Большие перемены : Повесть из быта семинаристов и духовенства. Часть 2

Ровно год матушка Елизавета Николаевна и все прочие вдовы и сироты села Никольского страдали, теснимые, презираемые и везде-везде, даже в церкви, обижаемые молодым священником и его женой. Как близкое родство его с высокопоставленным лицом, так и пятитысячное приданое одними только деньгами настолько вскружили голову молодого батюшки, что он никого и ничего не хотел знать, делал и в приходе, и в церкви, что только хотел, и жил в полное свое удовольствие. Постоянные вечера, пиры и балы, карточная игра и танцы были самым обычным явлением в его доме. Зато служба Господня совершалась им небрежно, поскору и не всегда: иногда даже и в великие Господни праздники ее не было, потому что батюшка засиживался за карточным столом то у одного, то у другого из своих приятелей до самого утра и не готовился к службе. Народ ужасно роптал на это, но терпел, не жаловался на него епархиальному начальству, даже и благочинному, потому что батюшка умел всегда во время задобрить главных воротил мирского схода. А матушка молодая вела себя еще хуже: она пила, ругалась с деревенскими бабами на улице, точно какая-нибудь невежественная городская торговка, собирала хороводы перед своим домом, и сама же с бабами и плясала, и пела, иногда весьма неблагопристойные песни. И беда была, если в эту пору она случайно могла где-либо увидеть бедную матушку Елизавету Николаевну или старшую дочь ее Катеньку! Такую она сейчас же делала кислую рожу из себя и такой разражалась бранью, что даже и приятельницы ее, деревенские бабы и девки, все разбегались. И все это только лишь из-за того, что она сама была и ряба, и раскоса, а Катенька была красавица красавицей, и с каждым месяцем становилась все лучшей и лицом, и умом своим. «А, красавица, – кричала она, – думала рожицей своей прельстишь жениха?.. Голь перекатная! Нищенка! Посиди-ка теперь в девках, да и без хлеба... А я и коса, и ряба, да и то вот попадья... Пять тысяч рублей ведь целый капиталец... А родство еще какое знатное?.. А ты кто такая?.. Ты что?.. А мать твоя что?» И начинала она поносить бедных и честных людей, ни в чем неповинных пред нею, всех вдов и сирот села Никольского...

Но есть Бог на небесах, праведный Судия наш, который иногда долго терпит беззаконие людей, ожидая их обращения на истинный путь жизни, покаяния и исправления, а потом явит над ними внезапно праведный гнев свой, чтобы таким путем привести их к покаянию. Долго Господь терпел всякие издевательства гордой матушки над несчастными вдовами и сиротами, и наконец явил свой праведный гнев и над нею, и над мужем ее.

В день своих именин, 17 сентября 1886 года, матушка собрала перед вечером хоровод крестьянских баб и с ними против самых же окон матушки Елисаветы Николаевны такую задала выпляску, что даже бабы удивились этому, а потом по обычаю своему начала всячески поносить Катеньку и, наконец, как бы бешеная подбежала к дому и начала стучать в окно.

– Господи! Отпусти ей: не весть бо, что творит, – сказала Катенька в слезах, падая на колена пред иконою Спасителя... – Избави мя от клеветы человеческия, и сохраню заповеди Твоя.... Яви нам, Господи, милость Твою великую...

– Суди, Господи, обидящие мя и побори борющие мя, – в свою очередь, воскликнула матушка Елизавета Николаевна, и точно так же в слезах пала на колени пред иконой Спасителя.

Пьяная матушка видела, как они обе пали на колени, но еще более взбесилась и стала изливать свою злость на них обоих, неистово стуча в окно. Но – увы! – в этот самый момент вдруг яркое пламя осветило всю улицу. Оглянулась матушка назад, и увидела, что из трубы ее дома быстро выбрасываются целые снопы пламени, искры падают на соломенную крышу, и она вдруг загорается во многих местах. Бросилась она теперь бежать к своему дому, но на пути споткнулась о камень, сломала себе ногу и разбила голову о камень. Ужасный, душу раздирающий, крик ее огласил всю улицу. Сейчас же дали знать об этом несчастий батюшке, и он, бросивши все свои пожитки, прибежал к жене.

– Друг мой! Что с тобой? – крикнул он, обезумевши от горя. – Вот беда-то!.. Горе на горе Господь послал нам...

Сбежался со всех сторон парод. Бросились многие к дому священника с желанием что-либо спасти; но ужасное пламя так быстро, так стремительно охватило дом со всех сторон, что не было возможности хотя чего-либо из него вынести. Не более, как в полчаса и дом, и все, что было в нем, и двор, и вся скотина, и все сараи, и гумно, словом все-все сгорело дотла. А батюшка между тем все еще находился среди улицы, потому что разбившаяся жена его была в таком положении, что прибежавший к месту происшествие фельдшер земского пункта никак не мог решиться перевести ее отсюда куда-либо прежде, чем он сделает все необходимые перевязки головы и бинтовку сломанной ноги.

– Все прахом пошло у меня, – сказал наконец батюшка, когда фельдшер окончил все свои перевязки и бинтовки, – все погибло,.. и дом со всем добром, и деньги,.. и остался я нищий-нищим.. Но вот горе, вот беда: куда мне теперь с больной голову свою приклонить?.. Единственное место у матушки Елизаветы Николаевны,.. но я пред нею виноват: я ее жестоко обижал и словами, и самым делом, а жена тем более... Пустит ли она теперь нас к себе, хотя бы только на эту ночь?..

– Батюшка! – сказала в это время Елизавета Николаевна. – Я давно хотела предложить вам две комнаты в своем доме, но боялась это сделать. А раз вы сами теперь этого желаете, я охотно, с радостью, даю вам приют у себя не только на одну ночь, а и на целые месяцы, и притом, без всякого за то вознаграждения... Я святой для себя обязанностью считаю сделать это, чтобы доказать вам, что я вовсе не питаю к вам никакого зла, а равно и к вашей супруге... Если что-либо неприятное и перенесла я с детьми за последнее время, то в этом не вы виноваты, а новые порядки, которые у нас теперь существуют в духовном звании...

– О, матушка! Какое же, вижу я, золотое сердце имеете вы, если вы мне, много, много пред вами виновному, все прощаете столь великодушно?..

– В несчастий, батюшка, все должно быть покрываемо одною только чистою христианской любовью... Вы сейчас в несчастии, и я с любовью предлагаю вам свой гостеприимный кров, как бы родному своему брату.... Пожалуйте же ко мне...

– Охотно, матушка, теперь я принимаю ваше гостеприимство и во век не забуду его... Не даром же и св. ап. Павел говорит: «аще алчет враг твой, ухлеби его: аще ли жаждет, напой его: сие бо творя, углие огнено собираеши на главу его». (Рим.12:20). Оказывая мне такую милость, вы совершенно располагаете меня в свою пользу и обращаете меня на путь добра и истины...

Больная была перенесена в дом Елизаветы Николаевны. Трое суток она была в совершенно бессознательном состоянии, и только лишь своими стонами, раздиравшими душу всех окружавших ее, проявляла свое страдание. Сам батюшка, а когда его не было дома, Елизавета Николаевна и дочери ее попеременно сидели при ней и днем и ночью, и ухаживали за ней, поправляя перевязки и налагая компрессы па ее голову. На четвертый день она пришла в сознание, но, видимо, не понимая еще, где она, и что с нею случилось. Когда же она вдруг увидела пред собою Катеньку, хотевшую поправить повязку на ее голове, то с ней вдруг случилось нечто необыкновенное: ее всю передернуло судорогами, и лице ее страшно исказилось, кулаки ее сжались и зубы ее стиснуло.

– Прочь, негодная тварь! Прочь отсюда! – вдруг простонала она со страшной злобой. – Зачем ты сюда пришла?..

– Успокойтесь, матушка!... Успокойтесь, милая! – тихо сказала Катенька. Я сейчас уйду... Позвольте только мне поправить повязку у вас на голове... Больше некому этого сделать... Батюшка в приходе... Мамаши нет дома... Я только одна здесь...

– Не хочу, чтобы ты мне услужила... Прочь отсюда... Отойди!

– Нельзя, матушка!... Нельзя, милая! – сказала Катенька, со слезами на глазах целуя у матушки руки. – Необходимо поправить повязку, а то вам будет очень-очень дурно.. Славу Богу, что в чувство-то пришли; а то ведь вы целых трое суток были со- всем без памяти... Позвольте, милая, я поправлю...

Матушка как будто стала что-то припоминать, но пока ничего не припомнила и не могла понять, где она и почему...

– Да где я, и что со мною? – спросила она наконец.

– У нас в доме, – ответила Катенька, – вы упали, сломали себе ногу и разбили себе голову... Слава Богу, что живы остались...

– Ах, теперь я припомнила все... О, как Господь Бог наказал меня за мое безумие!.. Прости, милая!.. Прости, душечка!.. Я много-много виновата и пред тобою, и пред твоею мамашею, и пред твоими сестрами... Прости же...

– Матушка! Я даже и не сердилась никогда на вас и в сердце своем никогда я не имела зла против вас... Я всегда только лишь Господа Бога умоляла, чтобы Он не поставил вам в грех ваших слов против меня... Мне и прощать вам нечего, потому что сердце мое, по отношению к вам и вашему мужу, чисто... Но если я чем-либо подала вам повод к ненормальным отношениям вашим ко мне, простите это мне ради Бога, чтобы отныне мы были с вами в дружбе...

Катенька опять начала целовать у матушки руки, обливая их слезами. Горько заплакала и матушка, сознавая свою вину пред этой милой девушкой.

– О, как вы, Катенька, добры!.. Как вы незлобивы! – сказала наконец матушка. – Я прежде не знала того, что вы имеете такую добрую душу и такое золотое сердце. Забудем все прошлое, все горестное, все неприятное, и будем с вами добрыми подругами... Я постараюсь за добро отплатить вам таким добром, что вы всегда будете памятовать его и ценить его... Теперь я вижу, что Господь Бог, премудрый, праведный и всемогущий все в нашей жизни направляет к лучшему, и самое зло пременяет на добро. Сейчас я не скажу вам того, что я имею в виду сделать для вас в благодарность и из любви к вам, а когда я выздоровею, вы скоро все поймете и будете мне признательны на всю вашу последующую жизнь...

– Благодарю вас, матушка!.. Я уверена, что промысел Божий печется о нас непрестанно, и всевидящее Око бдит над нами недремленно, и устрояет нашу судьбу по своей благости и премудрости... Так покойный папаша мой от юности моей научил меня мыслить относительно этого, и я, несмотря на все печальные обстоятельства нашей жизни после его смерти, ни на минуту не поколебалась в своей вере в божественное промышление обо мне.

– Добрая, верующая душа!.. Благо тебе, что ты такова... О, если бы и я была такова же!..

– Будете, матушка!.. Теперь будете... Я уверена в этом. Господь все к этому именно ведет теперь вас всем тем, что неожиданно случилось для вашего вразумления...

– Да, да... Теперь я вижу, что Господь не хотел погибели такой великой грешницы, как я, и дал мне время на покаяние и исправление моей порочной жизни.

Матушка горько-горько заплакала, вспоминая свою жизнь, проведенную в одних только удовольствиях и развлечениях, среди молодежи большого, торгового села.

– А уцелело ли у нас хоть что-либо от пожара? – спросила она. – Или все,.. все... дочиста погибло в пламени?..

– Да, все погибло... Ничего не успели вытащить... Слава Богу, что батюшка-то сам скоро успел выскочить из дому на помощь к вам, а то и он мог бы погибнуть там, если бы вздумал что-либо спасать.

– Видно, дядя мой не добром наживал свои десятки тысяч; от того все и погибло у пас в пламени... Не добром нажито, прахом и пошло все... И осталось у нас теперь одно только горькое вспоминание о том, сколько мы наделали зла в короткое время и своей собственной душе, и добрым людям, благодаря его деньгам, данным мне в приданное... Не желала бы я теперь еще что-либо получить от него на поправление своей беды, чтобы не случилось с нами какой-либо еще новой беды еще большей, чем теперешняя.

– Ах, сказывать ли вам это теперь же?..

– Что такое?.. Или еще что-либо случилось?

– Ведь вчера батюшкой получена была телеграмма, что дядюшка ваш внезапно скончался в тот же самый день и даже в тот же самый час, как и с вами случилась беда.

– Царство ему небесное!.. Но в этом удивительном совпадении двух несчастий нельзя не видеть грозного суда Божия, посетившего и его самого, и нас, и всех наших родных, возгордившихся непомерно и уповавших на него более, чем на Господа Бога.

Приехал батюшка из прихода.

– Что больная? – спросил он, едва перешагнувши через порог.

– Слава Богу, очнулась и совершенно пришла в себя, – ответила ему Катенька, выходя теперь в свои комнаты.

– Слава Богу!.. Слава Богу!.. Я так боялся, что она совсем не придет в себя... Слава Богу!.. Слава Богу!.. Как я этому рад!..

Батюшка вошел в комнату больной.

– Друг мой! Как я рад, что ты наконец пришла в себя! – воскликнул он, бросаясь к жене и начиная со слезами целовать ее. – В эти три дня я так был подавлен горем, при виде твоих тяжелых страданий, что, право, не знаю, как я от горя не сошел с ума... так было мне тяжело... Ах, слава и благодарение Господу!..

– Господь, друг мой, наказал нас с тобой обоих за нашу безмерную гордость, за наше упование на дядю и на золотого тельца его, слитого им для нас, за наши неправды, за наши непрестанные обиды, которые мы делали бедным, но добрым и честным людям, за все те глупые удовольствие и развлечения, которым мы необузданно предавались с тобой целый год, забыв, кто мы...

