной деревни, и, по сему случаю посетив ее, отправился в город, то неожиданно с почтительною и убедительной просьбою приглашен был в дом советника Васильева, с которым старец был уже давно знаком. Советник встретил его с великим усердием и открыл ему непреодолимое желание своей дочери посвятить себя монашеской жизни, что она ни в какой монастырь не идет, а желает идти в ту же деревню под руководство отца Зосимы.

Советник со слезами говорил, что сначала он и жена его всячески отклоняли дочь от сего намерения, но, видя ее сильное желание, убоялись противиться воле Божией, и потому просят его принять ее под свое покровительство. Отец Зосима всевозможно отказывался и неудобностью места, и своею неспособностью, и своим пустынным отдалением. Советник же убеждал его быть отцом его дочери, которая и сама, с матерью вошедши к ним, убедительно со слезами стала умолять старца принять ее. В то время вид ее показался весьма страшным и неприятным, но чрез несколько минут сделался обыкновенным. Смиренный отец Зосима не принял это за откровение, как впоследствии оказалось, но по смирению своему подумал, что враг, завидующий спасению души ее, сделал такую мечту, чтобы навести на него сомнение и не допустить его принять ее. Впрочем, сколько старец старался отговаривать, столько девица Васильева усиливала свои прошения и, наконец сказала: «если ты отвергнешь меня, отче, Бог на тебе взыщет душу мою».

Даже и после сих слов отец Зосима, не дав решительного ответа, уехал от них в деревню Сидорово (где жила вдова Анисья К.), ибо он знал, что, хотя отец ее был честнейших и благороднейших правил, христианской души и доброго сердца, но мать ее была женщина посредственного ума и строптивого характера, а дочь хотя и очень умная, но избалованная, изнеженная и самонравная, и потому, опасаясь возмущений своему спокойствию и тихому безмолвию, желал от нее отказаться. Но на другое утро, когда отец Зосима со всеми поселянами той деревни и с работниками ходил осматривать место, где строить келью, вдруг неожиданно сама советница с дочерью приехали к нему в деревню. Опять повторились убедительные прошения с их стороны и смиренные отказы со стороны старца; но, видя их неотступность, он не знал, что делать, и в недоумении, как поступить, решился сделать испытание, размышляя, что ежели угодно Богу, то девица Васильева окажет смирение и послушание.

Возле деревни, где нашли его с народом приезжие сии, была лужа, исполненная всякой нечистоты со смердящею водою. Отец Зосима сказал девице: «умойся из этой лужи». Она, несмотря ни на предстоящее множество народа, ни на то, что была хорошо одета, вдруг кинулась к луже, чтобы руками умыться из оной; и едва старец успел остановить ее. После этого он оставил уже ее погостить у вдовы Анисьи, а сам отправился к старцу Василиску и, сообщив все ему, просил его совета и благословения. Отец Василиск сказал ему: «Видно, Промысл Божий что-нибудь устрояет; не отвергай ее; ежели и скорби какие будут от нее, то и на то есть воля Божия. А может быть ее примером и многие души уневестят себя Богу, о чем радуются ангелы на небеси; потому как же не радоваться тебе, если Господь избирает тебя орудием Своей воли? Послужи усердно и несомненно сему начинанию Богоугодного устроения».

Утешенный и утвержденный словами отца и друга своего, отец Зосима уже беспрекословно начал принимать желающих; ибо вскоре после Васильевой (которую он принял), вступила к ним купеческая дочь, сирота девица Евдокия Р., и уже не одну келью, но маленький корпус он им выстроили обнес оградой. И строение сие совершилось чудесным милосердием Божиим в 1820 году: на покупку леса помог советник Васильев, постройка же была удивительная: только что отец Зосима оповестил о том окрестным поселянам, как вдруг собралось 40 человек, и в один день они выстроили и покрыли небольшой корпус, состоящий из пяти маленьких келий. Потом опять лишь оповестил поселянам, как собрались 30 человек, и в один день обнесли небольшую деревянную ограду около корпуса. Обе сии постройки поселяне по усердию сделали без платы.

Чрез несколько времени советник Васильев заболел к смерти и призвал к себе отца Зосиму; лежа на одре, встретил его сими словами «отец моей дочери, тебе я вручаю ее, вместо меня». Старец спросил, не угодно ли ему видеть дочь свою, может быть в последний раз? Нет, сказал советник; я поставил свечу Богу; боюсь и на время взять ее обратно, чтобы от мирского ветра она не угасла». По кончине его, дочь его, по благословению отца Зосимы, доставшихся ей дворовых людей всех отпустила на волю, а деньги 4000 р ассигн. положила в банк в пользу сестер начинающегося общежития, в которое вступила и овдовевшая мать ее, и в короткое время присоединилось к ним еще несколько девиц. Все были с любовью о Господе преданы и покорны отцу Зосиме, но Васильевы, мать и дочь, наваждением вражьим, восстали враждой на него, от зависти любоначалия, и возмутили было не только некоторых из сестер, но даже и граждан, и поселян своими на него клеветами. Враг силился сделать подрыв в начале богоугодного заведения, но терпение и незлобие, любовь и молитва святых старцев сих победили доброненавистника. Васильевы с раскаянием возвратились, а старцы еще более усугубили свое о них попечение. Почему отец Василиск советовал и благословлял отцу Зосиме проводить у них и по нескольку дней, чтобы как можно более стараться утвердить между ними и порядок общежития, и правила молитвенные, и весь образ жизни монашеской, и пещися об их необходимых нуждах.

Тогда отец Зосима, видя в оном волю Божию, не только принес в жертву свое сладкое безмолвие пользе и спасению многих душ, но жертвовал даже своею жизнью. Однажды необходимо нужно было отцу Зосиме ехать от сестер к старцу в пустыню, и от него немедленно возвратиться опять к ним. Время было хотя и зимнее, но погода была теплая. При возвращении же его от старца к сёстрам, погода опять сделалась холодная, и в предыдущую ночь был сильный мороз, и вода в проливе замерзла; неминуемо надобно было проезжать его. Зосима, призвав в помощь молитвы своего старца и сестер, сошёл с воза, чтобы было легче, и пошел позади оного. Не более двух саженей отъехал он от берега, как вдруг провалилась лошадь; воз всплыл на воду, а отец Зосима весь погрузился в воду и, едва успев схватиться обеими руками за воз, не знал, что делать. Возвратиться назад было невозможно: кругом был изломанный лед, мешавшийся с текущею водою; к тому же он боялся выпустить из рук воз, не надеясь достать ногами дна, ибо знал глубину сего пролива. Лошадь вся до головы погрузилась в воду, и далее идти или плыть ей было нельзя, ибо пред нею был цельный, крепкий, не разломанный лед. Но и при виде такой смертной беды, отец Зосима не отчаялся, а утешался тем, что Бога ради принял на себя сие служение сестрам, и что благословение и молитва старца и сестер помогут ему. И в надежде на милосердие Божие, находясь в воде и держась за воз, ожидал, какой будет конец, а ничего нельзя было ожидать, кроме смерти, в чем он также смиренно покорялся воле Божией.

Как вдруг, сверх чаяния, лошадь сама собою поднялась на дыбы и на лед перед собою сильно бросилась. Своим падением разламывала перед собою лед, хотя сама и вся погружалась в воду, и об лед сильно билась. Увидев успех свой, что подается вперед, она стала смелее, веселее и чаще подыматься на дыбы. И так от начала берега до другого весь пролив проломала более сажени в ширину и на берег вышла. И отец Зосима, не выпуская воза из рук, вышел на берег, и всем сердцем принес благодарение Богу, избавившему его от потопления и смерти. Продрогшая лошадь скоро побежала, и отец Зосима весь мокрый и дрожащий от холода, грелся, бежав за возом, но вскоре все платье на нем так замерзло и обледенело, сделавшись как деревянное, что уже пешком идти было невозможно, и он сел на воз. Холод и ветер уже не доходили до него сквозь ледяное платье и милостью Божьею невредим приехал он к сестрам, радуясь духом и благодаря Бога, что сподобил его потерпеть сие ради сестёр, Богу посвященных.

Чрез несколько времени и старцы, и сестры увидели много неудобств завести и устроить общежитие в этой деревне, ибо и церковь была очень далеко, и земля, на коей они поселились, принадлежала казённым крестьянам. Итак, по благословению отца Василиска и по просьбе всех сестер, отец Зосима отправился искать упразднённого монастыря или какого-нибудь другого удобнейшего и способнейшего места для основания женского общежития. Старания увенчались успехом: им был отдан запустелый Туринский монастырь, куда и переселились сестры

Тем временем у о. Василиска один старец умер, другой перебрался в деревню. А Петр Мичурин, только 9 месяцев подвизавшийся, быстро отлетел в вечность. И старцы, никого не оставляя в Сибирском лесу, кроме своих келий и своей чрезвычайной пустынной жизни, вместе с сестрами, коих было 12, оставили Кузнецкие пределы и отправились в Туринск. Прибыв благополучно в Туринск в 1822 году, отец Зосима всех сестер поместил в кельях, хотя и тесных, но довольно удобных на первый случай, а для старца своего и для себя выстроил маленькую келейку в 8 верстах от монастыря, в уединенном месте·, где отец Зосима, живя вместе со своим старцем, большую часть времени находился в монастыре, для его устройства внешнего и внутреннего. Он написал устав сестрам, основанный на общежительных правилах Св. Василия Великого, и имел все попечение об их душевном спасении, и о нуждах их житейских, и вообще о благоустройстве обители.

Вскоре по делам юной обители о. Зосиме привелось снова ездить в С.-Петербург, причём во время этого путешествия он наведал своих родных и двух племянниц, постригши в монашество, повез с собою. Пробыв один месяц в Москве и собрав 4000 р. ассигн., отец Зосима с племянницами отправился, наконец, в дальний путь, на почтовых прямо в Тобольск. Труден и скорбен был путь сей, но, слава Богу, они прибыли в Тобольск благополучно. К великому удивлению, старец нашел здесь сестер своей обители: советницу Васильеву с дочерью и их племянницу, простую солдатскую дочь. Причина их прибытия сюда была неприятная. Получив письмо от старца из Москвы, и узнав из оного о пострижении племянниц его, они поспешили в Тобольск, чтобы до приезда старца испросить у владыки себе пострижение, чтобы вновь поступившие, молодые, прямо из мирской жизни, старцевы племянницы, не занимали высшее их по постригу место в монастыре.

