Инок Иов (Андрей Павлович Кукарин)

Память 19 октября

В 1829 году у крестьянина села Льва, Ростовского уезда Ярославской губернии, Павла Петровича Кукарина и жены его Феклы Георгиевны родился сын, которому дано было имя Андрей (в честь св. ап. Андрея Перв. 30 ноября). У Павла Петровича это был уже не первый сын, всех сыновей было у него с Андреем пять. Хотя у Павла Петровича и не было большого достатка в средствах жизни, однако своих сыновей он обучал грамоте, отдавая их в науку грамотным людям. Андрей по просьбе отца был обучен русской грамоте (чтению и письму) местным дьячком села Льва. По примеру родителей, усердных к посещению храма Божия, и по влиянию своего учителя, Андрей постоянно ходил в церковь. Андрей в числе прочих учеников сначала робко, а затем уже смело шел на клирос, читал и пел к общему удовольствию молящихся. Со временем он настолько усовершенствовался в церковном чтении и пении, что мог исполнять клиросное дело почти самостоятельно. Все время своей юности Андрей не оставлял помогать своим родителям в тяжком крестьянском хозяйстве, всегда являясь примером трудолюбия и терпения.

Для родителей Андрея, при многотрудном крестьянском хозяйстве, весьма необходимы были новые рабочие руки, поэтому они принуждали его жениться, когда наступили года женитьбы. Как он ни отговаривался, но, достигши 20 летнего возраста, должен был жениться, взяв в замужество соседнюю девушку Елену Андреевну. Она со временем подарила Андрея дочь Екатерину. На 21 году жизни Андрей, однако должен был оставить дочь, жену и родительский дом, и поступить в военную службу. Он был назначен церковником полковой церкви, с чем соединялись и обязанности псаломщика.

Время военной службы продолжалось для Андрея 15 лет, и он заслужил чин унтер-офицера. Но в это отсутствие из дома он лишился своей супруги. Окончив военную службу и возвратясь домой, он поручил заботу о своей дочери своим родным, а сам отправился на богомолье по святым обителям России. Это путешествие, уединение в пути и воздействие некоторых подвижников благочестия укрепило дух его и указало, как ему на первых порах устроить свою жизнь. Он желал было остаться в Валаамском монастыре, но ему указана была необходимость позаботиться о своей дочери. Возвратясь домой, он поступил сторожем к родной своей церкви села Льва. Здесь он исправлял и обязанности чтеца и певца, не забывая содержать храм в примерной чистоте.

Сторожем при церкви с. Льва он был около 10 лет и, видится, ради дочери. Воспитав ее в добрых правилах православной религии и нравственности, он убедил ее поступить в Ростовский Рождественский женский монастырь, где она и скончалась в 1899 г.

Покончивши с обязанностями семьянина, Андрей Кукарин не оставил давнишней своей мечты всецелого посвящения себя Богу и снова решился поступить в монастырь, избравши для себя на этот раз монастырь из ближайших к своей родине, именно Ростовский Богоявленский Авраамиев. Здесь ранее Андрея поступил и служил послушником его родной брат Георгий. Андрей поступил сюда 3 февраля 1883 года и скоро обратил на себя внимание как всей братии вообще, так и настоятеля архимандрита Геласия. Все увидели в Андрее доброго, кроткого, незлобивого и трудолюбивого послушника. Он наблюдал чистоту, порядок, привёл в хороший вид монастырский сад. Архимандрит Геласий вскоре дал Андрею послушание церковного свечника, а затем приблизил его к себе на должность собственного келейника. Как келейник настоятеля, Андрей стал исполнителем его приказаний в управлении монастырем и даже доверенным в производстве текущих денежных расходов на содержание монастыря. Все возложенные послушания и труды Андрей исполнял с редким усердием и непоколебимою честностью, за что и стал пользоваться всеобщим уважением братии. Затем неожиданно для всех Андрей наложил на себя печать молчания. Это было в предпоследний год жизни архимандрита Геласия. Архимандрит был весьма удивлен таким поведением Андрея, но так как любил его, то и не препятствовал ему в исполнении подвига. Вскоре Андрей стал просить у архимандрита отдельную келью, куда мог бы он удалиться для более успешного восполнения своих подвигов. Но Геласий пожалел отпустить от себя верного и доброго келейника. Андрей и жил с архимандритом Геласием до его смерти. По завещанию Андрей получил 2000 рублей денег на погребение Геласия, его поминовение и для раздачи бедным. Горько плакал Андрей, жалея своего любимого начальника-отца, и в точности исполнил его волю.