– Да, друг мой!.. Да... Я это теперь сознаю... Я в своих беззакониях уже покаялся и перед Господом Богом и перед добрыми людьми, и не раз уже из глубины сердца своего взывал ко Господу со слезами на глазах: благо ми, яко смирил мя еси, Господи!.. Вовремя, как раз вовремя Господь смирил меня всеми этими несчастиями... Чем дальше, тем все хуже и хуже становился бы я, грешный, в своей жизни и деятельности и закоснел бы в порочных своих наклонностях. Я это сознаю и благодарю Господа Бога за то, что Он, по великой своей, милости ко мне, не дал мне погибнуть в грехах моих, погрязнуть в беззакониях и недостойно носить самый сан священнический... Да, друг мой! Истинно это так... И как я рад тому, что и ты сознала все это в настоящее время!..

– Милой Катеньке всем этим я обязана... Если бы не она, а кто-либо другой, кто-либо из моих же родных теперь был при мне, особенно в ту пору, как я вдруг пришла в себя, или если бы она сама имела совсем иной характер, иное сердце, я еще более ожесточилась бы при одной только мысли о том, что я нахожусь в доме тех самых людей, кого я глупо, так дерзко, так преступно поносила ни за что, ни про что, и за кого я так грозно наказана Господом Богом... Она... Она своим ангельским характером, своим младенческим незлобием, своей христианской любовью ко мне во время болезни победила меня... И я теперь стала на путь добра...

– А знаешь ли ты то, что дядя наш умер?

– Да. Катенька мне это уже сказала.

– А знаешь ли ты еще и то, что ведь и отец твой, и мать очень больны, и заболели именно в тот же самый день и час оба и внезапно, когда и нас постигло несчастье?

– Нет. Но я как будто это недавно предчувствовала и невольно подумала о том, здоровы ли они, благополучны ли: почему их нет никого здесь? Однако ведь это выходит по русской пословице: «Беда одна не живет»... И еще: «Как придет беда, только отворяй ворота... Беда за бедою бьет по пятам»... Значит, все мы вместе, друг мой, прогневали Бога, и все наказаны Им.

– Да, именно так, друг мой!.. Но да будет Его святая воля, благая и совершенная, во все дальнейшие дни нашей жизни и деятельности... «Смиримся под крепкую руку Его, да вознесет нас во время свое; всю печаль свою возверзем на Него, яко той печется о нас» (1Петр.5:6–7). Это будет спасительно для нас и приятно Самому Господу Богу...

– О, дай Господи, чтобы и папаша, и мамаша вразумились этими несчастиями и сделались лучшими, чем какими они были доселе, выздоровели и пожили еще на благо своим душам и на пользу ближним...

Ровно три месяца матушка проболела: как раз только 17 декабря она поднялась с постели и стала ходить, а в день Рождества Христова в первый раз вышла из своей квартиры в церковь, и там возблагодарила Господа за свое выздоровление. Во все время столь продолжительной болезни ее и Елизавета Николаевна, и Катенька, и младшие сестры ее ухаживали за больной, как бы за своей родной матерью или сестрой; но более всех усердствовала в этом Катенька. Зато и матушка, прежде ненавидевшая ее, теперь полюбила ее всем сердцем своим и от души ждала только того удобного времени, когда она за такую самоотверженную ее любовь к ней отплатит ей достойным образом, по своему обещанию.

– Катенька! – сказала она девушке на третий день праздника. – Теперь такой великий праздник, все так веселятся повсюду, особенно в городах... Поедем со мною в город Е-в, там повеселимся...

– Матушка! – С такой, с одной стороны, укоризной, а с другой – тоской в сердце воскликнула Катенька, что матушка сейчас же поняла ее чувства и не дала ей высказать то, что было у нее на сердце.

– Что? Ужаснулась?.. Шучу я, милая!.. Шучу... Мне ли думать о веселии?.. Да и в твоем ли характере послушаться меня, если бы я в самом деле захотела теперь ехать в город веселья ради?.. Нет, нет... мне нужно там кое-что купить... Поедем, милая!

– Ах, как вы меня напугали своей шуткой и как утешили теперь!... Я с удовольствием готова ехать с вами, если мамаша меня отпустит.

Мать не стала препятствовать дочери, и Катенька отправилась с матушкою в город. С радостью выехала она из своего родного села; но потом, едва только село Никольское скрылось из виду, ее стало томить какое-то предчувствие того, что скоро она расстанется со своим родимым гнездышком. Что с нею случится? Один Бог это знает; но что-то, предчувствовала она, должно случиться на этот раз. Летом приглашал ее наблюдатель школ в учительницы одной городской школы: очень возможно, что теперь ее снова кто-либо пригласит занять место учительницы той же школы, и она согласится на это, и тогда оставит свой родной кров и переселится на жительство в город дотоле, доколе то Богу будет угодно. Так думалось ей дорогой; но, при виде города, она вдруг стала совершенно спокойной и довольной тем, что решилась с матушкой приехать в него.

Напившись чаю в гостинице, в которой они остановились, матушка и Катенька отправились на городскую площадь, где находились все лучшие в городе лавки и магазины. Покупок матушка так много сделала в разных лавках и магазинах, что оказалось необходимым взять извозчика, чтобы довезти до гостиницы.

– А ведь я тебя, матушка, узнал, – сказал дорогой извозчик, обращаясь к матушке, – ты из Микольского ведь?

– Да, ответила матушка; но почему же ты меня узнал?

– Как же не узнать?.. Чудно!.. Разве у меня память отшибло, али я не заприметил тебя?.. А, помнишь, кто тебя в театр возил в прошлые святки?.. Ведь это я..

– Может быть... Но что же из того?.. Или и сегодня хочешь меня свезти туда?

– От чего не свезти?.. Ноне театр будет... Да только вот что я тебе скажу, родимая: али ты и Бога не боишься, и людей не стыдишься, что хочешь туда ехать?.. Ведь вы же погорели осенью, а ты и ногу себе сломала... Это Божие наказание... И я своим глупым разумом так мекаю: это Бог тебя наказал за театр... Ну, сама ты посуди: статочное ли дело попадье по театрам ходить?.. Ведь это один грех, соблазн нашему брату и всем смех. Ведь прошлый год тут в городе все про тебя судили да рядили после того, как ты была в театре. Нет, родимая, это непригоже... Нужно и Бога побоятся и людей постыдиться... Я за тем и сказал тебе, что я тебя узнал, чтобы заговорить с тобой, да сказать это.

– Спасибо, любезный!.. Но я, слава Богу, с ума еще не сошла, чтобы теперь же ехать в театр, да вероятно и никогда больше в нем не буду... Действительно, мне, как жене священника, не следует в нем бывать... Это ты совершенно верно сказал... Спасибо тебе...

– А вот к Алексею Василичу Корсунскому ведь тоже я тебя возил... Чай, ты и ныне поедешь к нему... Скажи, когда приехать, и я отвезу тебя к нему...

– Да, мне с ним нужно видеться...

– Славный барин, скажу я вам: простецкая душа... Ни в жисть никого не обидит... Уж за ним не пропадет ни копеечки... И не торгуется никогда... Что запросить по совести, то сейчас же отдает,.. а когда нет денег, скажет: «Ну, после отдам»... И отдает, беспременно отдает... Что говорить? – Святая душа, да и только: все сидит за божественными книжками, и в церковь Божию всегда ходит, и водки не пьет, и табаку не курит, и насчет разных дурных делов – Боже упаси! – куда как строг... Вот кабы такой-то Божий человек да в попы пошел!.. Был бы поп такой, каких у нас тут в городе нет… Так-то!

– Да, да... Я знаю его... ведь он мне двоюродный брат. Мне повидаться с ним нужно... Приезжай за мною чрез час; а еще лучше было бы, если бы ты съездил к нему, сказал ему, что я приехала и желаю его видеть, да и привез бы его в гостиницу...

– Привезу, кормилица!.. Беспременно привезу... Я только что отвез его в духовное училище... там у них, вишь ты, какое-то заседание нынче... Он велел мне приехать за ним чрез час... Ну, я, значит, как раз прямо и завезу его к тебе, благо и ехать-то нам нужно мимо гостиницы.

Через час Корсунский действительно приехал в гостиницу. Это был прекрасный молодой человек, учитель местного духовного училища, полтора года тому назад только что окончивший курс духовной академии и поступивший в училище на место преподавателя русского языка. Красивый собой, но очень смиренный и вполне благовоспитанный, он сразу же на всех производил какое-то особенное, чарующее впечатление. Такое же впечатление он произвел на Катеньку, хотя по своей необыкновенной скромности только лишь молча раскланялся с ней, как с совершенно незнакомой личностью. Катенька сейчас же почувствовала, что у нее сердце не на месте, и личико ее цветом алым зарумянилось. Что такое с ней вдруг случилось, она этого еще не понимала, но чувствовала, что именно что-то случилось необыкновенное, чего доселе никогда еще с ней не случалось. В свою очередь, и Корсунский, при первом же своем взгляде на Катеньку, также почувствовал, что сердце его вдруг трепетно забилось, и он еще в самое короткое время не один раз бросил на нее свой испытующий взор. Матушка сразу же все это заметила, но показала вид, будто бы она ничего не замечет и даже не представила их друг другу, так что оба они и не знали, с кем они молча раскланиваются.

– Как я, братец, рада тебя видеть! – сказала матушка, когда Корсунский сел у стола против Катеньки.

– А я тем более, сестра, рад видеть тебя, – ответил гость: – я четыре раза во время твоей болезни писал вам, но от вас никаких известий ни о чем не получил... Я собирался было сам ехать к вам вчерашний день, но некоторые дела задержали меня...

– И хорошо, что задержали... Надеюсь, ты с нами пообедаешь здесь?.. Я уже приказала приготовить обед.

– Хорошо... А ты, пожалуйста, на весь вечер к нам приезжай... Сонечка дома... Она тоже собиралась сегодня проехать в Покровское, но осталась, сама даже не зная почему... Как бы предчувствуя, что ты сегодня приедешь в город, и будешь у нас.

При слове «Сонечка» Катенька невольно подумала: «Вероятно, это жена его», и сердце ее забилось покойнее.

– А дети – Митенька и Оленька здоровы? – спросила снова матушка, как-то странно взглянувши на Катеньку.

– Слава Богу, здоровы, бегают, веселятся.

При слове «дети» Катенька сделалась еще более спокойной, а еще две-три минуты, и она уже уверена была в том, что с ней случилось что-то нелепое, греховное, помимо ее воли на то, и она уже мысленно умоляла Господа Бога простить ей невольное ее прегрешение. А между тем в это именно время уже решалась Господом Богом ее судьба.

– Катенька! – сказала вдруг матушка. – Много мы с тобою купили всего, а ведь чаю я забыла купить... Сходи, милая, в лавку Попова, что против нашей гостиницы, и купи там 2 фунта, только непременно китайского, рубля по два за фунт... А то пожалуй и совсем забудем купить его, и будет дело плохо...

– Хорошо, – ответила Катенька, – я сейчас схожу...

Катенька быстро вскочила со стула, в одну минутку оделась и вышла из номера.

– Кто эта прелестная Катенька? – спросил Корсунский.

– Отгадай... – Это девушка, имеющая добрую душу, такое золотое сердце, какого ты еще не скоро найдешь в настоящее время... Она заинтересовала тебя?

– Да. Она прелестная девушка...

– Я в этом была уверена и для того именно взяла ее с собою сюда, чтобы познакомить тебя с ней... Я слышала еще в августе, что за тобою ухаживают и две сестрицы Добросклонские, и Некрасова и даже Белобородова – эта завидная для многих, но зато весьма разборчивая невеста... Но я знала и то, что все они не стоят Катеньки, несмотря на то, что она бедна, как нищенка... Знаю и то, что ты не будешь искать богатства, а выберешь себе подругу жизни такую, чтобы душа ее была дороже всякого богатства... И Катенька как раз по тебе...

– Да кто же она?... Скажи, сестра, скорее...

– Та самая Когносцендова, о которой ты слышал летом много хорошего от своего смотрителя и про которую ты тогда же у меня спрашивал...

– Сестра! Что же сон сей значит?.. Не ты ли сама тогда говорила мне, что Когносцендова есть никто иная, как самая скверная девчонка?..

– Не я... это лишь чрез меня диавол тогда так говорил тебе и клеветал на нее по зависти и досаде на то, что она не скверная, а высоконравственная девушка, умная, кроткая, сострадальная, услужливая, религиозная и богобоязненная...

– Непонятно, однако же, для меня то, каким образом ты так изменила свой взгляд не нее.

– Очень естественно... Прежде я не знала ее и клеветала на нее просто по злобе и досаде, а теперь я знаю ее лучше, чем тебя: я жила три месяца в доме ее матери, и они обе ухаживали за мной, забывши все те многочисленные неприятности, какие я не один раз доставляла им, и за какие я наказана была Господом Богом так жестоко...

– Если так, то благодарю тебя, сестра, за то, что ты привезла ее сюда с собой... Видно, сам Господь Бог внушил тебе такую благую мысль... Ведь я завтра же хотел ехать к Белобородовой и сделать ей предложение... Впрочем, не потому, что она богата, а потому, что она умеет себя держать хорошо, с достоинством, да и поумнее прочих... Но раз является возможность жениться на Катеньке, о которой я так много слышал хорошего, и которую я теперь сам увидел, я женюсь на ней.... А знает ли она обо мне хоть что-либо?..

– Ничего... Зачем было тревожить ее сердце преждевременно? А могло случиться и то, что я понапрасну встревожила бы ее сердце, если бы ты сосватался уже за Белобородову... Я скажу ей все после....

– Это сделано хорошо; но нужно сделать и еще лучше... На Новый год я приеду к вам, и тогда на месте решим ее судьбу с благословения ее матери.

– Отлично... Пусть это так и будет...