Смущённые неожиданным приездом отца Зосимы, они уже посовестились привести в исполнение свое намерение; однако же попросили отца Зосиму, чтобы он их келейную постриг в рясофор, а сами, как бы смиряясь, отрекались, говоря, что для себя сего не желают. Отец Зосима, хотя и понимал, что они думали этим смирить его племянниц, поровняв с ними свою келейную, но с кротостью исполнил их желание. Прибыв же в Тобольск, отец Зосима прежде один явился к новому архиерею, который хотя в первый раз увидел его, но принял весьма благосклонно. В другой раз старец представил ему и своих племянниц. Вскоре о. Зосима с племянницами и обе Васильевы с келейницею, покрытою, по благословению владыки, рясофором, прибыли все в обитель. Добрые, усердные сестры изъявили великую радость о возвращении отца своего и нелицемерную оказывали любовь и радушие и к его племянницам. Весь тот день был точно великий праздник.

На другой день после своего прибытия, отец Зосима с двумя своими племянницами отправился в пустынное уединение к старцу своему Василиску, с которым более годи был в разлуке. В недальнем расстоянии от его келии, оставив лошадь, они трое пошли пешком. В это время отец Зосима говорил племянницам, как должно поклониться старцу в ноги и просить его молитв и благословения. Подходя ближе, они увидели сего дивного старца-пустынножителя, сидящего спиною к ним, на берегу речки и что-то моющего. Тихо приблизились они, и отец Зосима произнес молитву. Узнав сладкий голос друга, со словом аминь, он поспешил навстречу; они в первое мгновение оба стали молиться; радостные слезы текли из глаз обоих, девицы, стоя немного далее, тоже плакали. После краткой молитвы, упали они в ноги друг другу, и с горячею любовью и с рыданием обнимали друг друга.

Потом отец Зосима, указывая старцу на своих племянниц, сказал: «Ты, отче, знал брата моего Илию – это его дочери; твоими молитвами Господь привел их в жизнь монашескую, поручаю их святым твоим молитвам. В это время он дал знак племянницам, чтобы они поклонились старцу, хотя они в минуту сию исполнили, но никак не успели предварить дивного смиренномудрия; ибо старец сам наперёд поклонился им в ноги, что их чрезвычайно изумило и тронуло. Но не одно это; все, что они здесь в первый раз в жизни увидели, изумляло и трогало их. Маститый старец в худом рубище, на голове у него куколь, (едва можно приметить, что он был когда-то сшит из чёрного сукна); к нему пришита спереди береста в виде зонтика, для защиты слабых глаз от солнца; вид его был кроток, тих, ласков и весел. Все четверо сели на лугу возле речки; тогда отец Зосима, желая показать племянницам тайное сокровище пустынной жизни, сказал старцу: «мы, отче, не обедали, угости нас тем, что у тебя есть» – Простите, отвечал великий старец, я грешный уже пообедал, и ничего не оставил, все поел. Отец Зосима, зная, что старец всегда гораздо позднее обедал, сказал: «благослови, отче, я что-нибудь найду у тебя». Тот не противоречил, и он, позвав с собою племянниц, пошел в келью и показал им все. С умилением и изумлением увидели они маленькую, низенькую келью с маленьким окошком. В одном углу маленькая глиняная печка; в другом земляной одр старца, покрытый рогожею, под которой в изголовье лежали дрова; пол земляной, над одром в углу медный крест и образ Божией Матери. Отец Зосима открыл печку и вынул его кушанье в горшочке, состоявшее из какой-то пареной травы и печеных грибов, а на лавочке лежал черствый хлеб, получаемый им из монастыря. После сего отец Зосима подал обед, привезенный им из монастыря, и все четверо сели на лугу обедать.

В самое короткое время уже более сорока сестер у о. Зосимы составляли общежитие. Он неусыпно заботился не только о постройке, хотя на первый случай деревянных, келий и ограды и об уставе трапезном и о всех потребностях к содержанию, но более всего внимание и попечение прилагал к устроению их жизни духовной, основанием коей полагал, как сказано было выше, правила св. Василия Великого и Иоанна Лествичника, согласно с которыми составленный им и одобренный Святейшим Синодом устав он старался осуществить в жизни вручённых управлению его сестер. Посему необходимо нужно было его непрестанное присутствие в обители, а от старца Василиска за 8 верст невозможно было, по его летам и изнеможению сил, ежедневно ходить.

Монастырь Туринский внутри ограды имел как бы два разделения: на горе была церковь, а около нее келии сестер; по подгорью поперек всего занимаемого им пространства была еще легкая ограда, за которою расположены были огороды монастырские, а возле гряд внизу баня. Но так как строгий устав общежития не дозволял и помыслить о бане, то старую баню отец Зосима обратил себе в келью для временного пребывания.

Сверх церковного неопустительного богослужения, положено было правилом ежедневно за час до утрени собираться всем в церковь. Сестры не должны были никогда раздеваться и разуваться; только снимали верхние ряски и башмаки. После утренних молитв читали поклонение страстям Христовым, составленное Димитрием Ростовским, по окончании коего ударяли к утрене, и до прихода священника иногда отец Зосима читал вслух какое-либо поучение св. отцов. И все около него сидели на помосте церковном и слушали, а иногда все, сидя в молчании с четками, с молитвою Иисусовою ожидали прихода священника. После шестопсалмия все трудящиеся отходили на свои послушания: в церкви до окончания службы оставались только поющие, читающие, церковница, свечница и немощные. У обедни должны были быть все неотложно. После вечерни учреждено было правило такое: акафисты, каноны, и по четкам с земными и поясными поклонами и с умною молитвою.

Пред каждым воскресеньем и пред большими праздниками отправлялось всенощное бдение, накануне коего после малой вечерни позволялось часа два или три отдохнуть. В 9 же часов вечера собирались все в церковь с отцом своим и до трех часов утра проводили ночь в храме Божием в пении акафистов, в чтении Псалтири и Нового Завета; между молением три раза садились, и отец Зосима читал поучения. В три часа утра начинался благовест, и приходил священник, и отправлялась всенощная по церковному чиноположению, по окончании которой все в молчании расходились по кельям, и ни одна сестра до обедни не должна была ложиться спать, но или читать в келии книгу, или для разгнания сна заниматься чем-нибудь в своей келии тихо и с молитвою Иисусовою.

После обедни каждый праздник священник с крестом и с пением клиросных, в сопровождении всех сестер, а иногда и посетителей, входил в трапезу и окроплял оную св. водою. Все сестры садились за стол, при обычном чтении так называемого жертвенника, т. е. во время трапезования одна сестра, стоя пред аналоем, читала жития св. отцов и другие поучительные священные книги. Тогда все мирские, бывшие у обедни, должны были выходить из монастыря, и запирались все ворота. После трапезы всем сестрам позволялось отдыхать до вечерни, при благовесте к коей отпирались ворота. Трапеза была учреждена во весь год постная, кроме шести сплошных недель. В прочие же праздники предлагалась рыба. Во весь год в понедельник, среду и пяток наблюдался 9-й час, т. е. до трех часов никто не имел права ни пить, ни есть; в три часа трапеза без елея однажды в день. В Пятидесятницу в эти дни раздавались паксимады, т. е. по полбулочке пшеничного хлеба, а трапеза была неизменно в 3 часа, с разрешением елея.

Великий пост отличался особенным воздержанием и сухоядением. Отец Зосима имел чрезвычайный, особенный дар, не строгостью и принуждением, но отеческою любовью и собственным примером разгорячать сердца к подвигам и самолишениям, так что вся дружина новых ратнпков его не только не тяготилась таким уставом, но каждая из сестер одна перед другою рвалась на большие подвиги, и, как дети простосердечные, не зазирая друг друга, испрашивали у него благословения, иная на пятидневное не ядение, иная на трехдневное; которые же просили позволения не есть более пяти дней, тем он не позволял. Иная получала благословение спать на голой скамейке с кирпичом в головах, и он сам с утешением делал им деревянные колодочки, вместо подушек. Иные испрашивали благословение спать сидя на скамеечке, иные даже спали стоя, привязывая себя, дабы не упасть; друг друга будили ночью на молитву. Одежда у всех была одинаковая, простая, и не только ни одна не должна была иметь собственных денег, или какое-либо стяжание, но и полученные какие-либо гостинцы от родных, или благодетелей, приносили к отцу своему, и он отдавал их в общее употребление.

На труды обительские, как например обрабатывать огороды, и на прочие все равно ходили; а на рыбную ловлю и на дачи монастырские за грибами и ягодами даже с удовольствием. Там принимал их с любовью старец Василиск. Почти все сестры были молодые: 24, 22, 20, 18, 17 и 12 лет, были даже и 7 лет. В числе 40 сестер не более 6-ти были пожилыми.

Недолго утешался любвеобильный отец усердием чад своих в служении Господу и в преданности ему, искренним послушанием и святою любовью. Вышеупомянутая советница и ее дочь подняли бурю гонений на старца, движимые желанием самим взять в свои руки управление обителью. Начались пристрастные следствия. Много перенес о. Зосима гонений и унижений. Кончилось все это тем, что он был отстранен от Туринского монастыря, и со своими племянницами и несколькими преданными сестрами уже навсегда оставил Сибирь.

Но не погибло дело о. Зосимы. По времени Туринский монастырь успокоился и устроился, и мирно существовал, храня в себе и гроб приснопамятного старца о. Василиска.

В то время, как о. Зосима с сестрами готовились к отъезду в Тобольск, вдруг неожиданно получили они печальное известие о кончине старца Василиска. Вместо поездки в Тобольск, отец Зосима со всеми находящимися при нем сестрами немедленно отправился в Туринск на погребение старца Василиска. Архимандрит, отпуская по сему случаю старца, требовал, чтобы он опять вскоре возвратился к нему в Тюмень. На четвертые сутки после кончины старца Василиска прибыли они в Туринск, и застали его еще не погребенным. Вид его изображал подобие мощей св. угодника Божия, так что никто не мог без особенно благоговейных чувств смотреть на него, а потому отец Зосима призвал живописца, чтобы списать портрет его, ибо по глубокому смирению своему блаженно почивший старец во время жизни не соглашался на сие. Лежа мертвый 6 суток, он не только не повредился, но сделался еще благовиднее. Все тело было мягко, как у живого, и пока двое суток лежало в теплой келии, то было тепло, по вынесении же оного в холодную церковь, в ожидании отца Зосимы, оно охладело, но не окрепло; когда же для удобнейшего рисования портрета внесли его в теплую церковь, то и тело снова потеплело, а по окончании портрета, вынесенное опять в холодную церковь, опять охладело.