На место о. Геласия в Авраамиев Богоявленский монастырь переведён был из Ростовского Варницкого монастыря архимандрит Серафим; у нового настоятеля был свой келейник, а Андрей стал просить себе отдельную келью; но ему было отказано и предложено жить в той келии, где жил брат его Георгий. Но так как в этой келии помещался его послушник, то Андрей находил неудобным для выполнения своих подвигов сожительство и, найдя в углу монастырской ограды небольшое холодное помещение, поселился в нем.

Брат о. Андрея, Георгий, жил в Богоявленском Авраамиевом монастыре тоже в уважении за свое трудолюбе и смирение. Замечательна была его кончина. В день кончины утром пред литургией он пошел за просфорами в г. Ростов, в Рождественский женский монастырь; купив просфор он возвращался в свой монастырь. На дороге попалась ему племянница его, и он спросил ее: «что в монастыре нашем звонили к обедне-то?» Она ответила: «сейчас только отзвонили, да еще успеешь, дяденька». Он заметил на это: «мне бы только к херувимской поспеть». Когда пришел в храм, то «херувимскую» еще не пели. Лишь только запели «Иже херувимы», как послушник Георгий подошел к раке преподобного Авраамия, опустился на пол и тихо скончался. Тут же принесли гроб и, положив тело усопшего, вынесли в холодную церковь. Настоятель, архимандрит Геласий, часто говаривал потом: «блаженна кончина Егора: кому (т.е. препод. Авраамию) служил верой и правдой, пред тем и скончался; дай Бог всякому так умереть!»

В это время, объезжая епархию прибыл в Авраамиев монастырь высокопреосв. Ионафан, архиепископ Ярославский и Ростовский. Андрей явился к архипастырю со смиренною просьбою о преподании ему благословения на увольнение из монастыря. Эта просьба удивила владыку, неоднократно слышавшего от бывшего настоятеля, архимандрита Геласия, самые похвальные отзывы об Андрее. Не желая допытываться объяснений от Андрея, владыка переместил его в свой архиерейский дом. Андрей с несказанною радостью принял это предложение, и 5 сентября 1888 года последовал указ Ярославской духовной консистории о переводе Андрея Кукарина в Ярославский архиерейский дом.

В перемещении из Богоявленского Авраамиева монастыря в архиерейский дом послушник Андрей Кукарин видел Провидение Божие, и в благословении архипастыря на этот переход он усматривал благословение Господа. Андрей Кукарин тогда имел около 60 лет, был среднего роста, согбенный, имел чистое круглое лицо без морщин, белое как воск, обыкновенный нос, серые глаза, волосы на голове редкие седые, чистые как лен, короткие до плеч, всегда расчесанные, и бороду русую средней длины, густую. Вскоре после своего перемещения в Спасо-Преображенский монастырь в 1899 году он был пострижен в рясофор, но рясу никогда не носил. Зиму и лето он носил один ваточный подрясник без пояса; зиму и лето, дождь и грязь он носил, не снимая с ног, валяные из шерсти сапоги, ни голове не носил никакой шапки. Получивши себе для жительства отдельную келью в западном корпусе архиерейского дома, он начал здесь в спокойствии духа свои подвиги, служившие на самом деле продолжением прежних.