– Да, пусть будет так... Чем это неожиданнее случится, тем и для нее самой, и для матери ее будет отраднее для Нового года.

Вскоре Катенька вернулась, а прислуга подала обед.

– Катенька! Будь, пожалуйста, за хозяйку, – сказала матушка, – распорядись всем, да, смотри, и гостя накорми, и себя не забудь; а то ты, пожалуй, гостя будешь потчевать, а сама будешь голодать...

– Нет, матушка! я сегодня буду есть, потому что я проголодалась... Ведь поехала сюда не евши...

Так Катенька говорила, а между тем во время обеда едва-едва съела больше, чем съел бы любой ребенок. Она больше угощала и матушку, и Корсунского, чем ела сама, так что даже удивила гостя.

– Да вы, барышня, совсем будете голодны, – сказал он, – ведь и малый ребенок съел бы не меньше вашего.

– Ах, нет! Я даже чересчур сыта... Обыкновенно я ем очень-очень немного... Так приучила себя...

– Но уж зато, вероятно, вы танцуете много?... Оттого вы и приучили себя есть так мало, чтобы легче было танцевать, как бы на крыльях носясь по паркету...

– Напротив, я даже никогда не танцую, и даже вовсе не училась танцевать, и никогда не буду учиться...

– Вот как!... Отчего же это? Ныне все танцуют.

– Очень многие, но не все.... Вот я не танцую, и других немало есть таких, которые тоже не танцуют...

– Справедливо... Но все-таки интересно знать; отчего же вы не танцуете?.. Ведь вы же воспитывались в епархиальном женском училище, а там, я знаю, всех воспитанниц учат танцам...

– Да... Но мне покойный папаша даль такой завет, когда записал меня в училище: «Катенька! Учись всем предметам преподавания в училище прилежно, с полным усердием, кроме музыки и танцев... Музыке обучать тебя я не в состоянии; а танцы – это грех, это глупость, самое пустое развлечение, а вместе и самое пагубное, несравненно худшее, чем пляски деревенских баб... Завет тебе даю: никогда не танцуй».

– Слишком строго, но вместе и верно, и справедливо... Если где-либо, то тем более в наших-то епархиальных женских училищах, а еще более того в наших духовных семинариях начальствующим и учащим нужно было бы не только не допускать обучения этой мерзости греховной в стенах самых же учебных заведений, но и внушать строго, резонно, убедительно, что танцы есть действительный грех, и воспитанники или воспитанницы духовно-учебных заведений, как таковых, которые приготовляют юношей к прохождению пастырского служения, а дев к тому, чтобы они были их помощницами во всем, отнюдь не должны предаваться этому греху, чтобы не пристраститься к нему и самого звания своего не поругать, не унизить пред лицом народа и не обесчестить... Я от души радуюсь тому, что ваш покойный папаша дал вам такой чудный завет во дни юности вашей, и что вы доселе остались верны ему... Это вам делает великую честь... Это, так сказать, на целую голову возвышает вас в моих очах пред многими и многими вашими сверстницами, воспитывавшимися в епархиальных женских училищах.

– Благодарю вас... Для меня приятно, даже просто отрадно слышать это от вас... Обыкновенно меня все за это только лишь ругали... Надо мной смеялись... Меня уязвляли... Считали отсталой, дикой, неблаговоспитанной, врагом прогресса в нашем духовном звании, рабой времени крепостного права, каким-то выродком, срамящим собою все епархиальное женское училище...

– Иначе и быть не могло, потому что эта греховная мерзость теперь уже так повсюду въелась в плоть и кровь всех мнящих себя быть образованными, что без нее уже никогда и нигде не могут они обойтись... И это отчего? Оттого, что у них в головах нет никаких высших интересов, а в сердцах нет ни чистоты, ни возвышенности чувств... Танцы теперь считают за невинное удовольствие...

– Да, именно так и думают, и говорят.

– А между тем они далеко-далеко не невинное удовольствие… На самом деле это удовольствие очень преступное, вполне противное седьмой заповеди Закона Божия, а иногда и шестой вместе... Человек, мало-мальски уважающий себя и свое звание духовное, в котором он родился или к которому готовится, никогда не позволит себе предаваться такой преступной страсти, во многих отношениях вредной, и для нас в особенности постыдной. В головах у танцоров пустота, а в сердце нечистота. Между тем мы Господа Бога всегда должны молить так: сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей; не отвержи мене от Лица Твоего и Духа Твоего Святого не отыми от мене... Конечно, не все тотчас же заражают свое сердце нечистотой, но по мере пристрастия к танцам на балах и вечерах среди всякого рода молодежи, нечистота эта сама собой, незаметно для человека закрадывается в его сердце, а потом делается в нем господствующей страстью, помрачающей и самый ум человека, так что преступное пред очами Божиими ему кажется невинным, естественным, позволительным, безгрешным... И от того какое множество людей падает, пленяется, гибнет в самом цвете своих лет!.. Сколько разрывается семейных союзов, и сколько является несчастных!.. Пока эта преступная мерзость не входила в обычай, у нас повсюду православная семья была крепка и жизнерадостна; но вошла в обычай эта мерзость, и семья стала распадаться, радость в жизни отлетела... Целомудрие становится редкостью... Невинность подвергается осмеянию... Преступность считается мужеством. О, вы посмотрите только на то, что делается в больших городах в общественных собраниях на танцевальных вечерах и балах? И тогда вы поймете вполне, как преступны эти танцы, считающиеся невинным удовольствием... Это просто настоящий содом, где все говорит лишь об одном и том же грехе и свидетельствует о крайней развращенности нравов современного общества. Эти балы и вечера несравненно хуже и зловреднее действуют на нравственность, чем театр со всеми его приманками ко греху и прелестями греха, выставляемыми напоказ пред всей публикой...

– Однако я вижу, вы способны увлекаться, и потому беспощадно бичуете такой порок, который современным обществом вовсе не считается за преступление заповедей Божиих.

– Да, действительно, иногда бываю способен увлекаться и забывать о том, что меня дома могут ждать с нетерпением.... Мне пора домой... Но я вполне надеюсь, что вы, милая барышня, сегодня вечером посетите меня вместе с моей сестрой, и тогда мы еще побеседуем с вами кое о чем.

– Не знаю, что вам на это сказать... Я вообще не любительница ходить по гостям и без позволения своих родителей никогда ни с кем никакого знакомства не заводила...

– Да я же не прошу вас заводить со мною знакомство и быть у меня в гостях... Я просто приглашаю вас к себе с моей сестрой как бы свою же родственницу... Ведь вам же одной скучно будет тут сидеть целый вечер без всякого дела, а у меня вам найдется дело: хотите читать, почитайте; захотите с детьми заняться, займитесь; но всего лучше вам побеседовать со мной же кое о чем. Ведь есть же много таких предметов важных, интересных, о которых и мне, и вам приятно будет побеседовать... Право же, не пожалеете, что пойдете ко мне.

– Напротив, – сказала матушка, – она будет очень жалеть о том, что не пошла к вам, если останется здесь одна-одинешенька... Поэтому я советую и даже прошу ее, со своей стороны, быть сегодня у тебя вечером...

– Так как моя мамаша отпустила меня сюда с вами, то я слушаюсь, вас, матушка, и пойду...

– Вот и прекрасно! – сказали в один голос и матушка, и Корсунский, весьма обрадованный согласием Катеньки.

Корсунский вскоре ушел. Матушка занялась пересматриванием сделанных ей покупок, а Катенька завязывала их и складывала в большой короб.

– Как тебе кажется, милая моя: ведь Корсунский хороший человек, умный и добрый? – сказала вдруг матушка, обращаясь к Катеньке.

– Вы, матушка, сами хорошо это знаете, – ответила Катенька. – Я, со своей стороны, могу вам сказать только лишь то, что, если бы у нас побольше было таких благовоспитанных, серьезных и обстоятельных в своих суждениях молодых людей, право, тогда много доброго и полезного можно было бы с ними сделать благовоспитанным женщинам.

– Да, с такими людьми женам жить можно хорошо, беспечально и спокойно... Как бы я была рада, если бы Господь послал тебе такого мужа!

– О, матушка-матушка!... Мне ли думать о том, чтобы выйти замуж, да еще за такого-то человека?

– Отчего же?.. Это дело Божие.

– Знаю... Но я бедна, как нищенка; а ныне ни ум, ни нравственные качества вовсе не ценятся... Ныне без денег девушка и не думай о замужестве.

– Неправда, друг мой!.. Неправда... Я даже могу тебя уверить в том, что такого рода люди, как мой милый братец, о деньгах совсем и не думают, а ищут человека, подругу жизни... Они стоят выше всяких мелочей жизни... Такие люди не то, что мой муж, который сосватался за тебя, а женился на мне, потому что за тобой ничего не давали ему, а за мной ему дали тысячи деньгами и богатое приданое, которое и погибло все в пламени...

– Ах, матушка!... Зачем вы это вспоминаете и зачем так говорите?... От Господа сочетавается мужу жена, говорит нам слово Божие. Значит, вам было суждено выйти за него, а ему жениться на вас, а не на мне.

– Это верно, но не нужно было ему подлости делать, бесчестно скрывшись от вас, не объяснивши мне ничего и взявши меня, так сказать, в придачу к деньгам...

– Я этого, матушка, ничего в подробностях не знаю... Но скажу вам поистине: он мне с первого же взгляда моего на него очень не понравился, и если я решалась за него выйти, то лишь потому, что совершенно подчинялась воле мамаши и желала успокоить ее во все дни ее жизни во вдовстве... Я говорю не о нем, а вообще о странном и вредном обычае молодых людей искать себе не подругу жизни, а денег... Деньги проживутся, а муж и жена до гроба остаются Богом благословенною четой... Ведь больно, обидно за самое человеческое достоинство невесты, когда видишь, что ее ставят ни во что, ниже денег и тряпок, о которых спорят и условливаются так, что после даже из-за них заводят судьбища... Какой это дикий варварский, безнравственный обычай стал ныне входить в моду в нашем духовном звании, которое прежде всегда в этом отношении стояло выше мелочей жизни светского общества!.. Грустно, что и наше молодое поколение развращается и идет во след золотого тельца... Недаром, читала я в одной книге, св. Григорий Богослов сказал: «Когда говорит золото, тогда все другие слова недействительны. Оно красноречиво, хотя и не имеет языка... Золото такая же ловушка для людей, как сеть для птиц»... Так оно и есть: деньги ныне главный двигатель всего на базаре мирской суеты... И наше сословие теперь тянется на этот базар, где растлеваются умы и сердца людей...

Катенька вдруг замолкла, и слеза навернулась на ее ресницах, а еще минуту спустя глубокий вздох вырвался из ее груди, и она осенила себя крестным знамением.

Вечером матушка и Катенька отправились в гости к Корсунскому, который между тем ожидал их с нетерпением, потому что Катенька произвела на него очень сильное впечатление, и ему хотелось и еще раз в тот же день увидеть ее, и всладость побеседовать с ней. Чтобы Катенька как-либо не догадалась, что он жених ее, для этого он просил свою сестру быть как можно осторожнее и каким-либо образом не выдать ей его тайны; а чтобы и малютки – детки ее не выдали этой тайны, назвавши его дядей, он посоветовал ей поскорее накормить их и уложить спать.

– Пожалуйте, пожалуйте, – сказал он, встречая матушку и Катеньку еще в коридоре. – Сонечка уже заждалась вас... успела даже и детей уложить спать.

– Прости, – сказала матушка в ответ ему на такое приветствие... – Мы с Катенькой немного заговорились о разных разностях, да и не видали, как время пролетело, да к тому же и знакомец твой извозчик, приехавши за нами, не сказал нам, что приехал...

– Ах, милая Наталья Сергеевна, – сказала, в свою очередь, Сонечка, встречая матушку; – как я рада тебя видеть совершенно здоровой и по обыкновению веселой! А ведь я совсем было отчаялась тебя видеть: ты так ужасно была больна, да еще во время такой беды, неожиданно постигшей вас... Здравствуй, милая,.. здравствуй, моя дорогая!..

Сонечка и матушка поцеловались три раза.

– Рекомендую тебе, Сонечка, свою любимицу и благодетельницу мою, – сказала потом матушка, представляя ей Катеньку: Екатерина Сергеевна Когносцендова, дочь умершего священника нашего села.

– Очень приятно, милая барышня, познакомиться с вами, – сказала Сонечка, здороваясь с Катенькой. – Алексей Василич мне уже сообщил, что вы преинтересная особа, и он успел уже с вами побеседовать о танцах... Чудак!... Сам не умеет танцевать, да и хочет весь мир переделать по-своему... Впрочем, каждому свое: ученому мужу и подобает на все смотреть по-ученому... Если вам еще не надоели ученические лекции и уроки, то я предоставляю вам полную свободу слушать те лекции, какие он вздумает прочитать вам сегодня, спорить с ним до слез, но об заклад, по русской пословице, не биться и ему не поддакивать: вы обязаны, как женщина, защищать наши женские интересы...

– Хорошо... хорошо, – сказал Корсунский: – а мы вот нарочно, назло тебе, как раз и заведем речь о ваших женских нарядах по моде и вашем щегольстве, как о большой нелепости и грехе...

– Ну, уж даже и как о грехе... Как о нелепости еще, пожалуй, куда это ни шло... А грех в том какой?.. Да что с тобою толковать об этом!... Это наше дело, нам его и разбирать; а ваше дело здесь одно: пожалуйте денежки на модные наряды... Нет их?.. Хоть со дна моря достань, а нам вынь их да положь. Сам без хлеба сиди, а нас наряди... На то мы и куколками с малолетства занимались, мыли их да рядили, чтобы самим теперь в пух и прах рядиться, да своими нарядами перед другими гордиться... Мы сами те же куколки: ну, и рядите нас, да и в оба глаза глядите за нами...