Пред погребением в 7-е сутки, когда отец Зосима с сестрами стал вынимать его из гроба, чтобы спеленать в мантию, то руки и ноги опускались как у живого, спящего человека, и сам он весь гнулся. На погребении, хотя никого и не звали, но было более 400 человек посторонних, и положили его в Туринском монастыре, за алтарём, с северной стороны. Гроб же его несли сам отец Зосима и почти все сестры, ибо каждая рвалась от сердца, чтобы хотя прикоснуться к оному. В это время вид отца Зосимы имел необыкновенное выражение: казалось, душа его с душою старца своего переселилась от земли: он был как бы весь углублен, только в молчании беспрестанные слезы тихо катились по бледному лицу его, на котором отражалась вместе с тем духовная радость. С самого приезда своего в Туринск, до тех пор, пока хладная могила покрыла тело блаженного старца, он почти не отходил от оного, стоя все время при гробе, почти не спускал глаз с него, в молчании орошая его своими слезами. Все сестры с благоговением относились к великому старцу Василиску, все любили сего кроткого, смиренного, всем доступного, благоприятного, любви исполненного истинного угодника Божия. И в священном безмолвии с усердными слезами окружали смертный одр его и беспрестанно читали Псалтирь, а посторонние беспрерывно служили панихиды и все бывшие при погребении очень плакали о лишении сего чудного старца.

Хотя отец Зосима и сокрушался о том, что не был при кончине отца своего, но утешался духом, зная, что недалёк был от его сердца, ибо и поселянин рассказал ему, как часто в болезни своей и на смертном одре вспоминал он своего друга Дня же за два до смерти, не могши уже сам ходить, просил он поселянина сего подвести его к лавке, на коей всегда спал отец Зосима, когда жил с ним, и лег на оной, говоря: «хоть полежу на месте сердечного друга моего». В болезни своей часто приподнимался и, становясь на колени, воздевал руки к небу и говорил что-то тихо и невнятно. Вид его был весел и покоен. Когда благочестивая душа старца расставалась с телом, то он был точно в таком же положении, т. е. весь в молитвенном действии, но только лежал уже, а не стоял, и не мог уже сам креститься, но делал знаки поселянину, чтобы он помогал ему поднимать руку и изображать крестное знамение, и таким образом крестясь отошел ко Господу: рука его опустилась, но пальцы остались сложенными.

По погребении старца Василиска, пробыв еще два дня в Туринске, отец Зосима, с бывшими при нем сестрами, возвратился в Тюмень, но, в утешение с горестью оставшимся в монастыре, оставил с ними Анисью К., как старшую и ему преданную доселе бывшую с ним сестру. Чрез несколько дней он отправился с сестрами в Тобольск.

Потом он, обремененный священною заботою устроить сестер, где Господь укажет, решился ехать на почтовых наперёд один в Москву, чтобы приготовить им какое-нибудь пристанище. Он оставлял Маргариту с несколькими сестрами в Туринске, окруженную многими неприятностями, оставлял Веру с тремя сестрами в Тобольске, где все еще таилась искра недоброжелательства к нему; но неизменная надежда на милосердый Промысл Божий и на покров Царицы Небесной одушевляла его, а он одушевлял и утешал учениц своих.

Спустя немного времени двинулись ученицы о. Зосимы. В Перми все сестры соединились (их было 22) и отправились оттуда в Казань, где, остановившись отдохнуть на неделю, ибо почти все весьма изнемогали от трудности пути, они писали к отцу своему в Москву, как все у них кончилось и сколько их едет к нему. Отец же Зосима по благополучном прибытии в Москву, прежде всего явился к Московскому преосвященному архиепископу Филарету, неизменному своему покровителю. Боголюбивый и милосердный архипастырь принял его отечески и дал ему спокойное убежище в Чудове монастыре. Здесь он получил письмо от сестер из Казани и обрадовался благополучному окончанию дела, а более всего ценил усердия сестер, так как видел, что ни увещания, ни угрозы, ни скорби, ни притеснения, кои они перенесли в Туринске, ни трудности дальнего пути, ни крайность и бедность, которую также испытали в дороге, ни неизвестность положения, (ибо они сами не знали, куда ехали, не имея в виду никакого пристанища), – ничто не отлучило их от него. Но огорчался тем, что не знал, куда девать их, где найти им хотя на время приличное убежище; и в этом огорчении пошёл он из Чудова монастыря в Симонов, в коем архимандрит и все монахи любили его. И во всю дорогу от Чудова до Симонова монастыря он плакал, и просил Царицу Небесную не презреть Своего стада, сих бедных и бесприютных сирот, посвятивших себя ни служение Сыну Ее Христу Богу нашему и Ей, Владычице.

Пришедши в Симонов монастырь, он сообщил свое горе архимандриту Мелхиседеку и другому архимандриту Герасиму, находившемуся на покое; и хотя они приняли живейшее участие, но не знали, как помочь ему. Началась у них обедня, и старец пошел в церковь, неся с собою горесть свою пред лице милосердия Господа, но вдруг, после Херувимской песни, старый архимандрит Герасим бежит к нему с сими словами: «старец Божий, я нашел сестрам твоим место; я вспомнил, что у меня есть знакомая госпожа, и у нее один дом пустой, а сама она живёт в другом; она примет, я напишу к ней, или нет, лучше сами пойдём к ней». Отец Зосима ничего не мог более отвечать, как только со слезами сказал: «да наградит вас Господь Бог!»

После обедни отправились они к сей госпоже Бахметьевой, которая только что пред их приездом возвратилась от обедни, и была занята в мыслях своих сими словами чтенного в тот день в обедню Евангелия: «Аще кто примет отроча таково во Имя Мое, Мене приемлет» (Мк.9:37). Не в первый раз слышала она сие Евангелие, но никогда оно не поражало так ее сердца, как в этот день. «И кто не рад бы принять во имя Господне, говорила она сама в себе, если бы Господь послал таковое отроча». Как вдруг доложили ей, что старый архимандрит Симоновский Герасим приехал. Не дождавшись ее ответа на доклад о себе, Герасим сейчас же сам почти вбежал к ней, схватил ее за руку и повел в кабинет, говоря ей, едва не задыхаясь: «послушай, знаешь ли кто у тебя? Зосима – пустынник Сибирский, прими его в дом свой, дай ему квартиру». Растроганная до глубины души тем, что как только она пожелала принять во имя Господне, то Господь и прислал к ней раба Своего, она с нетерпением и усердием говорила: «где он?» – «Постой, сказал Герасим, он не один, с ним 20 человек». – Тут она немного остановилась, ибо думала, что с ним 20 мужчин монахов; но все же, хотя с некоторым замешательством, сказала: «хорошо, где же он?» – И поспешно вышла с Герасимом из кабинета; тут вошел и старец, и со слезами и смирением поклонился ей в ноги, говоря: «Христа ради, дайте убежище 20-ти девицам странным, бедным, посвятившим себя Богу, но не имеющим, где главу подклонить». И она, как только услышала, что речь идет о девицах, то даже очень обрадовалась; к тому же смиренный поступок и вид старца поседевшего, бледного и печального пустынника, сильно тронул ее сердце, и она со слезами и радостью, ничего не рассуждая и не спрашивая, какие девицы и откуда, сейчас согласилась. «Вот вам весь мой дом», сказала она (ибо она была вдова шестидесяти лет, и жила одна в своем доме, а другой оставался пустой). Тут старец рассказал ей все главные происшествия, и она, поняв образ жизни учениц его, приказала приготовленный для них дом обнести тесовой оградой для большего уединения; а старец, с помощью Божьею и добрых благодетелей своих, приготовил им все нужное на содержание, хотя на первый случай, и успокоенный, уже с радостным духом ожидал сестёр. Наконец, после двухмесячного путешествия, в коем ничего особенно важного с ними не случилось, они прибыли в Москву в начале февраля 1826 года.

Благодетельница приняла их, как мать родная, и успокоила в своём доме; и прочие благодетели старцевы являли им любовь свою о Господе и пособия. Здесь спокойно прожили они всю зиму до просухи, а отец Зосима часто посещал их, приходя из Чудова монастыря. Но враг душ человеческих начал опять восставать кознями против старца и всего их общества.

В Москве стали разноситься слухи, что старец – сектант, и все общество называли какою-то сектою, даже многие родные и знакомые говорили благодетельнице, что это они сделала, зачем приняла такое общество в дом свой? Однако великодушная благодетельница не только нимало не поколебалась, но еще всем торжественно отвечала: «Я чувствую, что я хорошо сделала! Они просились у меня во имя Господне, и я не хочу знать, кто они, но во имя Господне приняла их. Какой бы я ответ отдала Господу на страшном суде Его, если бы отказала им? – Тогда сказал бы Он мне: странен был, и ты, имея дом пустой, не приняла Меня; если же сие правда, что у них есть·ересь, то тем более любовь к ближнему заставляет меня держать их у себя».

В это время, весною, начало съезжаться в Москву отовсюду великое множество народа по случаю предстоящей коронации Государя Императора Николая І. Стали уже и войска вступать в столицу, ожидали и всех членов Синода, архиереев и всего Двора Царского.

Г-жа Бахметьева советовала старцу на это шумное время удалить сестер из Москвы, от такого многолюдства, и предложила им свой дом на мызе – в 60-ти верстах от Москвы, на что они все с радостью согласились.

Отеческое расположение Московского владыки к отцу Зосиме, его милостивое покровительство и архипастырское его благословение на устроение обители в его епархии, и сердечная духовная преданность старца к сему великому святителю Христову, а также усердные пособия некоторых христолюбивых и благорасположенных к старцу благодетелей Московских решили намерение отца Зосимы не удаляться от Москвы и не искать нигде приюта сестрам своим, кроме Московских пределов. Однако он не вдруг решился на предложение благодетельной г-жи Бахметьевой, ибо находил, что место, которое она жертвовала на устроение обители, как болотистое, покрытое лесом и чащею кустарников, пустое, дикое, которое соседние обыватели называли даже страшным и непроходимым, было весьма неудобно ни к какому обрабатыванию для огородов и садов, не имело реки и никаких прозябений и растений, или выгод житейских, а главное – не было поблизости церкви. Самая близкая приходская церковь была в расстоянии 4-х верст, да и то осенью и весною к ней вела болотистая, почти непроходимая дорога.

Потому, по благословению владыки, он искал более удобного места. Но напрасно, такого места он не нашел и возвратился к ожидавшим его сёстрам, жившим на даче г-жи Бахметьевой, которая и сама в это время жила с ними. Тогда сия боголюбивая женщина сказала ему: «старец Божий! Я не говорила тебе ничего, чтобы не остановить твоих исканий, но теперь скажу тебе мое мнение: нигде, кажется, нет вам места, кроме моей пустыни. Возьми все в соображение, и ты увидишь Промысл Божий, за столько лет готовивший вам сие место. В самом том году, когда в деревне Сидорове, в Кузнецком уезде начиналось у вас общежитие, я купила сию непроходимую, болотистую и лесистую пустошь. А если спросить, для чего я ее купила, то я и сама не знала, для чего, ибо имею подмосковные хорошо устроенные и ближайшие к Москве имения.