Всецело посвятив себя на служение Богу, он окончательно порвал всякие связи с миром, дал себе обет никогда не выходить за монастырские ворота, ни родных, ни знакомых не принимал в свою келью. Какие именно были келейные подвиги Андрея в первое время его жизни в архиерейском доме неизвестно, да мало кто обращал на него и внимания, мало кто знал, что он подвижник. Не пуская в свою келью никого из посторонних, он не вел бесед с монастырскими насельниками и сам не ходил к ним, жил в полном уединении. Он всегда довольствовался тем содержанием, какое давали ему; пользовался общею монастырскою трапезою; чай пил по окончании поздней литургии, а в посты не только не пил чаю, но и не употреблял горячей пищи, в баню совершенно никогда не ходил. В келии у него было только самое необходимое: стол, стул и несколько книг церковной печати; ложем его были покрытые рубищем дрова. Не было у него даже лишней одежды, кроме той, которую он постоянно носил на себе и которую владыка велел изготовлять для него, так как у него не оставалось средств сшить себе приличный подрясник или купить сапоги. Все время своей жизни в архиерейском доме почти все получаемое денежное жалование он раздавал нищим, не глядя на лица тех, кому давал. Если была у него необходимость что-нибудь купить, то, строго выполняя обет не выходить за монастырские ворота, он просил сделать ему покупку кого-либо из нищих и за этот труд всегда давал особую плату.

В первое время жизни в архиерейском доме послушнику Андрею поручено было, как и в Ростовском Авраамиевом монастыре, дело продажи церковных свеч в храме во время богослужения. Но это послушание было чрезвычайно неудобно для его духовного настроения. Стоя в церкви во время службы, он мнил себя стоящим пред лицом Божиим, ничем не развлекаясь. На литургии во время пения «Иже херувимы», а также, начиная с момента пения «Милость мира» и до «Отче наш» он совершенно не обращал никакого внимания на богомольцев, подходивших к свечному ящику, подававших деньги на свечи, просивших сдачи и проч., так что многие стали жаловаться на эту невнимательность свечника, и жалобы доходили до владыки. Вследствие этого Андрей был освобожден от такого послушания и назначен на клирос. На богослужение он являлся ранее всех. Придя в церковь, он тотчас принимался за свое послушание: во время чтения часов ранней литургии он постоянно читал синодики богомольцев и лиц, сделавших вклады, не пропуская без этого чтения ни одного дня; прочитавши все синодики, с началом литургии, он становился на клирос и пел. После ранней литургии, которая ежедневно совершается в церкви Печерской иконы Божией Матери, он отправлялся в Большую Крестовую церковь к поздней литургии и здесь тоже неопустительно во время проскомидии читал синодики и затем также пел на левом клиросе. Он вставал точь-в-точь на одном месте, против колонны иконостаса у северной двери в алтарь. Пение его было особенное. Он пел с таким воодушевлением и усердием, таким сильным первым выдающимся тенором, что невольно обращал на себя внимание всякого нового богомольца. Некоторым крикливость голоса его не нравилась, но в существе дела пение его было выразительное. Пение литургийных песнопений: «Иже херувимы», «Видехом свет истинный» и некоторые другие всегда поражало духовно-настроенного богомольца. Во время совершения всенощного бдения, кроме пения на клиросе, Андрей читал при всяком удобном случае, когда прежде его другой не брался за это дело. Начало вечерни, шестопсалмие и кафизмы он читал с замечательным воодушевлением и глубоким умилением, совершенно уходя в молитвенное духовное созерцание. Сила и обилие религиозного чувства доходили в нем иногда до того, что он принужден был передавать дело докончить другому.

Андрей особенно любил архиерейское служение, за которым присутствовал с величайшим умилением и особенным восторгом. В это время все наружное поведение Андрея изменялось и особенно лицо его принимало какой-то восторженно-благоговейный неземной отблеск, так что внимательно наблюдающему за Андреем невозможно было смотреть на его лицо без слез умиления. Несмотря на все это, послушники не давали Андрею на клиросе покою: смеялись над ним и толкали его под бока. Андрей как бы не видел, как бы не слышал и как бы не чувствовал! Однажды он сказал своему духовному другу: «я одного просил у Бога, чтобы мне не видеть народа, стоящего в Церкви, и случалось: обернусь и никого не вижу». Вместо того, чтобы обращать внимание на стоящих с ним на клиросе и толкавших его, Андрей всегда смотрел или в северную дверь на совершающееся в св. алтаре или, уходя внутрь себя, неопределённо смотрел на колонну иконостаса, против которой стоял на клиросе.