– Да... Куколка упадет и разобьется вдребезги, и вы так же упадете и разобьетесь нравственно... А чтобы не падали, за вами нужно смотреть, да держать вас в своих руках покрепче...

– Вот какой он у меня чудак!.. И живи с ним... Гроша медного не скоро выпросишь на тот или другой наряд... Первому же проходимцу с котомкой за плечами рубль даст, а жена и гроша не выпросит на модную шляпку... Ходи в той, которую носила пять-шесть лет тому назад.

– А ведь это хорошо, – сказала Катенька, – подаяние – милость! Ни есть христианская добродетель, а погоня за модой нелепость, страсть, порок очень вредный и очень предосудительный, а вместе и заразительный настолько, что все поддаются ему без малейшей борьбы, без рассуждений, с жадностью, с удовольствием и с гордостью перед другими...

– Исполать вам, юная гонительница моды!.. Вы не нашего стада пава или ворона... Садитесь вот здесь рядом с этим проповедником простоты в одежде, и толкуйте с ним о греховности наших нарядов... Сражайтесь с мельницами, как Дон Кихот с ними сражался когда-то... А мы все себе будем рядиться то павами, то воронами в павлиньих перьях, то сороками, то райскими птичками, то попугаями, смотря по тому, на что будет новая мода ныне или завтра... Ведь, право же, это забавно и невинно... Обезьянство ныне в большем ходу во всем мире... Правда, из-за этого иной нашей сестре придется и без чая, и без куска мяса неделю – другую посидеть; но что за беда?.. Никто этого не увидит. А наряды-то все видят от мала и до велика...

Сели за чайный стол. Матушка и Сонечка говорили во все время чаепития без умолку то о том, то о другом; Корсунский упорно молчал и только лишь пристально посматривал на свою соседку Катеньку, которая была в это время очень задумчива и, видимо, страдала своею душой о чем-то так, что по временам то слезы у нее навертывались на глазах, то легкие вздохи сердечные вылетали из груди.

– О чем это вы так задумались? – спросил ее Корсунский, когда чай совсем уже кончился.

– Все об этой пагубной среди нас страсти к модным нарядам. Какая это, в самом деле, ужасная страсть!... Я не потому против нее восстаю, что я бедна и не могу за модой гоняться... Нет. Есть еще беднее меня и, однако же, гоняются за ней. Мне сейчас стало больно и обидно за самое достоинство женщины, когда я представила себе всю нелепость этой ужасной, бешеной погони за модными нарядами вообще, за модой во всем, начиная с прически головы и кончая башмаками. Посмотрите, в самом деле: чего только не проделывают с собою модницы и щеголихи, подобно обезьянам?.. То косы свои они отпустят до пят и разукрасят их лентами разных цветов, то подрежут волосы до плеч и ходят какими-то растрепахами, то совсем остригутся, точно солдатики, то вдруг какой-нибудь вихор спустят на лоб, то чуб выстригут себе... Стоит только одной сделать со своею головой и со своими волосами что-либо новое, как, смотришь, за ней появились уже целые сотни обезьянок, которые проделали то же самое с самодовольным восклицанием: «Ах, как, это мило!» А платья модные?.. Боже!.. Чего-чего тут не придумают законодательницы, или, лучше сказать, выдумщицы мод, чтобы не столько благообразить, сколько наоборот безобразить лицо человека? То, подобно диким ботокудам, мешки нашьют сзади, то рукава сделают либо столь узенькими, что они руки стесняют и рвутся, либо столь широкими то снизу, то сверху, что в них можно по четвертке, а то и по полумере ржи насыпать; то лиф сделают с бесчисленным множеством сборок, то руки и грудь обнажат так, что и глядеть на них стыдно; то шлейф распустят так, что он волочется сзади аршина на два, то подол подрежут чуть не на целую четверть аршина; то преширокие-широкие сделают юбки, то так их сузят, что иной несчастной моднице и ходить-то неудобно в новом ее модном платье, а сидеть тем более неудобно... Что ни год, что ни месяц, то новые и новые выдумки выходят в свет, и бедные обезьяны взапуски одна перед другой гонятся за ними, чтобы не отстать от моды... Сколько иная прольет своих слез из-за того, что она не в состоянии гнаться за другими, более ее состоятельными!.. А проклятая зависть, – как она сокрушает многих, ожесточает и побуждает злословить, клеветать и ненавидеть тех, кто ничего дурного им не сделал, кроме того, что своей погоней за модой опередил их?.. А сколько ссор и неприятностей в семьях из-за этого обезьянства?.. У отца, мужа или брата нет денег на самые необходимые потребности семейной жизни, а дочка, женушка или сестрица требуют денег на новые, модные наряды, поднимают в доме пыль столбом, как выражается народ, знать ничего не хотят и бесятся изо дня в день, пока не добьются своего... На наряды многим и многим ничего не жаль, а на доброе дело у них ничего нет: придут в церковь в шелке и бархате, а на свечку или на тарелочку и копейки не подадут; в лавку десятки и согни рублей тащат с удовольствием, а бедняку, проливающему пред ним слезы и протягивающему к ним свои руки, и гроша медного не уделят... Зачем? Это не в моде... Это не в их духе подавать милостыню тунеядцу, как они величают нищих и бедных... У иной несчастной отец или мать сидят без куска хлеба, а иногда и милостыню просят, а она и им ничего не подает, несет последнюю свою копейку в лавку или к портнихе, чтобы сшить платье новомодное и появиться в нем на гулянье или еще где-либо... Сколько бедных прокормила бы иная щеголиха, сколько нагих одела бы, сколько сирот выдала бы замуж на ту сумму, какую она без сожаления истратит в год на свои безумные наряды!.. Сколько этим слез она отерла бы несчастным! А она сама готова проливать слезы, если ее обезьянская страсть почему-либо не удовлетворится в то или другое время... А соблазн?.. О, Боже!.. Да для чего же и придумываются эти моды, как не для того, чтобы, с одной стороны, обирать обезьянок и их отцов, мужей или братьев, а с другой – помогать женщинам и девицам вводить в соблазн мужчин, прельщать их собой, кружить им головы, дурачить их и губить их?.. А тщеславие?.. О, как оно развито у модниц!.. Все направлено у них к тому, чтобы не отстать от других или превзойти других своими нарядами, затмить их и самим прослыть красавицами... И не думает иная несчастная, что она тело-то свое прославляет, а душу свою губит навеки... Не думает, что она чрез то сама как бы говорит всем так: «Люди добрые! посмотрите: я уподобляюсь забавной обезьянке и проделываю над собой разные модные затеи потому именно, что у меня в голове пустота, а в сердце нечистота».

– Все это хорошо сказано... Но ведь искушение-то очень сильно: иной женщине или девице, при всем ее желании не гоняться за модой, трудно бывает устоять в том, – заметила вдруг Сонечка. – А что, если бы вы сами вдруг разбогатели?.. Неужели вы тогда стали бы так же просто одеваться, как теперь одеты?.. Неужели не поддались бы общей нашей слабости и ни разу не сшили бы себе модного платья?

– Нет... Решительно говорю вам: нет... Я бы тогда нашла хорошее применение лишней своей копейке...

– Какое же?.. Стали бы подавать милостыню?..

– У меня есть мать, есть сестры, есть малые братья, которым нужны и теплый угол, и кусок хлеба насущного и одежда... Вместо того чтобы тратить деньги на модные наряды, я им бы стала помогать по своим средствам, сколько бы когда оказалось возможным помочь им...

– Вы легко и свободно можете располагать своими собственными деньгами. Но что вы сделаете для них, если вы будете замужем? Своих денег у вас не будет, а деньгами мужа распоряжаться... Вряд ли возможно...

– Почему же? Если я буду иметь возможность безумно тратить деньги на модные наряды десятками рублей, и муж мне не будет запрещать это делать; то неужели же я не могу, вместо этих десятков, только лишь единицы употреблять на такое благое дело?.. Неужели же благоразумный муж запретит мне это сделать, когда он будет видеть, что я и заповедь Господню исполняю и его интересы охраняю?... Не может этого быть... Ведь он же должен понимать, что с меня, как с дочери, выход в замужество не снимает обязанности пещись о спокойствии и довольстве моей матери, находящейся в нужде... Положим, ныне таковую обязанность привыкли возлагать на одних только сыновей, а дочери привыкли считать себя свободными от нее; но разве это по-христиански? Христианство не полагает этого различия между обязанностями детей по отношению к родителям... Да и сами вы посудите милостиво и справедливо: разве я не такая же кость от костей моей матери, как мой брат, или не такая же плоть от ее плоти, как и он, или разве не ее кровь течет в моих жилах, или разве, родивши меня, она не такие же проводила бессонные ночи, как с ним, или не такие же иногда проливала слезы, как из-за него?.. Неужели же сын должен быть за все это благодарен матери, а дочь, наоборот, должна платить ей неблагодарностью и жестокосердием?.. О, достойна жалости та преступная дочь, которая рядится из месяца в месяц, из недели в неделю в шелк и бархат или гоняется за модами, а своей же родной матери не протягивает руку помощи в нужде... Жалок и тот муж, который позволяет жене гоняться за модой и тратить на это деньги, а не напоминает ей о том, что лучше было бы оказать помощь матери, и не заставляет ее оказывать эту помощь... Наконец, если бы муж и действительно был против этого, то я лучше буду сидеть на хлебе, квасе, капусте и огурцах целый год, а матери своей все-таки выпрошу у него и пошлю последнюю свою копейку, какую он мне дает на мои женские нужды...

Катенька говорила с таким одушевлением, что сразу можно было видеть и понимание ею сути дела и искренность ее слов, в правоте которых она была убеждена, Корсунский с удовольствием слушал ее и очаровывался ею. Сонечка видела это и не могла никак удержаться от лишних слов.

– Прекрасно, милая моя! – воскликнула она. – Чудак мой хотел вам прочесть лекцию, а вместо того вы прочли ему свою лекцию, и вполне победили его, пленили его ум и сердце...

– Действительно, – сказал в свою очередь Корсунский, – я очень рад тому, что вы так мыслите по-христиански, совершенно согласно со мной... Мое личное мнение обо всем этом именно всегда было таково же... О, как я рад, как я рад, что я встречаю в лице вашем такую прекрасную дочь – христианку, могущую служить для других не только примером, но и образцом попечения о своей матери и своих кровных родных!... По правде вам сказать, я и сам таков же: почти целую половину своего жалованья я употребляю на помощь своим родителям и бедным родным... И, знаете ли, что я вам скажу? – за это Господь Бог видимо помогает мне во всем и награждает меня... Да будет же Он и к вам милостив за ваше доброе расположение к матери и кровным вашим родным...

– А вы, милая барышня, не подумайте, чтобы я была поклонница моды, – сказала Сонечка. – Если я как будто стояла на стороне модниц и щеголих, то лишь для того, чтобы показать вам, как многие женщины смотрят на моду и щегольство... Но вы не могли, конечно, не заметить иронии над ними в моих словах... Я шью себе два простеньких платьица в год, и больше мне не нужно ни одного... На балы не выезжаю и в гостях только лишь у самых близких знакомых и родных бываю... А все-таки желательно мне еще и то знать, как вы избежите модных нарядов, если когда-либо вам придется быть на балах в чужих домах, ну, например, на свадьбе у кого-либо, или на балах и вечерах, которые вам придется у себя же устроить по тому или другому случаю...

– Очень просто. Если я буду ко всем внимательна, приветлива, ласкова, предупредительна, всякий будет мною доволен, хотя бы я была одета в самое простое ситцевое платьице... И, наоборот, если я буду высокомерна, недоступна, груба в обращении то с тем, то с другим, тогда кто будет мною доволен, хотя бы я была вся убрана не только в модные наряды, но и в золото и бриллианты?.. Доброта души и уменье со всеми обойтись ласково, приветливо скорее каждого расположат ко мне, чем наряды. Ведь вот и сейчас я ничего не теряю в глазах ваших оттого, что я явилась к вам в платьице епархиалочки, которое я люблю больше всяких других платьев, потому что привыкла к нему, как к самому удобному и самому доступному для меня по цене... А выиграла ли бы я что-либо, если бы явилась к вам в модном наряде, да сидела здесь так чванно, что всех бы только окидывала своим презрительным взглядом, или говорила здесь о разных пустяках, вроде того, какие я получаю удовольствия в театре?..

– О, конечно, конечно!.. Не только бы ничего не выиграли, а, напротив, все бы проиграли... А теперь вы победительница... Даже и при вашем уме и сердце наряд по моде вам ничего бы не прибавил...

– Понятно. Если я хороша сама в себе, как человек, то, что бы я ни надела на себя, все буду хороша, а если я дурная девушка, глупая, да ветреная, наряд ничего мне не прибавит, и всякий увидит, поймет и оценит меня по достоинству с дурной стороны, даже без сожаление обо мне...

Наступило минутное молчание. Катенька вспомнила о матери и подумала: «Хорошо ли я сделала, что без ее на то ведома и согласия пошла сюда в гости». Корсунский воспользовался этой минутой молчания для того, чтобы снова заговорить о нарядах же.

– Любезная Екатерина Сергеевна! – сказал он, прерывая молчание. – Вы прекрасно судили о моде и нарядах, но предмет нашего суждения не весь еще исчерпан, есть в нем один пробел. Вы судили о предмете с точки зрения житейской, практической, и оказалось, что моды и наряды суть нелепость, признак глупости и невысокой нравственности, а погоня за ними есть ничто иное как безумие, глупое подражание другим, попросту сказать, обязьянство. Но есть еще другая, более важная точка зрение на тот же самый предмет, это именно религиозная. Позвольте же и мне, со своей стороны, сказать об этом предмете именно с этой точки зрения, чтобы наши теперешние суждение о нем были полны, закончены.