Все это время, от начала вашего в Сидорове общежития до удаления из Туринска, я столько положила трудов и издержек над сею пустошью, что и сама удивляюсь, что я делала и для чего. Две роты солдат, нанятые, работали у меня целое лето, расчищая лес и непроходимые чащи. Сто человек землекопов копали каналы по всей даче, ища прежде кругом, куда можно спустить воду; и я сама ходила за плугом, сама смотрела за расчисткой и за работами землекопов. Осушив и расчистив некоторую часть дачи, я поселила здесь несколько семейств хлебопашцев, построила себе дом, выкопала пруд, колодезь, насадила сад. И в это время, когда вы выехали из Сибири, я выехала из этой дачи, и переселилась жить в Москву и в другую подмосковную деревню. И не ясно ли, что для вас повелел мне Господь приготовить сие место, хотя я и не знала никого из вас, и не имела никакого понятия и слуха ни об вас, ни обо всех ваших происшествиях? Этого мало. За несколько дней до вашего ко мне в Москву прибытия, я видела сон, что рассыпанный жемчуг собираю и нижу на нитку: рассыпанное стадо твое, отче, Господь сподобил меня собрать в дом мой. По прибытии же вашем ко мне сюда на дачу, я видела еще сон, что вот на той (указывая место) площади, среди леса, ты, старец Божий, вместе со много садишь новый, молодой сад; ты сам сажаешь деревья, а я по твоему приказанию и назначению читаю на каждое деревцо особенную молитву. Итак, я с усердием даю вам это место – стройтесь и заводите обитель».

Отец Зосима и все сестры, возблагодарив ее от всего сердца, приняли ее милость как бы от руки Божией и решились здесь поселиться. Но некоторые сестры возмалодушествовали и весьма унывали, видя место сырое, лесное, мрачное, скучное и ничего не имеющее к отраде житейской и в рассуждении окружающих лесов и болот, удаленное от церкви и от всех селений, кроме маленького селения самой благодетельницы с ее дворовыми людьми и крестьянами.

«Возлюбленные сестры! говорил им отец Зосима, посмотрите, не самое ли безмолвное, пустынное житие дарует нам Господь Бог. Хотя, конечно, труды, скудость, неудобства предстоят здесь, но зато какая тишина и уединение! Возблагодарим Господа, возлюбленные, и Он поможет нам во всём: и в духовном, и в житейском, и прославит имя Свое и удивит милость Свою на нас недостойных». – Слово старца было всегда живо и действенно, и потому, с согласия сестер, старец, испросив благословение владыки и помощь у благодетелей, начал устраивать обитель. Прежде выстроил на долине маленький деревянный корпус, и на праздник Входа во храм Богородицы перешли они из дома благодетельницы в свои пустынные келейки. Долину сию окопали глубокими и широкими канавами, и тем осушили ее: канавы служили вместо прудов для мытья, и в них пущено было несколько карасей. Потом еще выстроили деревянные келейки, выкопали колодезь, и Господь утешил их: в колодезе открылась чрезвычайно чистая, холодная и легкая вода. Обнесли долину деревянною оградою, вокруг которой с трех сторон лес, а с четвертой стороны невдалеке виден поселок г-жи Бахметьевой. Все это отец Зосима, с помощью благодетелей, устраивал нанятыми людьми, а в чистке леса и в обрабатывании огородов сам первый с топором и мотыгою трудился, а с ним и все сестры; много было труда, но Господь помог во всем.

При трудном устройстве обители отец Зосима не только не упускал из виду устройства внутренне-духовного в ученицах своих, но даже более имел о том попечения. Утрени, вечерни, поклонные келейные правила исполнялись неотложно; а в зимние, большие вечера чтение и списывание святых духовных книг и рукоделия были их занятием. Отец Зосима всегда старался утверждать в своих ученицах молчание, любовь к удлинению, простоту, смирение, взаимную любовь и послушание. Все с верою и усердием, как бы из уст Божиих, принимали от него каждое слово и ревностно исполняли все послушания. По праздникам все ходили и ездили в приходскую церковь для слушания литургии и для причащения Св. Таин; и священник, который и старцу, и всем сёстрам был отец духовный, отдал им хоры, где сестры стояли одни без народа.

Чрез несколько лет Донской архимандрит Афанасий пожертвовал в новоустроенную пустынь большое резное Распятие в рост человека. Для приличнейшего помещения сего большого креста, отец Зосима выстроил на уединённом месте часовню, куда сам и сестры ходили на молитву. Имея великую веру и любовь к Матери Божией, он назвал новоустроенную обитель Одигитриевскою и потому, что с греческого языка Одигитрия значит путеводительница и наставница, и потому, что сам был уроженец Смоленской губернии, где Смоленская чудотворная икона, называемая Одигитрия, пользуется особенным почитанием.

Просты, но убедительны были наставления и рассуждения отца Зосимы: «Чем как не безумием и ослеплением, говорил он, можно назвать то, что Божии заповеди легкие и приятные, и утешительные не любим и не исполняем; а диавольские внушения, и мучительные, и тяжкие, и горестные, охотно исполняем? Вот размыслите: быть в любви святой утешительно и радостно; а в смущении и во вражде, и в зависти, и мучительно сердцу, и весьма горестно. Быть нестяжательным, значит не иметь никаких попечений и печалей, а, чтобы обогащаться, сколько надобно хлопот, беспокойства, ответственности! и сколько против сего зависти и разных бед, и скорбей! Когда живешь в чистоте и целомудрии, то как мирна совесть, и какое бывает в душе утешение от милости Божией, и от людей похвала и уважение, а вдавшихся в развращение преследует обличение совести и разные неприятности, и поношения, и стыд. Имеющий смирение, и Богу, и людям любезен, и все с ним бывают в мирном и дружелюбном обхождении; а гордый и презорливый всем неприступен и тяжек, и ни с кем не может быть в искреннем дружестве; не может самолюбивое, надменное сердце его ощущать никакого чистого сердечного утешения. Помыслите еще: что легче: уступить ли обидящему, или ссориться и драться? Что лучше: быть ли молчаливому и скромному, или много говорить и быть дерзким? Что полезнее: быть ли всегда в умеренном воздержании, или объедаться и упиваться? И простою ли пищей довольствоваться, которую без излишних забот можно иметь по милости Божией, или стараться неусыпными хлопотами и ласкательствами около богатых снискивать удовлетворение мамоне?

Скажем для примера: один употреблял хорошую пищу, а другой простую, и оба, насытившись перестали есть. Теперь вопрос: когда прошла минута ядения, чем первый счастливее последнего? Напротив, последний, вероятно, и здоровее, и крепче, и трезвее, а первый сколько хлопотал, беспокоился для гнусных последствий и неминуемых болезней! Еще посмотрите на пример: один носит одежду простую, недорогую, а другой драгоценную и щегольскую. Кто из них более спокоен и свободен? Богатая или красивая одежда есть не что иное, как тяжкие оковы, не только душе и уму, но и самому телу. Садясь, надобно остерегаться, чтобы не замарать, не смеешь ни прилечь, ни прислониться, чтобы не измять; все должно думать о платье, чтобы его не испортить и как не тяжко и не скучно в такой неволе!? А в простом платье без забот можно заниматься и трудиться во всяком деле, а утрудившись, свободно можно полежать и посидеть и на лугу, и на земле, и как случится. И, не обращая мысль на одежду, можно весь ум занять лучшими и достойнейшими предметами, нежели платье. И так видите, что Господь требует от нас всего того, что и в этой жизни и легко, и приятно, и свободно, а в будущей заслуживает вечное благо. Диавольское же и здесь все мучительно и тяжко, и трудно, и в вечности готовит горькую участь. Вот какое бесчувствие и злонравие наше! Божие легкое и доброе оставляем, а дьявольское трудное и неприятное любим и исполняем. Итак, справедливо правосудный Господь наказует за сие, но еще счастлив тот, кого по милосердию Своему наказует в этой жизни, а не блюдет на день суда».

По окончании каждой всенощной старец имел обыкновение посидеть немного с сестрами; и все садились вокруг него на полу; и он часто делал изустные наставления, причём мысль наставления брал от случавшегося в тот или другой раз празднества; а говорил без всякого приготовления, просто, но с сильными чувствами и часто со слезами.

В праздники мучеников и в других случаях нередко повторял он: «О, угодники Божии! где ваши страдания, где мучения? – прошли, как минутный сон, и за то теперь вы вечно ликуете с Господом. А мы, сестрицы! что покажем на страшном суде, ежели и малого труда, и малой печали, и малой какой скорби или болезни не захотим потерпеть Господа ради?»

Однажды случилось ему быть на обеде у одного богатая христолюбеца, вместе с некоторыми монашествующими, которые за столом очень много разговаривали в тоне духовных бесед; но старец в продолжение всего обеда не сказал ни одного слова, а сидел смиренно с опущенными очами. По возвращении на квартиру, сестры с ним бывшие на обеде, говорили ему: «Простите, отче, даже обидно было нам, что вы лучше бы этих монахов побеседовали и полезнее, и утешительнее; отчего же вы не хотели?» – Он сказал: «если они не умели воспользоваться моим молчанием, то и словами не воспользовались бы».

В иных домах и с иными особами, как сладкие живые воды, струились его назидательные беседы, после которых, если он бывало услышит, что кто-либо получил от него пользу души и исправление жизни, то всегда скажет: «я знаю и чувствую, что я груб и глуп; но нужды ради и чрез осла Бог проговорил».

Если которая из сестер скорбит, что ее обидели, или кто на нее имеет неудовольствие, то старец всегда бывало говорит ей: «Смирись, и смирится тебе небо и земля».

Если случалось которой сестре что-нибудь похвалить, с желанием обратить его внимание: «Посмотри, отче, как это хорошо», то он отвечал: «хорошо, да не вечно; всякая вещь говорит: не люби меня, уйду от тебя». И часто, при всяком случае, говорил сии слова: «все хорошо, все хорошо; но как-то умирать будем; и уж не воротимся. Что как да не угодим Господу?»

Еще говорил: «Нельзя одним глазом на небо, а другим на землю глядеть. Так нельзя и душе к земному и к небесному прилепляться; а одно что-нибудь надобно избрать и одного держаться».

«Не гонитесь за одним постом, говорил старец сёстрам; Бог нигде не сказал: аще постницы, то Мои ученицы; но аще любовь имате между собою. И диавол никогда не ест и не спит, но все он диавол. Без любви и смирения, от одного поста и бдения, из человека сделаешься, пожалуй, бесом».

Часто повторял старец и сии слова: «Не теряйте дорогого времени, возлюбленные; молитесь, поститесь, трудитесь в простоте любви и смирении – придет конец, тогда будем жалеть и раскаиваться, да не поможем».