В числе лиц, неблагосклонно относившихся к послушнику Андрею Кукарину, был один распорядитель в монастыре, который помимо владыки, ни за что, ни про что лишил его келии, которая дана была ему в первое время после перехода из Ростовского Богоявленского Авраамиева монастыря. Вместо прежней, сравнительно удобной келии, Андрею указано было помещение вблизи монастырских конюшен со сводами и русской печью, но пол был кирпичный на котором от сырости и холода Андрей постилал рогожи. Это помещение до того времени служило складочным местом для всяких случайных вещей. Из всех неудобств этого нового помещения более всего беспокоило Андрея расположение окон, из коих одно выходило на двор монастыря, а другие два – во двор духовного училища; в особенности неудобным находил он окно, выходившее в монастырь, откуда любопытные постоянно наблюдали за поведением его в келии. Это окно он заклеил сахарною бумагою, в которой сделал небольшое отвергни для света; но так как и оно служило соблазном для любопытных, то он заклеил и его. Скоро он нашел нужным также поступить и с окнами, выходившими во двор училища. Так помещение Андрея превратилось в место постоянного полумрака и отличалось сыростью, что и послужило ближайшею причиною развития в ногах Андрея ревматизма, который был им получен еще во время военной службы. Андрей был помещён в городскую больницу.

Когда о неудобствах помещения, данного Андрею, доложено было владыке Ионафану, он распорядился, чтобы в этом помещении сделан был деревянный пол, и русская печь заменена лежанкой; но Андрей жил после того не больше трех лет. Безропотно перебравшись в худшее помещение, Андрей, вместо скорби и уныния, ради спасения своей души, стал прилагать труды к трудам. Наносит, бывало, к себе дров почти полную келью, так что она представляла из себя как бы дровяной склад, и перекладывает их с места на место: днем перенесет дрова из келии на довольно поместительное крыльцо, а ночью опять носит их в келью, и так постоянно. Этим физическом трудом он пользовался для отгнания от себя дурных помыслов и телесных страстей. Насушивши поленьев, Андрей займется потом щепанием лучины для растопки печей. По прошествии почти каждых двух недель, поздно вечером, чтобы никто не видал, он, бывало, разносит завязанные пучки своей лучины к дверям каждой келии монастырских жителей, но внутрь келии никогда не входит. Если кто нечаянно застанет его в этом секретном занятии, то услышит от него любезное предложение: «возьми-ка лучинку-то», и спешит уйти. Иногда днем он занимается чтением Псалтири; нередко любопытствующие слышали, что по ночам он занимался пением псалмов. Спал он неизвестно когда, но пользовался сном настолько, насколько это необходимо было для поддержания жизни. Иногда поздним летним вечером он прохаживался около каменного корпуса ризницы, как страж, только с поднятыми к небу глазами и поджатыми к груди руками в молитвенном настроении. По-прежнему не выходил он за монастырские ворота и всячески старался соблюдать молчание, ничего не говоря с братией. Дав обет молчания, Андрей давал только краткие ответы или сообщения владыке-архипастырю и иеродиакону Григорию, принимавшему в нем живое участие. К архипастырю, высокопреосвященнейшему Ионафану, он считал необходимым для себя ежедневно приходить для получения благословения и делал это с постоянным восторгом и каким-то трепетом. Так как ночью Андрею стали приключаться видения и страхования от бесов, часто не дававших ему покоя, то он ни на что другое не жаловавшийся, стал жаловаться владыке, что духи злобы его беспокоят: стучат, скребут, кидают в него дровами, гасят огонь, не пускают с улицы в келью, раскидывают его вещи по келии и проч. Раз Андрей затопил свою русскую печь и, когда дрова сильно разгорелись, он подошёл к печи; вдруг пламя необычайно быстро и сильно вылетело из печи и чуть было ему не опалило лицо; Андрей приписал это действию духов злобы. Владыка Ионафан, милостивый вообще, был тем более милостив и к Андрею. Он благосклонно выслушивал жалобы Андрея на беспокойства от демонов и помогал ему опытными своими советами, как препобеждать искушения врагов нашего спасения, старающихся путем страхований смущать и отвлекать рабов Божиих от молитвенных подвигов. В 1897 году 30-го ноября владыка посвятил послушника Андрея в стихарь в награду за усердное служение в храме Божием в качестве чтеца и певца и для укрепления его в подвигах молитвы, поста, безмолвствия и незлобия.