– Сделайте одолжение... Я с удовольствием буду слушать вас, хотя заранее знаю, что с этой точки зрение мода и наряды осуждаются словом Божиим, как орудие греха или поводы ко греху, а самая погоня за ними тем более осуждается, как страсть...

– Страстей у нас много; но эта страсть, можно сказать, искони более распространенная и более всеми извиняемая, как бы считаемая всеми необходимой для человека, более или менее цивилизованного. Многими она совсем не считается за что-либо греховное. Для многих одеваться богато, пышно, роскошно, по последней моде есть как бы дело даже доброе, совершаемое для того, чтобы поддержать свое высокое в мире достоинство и положение в свете: для них такая одежда также, по их мнению, совершенно необходима, как и самое простое, убогое рубище бедняка. А между тем стоит только обратить свое внимание на то, что такое одежда вообще, сама в себе, и тогда, как раз ясно будет для нас, и то, что такое наряды и мода; и как преступна дли христианок погоня за ними...

– Совершенно верно... Одежда есть последствие греха...

– Да. Одежда есть последствие греха прародителей. В раю ее не было в ту пору, как прародители наши были непорочны пред Богом, украшались чистотой и невинностью, беседовали с самим Богом лицом к лицу, как дети любящие своего отца и им любимые, и вместе с ангелами славословили Бога, своего Творца и Промыслителя; но согрешили люди и почувствовали в себе стыд и страх, сделали себе опоясание из листьев смоковницы, и скрылись от лица Божия между райскими деревьями, и даже на глас самого Господа, звавшего их к себе в раю же на покаяние словами любящего и всепрощающего отца: «Адам, Адамъ! Где ты?» – преступник заповеди Божией что ответил Господу?... «Я здесь, Господи! Я услышал голос Твой в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся». Не ясно ли, что необходимость в опоясании себя листьями смоковницы явилась у прародителей вследствие сознания ими своей наготы по грехопадении, когда отверзлись очи их, и они самым опытом познали, что значит быть послушными воле Божией, и что значит не слушаться ее, и убедились в том, что добро состоит в послушании воле Божией, а зло, наоборот, в преслушании воли Божией... Нарушая данную им Богом единственную только заповедь о невкушении плодов от древа познания добра и зла, они восхотели быть сами такими же, как Бог, но вместо того – увы! – ниспали с той ангельской высоты, на которой стояли пред Богом, получили стыд и страх, опоясались листьями смоковницы и скрылись совсем от лица Божия, как преступники в страхе и трепете. Не ясно ли, что одежда явилась прямым последствием их виновности пред Богом, когда вместо листьев смоковницы Господь сам дал им кожаные ризы, которые бы и наготу их прикрывали и от зловредного действия стихий воздушных их защищали, ибо теперь и самый воздух, прежде благорастворенный в раю, должен был зловредно действовать на них вне рая по изгнании их оттуда? Эти одежды должны были и наготу прародителей покрывать и от зноя и холода, от пыли и мокроты дождевой их тело защищать, а вместе с тем и об их виновности пред Богом, об их грехе в раю постоянно им напоминать для того, чтобы возбуждать в них чувства раскаяния в содеянном ими преслушании воли Божией по зависти и наущению диавола, и впредь удерживать их от нового греха, нового преслушания воли Божией... И носили прародители эти кожаные ризы, как знак своего преступление пред Богом и бесконечного милосердия к ним Грозного Судии, не поразившего их тотчас же смертью за преслушание Его воли, но лишь осудившего их на смерть впоследствии, чтобы они имели возможность вполне раскаяться во грехе и давшего им надежду на избавление от всех последствий своего греха... И потомки их носили то же, т. е. кожаные же ризы в сознании своей виновности пред Богом, в чувстве милосердия Божия к ним и в надежде на избавление от всех зол и бедствий тогда, когда придет на землю Обетованный Спаситель мира, победит диавола и совершит спасение людей... Носили; но, вот, является среди развращенных потомков Каина, убежавшего и от своих родителей, и от лица Божия, – является Ноема, сестра Фовела, шестого потомка Каинова, изобретшего искусство ковать медь и железо, и тем быть может, давшего возможность брату своему по отцу Иувалу изобрести музыкальные орудия – гусли и свирель... Является она и изобретает искусство делать ткани из шерсти животных и волокон различных растений... И, вот, вместе с тем является на свет Божий мода и открывается лепота дщерей человеческих, прельщающая потомков Сифа. Сближаются потомки Сифа с потомками Каина, облекаются в новые одежды, модные, изобретенные искусством человеческим, и сбрасывают с себя кожаные ризы, данные Самим Богом, а вместе с тем сбрасывают с себя и страх Божий, удерживавший их дотоле от новых преступлений, являются на земле исполины, своими разбоями и злодеяниями наполнившие всю землю, и развращается весь род человеческий, и слышат люди новый глас Божий: «не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет»... Дает Господь людям 120 лет на покаяние и исправление своей порочной жизни; но они не только за это время не исправляются, а еще более развращаются, и поражает их еще один, но зато самый грозный приговор Правосудного Судии, осуждающий на истребление потопом все живущее на земле, кроме Ноя и бывших с ним в ковчеге... Вот конец своеволия древнего человека.

– Да. Но человек и этим не вразумился... И после потопа вскоре стал своевольничать...

– Да, не вразумился. Господь по милосердию своему снизшел слабости человека, не повелел ему после потопа опять надеть на себя кожаные ризы, но, можно думать, позволил носить срачицу и хитон, а человек опять изобрел багряницу, порфиру и виссон и платья влачившиеся по долу т. е. со шлейфами, и разные другие наряды, украшавшиеся золотом, жемчугом и драгоценными камнями... И что же? Чрез св. пророка своего Исаию Господь грозно вещает: «понеже вознесошася дщери Сиони и ходиша волокою выею, и помизанием очес, и ступанием ног, купно ризы влекующие по долу, и ногама купно играющыя: смирит Господ дщери Сиони и открыет срамоту их» (Ис.3:16–17). Видите: здесь осуждаются и гордая поступь женщин иерусалимских, преступные взоры, и пляски или танцы, и одеяние их в платья со шлейфами. И все это точь-в-точь идет и к нашим теперешним женщинам и даже девам плясуньям и танцоркам, модницам и щеголихам: они не лучше дщерей Сионовых, и как те были в свое время Богом осуждены, так и эти состоят под тем же судом Божиим и даже еще большим, чем те, потому что женщины христианки в купели св. крещения омыты от скверны греха первородного, облечены в ризу светлую, как символ чистоты и невинности, и запечатлены даром Духа Святаго, но отвергают благодать Божию, совлекают с себя одежду нетления, ризу правды, ризу спасение и снова облекаются в одежду греха, тление и нечистоты духовой. Ибо, что за цель жене христианке гоняться за модой и украшать себя разными драгоценностями, пышными и дорогими нарядами? Одна цель: нравиться людям, увлекать их собой, или, по меньшей мере, обращать на себя их внимание. Цель эта нечистая, греховная. И одежда модная, щегольская, пышная, дорогая, иногда стоящая бешеных денег служит не только символом новых грехов – «похоти плоти, похоти очес и гордости житейской» (1Ин.2:16), но и прикрасою их, похвальбою ими пред всеми... То ли дело одежда приличная, одежда простая, одежда скромная, без всяких излишних прикрас и вычурностей? Она свидетельствует о том, что сердце человека блюдет чистоту и самый ум его возвышается над плотию.

– Да... да... И мне кажется, что простая, приличная, скромная одежда даже самому лицу женщины или девушки более придает миловидности...

– Совершено верно, потому что тогда не видишь в них той надменности, того тщеславия, того желание показать себя, обратить на себя внимание, какие сразу заметны во многих и многих франтихах.... И если кому-либо, то тем более нашим, духовного нашего звание женщинам и девицам следует заботиться о простоте в одежде и удаляться от пагубной погони за модными нарядами, потому что они должны, по самому положению своему в обществе, служить примером, образцом доброй нравственности и христианской жизни во всем, решительно во всем, начиная от совершения добрых дел милости и кончая самыми мелочами... Самое название – «духовное звание» – обязывает их возвышаться своим духом над всеми похотями плоти и обычаями тлетворного духа времени....

– Чудак! – сказала Сонечка. – Ведь ты, как Дон-Кихот в этом случае сражаешься с мельницами: толкуешь о женах и девицах «духовного звания»; но, скажи мне, где же они ныне?.. Где ты их найдешь?.. Были они до 1869 года, ну, тогда и вели себя как подобает вести себя людям духовного звания; а ныне где они? Поистине, можно сказать: были, да сплыли, и нет их.

– Как нет?... Что ты, милая, говоришь?.. Как нет?

– Да так... Ныне жена священника или диакона есть никто иная, как барыня, жена потомственного почетного гражданина, а жена псаломщика – почетная гражданка... Так же и дочери: одни потомственные почетные гражданки, а другие просто только почетные гражданки... И никто из них в «духовном звании» не состоит. А раз это так, как же ты хочешь обязать их жить не так, как живут в городах потомственные почетные гражданки или только просто почетные гражданки?... Духовному званию свое, а гражданам свое правило жизни... От каждого и требуй своего...

– Ну, это нелепость... Это лишь одна игра в слова, а суть дела все та же, что и прежде до известного законоположения 1869 года была: жена священника все такая же жена его и помощница ему во всем, каковою она и была, и должна быть всегда по каноническим правилам нашей Православной Церкви... Так же и дочь священника все остается ею же дотоле, пока не выйдет замуж за генерала ли, за капрала ли, за купца ли, за мужика ли – все равно... Но даже и тогда она должна показать себя именно дочерью священника, должна по жизни своей и по всем своим нравам и обычаям отличаться с доброй стороны и от дочери генерала, и от дочери капрала, и от дочери купца, и от дочери мужика, чтобы доказать, что она дорожит священным саном и высоким званием своего отца, чтит и то и другое очень высоко и никогда не позволит себе хотя чем-либо обезглавить своего отца и его сан и звание...

–״Именно так – сказала Катенька. – И как бы хорошо было, полезно и целесообразно, если бы в наших епархиальных училищах хотя кто-либо, хотя бы инспектор-то классов, как священник и духовник воспитанниц, разъяснял воспитанницам все это, внушал, приказывал им ходить, по слову апостола, достойно своего звания!.. Но увы! – Нет у нас в епархиальном училище ничего подобного, и ничем оно в этом отношении не отличается от гимназий: пришел учитель, прослушал урок, наставил воспитанницам 1 и 2, а то и 0, да еще с +, и пошел... И думает такой несчастный педагог, ставящий бессмысленно 0+, – думает, что он дело делал в классе... Иногда же «весь класс разнесет», т. е. всему классу с первой до последней воспитанницы, хотя бы их было 50, поставит по 1, и опять думает, что он великое дело сделал, весь класс «спросил» знание всех по достоинству оценил... А между тем ему самому следует поставить за это 1, а потом и карету подставить, совсем выгнать его вон...

– Да неужели же у вас в училище так именно и было, как вы это представляете мне?..

– К великому прискорбию, да, так именно и было...

– Однако же в вас я встречаю такую именно воспитанницу училища, какие и желательны...

– Но я всем своим развитием и пониманием всего доброго обязана своему покойному папаше, человеку редкого ума, редкого сердца и редкой твердой воли...

– Может быть, может быть... Но я ничего подобного от епархиального училища не ожидал... Тем для меня приятнее видеть вас такой благовоспитанной и такою умственно развитой, что можно вас поставить в пример другим... Вот что делает доброе домашнее воспитание: оно восполняет пробелы школьного воспитания... Но школе... Школе такой, как епархиальное женское училище, непростительно игнорировать одну из первейших своих задач воспитание дочерей духовенства – приготовление их к жизни святой, богоугодной, примерной для людей светских. «Жены, – говорит св. апостол Павел, – со стыдением и целомудрием да украшают себе, не в плетениих влас, ни златом, или бисерами, или ризами многоценными, но делы благими» (1Тим.2:9–10), – вот что нужно в епархиальных училищах внушать воспитанницам, влагать в их сердца и, так сказать, внедрять в их умы. Не по театрам, балам, вечерам и гуляньям нужно их водить, преждевременно знакомя с прелестями мира, а всевозможно удалять от всего этого и отвращать их взор и самую мысль от суетных развлечений и вредных для души удовольствий, получаемых от таких развлечений. Для чего все это нужно? Для того, чтобы, когда они будут женами служителей церкви Божией, по слову св. апостола Петра, «аще неции не повинуются слову их мужей, женским житием без слова пленени будут, видевше еже со страхом житие их» т. е. жен, о коих далее апостол говорит: «Имже да будет не внешняя плетение влас и обложение злата, или одеяние риз лепота, но потаенный сердца человек, в нетлении кроткаго и молчаливаго духа, еже есть пред Богом многоценно (1Пет.3:1–4). Если св. апостол всего этого требует от всех женщин христианок, то тем более этого можно и должно требовать от жен служителей церкви Божией, а епархиальные училища должны к этому подготовлять своих воспитанниц; ибо телесное обучение вмале есть полезно, а благочестие на все полезно есть, обетование имеюще живота нынешняго и грядущаго (1Тим.4:8), как говорит св. апостол Павел... Так-то, милая барышня, модные наряды это нелепость, прикраса греха, а погоня за ним, щегольство – это пагубная страсть, ведущая к ущербу домашнего благосостояние и ко многим нестроениям в семейной жизни... Женщина христианка не кукла, а человек, не обезьяна, а существо, самим Богом превознесенное и прославленное, в лице Пресвятые Девы Марии и многих, многих св. жен, ублажаемых нашей Св. Церковью... Естественно, чтобы она во всяком звании и состоянии стремилась к тому, чтобы брать пример с самой Матери Божией и св. подвижниц веры и благочестия... Чтобы, ходя здесь достойно своего христианского звание и призвания, достигнут вместе с нами высших почестей горняго звание в Царствии Небесном...