Господь Своим милосердым Промыслом являл непостыдным таковое упование отца Зосимы, ибо когда не только всякая другая провизия, но даже ржаная мука вся истощилась, и сестры принуждены были питаться одними картофельными лепешками, то старец решился отправиться для испрошения помощи к одному христолюбивому благодетелю, Александру Афанасьевичу Долгову, жившему в Калужской губернии, в Медынском уезде, и поехал на паре лошадей в большой повозке. Проезд был тогда неудобный, ибо, по случаю свирепствовавшей холеры, везде расставлены были карантины. Старец, подъехав к одному из оных, спросил: куда проехать к такому-то? Офицер, не останавливая его и без дальних расспросов, указал ему дорогу, Увидев старца и услышав, как благополучно, без задержки, проехал он, помещик был вне себя от удивления, говоря: «видно вы, как птицы небесные; ничто вас не удерживает; видно Сам Господь сопутствует вам». Старец смиренно ответствовал, что Господь, нужды ради бедствующих от голода 30-ти сестер, явил Свое покровительство, ибо, продолжал он, если бы я положенные 14-ть дней просидел в карантине, то кроме того, что они были бы в мучительном сомнении в такое опасное время, от неизвестности обо мне, но некоторые из них могли бы умереть без хлеба. Помещик, опасаясь, однако, неприятности от правительства для карантина, послал немедленно за капитаном оного, чтобы посоветоваться с ним, как бы возвратить старца; и рассказав ему, как он без задержки проехал карантин, прибавил: «видите, что таким рабам Божиим нет ни преграды, ни законов: постарайтесь проводить его, чтобы не было ни вашему карантину неприятности от правительства, ни старцу остановки». Капитан дал двух солдат и велел проводить его боковыми проселочными дорогами на большую; а благодатель Долгов насыпал ему муки 40 пудов, ибо более не помещалось в его повозке. Старец, благодаря Бога, возвратился на пятый день в обитель, привезя с собою муку, коей достаточно было на все время, пока продолжалось оцепление Москвы.

Однажды, в воскресный день, старец был у сестер и, возвратясь от них в свою келью в сопровождении племянницы своей Маргариты, заметил похищение всех необходимых вещей своих, которые он имел у себя в келии, как то: стенные часы, сапоги, все инструменты, коими он работал, деревянную посуду, топор, войлочек, на котором спал, даже из простого чёрного холста гардина, которая была повешена на окне – все было унесено; и он, не дав заметить сего Маргарите, сказал ей: «выйди, я скоро тебя позову». В столе в ящике лежали у него обительские деньги, коих было только 30 руб. ассиг. Он увидел, что и оные унесены. Тут старец совершил правило за вора, позвал Маргариту и сказал ей, улыбаясь: «ты хотела помести и почистить мою келью – видишь, как она вычищена». Маргарита, увидев, что из келии все унесено, спросила: «отчего, отче, вы мне прежде не сказали и меня выслали?» Он отвечал: «я хотел сперва помолиться за вора». Через несколько времени, по случаю ссоры, происшедшей в соседней деревне, в одном семействе обличён был вор, и ссорившиеся с ним донесли своему управляющему, и в доказательство найдены у него войлок и гардина старца, прочие же вещи он успел уже сбыть. Управляющий приехал к старцу, чтобы узнать обо всей пропаже, но старец до тех пор не выпустил его из своей келии, пока убедительными просьбами не заставил его дать обещание, что вор будет прощён, говоря: «в других случаях поступайте, как знаете, а чтобы за меня никто не был наказан».

Случилось одной сестре привезти себе из Москвы фунт чаю, подаренный ей духовником ее, с благословением пить оный. Привезши подарок, она скрыла его от старца и несколько дней держала в сундуке своем, но сколько ни старалась она успокоить себя разрешением духовника, однако совесть не допустила ее пить оный. Поэтому, принесши чай к старцу, открыла ему свое искушение и борьбу, и смиренно просила у него прощения. В это время в келии его топилась печь. Старец простил сестру, говоря ей: «враг поругался тебе; поругайся же ты ему: брось своими руками весь фунт в эту печь, и будешь покойна». Сестра немедленно сие исполнила, и хотя в первые минуты жаль было ей чаю, но вскоре почувствовала утешение в душе своей.

Необходимость принудила старца отпустить двух родных сестер Сибирских на их родину, для получения вечных увольнений себе и другим. Окончив это дело, сестры чрез год возвратились в обитель, привезя с собою довольное количество холста и сшитого белья, которое, по уставу общежития, и отдано было все в общую рухлядную. После сего узнал старец, что сестры сии пожелали иметь большее пред другими предпочтение и снисхождение. Призвав к себе старшую из них, старец сказал ей: «если хотите вы жить с нами, то немедленно возьми все, привезённою тобою, и отвези в Москву. Продай все, раздай деньги неимущим и возвратись к нам нищею; если же не согласна на это, то возьми все свое и ступайте в другой монастырь. Сестра сначала смутилась и очень расстроилась этим, но вскоре, пришедши в чувство, смиренно просила прощения, покорилась его воле и три недели прожила в Москве, продавая знакомым все ею привезенное; а из вырученных за сие денег несколько отослала бедным своим родным, а остальные отдала нуждавшимся, и возвратилась ни с чем к старцу, который принял ее с отеческою любовью.

С одною доброю и простодушною сестрою случилось сильное искушение. Ненавистник добра враг стал сеять в помыслах и в сердце ее отвращение и ненависть к старцу. Сначала она совестилась открыть ему об этом, и час от часу приходила более и более в уныние и тоску. Наконец, пришедши к старцу, с рыданием кинулась ему в ноги, говоря: «Отче, отпусти меня Бога ради в Киев». – «Отчего же пришло тебе сие желание?» спросил старец. – «Я здесь не спасаюсь, а погибаю» – отвечала она. – «Не верь этому помыслу, он от врага», – продолжал старец. – «Нет, отче, истинно погибаю: какое мое спасение, когда я тебя не люблю, даже не могу равнодушно видеть тебя, или слышать голос твой; всегда чувствую досаду, смущение на тебя и говорю сама себе: зачем этот мужик живет с нами?» Старец увещевал ее с отеческой любовью, чтобы она была покойна, что Бог не поставит ей сего в грех, что это не ее помысл, а вражий. И хотя от увещаний старцевых она и умиротворилась, но ненадолго, ибо по временам искушение сие восставало с большею силою и продолжалось около года, во время коего старец с отеческою любовью говорил ей: «Терпи, терпи, – венец мученический будет тебе, если только не послушаешь врага и не уйдешь». – «Прости, отче, отвечала она, какой венец, какое спасение, когда за любовь твою и за твое попечение я тебя ненавижу?» – «Не верь этому, говорил старец, неправда, ты любишь меня. Если бы не любила, о чем бы плакала и тосковала? Это враг тебе так представляет; если бы от твоей души и сердца были неприязненные ко мне чувства, тогда бы ты не говорила откровенно о них мне, а всячески бы лицемерно от меня утаивала; толковала и судила бы обо мне с сестрами, старалась бы их возмущать против меня, или искала бы других наставников, которым бы клеветала на меня в свое оправдание, чтобы получить дозволение удалиться от меня; тогда бы была твоя истая неприязнь и вражда ко мне, а теперь с извествованием говорю тебе, что эти чувства не твои. Веруй несомненно, что ты любишь меня о Господе; на мне взыщи, Господи, этот грех твой. Я готов положить душу мою за твое спасение». И милосердый Господь совершенно избавил добрую сестру от сего искушения и даровал ей такую преданность и веру к старцу, что не только в продолжение всей остальной жизни его она была в истинном послушании и усердии к нему, но сподобил ее Господь и в предсмертной его болезни помогать сестре Маргарите в служении ему.

Юноша некто, ближайший родственник отца Зосимы, благочестивой души и доброго сердца, но от внешних наук и от пылкости любознательного ума, весьма волновался мыслями и смущался духом, и впал в недоумения о некоторых непостижимых Божественных предметах. Но, беседуя со старцем, он открыл ему волнение мыслей своих, прося от него разъяснения, на что старец отвечал ему: «Если бы твой ум мог постигнуть Бога и все его Божественные свойства, действия и таинства: тогда какой бы был наш Бог? И какие бы ты имел чувства к такому Богу, Которого ты мог бы постигнуть? Наш Бог таков, что умы ангелов, архангелов, херувимов и серафимов не могут его постигнуть». На сие юноша с восхищением сказал: «Довольно! вы убедили меня».

Тот же юный родственник его еще открыл ему свое маловерие. «Простите меня, говорил он, не совсем верю я тем ужасным и безобразным бесовским явлениям, о которых много пишется в Четьи-Минеи, и о коих много слыхал я рассказов. И чтобы убедиться в этом, я пожелал сам видеть безобразного и страшного беса, и для того нарочно, ложась спать, не помолился Богу и не оградился крестом. Долго я лежал не спавши, и потом уснул, и не видал ни наяву, ни во сне никакого страшилища. На сие отец Зосима сказал ему: «Этим-то самым, что не явился тебе, он и провел тебя. Сам подумай, какая была выгода бесу явиться тебе? Только бы возмутил и устрашил юное сердце; а между тем, ты бы еще в испуге стал молиться, и прибегать к Богу, и он побеждённый от юноши постыдился бы! А не явясь тебе, он много приобрёл: усилив твое маловерие, влечет тебя в неверие о его существовании; он ни о чем так не старается, как только о том, чтобы везде скрывать себя; ибо этот враг никогда не опасен в явной войне, но скрытною войною своею он губит многих». Сие объяснение старца совершенно утвердило юношу в непоколебимой вере в предания и догматы Церкви.

Для поощрения трудящихся сестёр в послушании рассказывал старец следующее: «видел я, говорил он, в одной обители эконома старца, у которого, к удивлению моему, заметил я на лаптях выросший садик свежей зелени; и после узнал, что старец этот неутомимо трудящийся в своем послушании, насыпая рожь на мельницу и привозя муку, часто и до полуночи пребывал в трудах, так что, изнемогши, ложился и не разуваясь недели по две; от чего, от сыпавшихся зерен, которые падали ему в лапти и выросла травка, на которую смотрел я уже с утешением, как на пример неутомимой деятельности в послушании».

Во время своих наставлений и бесед с сестрами, отец Зосима приводил иногда примеры, коих был самовидцем. «Я застал еще в Коневской обители, говорил он, одного старца, который вступил в обитель безграмотным и усердно молил Царицу Небесную, чтобы Она помогла ему выучиться, обещая каждый день во всю свою жизнь читать Ей келейно акафист. И Матерь Божия утешила старца, исполнив его желание. Тогда он с великим усердием, неопустительно исполнял свое обещание; и при сем ежедневно молил Матерь Божию сими словами: «Владычице Богородица, Ты удостоила меня прославлять Тебя акафистным молитвословием, утешь меня грешного, удостой меня умереть в день твоего преставления. По способности к пению, он был в числе клиросных. Чудное милосердие Царицы Небесной к тем, которые имеют к Ней особенное усердие! Однажды в Успенский пост был он совершенно здоров и причащался с братией накануне Успеньева дня. В самый праздник во время всенощной пел с братией всю службу. На девятой же песни, по обычаю той обители, братия с обоих клиросов сошлись на средину церкви, в числе оных был и сей старец, и только что пропели припев второго канона: Величай, душе моя, честное преставление Божией Матери, – у старца сего начали подсекаться ноги; братия поддержали его, и он в ту же минуту предал свою душу в руки Богоматери». Отец Зосима часто рассказывал об этом событии с великими чувствами и со слезами от горячайшего своего усердия к Матери Божией, за что и самого его утешила Царица Небесная, приняв душу его в праздник Всех Скорбящих Радости.