Полная всевозможных испытаний жизнь о. Андрея подвергалась все новым и новым искушениям. Пред кончиною о. Андрея его посетили жестокие болезни. По случаю ревматизма, о. Андрей постоянно зиму и лето носил на своих ногах валяные из шерсти сапоги; сомнительно, чтобы он снимал эти сапоги и в ночное время, так как сон его был самый непродолжительный. Ноги о. Андрея стали отказываться служить ему: в них появилась сильнейшая ломота и особая какая-то боль, как он заявлял о том о. Григорию. По приказанию владыки о. Андреи отвезли в загородную больницу, и там доктор приказал снять с него сапоги. К ужасу всех присутствующих оказалось, что ноги о. Андрея обопрели почти до моклышек. Кроме того, четыре меньших пальца на обеих ногах срослись до того, что после промывания и лечения пришлось их несколько разрезать. После этой операции и лечения о Андрей возвратился домой. За время его болезни владыка благоустроил его келью, отчего в ней прекратилась сырость и стало теплее. Отец Андрей не знал, как нарадоваться такому вниманию к себе владыки и по-прежнему стал неопустительно ходить в церковь и исполнял свое дело чтения и пения.

Однажды поднят был вопрос о пострижении о. Андрея в иночество, и дело это считалось уже почти решённым: о. Андрею дано было три дня ни размышление, и он согласился, но вдруг, в силу каких-то неизвестных соображений, вместо о. Андрея, в иноки был пострижен другой... Кроткий о. Андрей всегда был всем доволен: как иночества он себе не просил, так и не получивши его, не жаловался; напротив, все свои усилия он направил к тому, чтобы не проявлять даже никаких признаков неудовольствия.

Вскоре после первой болезни у о. Андрея появилась другая: боль в языке. Сначала она была незначительная и чувствовалась только на левой стороне языка, а в дальнейшем своем развитии она стала причинять ему большое мучение. Отец Андрей говорил о. Григорию, что это у него боль зубная. Снова привезли его в больницу. Врач осмотрел и сказал, что эта болезнь есть «рак языка» и что она может быть облегчена только путем операции. Совет врачей объявил о. Андрею, что требуемой операции при крайне истощенном организме ему не вынести, а потому болезнь предоставлена была естественному ее течению...

Пробывши в больнице два месяца, о. Андрей возвратился в свою келью и ни на одну йоту не изменил принятого им прежде образа жизни. По-прежнему он ходил в церковь на богослужение; случалось, что падал он среди дороги, но, вставши, снова шел служить Богу. Видимо было, что силы его ослабли и особенно потому, что он не мог принимать свою скудную пищу. Владыка приказал выдавать ему белый хлеб. К этому времени особенных страданий языка, ног и общей слабости относится случай такого рода. Раз иеродиакон Иоаким пожелал принять в свою келью икону Толгской Божией Матери для совершения пред нею молебна. Отец Андрей также заявил, что и он желает принять к себе эту св. икону. Однако, когда из келии иеродиакона Иоакима предположено было нести св. икону к о. Андрею, последний отказался принять ее, объявивши о. Григорию, что «Божия Матерь сейчас была у него», но как он удостоился милости Пречистой – никому не сказал.

Видя постепенное угасание сил в о. Андрее, владыка раз сказал ему, что он будет погребён в ограде Архиерейского дома, за алтарём Печерской церкви, и с тех пор о. Андрей почти каждый день ходил на место будущего своего погребения. Кроме того, что о. Андрей по-прежнему исповедовался и приобщался св. Таин почти каждый пост, он пожелал еще в мае месяце 1901 года собороваться св. елеем.