– Да, благо было бы многим, многим из нас, если бы в нашем епархиальном училище по-сердечнее, по-родительски все относились к нам и старались нам внушать, вводить в наше сознание, в убеждения наши многие правила нашего христианского благоповедения... Благо было бы; но сухость, бессердечие, формализм, иногда самый мелочной, самый пустой царит у нас и на уроках, и вне уроков.. И от того нередко получается плачевный результат нашего воспитания. О, если бы вы вздумали поступить в епархиальное училище!.. Я несомненно уверена в том, что вы там были бы на своем месте.

– К сожалению, не могу... Я и здесь нужен.. У нас здесь в духовном училище то же самое, что у вас, и я здесь воюю... О, как воюю со всеми!.. Я стараюсь поставить свое дело на подобающую высоту и не только не встречаю поддержки в том со стороны своего ближайшего начальства и товарищей, но подчас вижу явное противодействие мне... А ведь здесь тоже должны делать дело Божие, возделывать ниву Господню, готовить будущих служителей Церкви.

– Помоги вам, Господи!.. Помоги вам, Господи!.. Воюйте мужественно и оставайтесь победителями...

– Благодарю вас... Надеюсь, что не уступлю врагам святого дела, не паду под гнетом насмешек, недоброжелательства и противодействия мне... Меня ученики любят, как отца, мне доверяют во всем, на меня надеются; а это все очень важно... Это меня воодушевляет, подкрепляет и побуждает идти вперед в том же самом направлении... У меня все и учатся хорошо и ведут себя прекрасно: нет ни у кого ни 1, ни 2 во всем училище по моим предметам преподавания... Это редкое явление.

Кажется нам иногда, будто бы некоторые неожиданные обстоятельства в нашей жизни суть ничто иное, как дело случая или такое явление, которое не имеет никакого отношение ни к нам самим, ни к другим людям, имеющим к нам то или другое отношение. Но случая слепого, как обыкновенно о таких обстоятельствах говорят, не может быть и нет, ибо все в нашей жизни зависит от воли Божией, и там, где не было нашей свободной воли на совершение того или другого, явно пред лицом верующего в Промысл Божий человека открывается воля Божия, пути Промысла Божия, направляющего ко благу. Кто из неверующих в пути Промысла Божие не скажет того, что больная матушка Наталья Сергеевна совершенно случайно попала в дом Когносцендовых, которых за несколько минут до своей беды она так горько оскорбляла, так безобразно поносила? По-видимому, некуда было в ту пору более близко и более удобно перенести ее, как в дом Когносцендовых, ну, и перенесли ее туда. И, однако, что же оказалось? Это послужило средством к сознанию ею своей вины против вдов и сирот, ей самой и ее мужем обиженных, поруганных и доведенных до того, что они в горести души своей пролили слезы свои и возопили ко Господу о защищении их и избавлении от злобы и клеветы человеческой. Это заставило, прежде гордую своей знатностью и богатством, матушку смириться и пред Богом, и этими добрыми людьми, за зло заплатившими ей своей великой, самоотверженной любовью. Это же обстоятельство привело ее к мысли загладить свою вину пред своими теперешними благодетелями и за их любовь к ней отплатить им всем, особенно же Катеньке, добром, высватать ей такого прекрасного во всех отношениях жениха, каков двоюродный брат ее Корсунский. Не ясно ли из этого видно, что здесь действовала всесильная и премудрая воля Господня, разрушившая козни диавола, направившая грешников на путь покаяния и добродетели и взыскавшая своею милостью, своим заступлением и своим явным попечением о них как Катеньку, так и ее мать с прочими детьми и бабку, на старости лет претерпевшую великую скорбь и пролившую много, много горьких слез? Да. Рука Господня все это совершила столь неожиданно для всех и столь премудро... Кто не скажет опять, что поездка матушки в город именно в этот день и неожиданная встреча Корсунского с ней не у себя в квартире, а в гостинице, где вместе с ней была и Катенька, были, по-видимому, не иным чем-либо, как совершенными случайностями? И однако же, приезжай матушка в город через день или через два-три, и Корсунский уже сделал бы предложение намеченной им невесте Белобородовой; поезжай она одна к Корсунскому в квартиру, как думала это сделать, чтобы предварительно там переговорить с ним о Катеньке, и кто знает, согласился ли бы он тогда накануне своего задуманного им сватовства за богачку Белобородову ехать в гостиницу и там высматривать себе другую невесту, столь бедную, что о ней можно было сказать искателю приданого: «Это голь перекатная», и хотя он и не гнался за приданым? Ведь у него еще живы были и отец и мать, которые, естественно, ожидали от него помощи им в нужде, и женитьба на богачке развязывала ему руки, давала, по-видимому, полную возможность значительную часть своего жалованья уделять на то, чтобы покрывать их нужды. Естественное желание вывести из нужды своих родителей могло бы заставить его отклонить предложение матушки посмотреть привезенную ей с собой невесту, и тогда свободно решать свою участь. Но, вот, он совершенно неожиданно для самого себя приезжает к матушке в гостиницу, встречается здесь с Катенькой и выбрасывает из своей головы мысль сделать предложение Белобородовой. Кто же опять все это столь неожиданно для всех, столь легко и столь скоро устроил? Опять та же самая рука Господня, устрояющая судьбу людей, уповающих на Господа Бога своего, по своему всесильному, всеблагому и премудрому попечению о них. Корсунский теперь, когда он в сладость побеседовал с Катенькой, ясно это видел, сознавал и пропекался чувством благодарности к Господу Богу за Его благое промышление о нем. Но при всем том велико было его удивление, когда вдруг еще одна неожиданность произошла.

В ту самую пору, как матушка и Катенька задумали было собираться к себе в гостиницу, вдруг в сенях квартиры Корсунского послышался топот, а минуту спустя отворилась дверь, и на пороге показался седовласый старец священник, а за ним и жена его старушка. Корсунский схватил свечку и бросился с ней в переднюю, чтобы посветить приехавшим и помочь им раздеться.

– Вот неожиданность-то! – воскликнул он. – Здравствуйте, милые папаша и мамаша! Как же это вы сегодня вздумали приехать к нам?.. Вот не ожидал-то!..

– Ожидал или не ожидал, а мы к тебе приехали сегодня, – ответил ему отец, здороваясь с ним. – Ты звал нас завтра к вечеру, а мы собрались именно сегодня потому, что мне послезавтра непременно нужно быть дома и служить: сегодня помещик наш Николаев умер, а послезавтра его будут хоронить, и мне нужно будет служить заупокойную по нем литургию и совершать его погребение, а там пойдет служение сорокоуста. Ну, я и поспешил сегодня же приехать к тебе, чтобы ночевать у тебя, а завтра к вечеру вернуться домой.

– Прекрасно... И как это вышло благовременно!.. Как благовременно!.. Лучшего и желать было нельзя.

– Благовременно или неблаговременно, а мы уже в гостях у тебя, пои нас скорее чаем, потому что мы дорогой порядочно прозябли...

– Сейчас, папаша!.. Сейчас все будет. Но я именно поражен, удивлен, изумлен вашим неожиданным приездом именно ныне и в эти самые минуты... В этом я вижу особенную волю Божию на то... Вы с мамашей именно мне нужны сегодня же... Пожалуйте в мой кабинет раздеваться, и там я вам скажу, что со мною случилось очень важное...

– Пойдем... Пойдем...

– И вы, мамаша, пожалуйте туда же на несколько минут: дело это и вас касается столько же, сколько и папаши... И слава Богу, что и вы приехали...

Отец и мать вошли в кабинет сына, разделись и сели у его стола в ожидании объяснений сына.

– Папаша! – сказал сын, – Я вас с мамашей звал к себе именно завтрашний день к вечеру для того, чтобы вы вместе со мною посмотрели уже давно мне известную здесь богатую невесту Лизу Белобородову, и, если она вам понравится, благословили меня вступить с нею в брак... Но Господь иначе теперь устрояет мою судьбу.. Неожиданно сегодня приехала в город сестра Наталья Сергеевна вместе, вот, с той самой прелестной барышней, которую вы уже вскользь видели сейчас... Неожиданно заезжаю я к ним в гостиницу, встречаюсь с этой красавицей, беседую, и увы! – Белобородова со своим богатством сделалась мне противной, жалкой гордячкой и ничтожной по своему уму и сердцу в сравнении с этою умницей и доброй душой... Сердце мое сказало мне: «Эта девушка, а не Белобородова, твоя невеста, не тобой избранная, а самим Богом тебе указанная и посланная сюда», и я решил: «Быть по сему», если вы меня на то благословите... Я хотел просить вас на Новый Год вместе со мной поехать к ее матери, посмотреть ее и там нас благословить. А Господь привел вас сюда ныне же, и притом как раз в такую пору, когда мои гостьи только что стали было собираться уходить от меня...

– Ты знаешь, Алеша, что я человек старого завета, и привык во всем уразумевать волю Божию; поэтому во всех этих неожиданностях и непредвиденных обстоятельствах я вижу не что иное, как волю Божию на то, чтобы избранница твоего сердца была нами благословлена, как дочь наша... Но кто же она и откуда она?.. Не Когносцендова ли из Никольского?.. Если она, я очень этому рад... Я знал ее отца, знал я ее деда по отцу и весь род Когносцендовых... Это, Алеша, был у нас избранный Богом род. Отец ее был самоотверженный труженик, добрый пастырь, душу свою полагавший за свое словесное стадо, а дед ее – это прямо-таки был святой старец, удостоившийся великого счастья и великой чести от Господа умереть в первый день св. Пасхи и где же? – В самом храме Божием тотчас же по совершении божественной литургии.

– Да, это она... Екатерина Сергеевна...

– Очень рад, очень рад... Я человек старого завета, и потому меня не обрадовали бы так тысячи приданого Белобородовой, как теперь радует меня происхождение этой девушки от такого, самим Богом так почтенного старца... Благочестие целого рода – это великое сокровище духовное...

– Благодарю вас, папаша! Вы утешили меня. А вы, милая мамаша... Вы что мне скажете?

– После того, что сказал тебе отец, что же мне еще можно сказать тебе? Будьте вы оба благословенны и от нас грешных и от Господа Бога…

– Благодарю вас, мамаша!.. Теперь пойдемте в столовую пить чай... Только я должен вас обоих предупредить, что Катенька не только не знает, но даже и подозревать не может того, что я хочу предложить ей свою руку и свое сердце... Она убеждена в том, что Сонечка не сестра мне, а жена моя. Так мы с Сонечкой поставили дело... Поэтому прошу вас не открывать ей такого секрета... Пусть в день Нового Года она вдруг узнает, как новость, что я еще не женат и ее избираю подругой своей жизни, по указанию Божию и с вашего благословения...

– Понятно, что следует это пока сохранить в тайне...

– Да. А иначе, представьте себе, в каком вдруг неловком, обидном положении окажется она, а вместе с ней и я?..

Мать и отец вошли в столовую и поздоровались с Сонечкой и матушкой Натальей Сергеевной, как свои родные.

– Папаша! Рекомендую вам мою милую собеседницу, с которою я от души, в сладость, а отчасти и в назидание свое собственное дважды сегодня беседовал... Екатерина Сергеевна Когносцендова, дочь умершего священника села Никольского, – сказал Корсунский, когда Катенька подошла к отцу Василию под благословение.

– Благословите меня, батюшка, – сказала, в свою очередь, Катенька очень смиренно.

– Да будете вы благословенны от Господа Бога во все дни жизни вашей так же, как был от Него благословен ваш покойный дедушка о. Григорий... Я знал его. Я знал и вашего покойного батюшку, с которым мы вместе подвигом добрым подвизались на первом епархиальном съезде в качестве уполномоченных от духовенства... Я знал и весь род вашего дедушки...

– Очень приятно встретиться с вами и услышать от вас что-либо новое о них, – ответила Катенька, – крепко целуя руку старца священника.

– Ах, матушка, – сказала она потом, обращаясь к матери Корсунского, – как я рада тому, что Господь привел меня сегодня сюда и дал возможность видеть вас... Нынешний день будет для меня одним из достопамятных дней моей жизни...

– Почему же? – спросила старица, целуясь с Катенькой.

– Сегодня я имела великое удовольствие часа два-три беседовать с вашим достопочтенным сыном о разных предметах непосредственно, так сказать, выхваченных из современной нашей жизни, и скажу вам поистине, что подобных ему молодых людей я еще не встречала...

– Что же в нем особенного нашли вы?..

– Необыкновенно прекрасный взгляд на такие предметы, о которых все привыкли судить превратно, не по-христиански... Это первое... А второе – то, что он ведет себя совершенно отлично от великого множества молодых людей... Ныне молодежь большей частью занимается пустяками и при встрече с девушками только лишь рассыпается в любезностях, сыплет комплименты, говорит о разных дрязгах и передает сплетни, так что от встречи с ней получаешь только какое-то чувство недовольства, омерзения и отвращения от них.... А с вашим сыном я в сладость беседовала о предметах очень важных для жизни...

– Очень возможно: он человек серьезный, положительный.

– Да. Позвольте же мне, матушка, выразить вам свою глубокую-глубокую благодарность за то, что вы родили и воспитали такого прекрасного сына... Право, так мне отрадно было встретиться с ним... У китайцев, говорят, есть прекрасный обычай воздавать матери высшие почести, если сын ее получит звание мандарина, – воздавать именно за то, что она родила и воспитала такого сына... И я следую такому прекрасному примеру и воздаю вам честь...