«Отчего человек не может быть ничем доволен? говорил старец. – Оттого, что душа его не сотворена для сего мира. Рожденное от Духа, дух есть, и душе, пришедшей от Божественного источника дуновением Божиим все временное не сродно, и потому ни в чем земном, не сродном себе, она успокоиться не может. Что ни давай ей земное, не будет довольна, все будет еще желать. Один Бог может вполне удовлетворить ее».

Одна сестра была послана в Москву по некоторому обительскому делу и возвратясь говорила старцу: «Простите меня, отче мой, я могла бы вчера возвратиться, да не захотела праздник быть в дороге, и осталась всенощную и обедню пробыть в Москве; но очень раскаивалась и смущалась духом и осуждала мыслями, оттого, что в том приходе, в котором случилось мне быть, нехорошо поют и много пропускают, и в два голоса, и нехорошо читают и спешат». – «Ты нехорошо молилась, сказал ей отец Зосима; себя осуждай; ибо кто хорошо молится, тот не может замечать, хорошо ли, худо ли читают и поют. Если бы ум твой и сердце твое молились духом и истиною, и если бы как странница стояла ты где-нибудь подалее в углу, и как мытарь внимала бы только грехам своим и взывала бы с усердием «Боже, милостив буди мне грешной», тогда недосуг бы было тебе следить за чтением и пением, и тем более не имела бы дерзновения осуждать и не возмущалась бы. Еще скажу тебе, продолжал отец Зосима, если когда случалось нам, т. е. мне со старцем Василиском быть в городе по благословенной вине, за каким-либо необходимым делом, то мы, при помощи Божией, старались всегда быть у обедни. Если же окончим дело, и хоть во все колокола ударят ко всенощным, мы немедленно едем из города в свою пустыню с несомненною верою и с извещением совести, что монаху и часом ускорить в безмолвное уединение полезнее молений в народе. А если в большой праздник ударяли к обедне, то мы оставались слушать Божественную литургию».

Хотя, можно сказать, что святым старцам сим и грады, и веси, и всякое место было как пустыня, но по смирению своему весьма опасно соблюдали они мир душевный и тишину безмолвия, которое могло ли у них нарушаться внешним мятежом дел. Если отец Зосима, бывая в Москве, никогда не ездил даже на извозчиках, а всегда ходя пешком по тротуару прочитывал и утренние молитвы, и поклонение страстям Христовым (сочинения святого Димитрия Ростовского), и повечерие, и акафисты, и все прочие срочные свои правила наизусть?

Собственная жизнь его была светлейшим образцом подвигов и добродетелей, и преуспеяний духовных. Однажды утром вошел он помолиться в часовню, в коей стояло большое резное Распятие и, по смотрению Божию, забыл запереть за собою дверь на крючок. Чрез несколько времени, не зная, что старец там, одна из числа приверженных к нему учениц вошла в часовню, с намерением тоже помолиться и, увидев отца своего, стоящего на коленях пред Распятием, всего в слезах, с опущенною головою и со сложенными на груди руками, в ту же минуту вышла, дабы не тревожить его в такие высокие минуты. Но старец, заметя ее, сказал вслед за нею: «не уходи, подожди на крыльце». Чрез несколько минут он вышел, сел на ступеньке крыльца часовни, приказал и ей сесть и сказал: «видно так Богу угодно, чтобы я показал тебе, как надобно молиться перед распятым Господом нашим Иисусом Христом. Лишь только ты приближаешься к Нему, а Он уже встречает тебя c отверстыми объятиями. Склонил Он святейшую главу Свою чтобы слушать тебя. Закрыл Божественные глаза Свое чтобы не видать грехов твоих. Приковал ножки Свои, чтобы не уходить и не удаляться от недостойных. Не растворил только, но, так сказать, выломал копьём дверь сердца Своего любвеобильного, чтобы без задержания уже лилась Его милость и любовь на всех, припадающих к Нему, сладчайшему и милосерднейшему Отцу и Создателю нашему. Размышляй о таковой беспредельной Его любви, пригвоздившей Его ко кресту и о Его милосердии, и молись или подобно мытарю в смирении и сокрушении произноси тихо: «Боже, милостив и прочее», или взывай, как хананеянка, или со слезами молчи, как грешница, у ног Спасителя, или как блудный сын, спеши, не бойся. Окровавленные объятия Его встречают всякую душу, к Нему обращающуюся. Сестра сия со слезами в молчании слушала святого отца своего, и он сказал наконец: «Ну, поди помолись, да и за меня же помолись, прибавил он, улыбнувшись, а то ты мне помешала»; и благословив ее помолиться в часовне, сам пошел в лес.

Как рачитель священного безмолвия, отец Зосима по временам удалялся от сестер и от всех попечений. Но и как любвеобильный отец, не оставлял надолго преданных ему учениц. Уходил только в свою келью на пять дней, из коих летом большую часть проводил в лесу. Все сестры, уважая его безмолвие, не беспокоили его в эти дни. Но две из них, по малодушию ли, или по горячей приверженности к нему, не могли переносить и пяти дней. Не смея же идти прямо к отцу своему, чтобы не нарушить его безмолвия и не подать повода другим сёстрам, они всячески искали случая, дабы хотя издали увидать отца своего, или услышать голос его. И так иногда выходили на ту дорожку, по которой он возвращался из лесу в свою келью, и, несколько издали кланяясь ему, просили благословения. И он не отвергал такого их усердия, останавливался с ними на несколько минут, являя отеческое расположение, и они в великом утешении возвращались. Иногда вечером, взявши по беремечку дров, они приносили к его келии и, полагая оные при дверях, нарочно производили стук, чтобы было слышно старцу, и он, услышав, спрашивал изнутри келии, кто там? Это мы, отче, принесли вам дров, отвечали они; когда с отеческою милостью он, отворяя им дверь своей келии, говорил: что мне с вами делать? Точно вы дети! ну! взойдите, взойдите; и радость их была несказанная; и позволял иной раз побыть у него немного; а иногда, утешив их отеческою любовью и назидательным словом, немедленно отпускал с благословением.

Сколько снисходителен был отец Зосима в принятии любви и усердия, столько строг был ко всякому изъявлению, отягощавшему его глубокое смирение. Но чудная отеческая любовь покрывала все, как это можно видеть из нижеследующего случая. Однажды осенью, по некоторому обительскому делу, отправлялся он в Москву. Он поехал один без кучера в тележке на одной лошади. Все сестры провожали его. Но, отъехав несколько саженей, старец остановился. Сестры окружили его тележку, и он сказал: «дайте мне топор, может быть что-нибудь дорогой изломается». Принесли топор, и старшая из двух приверженных учениц его, подавая топор, поцеловала ему ногу Он так разгневался, что со строгостью закричал: «Это вражье дело! Ты на дорогу огорчила меня!» – и немедленно уехал. Все сестры в молчании пошли домой, а сия виноватая, едва переводя дух, взошла в свою келью и запершись начала плакать. Чрез полчаса она услышала, что сестры бегут к воротам и говорят: отец Зосима воротился! и она в страхе и радости побежала с ними. Старец уже шел в ворота; все сестры около него, виноватая позади всех. Он говорил сестрам: вот в таком-то месте (называя оное) я видел много орехов и воротился сказать вам, чтобы без меня сходили за орехами. Потом взглянул на печальную и, сняв дорожный плащ свой, подал ей, говоря: неси его за мною в мою келью. Вошедши в келью, он затворил дверь и тогда со всею отеческою милостью и любовью утешил ее и сказал: «Поняла ли ты, друг мой, что я воротился для тебя? Я знал, что в неделю, которую я проезжу, ты измучишься». Тут очень много говорил он о смирении, как тяжка оному всякая почесть, и называл себя грешным и не стоящем. Потом, вышедши с утешенною сестрою ко всем сёстрам, его ожидавшим, с ними пошёл на общую трапезу и весь день провел с сестрами, а на другой день рано уехал на неделю в Москву.

Иногда случалось, что сестра по малодушию жаловалась старцу на другую: «отче, она грубо обходится со мною и так груба и жестка в словах и поступках, что я очень грешу, все на нее смущаюсь и оскорбляюсь». Как тебе не стыдно! отвечал старец: ведь она не от дурных против тебя чувств так делает, она расположена к тебе, но по простоте от грубого обычая так обходится. – Да мне, отче, это не по сердцу, отвечала сестра. – Ну, заставь воробья петь по-соловьиному», говорил старец.

Одна сестра просила старца: «Уволь меня, отче, от моей должности; я такая грешница нетерпеливая, часто сержусь и сестер оскорбляю своим невоздержным языком; а когда я буду знать только свою келью, то Бог поможет, за твои молитвы, никого не оскорблю». На сие старец отвечал: и змея, когда одна лежит в своей берлоге, не кусается; но все змея, и жало ее, и яд ее все в ней; так и страсти, не истреблённые борьбой с ними при содействии всемогущей благодати Божией, лишь усиливаются и растут в безмолвии келейном – Что же мне делать, отче? сказала сестра. – Проси Божией помощи к исправлению, а у сестры, которую оскорбила, немедленно проси прощения, и смиряйся и осуждай себя, и не лишишься милости Божией.

Другая сестра в расстройстве духа сказала старцу: «Прости, отче, я смущаюсь, что бежала из мира, от искушений; а и в монастыре их много, хотя другого рода. – Беги туда, где нет беса, говорил старец, т. е. спасись и взойди на небо: там нет искушений, потому что оттуда низвержен бес. А пока мы в этой жизни, – везде с ним брань; но Господь не оставит без помощи и победы истинно, всем сердцем предавшихся Ему».

Иногда случалось, что отец Зосима предпринимал или какое дело, или намерение, и сестры говорили ему: дай Бог, чтобы оно исполнилось! Он же всегда отвечал: «ежели Богу угодно, то непременно будет, а если Богу не угодно, то и мне не надобно».