Быстро упадавшие физические силы о. Андрея начали удерживать его в келии даже и во время богослужения, и о сильно о том скорбел. Он чрезвычайно тосковал и о том, что ему не приходится ежедневно получать благословение архипастыря; в этом благословении он получал поддержку для своих физических и нравственных сил. Наконец, около половины октября 1901 года силы оставили его настолько, что он уже с неделю не являлся в храм. Это обстоятельство заставило всех убедиться, что здоровье о. Андрея находится в серьезной опасности. Для прислуживания и присмотра за ним поручено было одному монастырскому служителю навещать его. 18 октября после ранней литургии навестил больного о. Григорий, участливо относившийся к нему вообще. На предложенный вопрос: «что, как?» последовал тихий ответ больного «плохо». Отец Григорий напомнил больному о возможности в настоящее время попросить пострижения в иночество, но о. Андрей, объяснявший последовавшую ранее отмену пострижения своего в иноки своим недостоинством, выразил, что и теперь откажут. «Ну, как знаешь». На доклад о. Григория владыка удостоил о. Андрея пострижения. Сообщили о том о. Андрею, и он улыбнулся. Это было в четверг. В виду пострижения необходимо было заготовить одежду. Осмотрен был ватный подрясник, бывший на больном, но он оказался негодным. О. Григорий сказал, что к воскресному дню 21-го октября всю одежду можно приготовить, и тогда можно будет совершить пострижение. «Не доживу», – с уверенностью ответил о. Андрей. Тогда о. Григорий предложил перенести время пострижения на субботу, 20-го октября. – «Ну, как знаешь», – отвечал больной. Поспишиль о. Григорий на базар и купил материи для иноческой одежды: рубашку, подрясник и мантию и отнёс в Казанский женский монастырь, чтобы ее приготовили возможно скорее. К вечеру этого дня больной прислал к о. Григорию рабочего спросить: «когда придет монашество?» – В этом вопросе усмотрели, что больной чувствует близость своей кончины.

К утру 19 октября изготовлена была вся заказанная одежда и принесена в архиерейские келии. Владыка осмотрел ее, пожертвовал от себя креп для клобука и благословил совершить пострижение после ранней литургии. Келейники владыки: о. Константин (Невский) дал для будущего инока клобук и крест, а о. Григорий – параманд. Сходили к иеромонаху Филарету (духовнику), чтобы он совершил пострижение о Андрея. Но о. Филарет, готовившийся к служению поздней литургии, предложил совершить пострижение после служения. Служащий в монастыре расходчик А. И. Позняков успокаивал и утешал больного, тоскливо выражавшего ожидание пострижения. Наконец, принесены были в келью о, Андрея новые иноческие одежды. Больной перекрестился и, сказав: «слава Тебе, Господи», спросил о. Григория: «Можно ли мне встретить о. Филарета, как владыку? – и его более не увижу». Ответили, что можно. Вошел о. Филарет, и лежавший дотоле на своем смиренном и жестком ложе о. Андрей встал на ноги, поклонился вошедшему и громко сказал: «Владыка, благослови!» Филарет благословил его от имени владыки. Болящего посадили на стул, так как он не мог стоять от слабости. Пришли певчие – псаломщики, кроме отца Григория еще иеродиакон Палладий, бывший настоятель Ростовского Петровского монастыря иеромонах Макарий, еще два иеромонаха: Платон и Памва, и во главе с духовником иеромонахом Филаретом начали обряд пострижения. На все вопросы, обычно предлагаемые новопостригаемому, он отвечал твердо и свободно подавал ножницы постригавшему его. Наречено было ему имя Иов, во имя св. многострадального Иова. Затем надеты были на него параманд, подрясник, пояс, сандалии, мантия и клобук. Сидевший дотоле в прямом положении, новопостриженный инок Иов откинулся на спинку стула; данные ему в руку св. крест и свечу он уже плохо держал, так что иеромонах Памва поддерживал, его руку. Обряд кончился, и совершен был отпуск пострижения. Все сняли с себя священные облачения. Новопостриженный инок Иов находился уже в полуземном, полузагробном состоянии, как это заметно было по глазам его. Заметивший это о. Григорий попросил присутствовавших иеромонахов прочесть канон на исход души инока Иова. Более других готовый на святое дело иеромонах Платон быстро надел на себя епитрахиль и начал чтение. Кто спешил уйти на дело свое, а кто и остался возле умирающего, будучи погружен в думу о совершающемся таинстве перехода от временной жизни к вечной. Поддерживаемый на стуле инок Иов, по окончании чтения канона, руками присутствовавших положен был на свое ложе и тихо скончался, не сделав никакого телесного движения, не испустив ни стона, ни вздоха. Это было 19 октября 1901 года в половине 12 часа дня.

Тело новопреставленного инока Иова погребено в могиле, выкопанной по обещанию владыки за алтарём Печерской церкви против окна³⁵.