Катенька схватила руку матушки-старушки и стала осыпать ее поцелуями. Это такое произвело на старушку действие, что она от радости заплакала и, со своей стороны, осыпала Катеньку многократными, крепкими поцелуями со слезами на глазах, и потом крепко-крепко прижала ее к своей груди, как самую любимую дочь свою. «Умница ты моя, милая ты моя! – сказала она при этом. – Дай Бог и тебе дожить до такого счастья, до какого я дожила сегодня. Спасибо тебе, дорогая моя!... Спасибо... Много мне пришлось и горя видеть с Алешей, и ночей бессонных провести, и слез своих пролить во время его болезни в младенчестве... И, вот, ныне я получаю за все это такую награду от тебя... Для меня это очень-очень приятно и отрадно... Спасибо, деточка милая!.. Уж я так тебя назову любя!..

Сцена эта своей неожиданностью и своей жизненностью такое произвела на всех впечатление, что все невольно замолкли и точно глас хлада тонка, некогда повеявший на горе Хориве, коснулся их сердец, и Бог любви, Бог мира своею благодатью осенил их умы и сердца: так приятно, так отрадно вдруг затрепетали их сердца. В том же благоговейном молчании прошло несколько минут. Между тем успел уже вновь вскипеть самовар, и прислуга подала его на стол.

– Барышня! – сказала Сонечка. – Алеша займется с папашей, сестра с мамашей разными своими разговорами и делами, а вы пока не сочтите за труд заменить меня и напоить всех чаем... Вот здесь в шкафу вы все найдете... А я пойду в кухню: нужно приготовить ужин для наших дорогих гостей... Пожалуйста, милая, займитесь чаем... И других угостите и сами еще покушайте.

– С удовольствием... С радостью все сделаю!..

Катенька живо все приготовила и подала всем чай, когда все уселись вокруг стола. Начались разговоры о родных и знакомых, и разных родственных отношениях и жизненных обстоятельствах. Катеньке пришлось поэтому сидеть молча с полчаса.

– Милая барышня! – сказал наконец о. Василий, обращаясь к ней. – По костюму вашему я вижу, что вы епархиалочка: вероятно, вы уже в VI классе учитесь?

– Нет, батюшка, я еще в прошлом году окончила курс, а костюм такой доселе ношу потому, что он мне очень нравится, да и привыкла я к нему... Не хочется с ним расстаться...

– Где же вы теперь живете и что поделываете?..

– Живу дома, занимаюсь обучением детей одного из землевладельцев нашего же села...

– И много за это получаете?

– Пять рублей в месяц...

– Столько-то?.. И вы довольны этим?..

– Ах, батюшка!.. Как же мне не быть этим довольной?.. Ведь это для нас почти месячное содержание целой нашей семьи... Но у меня и еще есть дело и есть подспорье к этому содержанию. Я набрала себе целую дюжину крестьянских девочек, которые ходят ко мне по вечерам в хорошую погоду; занимаюсь с ними рукодельем, а вместе с тем и ум их просвещаю, читаю им житие святых, рассказываю священную историю, научаю их молитвам, приучаю и к пению в церкви, а некоторых из них, более способных, успела даже и грамоте и письму обучить... Все это я делаю по любви к труду и из жалости к бедному нашему люду, конечно, безвозмездно.. Но ведь, батюшка, вы сами знаете, что мужики ныне с кругу спились и всякую копейку свою несут в кабак или в трактир, оттого у них и стыд, и страх Божий, так сказать, совсем пропал, и чувство благодарности к кому-либо иссякло в сердцах многих и многих из них...

– Верно, спились с кругу, утратили свое человеческое достоинство и забыли и стыд, и страх Божий.

– Зато, батюшка, женщины пока еще, по особой милости Божией к нашей матушке России, сохранили в своих сердцах все добрые чувства… Им еще не чуждо и чувство благодарности... Деньгами они мне не могут ничего заплатить за то, что я обучаю их дочерей; зато не забывают всю нашу семью тем, что у них есть под руками... Как пойдут они к обедне в воскресный или праздничный день, смотришь, и занесут к нам кто пяток яичек, кто курочку, кто пирог, а кто и целый хлеб в благодарность за это занятие... А для нас все это очень дорого... Дорого и внимание, дорого и пособие. Ведь мы живем очень бедно: кроме одной коровки, нашей кормилицы, у нас ничего нет...

– Почему же?! Неужели и птицы нет у вас?

– Было прежде у нас всего много, а потом разные собственники, да арендаторы землевладельческие так окопали нас со всех сторон и так стеснили, что курицы некуда выпустить со двора, ни овцы некуда выгнать... Кругом все огороды и капустники... Перелетит курица на огород, убьют ее; перескочит овца через канаву, переломают ей ноги, загонят ее, продержат сутки без корма, да еще и штраф возьмут... А сколько сраму, брани, срамословия, укоризн приходилось терпеть?.. Что ни день, то сцены; что ни вечер, то неприятность. Подумали-подумали мамаша с бабушкой, да и решили распродать и птицу всю, и скотину, а для пропитания своего оставить одну коровку...

– Грустно... Но ныне это почти обычное явление повсюду, где усадебные причтовые земли соприкасаются с землями разных «кулаков»... Да, однако, от чего бы вам не открыть у себя церковно-приходскую школу для девочек?.. Ведь это бы такое великое благо было и для народа, и для церкви Божией, что его и сравнивать нельзя с тем, что в большинстве случаев дает нам ныне, так называемая, земская школа...

– С удовольствием я сделала бы это... Но нет ни помещения для этого, ни средств... Я даже мечтала об этом немалое время; но все мечты мои разбились об эти препятствия...

– А отчего это ваши епархиалочки не идут в учительницы церковно-приходских школ, а все бегут и бегут в земские школы, хотя в них на какие-нибудь только 20 или 30 руб. в год они получат больше жалованья, чем в церковно-приходских? Ведь естественно было ожидать, что они именно в наши-то школы и будут поступать в учительницы, чтобы помочь нам, их же отцам или братьям, поставить эти школы на желательную высоту... Особенно можно было этого ожидать от тех из них, которые воспитывались на счет наших же епархиальных сумм, именуемых только казенными: ведь естественное чувство благодарности должно было бы побудить их отплатить нам за это своим трудом на пользу церкви и своей помощью нам в деле просвещения народа верой и жизнью по вере... Но нет, они бегут от нас...

– Это, батюшка, зависит от того, что нас только лишь «учат», но не «воспитывают»; нам часто набивают головы разными фантазиями и бреднями, вроде того, что мы можем жить «на свои трудовые деньги», или что мы «просветительницы темного люда», а как именно мы должны относиться к просвещению людей грамотностью в духе истинной веры и истинного благочестия, с ним должны в этом случае идти рука об руку, и куда – в какую именно школу направлять путь свой, – об этом ни-ни, ни одна душа даже и не заикнется никогда... Нам не внушают того, что мы именно должны стремиться к поступлению в церковно-приходские школы, довольствуясь малым вознаграждением, и так сказать, этим именно воздавая Божие Богови, принося свою благодарность и Господу Богу и Св. Церкви и духовенству за свое воспитание... Наставники и воспитатели не внушают, а родителей многие не хотят слушаться в подобных случаях, дух Христов многими пренебрегается. а дух материальных расчетов очень сильно ими овладевает... В результате – погоня за деньгами.

– Это очень печальное явление, что как воспитанники семинарии бегут скорее в писаря волостные или в учителя земских школ, так и епархиалочки оставляют своих отцов и братьев одних или с малограмотными отставными солдатами и крестьянами в церковно-приходских школах...

– Мне кажется, что было бы достойно и праведно как казеннокоштных воспитанников семинарии, так и наших епархиалок, пользовавшихся стипендиями или епархиальным содержанием, обязывать прослужить за таковое содержание столько же лет учителями или учительницами церковно-приходских школ, сколько лет они пользовались таковым содержанием, если они до истечения этого срока не поступят на места священно-церковно-служительские или не выйдут замуж... И не понимаю, почему этого не узаконят…

– Действительно, это следовало бы сделать... И мера эта принесла бы громадную пользу делу... Скорее подвинула бы вперед и самый вопрос об обеспечении наших церковных школ, и воспитанников семинарии, как кандидатов священства, удерживала бы в должных границах подчиненности местному священнику, благоповедения и близости к церкви.

– А почему бы вам, отцам-депутатам епархиальных съездов, не возбудить этого вопроса в законном порядке?..

– Правда... Но, кажется, доселе никому этого и в голову не приходило в надежде, что наши дети и так будут внимательны к своей обязанности сделать это из чувства благодарности к Св. Церкви за содержание их в учебных заведениях.

– А жизнь являет нам совсем не то...

– А почему бы вам не постараться поступить в епархиальное училище на какую-либо должность, например, на должность воспитательницы? Ведь вы бы там сослужили великую службу и Церкви, и духовенству, внушая детям и правила благоповедения и те обязанности, какие на них возлагаются и самим происхождением их, и воспитанием.

– Увы, батюшка! Это оказалось невозможном. Не только мне, но и двоюродную сестру мою Оленьку Златоустинскую, которая уже показала себя учительницей опытной, ревностной, выдающуюся своими успехами в школьных занятиях, не приняли туда, несмотря на ходатайство за нас дяденьки нашего Петра Григорича Когносцендова...

– Почему же? Вероятно, много было кандидаток?..

– А потому, что в нашем училище дают привилегию в этом отношении бывшим гимназисткам... И попятно, что таковые воспитательницы, не имеющие никакого понятие ни об обязанностях служителей церкви, ни о их житье-бытье, все дело воспитания девочек ведут так, как оно ведется в гимназиях, т. е. дают нам совершенно светское воспитание, и мысли и чувства наши направляя на путь современной светской жизни со всеми ее удовольствиями.. И благо той епархиалочке, которая дома может от своих родителей вовремя получить должное во всем наставление; зато беда той, которая остается лишь под влиянием даваемого училищем направления... А таковы большей частью все сироты, пользующиеся казенным содержанием... Вот откуда выходит на свет Божий и та неблагодарность к Св. Церкви, какую мы видим в них... И отчего бы, батюшка, опять не вникнуть вам на съездах в это важное дело, в эту вопиющую несправедливость отстранения нас от участия в воспитании своих же присных по происхождению девочек – дочерей духовенства?

– Увы! Нам скажут: «Вы не в свое дело вмешиваетесь, ваше дело деньги нам давать, а наше дело тратить их и определять на места, кого мы сами хотим»... Раз уже нам пришлось в этом убедиться очень осязательно, да еще и деткам нашим за это жестоко отомстили...

До полуночи Катенька с матушкой Натальей Сергеевной пробыли у Корсунских, и о многом-многом Катеньке пришлось поговорить «по душе» с родителями Корсунского. Умная, добрая и жизнерадостная, но вместе и необыкновенно смиренная Катенька произвела на них самое приятное впечатление, так что они даже не удержались от того, чтобы не сделать ей намека на их будущее отношение к ней, когда стали прощаться с ней.

– Простите, дитя мое, – сказал ей о. Василий, – сын мой собирается к вам на Новый Год... желал бы очень я в этот день быть у вас благословить вас на счастливый путь в жизни, для Нового Года пожелать вам нового счастья; но обстоятельства не позволяют мне этого сделать... Буду в этот день молиться о вашем счастье и заочно благословлять вас от чистого сердца...

– Прощайте, умница моя! Прощайте, дорогая моя! – сказала ей мать, прощаясь с нею. – Если, Бог даст, здорова буду, скоро увижусь с вами... Я крепко полюбила вас и до гроба буду любить вас так же, как и Алешу люблю, и Сонечку, и всех деток своих дорогих...

На следующий день рано утром Катенька с матушкой Натальей Сергеевной уехала домой, вполне довольная своей поездкой в город и очарованная Корсунским, как умным и добрым человеком; но и в мысли ей не приходило того, чтобы в свидании и знакомстве ее с ним было что-либо особенное, таинственное для нее. Она знала, что Корсунский приедет к матушке на Новый Год, как родственник ее, в гости, и радовалась заранее тому, что она опять увидится с ним и опять будет с ним в сладость беседовать о предметах близких ее сердцу. Матушка так была любезна к ней, что заранее, уже теперь же пригласила ее к себе на обед в день Нового Года, и между прочим сказала, что в этот день она и мать ее, и бабушку, и всех сестер пригласит в себе на обед.

Вот и Новый Год. Едва в 10 часов утра ударили в колокол к литургии, как Корсунский с Сонечкой и матерью своей уже подъехали к дому Когносцендовых и были с радостью встречены батюшкой и матушкой, а потом вместе с ними и в церковь сейчас же пошли. Вслед за ними и Когносцендовы все пошли туда же. Корсунский стал в алтаре и таким образом скрылся с глаз Катеньки и ее матери и сестер. Но, вот, во время причастия он выходит из алтаря в стихаре, становится на амвоне и говорит поучение о том, что такое истинное счастье и в чем человек может найти его на земле; говорит он без тетрадки, наизусть, говорит громко, ясно, удобопонятно для всех и каждого и убедительно, и Катенька, а равно и ее мать, бабушка и сестры приходят в полное восхищение от того, как он мастерски, вполне по-ораторски сказал прекрасное свое поучение. Катенька сама не знала, что такое с ней вдруг сделалось в это время, но чувствовала хорошо, что душа ее почему-то так вот и рвется к Корсунскому, так и хочется ей сказать оратору сейчас же: «О, дорогой мой! Не оставляй нас... Будь с нами... С тобою мне так легко, так хорошо живется на свете... Ты своими словами вливаешь в мое сердце отраду»... Хочется сказать! Но какое же она имеет право говорить это? – Вдруг мелькает у нее в голове такая мысль, и она на минуту впадает в уныние, а потом преклоняет колена свои и усердно молит Господа Бога простить ей это невольное ее согрешение пред Ним своими мыслями и чувствами. Молитва подкрепляет ее, и она выходит из церкви впереди других совершенно спокойною. Но, вот, она подходит к своему дому и вдруг кажется ей что-то дивное: как будто кто-то вдруг берет ее за руку, поворачивает назад, и перед нею появляется квартира Корсунского... «Господи, что это со мной? Я наяву стала бредить!» – невольно проговорила она про себя, осенила себя крестным знамением и вошла в дом. Сейчас же она здесь преклонила колена свои и сделала несколько поклонов пред иконой Богоматери. И кажется ей опять, что стоит перед нею отец ее, благословляет ее и подводит к Корсунскому. Катенька невольно оглядывается кругом, но вокруг все тихо и в комнате нет еще никого. «Что же это такое?.. Что же это? – невольно опять она спрашивает сама себя. – Или я с ума схожу, или Алексея Василича люблю.. Да, да!.. О, Боже! Что мне делать»... Страх и трепет объемлет ее, и она задумывает сейчас же сказаться нездоровой и лечь, чтобы избежать встречи с Корсунским. Но, увы! – Вот он именно в эту самую пору входит в дверь дома, взор ее падает на него, и сердце трепетно-трепетно, отрадно начинает биться у нее, и она стала пред ним лицом к лицу без страха и упрека совести.