В 1830 году в ноябре месяце было небесное явление. Часу в 11-м вечера увидели сестры на небе некое знамение, которое сверкало наподобие меча или молнии, и потом звезды как бы посыпались на землю. Испуганная Маргарита побежала к старцу и, по произнесении обычной молитвы, услышав: аминь, взошла и увидела его сидящего под окном и спокойно смотрящего на небо. – Видите ли вы, отче, какое знамение на небе? спросила тревожно Маргарита – Вижу, сказал старец. Отчего же ты так испугалась? – Ах! отче, неужели вы не боитесь? – От кого все это? продолжал старец. Ведь от Бога; а Бог чей? – Наш. – Стало быть, чего же бояться своего Бога и такого милостивого, каков Бог наш. Успокойся. Помни, что Феодор Фивейский говорит: «Небо с землею сомкнется, а смиренный не убоится». – Имей смирение и бойся одного Бога, тогда ничего не будешь бояться».

Однако, отец Зосима начал замечать, что все ее боязни, тревоги и беспокойства происходили не от одной немощной еще и малодушной юности, но более от болезненного состояния и слабости сил физических. Здоровье Маргариты приметно расстраивалось; время от времени она все более чувствовала в груди как бы некое разрушение и расслабление с сильною болью; но когда только находилась при отце Зосиме, то забывала болезнь свою, и казалось ей, что она менее оную чувствует. И отец Зосима иногда после вечерни принимал ее одну во дни своего безмолвия, и видя ее изнеможение и страдание, сам в своей печке в маленьком, медном чайнике варил какую-нибудь траву и поил ее у себя горячим; и если когда она очень опоздает, то сам провожал ее до келии.

Потом, имея всегда большую веру и усердие к Матери Божией, он решился свозить больную Маргариту в Переславль к чудотворной Федоровской иконе Богоматери. И не мог без себя отпустить приверженную к нему Маргариту, сам поехал с нею, взяв с собою и старшую родную сестру ее Веру. Возвращаясь из Переславля, они остановились отдохнуть в Троицкой лавре в гостинице, и узнав здесь, что Антоний Высокогорский, коего знал отец Зосима и который в Арзамасе по просьбе его благословлял Веру и Маргариту, ехавших в Сибирь, в Туринский монастырь, теперь наместник лавры. Возымел старец усердие и желание видеть его и принять благословение себе и сёстрам, но колебался, идти или нет. Если с переменою места изменился и отец Антоний, говорил старец, то я буду жалеть, зачем ходил; лучше бы остался в первых моих о нём мыслях и чувствах к нему.

В такой нерешимости они пошли к обедне; день был воскресный, и сам отец наместник служил. После обедни за ним пошли все старшие, служившие с ним монахи, и очень много мирских посетителей обоего пола. Старец со своими сестрами стояли вдали и не теснились с множеством людей всякого сословия, подходящих под благословение наместника, который, окруженный народом, взошел на свое крыльцо. А старец с сестрами пошел прикладываться ко всем святым мощам, и уже были они на дороге в свою квартиру, как увидели, что все мирские гости выходили от отца наместника. Тут старец остановился, подумал немного и сказал: сестры, пойдём к отцу наместнику. Едва вошли они в отворенные двери в зал (где все служившие монахи около стола стояли и сидели, ибо была подана закуска), как отец наместник благосклонно встретил их у самых дверей, и лишь только отец Зосима по смирению своему и по пустынному обычаю поклонился ему в ноги, в то же мгновение и отец наместник воздал ему взаимным земным поклоном. Все монахи встали и, смотря с удивлением, какому убогому старцу кланяется в ноги их начальник, также склонили пред ним свои головы. А отец наместник, благословив его и сестер, повел их чрез залу в свою гостиную. И отец Антоний, и отец Зосима долго с любовью беседовали духовно и утешительно. А сестры с радостью слушали в молчании. Потом отец Зосима просил его сказать слово на пользу сёстрам. «Они живут при источнике, – отвечал отец наместник, и не имеют нужды в мутной воде из лужи». Такой смиренный и мудрый отзыв наместника удивил старца, и он убедительнее стал просить его наставлений сестрам своим, говоря о себе, что он и скудоумен, и груб, и глуп. Тогда наместник, обратясь к сестрам сказал: «помните, что народ Израильский Сам Бог вел чрез пустыню, во дни столпом облачным, в нощи столпом огненным, но и им нужен был Моисей. Держитесь вашего Моисея! – более я ничего на могу сказать». Тронутый до глубины сердца, отец Зосима сказал сестрам: «запомните слова аввы Антония и везите оные в благословение всем сестрам». Но отец наместник благословил их и образом, и просфорами, и древней книгою св. Иоанна Лествичника, перевода Паисия Молдавского.

И с тех пор водворилось усердное общение между аввою Антонием и пустыннолюбным Зосимою до блаженной кончины последнего. Отец Зосима в духовных беседах своих с ним не забыл и о болезни Маргариты. Вспомнив, что отец наместник в мирской жизни был врачам, он просил у него лекарства своей болящей; и отец наместник, с добрым расположением и участием расспросив о болезни, преподал медицинские советы и рецепт, и лекарства. Простясь с ним, они прибыли в Москву, и когда старец стал заботиться о лекарствах, Маргарита сказали ему: «отче мой, вы возили меня к чудотворному образу Матери Божией; если Ей угодно, Она исцелит меня, на что ж и лекарства»? – Ждать сверхъестественных исцелений, это, друг мой, дерзновенно, заметил на это старец. А я принимаю за чудо Матери Божией и сие, что Она послала тебе такого врача, который и молитвою, и благодатью Божьею даст силу своим лекарствам. И Маргарита покорилась с верою.

За год до кончины старца, он был очень болен, и когда сестры умоляли его полечиться, он сказал: «ни от какого доктора не хочу лечиться, кроме архимандрита Антония». Сестра Вера, по благословению старца, ездила за лекарствами к отцу архимандриту наместнику, который с любовью прислал ему оные. В предсмертной же болезни своей, хотя он в утешение сёстрам и велел Маргарите написать к отцу наместнику, но, предвидя свою кончину, он тогда хотя и темно сказал, но потом объяснилось, что не о лекарстве себе, а о покровительстве сиротам своим он просил отца архимандрита Антония.

Три года отец Зосима неусыпно трудился в устроении новой пустынной обители. Часто ездил в Москву, сам ходил по благодетелям для испрашивания помощи, сам всегда покупал все нужное для сестер и для обители. Когда некоторые знакомые говорили ему: «зачем, старец пустынник, так суетишься и хлопочешь, а не безмолвствуешь?» Он отвечал: «всякой вещи время; лучше мне таскаться в миру, нежели Богу посвященным девицам. Если я упаду на мостовой и умру, то почту себя счастливым, что для пропитания бедных, чужестранных сирот, для охранения их спасения, для устроения пустынной обители положил душу свою». Видя такое самопожертвование, один почетный гражданин Московский С. Л. Лепешкин и его супруга, обещали снабжать его обитель всем необходимым, чтобы только он успокоился. Со слезами пред Господом благодарил их старец, и уже редко стал ездить в Москву по их милости. Но некоторое время продолжал еще заботиться о внешнем и внутреннем устроении обители.

Когда же увидел он, что помощью Божьею и Матери Божьей все уже привёл в надлежащее устройство: и келии деревянные, и канавы, и огороды, и сады, – все кончено; и устав богослужения скитского и келейного, и все послушания, и рукоделия, и должности сестер приведены в порядок, тогда обратился и сам, хотя не в глубокое, но тихое безмолвие, удаляясь от своих учениц на 5 дней в неделю, причём или запирался в своей уединенной келии, или уходил на целый день в лес и только к ночи возвращался в келью. В субботу же к утрени приходил к сестрам, а в воскресенье вечером опять удалялся в безмолвие. В это время посетили его два пустынные старца из Орловской губернии, бывшие в Москве, и он принял келейно великий образ схимы.

Праздники старец также проводил с сестрами. Иногда ходил он вместе с ними за грибами, или на сенокос, или очищать лес, и, принимая во внимание их усталость, соображая, что, по возвращении от трудов, тяжко им будет исполнить вечерние правила, он дорогою, идучи вместе с ними вечером домой тихо лесом и долинами, читал вслух каноны и акафисты, и все вечернее правило наизусть, а сестры пели. Однако такая жизнь не вполне удовлетворяла его пустыннолюбивую душу; ибо, иногда беседуя с сестрами о безмолвии пустынном, он не мог удерживать слез своих, говоря с чувством: «о, пустыня, пустыня, любимая мои пустыня! расстался я с тобою, как с любезною матерью, видно за недостоинство мое лишился я тебя!» Сестры говорили ему: «отче, тебе более будет награды, если всех нас спасешь, нежели если бы один ты спасся в пустыне». – «Я не отчаиваюсь в моем спасении, говорил он, и не сопротивляюсь судьбам Божиим; но той сладости сердца, того духовного утешения, той несказанной внутренней радости нигде нельзя ощутить, кроме пустыни! О, возлюбленная моя пустыня! Хотя бы один годочек пред смертью мне пожить еще в пустыне! Сестры, отпустите меня»! Тут все, кидаясь с рыданием к нему в ноги, говорили «ради Бога, не оставь нас, отче! Бог наградит тебя!» – и Бог да воздаст вам, возлюбленные сестры! отвечал на это старец. Стою ли я, пес смердящий, такой привязанности и любви вашей ко мне, недостойному грешнику, и такого вашего послушания и служения мне? боюсь, не было бы мне недостойному сие во осуждение».

Такие чувства и мысли более и более усиливались в нем при ощущении изнеможения сил телесных; уже день ото дня он стал более и более ослабевать в здоровье; однако, сколько можно, скрывал от сестер, а им открыл наконец непременное желание свое идти пешком в Соловецкий монастырь, умоляя их не препятствовать ему и обещая чрез год к ним возвратиться. Воля его была для них свята, но глаза их не просыхали от слез. Все вдруг изменилось, все сделались печальны, бродили как потерянные в молчании. Казалось, вся обитель, вся пустыня находилась в слезах и унынии. Сам любвеобильный отец не мог удержать слез своих, но решился и поехал в Москву, сопровождаемый рыданием сестер. Ибо из Москвы уже хотел пешком с котомкой идти в Соловки; а из своей обители для того более не пешком, а на лошади один отправился в Москву, чтобы скорее уехать от горьких и слезных провожаний. Глубокое раздумье охватило его, хорошо ли он делает, оставив сестер? Тогда пришла ему мысль последовать совету Иоанна Лествичника – спросить с верою и молитвою у человека духовного, и принять слова его как из уст Божиих. Митрополита Филарета тогда не было в Москве, он присутствовал в Святейшем Синоде в Петербурге. Итак, смиренный старец Зосима обратился за решением своего недоумения в Новоспасский монастырь к старцу Филарету, коего духовную мудрость и многолетнюю опытность жития иноческого знал и уважал отец Зосима. Но, идя к сему старцу, он зашел в часовню Иверской Божьей Матери и усердно молился пред Ее святою иконою, прося открыть ему волю Божию чрез старца Филарета, пришедши к которому, отец Зосима смиренно поклонился в ноги и рассказал ему все искренно и чистосердечно. Тот, не размышляя долго, решительно и с твёрдостью сказал: «Бога ради не делай этого, не оставляй врученные тебе души, возвратись. Их любовь, вера и послушание к тебе – им в пользу, а тебе не во вред; за что же хочешь лишить их награды за их усердие и служение тебе? Неизвестность о их спасении и пребывании может возмутить последние минуты твоей жизни, а кончина твоя и даже твой гроб могут быть полезны и назидательны для твоего стада». Мудрая беседа благочестивого старца Филарета совершенно успокоила отца Зосиму и тем более, что он завещал в душе своей принять слова его, как волю Божию. Не медля в Москве, отец Зосима с любовью и радостью возвратился к сестрам, коих нашел еще не перестававшими плакать. И какая радость, какое утешение разлилось тогда во всей обители!

Но радость и утешение сестёр облекались часто в горестную печаль при виде того, как постепенно изнемогал и ослабевал здоровьем отец их. Ибо как воск таяла крепость его, и уже в беседах с ними и в поучениях своих он более всего говорил со слезами о часе смертном, о вечности, о предсмертном извещении. «Блажен тот, говорил он, кто получит извещение прежде смерти». И когда сестры просили его объяснить им, что такое извещение, то старец отвечал: «этого объяснить невозможно; Божественное все необъяснимо! Как ни уверяешь себя, что грешен и недостоин, но таинственно извещается и чувствует душа, что она помилована и в милости у Бога». Отче, вы имеете сие извещение? – спрашивали некоторые простодушные сестры. – «Дай Бог иметь оное при исходе души», – отвечал он. Хотя уже по слабости своей отец Зосима не мог разделять более трудов с сестрами, но по отеческому вниманию и любви посещал их во время труда. И когда однажды приехал один на тележке к ним на сенокос навестить их, то одна простая сестра сказала: «отче, я накладу на телегу сена, свези его лошадям на ночь, – и он, как смиренный послушник, хотел исполнить это; но только что стал садиться на воз сена, как лошадь вдруг дернула, и он упал назад с воза и так жестоко ушибся, что едва мог приподняться. При всем том он не огорчился, не застонал, а еще утешал испуганных сестер, уверяя, что не сильно ушибся, но они видели, что он был как полумертвый; однако, отдохнув немного, он сел на воз и поехал в обитель. Находившиеся в обители сестры испугались, встретив его бледного, как мертвеца; спрашивали, что с ним сделалось, но он успокаивал их, уверяя, что немного ушибся. С того времени он начал чувствовать сильную боль под ложечкой, точно как вся внутренность у него оборвалась, потерял совсем аппетит, почти ничего не мог кушать, – все казалось ему горько и противно. Чрез несколько времени он захотел съездить в Москву, и, хотя не знали сестры причины, зачем он ехал, однако Вера и Маргарита не отпустили его одного в такой слабости, а поехали и сами с ним. После уже его кончины узнали они, что старец ездил прощаться с благодетелями своими и просил их не оставлять обитель и сирот его. Побывав у св. мощей и у Иверской Богоматери, старец возвратился в свою обитель.

В это время необходимая случилась надобность для пользы обители ехать в Смоленскую губернию. Сам старец был уже не в силах, а потому и послал сестру Веру. Горько плакала она, оставляя его столь слабым и нездоровым, и боясь его лишиться, но воля его была священна для них. С сожалением и со слезами отпускал ее и сам отец Зосима и прощался, и благословлял ее и утешал, говоря ей: «Увидимся еще, друг мой Верушка; я не расстаюсь с тобою, ты остаешься в душе моей, в сердце моем. Поручаю тебя Богу и Матери Божией».

Удаленье сестры Веры на время его кончины было смотрительно устроено волею Божьею. Вскоре после ее отъезда болезнь его усилилась так, что он уже слег на скорбный одр свой. Но имел сердечное влечение, чтобы последнее время жизни быть одному с единым Богом, и не велел сёстрам к нему входить, пока не позовет кого. Но Маргарита не могла его оставить. Первые дни она сидела в другой келии (только перегородка отделяла их) и слышала его плачущим, а иногда молящимся; даже сквозь сон читал он вслух молитву Господню: «Отче наш», или молитву Иисусову, или Пресвятой Богородице. Когда же сделался очень слаб, то, видя томление и страдание Маргариты, дозволил ей одной быть при нем неотлучно. Маргарита, замечая, что отец ее каждую минуту более и более ослабевает, помыслила, как бы он не умер без исполнения христианского долга, но он, узнав ее мысли, тотчас успокоил ее, говоря: «ты беспокоишься, чтобы я не умер без причащения; не бойся, я скажу тогда». Потом, когда другая сестра вошла по призыву Маргариты помочь ей в некоторых услужениях больному отцу своему, то он сказал: «теперь уже недолго потрудиться вам, возлюбленные, только три дня». Когда схватывала его тяжкая, жестокая боль под ложечкой и внутри, так что он иногда изменялся даже в лице, тогда он не кричал, не стонал, но, взглядывая на икону страждущего Спасителя, говорил: «Батюшка Мой, Создатель! что мои страдания против Твоих? но даруй мне терпение, Боже мой»! Накануне своей кончины он велел позвать священника с причтом, исповедался, причастился Св. Таин и особоровался св. елеем. По отъезде священно-и церковнослужителей, велел всем сёстрам разойтись и, оставшись один с Маргаритою, сказал: «благодарю Тебя, Господи! во всю жизнь не имел я ни к чему пристрастия, без страха и болезни отхожу ко Господу, – и тебе другу моему (обратясь к плачущей Маргарите), того же желаю». Она спросила: «что, отче мой, получили ли вы извещение»? – «Что будет во исходе, сказал он». – Не утаите от меня, мой отче! – «Не утаю, но до кончины моей никому не говори». Потом велел придти всем сёстрам прощаться. Когда все взошли, он сделал последнее, краткое наставление, чтобы они жили в любви о смирении и пророчески заключил свою речь сими словами: «не расходитесь по моем исходе; Господь даст, что и церковь у вас будет, и обитель утвердится. Матерь Божия, Коей я вручал вас и всю обитель, прославит имя Свое на месте сем и удивит на вас милость Свою».

Плачущие сестры говорили: «Отче, кого же ты нам оставляешь? – «Жертвую вам Веру, сказал он, которая послужит вам вместо меня, а Маргариту оставляю вам в утешение». Потом, весьма утомившись и изнемогши силами, сказал всем: прощайтесь со мною, возлюбленные сестры; если не гнушаетесь, лобзайте меня в голову (ибо никогда не давал в жизни своей лобзать свою руку). После сего прощания все удалились, а Маргарита вышла, ибо она не могла видеть сего печального прощания, но убежала и рыдала на крыльце; потом начала тосковать, что она не простилась с ним и не получила последнего его благословения. Он опять узнал ее мысли и сказал: «успокойся, друг мой, я не умру, не простясь с тобою». Потом велел ей прочесть канон Божией Матери, что на исход души, а сам читал ирмосы. После сего дал ей знак наклониться к нему, и благословил ее, и простился с нею, как с чадом возлюбленным. В последнюю ночь, когда Маргарита была одна с ним, старец томными и полумертвыми глазами глядел по своей келии. «Не видите ли вы каких страхований или привидений?» спросила Маргарита. «Нет, отвечал старец, и чего мне бояться? каких истязаний? у меня есть крепкая моя защитница – Матерь Божия! с Нею я ничего не боюсь! За час же или более до кончины своей он подал знак Маргарите, чтобы она к нему наклонилась и тихо сказал, ей: «В надежде умираю! – Вы получили извещение, мой отче? – Я уже сказал, что больше?»

Дивно, как Бог укреплял тогда Маргариту, так сильно его любившую, и такую немощную телесными силами, ибо целую неделю она не пила, не ела и не спала. Но сила Божия в немощах совершается! И она во всю жизнь свою жалела, что забыла о сем в то время, когда за несколько минут до исхода своего отец Зосима, как бы в восторге или в радостном видении, вдруг сказал ей: «Подыми меня»! точно кого встречал с радостью. Но Маргарита побоялась, что она одна уронит его и ушибет, и кликнула сестер, сидевших в другой келии; в минуту вошли они, и все кончилось. Он дал знак рукою, чтобы его более не беспокоили и остался на одре своём в сидячем положении, поддерживаемый Маргаритою, которая по мановению его поднесла к нему икону Казанскую Божией Матери (коею благословил его, вместе со старцем Василиском, духовный отец их старец Адриан, в схиме Алексий). И отец Зосима, прижав крепко к устам своим святую икону и склонив направо голову на плечо Маргариты, испустил последний вздох, предав святую душу свою как бы в руки Пресвятой Заступнице своей. Это было в день праздника иконы Пресвятой Богородицы Всех скорбящих Радости, октября 24-го дня 1833 года, на шестьдесят седьмом году жизни блаженного старца. Как тихо и священно отходила душа его, такая же священная тишина и глубокое безмолвие окружало одр его. Все стояли в таком благоговейном молчании, что не только не смели заплакать, но даже и шелохнуться, можно сказать, не смели и дышать. В октябре в 4 часа уже было темно; в келии горели одна свеча пред образом и курилось кадило. Священный мрак и священное молчание тогда только нарушились, когда, спрятав тело усопшего с благоговением по чину монашескому, положили его на стол. Только тогда все неутешно стали рыдать, а Маргарита была без чувств, но как только пришла в себя, то первая начала читать Псалтирь. Девять кафизм без отдыха прочитала она, только на каждой главе, поминая отца своего, в рыдании падала, как полумертвая. Изнемогшую, наконец, переменили ее другие сестры.

Хоронили его в пятый день после его кончины и удивились благолепию сего мертвеца. Он был точно уснувший праведник! Поднимали его руки и клали себе на голову, как благословение, поджидали и сестру Веру, но, по неизвестности о ее возвращении, решились погрести его на шестой день после вечерни, по его завещанию возле часовни. «Знаю, что вы не в силах выполнить моего желания, говорил он во время болезни, чтобы, завернувши в рогожку, стащить меня в лес; так прошу вас, положите меня возле часовни, чтобы дождь с крыши, под коею Распятие моего Спасителя, орошал мою могилу».

О, сколько орошалась оная еще и горячими слезами преданных ему сестёр! Надобно ли говорить о том, как кинулась на эту могилу почти полумертвая бедная Вера, возвратившаяся на двенадцатый день после его кончины, и сколько дней и ночей Вера и Маргарита проводили над этой могилой в горьких слезах?!

Могила старца благоговейно чтится и до сего дня⁴⁵.