– С Новым годом и с новым счастьем поздравляю вас и желаю вам всего-всего самого лучшего, отрадного и непременяемого в вашей жизни, чтобы вы всегда так же были жизнерадостны, как сейчас, в эти самые минуты, когда так вот и кажется, при взгляде на вас, что сердце ваше полно блаженства, – сказал Корсунский и крепко-крепко пожал ее руку.

– Благодарю вас, – ответила Катенька, – и вам желаю того же... Мне действительно сейчас живется отрадно... Но я вижу, что и ваше сердце преисполнено отрады... Новый год принес вам и новое счастье, отраду душевную... Дай Бог, чтобы и всегда вы были счастливы во всех обстоятельствах своей жизни.

– А я для Нового года скажу вам необыкновенную новость, которая удивит вас и весьма обрадует.

– Какую же именно?.. Скажите поскорее...

– О, нет!.. Подождите... Часа через два скажу...

– Хорошо. Подожду. А проповедь какую отличную сегодня сказали вы!.. От всей души благодарю вас за нее...

– Очень рад. И по правде вам сказать, я именно для вас решился сегодня взойти на церковную кафедру в чужой церкви. Я знал, что это доставит вам удовольствие...

– Благодарю вас... Действительно вы доставили мне великое удовольствие... Но и мамаше и бабушке, и сестрам моим и всем вообще она очень понравилась.

Вошла матушка Елизавета Николаевна.

– Ах, матушка дорогая! – воскликнул Корсунский, – как я рад видеть вас сегодня и поздравить вас и с Новым годом, и с новым счастьем, которое Господь вам скоро-скоро пошлет за то, что вы родили и воспитали такую прекрасную дочку, какова Екатерина Сергеевна. Я имел удовольствие с ней неожиданно познакомиться и беседовать хоть и не о мудреных, но о полезных вещах, а так же и о некоторых безобразиях в жизни...

– Да, она мне говорила о встрече с вами, – ответила матушка. – Благодарю вас и за гостеприимство, какое вы ей оказали, и за приветливость, и за то, что вы вели с нею беседу не о пустяках каких-либо, что ныне в обычае, а о таких предметах, о коих действительно стоит почаще беседовать с современной молодежью...

Начавши таким образом разговор свой с матушкою Елизаветой Николаевной, Корсунский около двух часов почти беспрерывно беседовал с ней о разных предметах и наконец по секрету объяснил ей цель настоящего своего приезда в Никольское именно в настоящий день Нового года.

– Вы сами видите, – сказал он наконец, – все случилось неожиданно и самым удивительным для меня образом. В этом ясно видна воля Божия, и я ей всецело повинуюсь и с отрадным упованием жду лишь вашего ответа, чтобы потом открыть эту тайну милой Екатерине Сергеевне... Что же вы мне скажете в ответ.

– Я, со своей стороны, могу только лишь Господа Бога возблагодарить за ниспослание мне такого счастья для Нового года, – ответила матушка, осеняя себя крестным знамением со слезами радости на глазах.

– Благодарю вас сказал Корсунский, и поцеловал руку у матушки с искренним чувством сыновней любви.

Спустя две-три минуты он получил возможность и с избранницей своего сердца объясниться.

– Теперь, милая моя собеседница, – сказал он Катеньке, – садясь рядом с ней у окна, вдали ото всех, теперь я могу сообщить вам необыкновенную для вас новость.

– Сделайте одолжение... Очень рада услышать ее...

– Что вы думаете о том, кем мне доводится Сонечка?

– Конечно, ваша супруга она... Кто же более?..

– Родная мне сестра... Не новость ли это?.. А в подруги и спутницы своей жизни я решился избрать именно вас, по указанию и избранию Божию, а не своему произволу... Не новость ли это для вас ради Нового года?.. Вас это удивляет?.. Конечно. Но я сейчас же объясню вам, как все это случилось...

Катенька так была изумлена неожиданностью этой для нее новости, что не в состоянии была ничего сказать Корсунскому в ответ. Алексей Василич спокойно, не торопясь, объяснил ей все, как было, и она убедилась в том, что, действительно, здесь ясно видно промышление божественное о них обоих.

– Что же вы мне скажите? – спросил ее Корсунский.

– Се раба Господня: буди мне по воли Божией… О, как я счастлива!.. Как я благодарна Господу Богу за Его милость ко мне!... Как благодарна и вам, что вы обратили на меня свое внимание!...

От избытка чувств Катенька пролила слезы радости и умиления, благоговея пред неисповедимостью судеб Промысла Божия.

– Поздравляю и от души радуюсь твоему счастью, – сказала матушка Наталья Сергеевна и крепко-крепко поцеловала Катеньку.

– Это, матушка, вы все устроили, по воле Божией на то?.. Так вот что значило ваше обещание отблагодарить меня за мою любовь к вам!..

– Да. Я это именно и имела в виду.

– О, как я вам за это благодарна!.. Как благодарна!

Катенька схватила руки матушки и начала их целовать в чувстве истинной благодарности к ней.

О столь важном событии немедленно Елизаветой Николаевной была послана в Мутноводск телеграмма к о. Петру Григорьевичу Когносцендову, и когда от него получен был ответ, объявлено было всем о предложении Корсунского, а вечером и образование было совершено по древнему обычаю и чиноположению Св. Церкви.

В тот же самый день Нового Года о. Петр Григорьевич Когносцендов, возвратясь домой из Кафедрального собора, сообщил всем важную новость...

– Милая мамаша! – сказал он свой матери-старушке: – Я сейчас, для Нового года, узнал удивительную новость: священник родного нашего села Прокудин своим пьянством, картежной игрой и притязательностью до того довел всех своих прихожан, что они на Рождество Христово прямо в церкви же всем приходом заявили ему, что более они не могут терпеть его у себя и, если он сам же добровольно не уйдет от них, они подадут на него жалобу архиерею... Мало того, они прямо прочли ему и самую жалобу свою, уже подписанную всеми домохозяевами, дабы показать, что они не шутят... Пошел он Христа славить, никто ему ничего не дал; даже и бывшие его приятели по выпивке и карточной игре, и те ничего не дали... Видя, что дело плохо, он подал прошение о перемещении его в село Петровское, и уже перемещен туда. Мне сам владыка сказал о том, что вчера он положил на его прошении резолюцию свою о его перемещении в Петровское, и предложил мне, если вы того пожелаете, воспользоваться этим случаем, чтобы место в Пятницком было занято кем-либо из ваших внуков, Константином или Владимиром...

– Слава Богу! – ответила старушка, осеняя себя крестным знамением; приспело время и моего отшествия ко Господу и соединения с моим другом милым навеки. Целые семь лет моего жительства у тебя я и день и ночь молила Господа о том, чтобы Он сподобил меня умереть в Пятницком и быть погребенной в ограде рядом с твоим отцом, и, вот, Господь теперь услышал мою молитву и зовет меня к себе... Как мне ни хорошо жить у тебя, но все же я болела о том, что сдвинулась со своего корня, где род твоего отца священствовал более 100 лет, а род моего отца священствовал более 200 лет.

Там мои деды и прадеды все почивают; там и мне хочется почить.... Ах, как я жалела, как скорбела, как много плакала о том, что род наш сдвинулся со своего корня!... Видно, мы чем-либо прогневали Господа Бога после смерти моего друга милого, и Он наказал нас таким несчастием...

– Видно, мамаша, Господь любит нас и весь род наш, если теперь опять возвращает одну из отраслей его на старый корень: его же любит Господь, наказует, говорит нам слово Божие... Наказал и теперь милует, и нам нужно благоразумно воспользоваться Его милостью, чтобы опять не прогневать Его... Как вам кажется: кому следует поступить в Пятницкое?.. По-моему, следует поступить туда Владимиру ввиду того, что он более способен к служению в селе, чем Константин, и здоровье имеет крепкое... А это все немаловажно...

– Я думаю, что так будет лучше... Но вот что я тебе скажу: судьбы Господни неисповедимы... В юности моей Господь судил мне на 7 месяцев переселиться из Пятницкого в Покровское, где мой батюшка чуть не своими собственными руками построил церковь, чтобы открыть там новый приход, выделивши его из Пятницкого трехштатного дотоле прихода, а под старость Он переселил меня на 7 лет сюда, тогда затем, чтобы я радостью великой порадовалось устроению новой церкви, а теперь затем, чтобы я здесь насладилась ежедневным пребыванием в церкви за каждым богослужением; тогда Он возвратил меня в Пятницкое затем, чтобы я там послужила Ему в звании жены священника, а теперь возвращает туда же затем, чтобы я там легла своими костями... Господь на время сдвинул светильник нашего рода, а теперь, снова возжигает его там, чтобы он светил ярче прежнего... Я уверена, что Володя будет примерным священником.... А что было бы, если бы мы 3 года тому последовали твоему совету и выдали Оленьку замуж за Погожева, который тебе тогда казался лучшим сравнительно с другими женихами и просил приданного за ней менее всех прочих?... Конечно, тебя любовь к сестре и желание удержать за своим родом место побуждали склониться на его сторону; но я видела тогда, что добра из этого не выйдет, и потому воспротивилась твоему совету... Сердце мое чуяло, что он недобрый человек, и вышло так.

– Да бабушка! – сказала Оленька. – Я тогда не смела ничего говорить, но сердце мое вещало мне, что он злой человек, и я с ним погибну... И погибла бы я, давно погибла бы с ним... Всего только два дня тому назад я встретила его в вокзале железной дороги... Господи! Как я исстрадалась там при встрече с ним! По вокзалу ходит в шапке, с папироской в зубах, шатается из стороны в сторону, то к буфету подойдет и выпьет залпом две-три рюмки водки, то сядет за стол и прикажет дать себе коньяку... Не успел лакей скоро подать ему коньяку, так он даже зубами своими заскрежетал на него, а потом и рюмку бросил ему на поднос с такой силой, что она разбилась вдребезги... Скандал... Публика вся возмутилась таким поведением его; а он презрительно бросает лакею рублевку на поднос, и потом начинает снова ходить по залу с папироской в зубах... Если он таков в публичном месте, то каков же он в домашней жизни? О, и день, и ночь я молюсь за вас бабушка, в благодарность, что вы избавили меня от жизни с таким человеком!..

– И Господь устрояет твою судьбу теперь по своему премудрому промыслу так, как никто из нас этого еще вчера не ожидал, – сказала в это время матушка Александра Григорьевна, осеняя себя крестным знамением. О, коль благ Господь к нам грешным!

– Что это, мамаша, значит?

– Сейчас только я встретилась с начальницей епархиального женского училища, и она мне сообщила, что наконец-то ты приобщаешься к их училищной семье... Значит, твое заветное желание всецело посвятить себя делу воспитание дочерей нашего епархиального духовенства исполняется...

– Значит, она решилась принять меня в число воспитательниц или классных дам?.. О, как я счастлива!..

– Значит, так... И это есть нечто необыкновенное... Тебе наконец она отдает преимущество пред окончившими курс в гимназии и слушавшими высшие женские курсы...

– О, как я счастлива!.. Как я счастлива!..

– Нет, милая Оленька! – Остановил свою племянницу о. Петр. – Это не то... Воспитательницей училища тебе никогда не быть... Поверь что это будет так...

– В таком случае что же еще может быть?..

– А вот что: Тимофей Григорич Смирнов оставляет свою службу в семинарии, поступает на должность инспектора классов епархиального женского училища и хочет жениться на тебе... Ожидала ты этого?..

– Этого не может быть!..

– Почему же?.. Ты знаешь, что он всегда отдавал тебе предпочтение пред всеми девицами, с которыми был знаком... Ты давно могла заметить, что он любит тебя так же глубоко, как и ты любишь его, хотя ни он тебе, ни ты ему никогда этого не открывали...

– Это возможно допустить только лишь с точки зрение любви идеальной... Но от любви идеальной до решимости жениться на мне далеко,.. далеко,.. так далеко, что я не допускаю возможности того, чтобы это могло случиться в наше время всеобщей погони за богатыми невестами... Я бедна, я нища; он это знает... И неужели он решится жениться на мне, когда у него на глазах же есть Красноглазова, Панова, Руднева, Ивановская и другие богатые невесты красавицы и умницы? .. Это невозможно...

– А вот увидишь, что это именно возможно, и таким именно путем тебя Господь хочет поставить на высокое и важное поприще «матушки» епархиального женского училища, чтобы ты на этом поприще принесла великую пользу не одному какому-либо классу, а всему училищу, как своим добрым влиянием на мужа-инспектора классов, так и своим непосредственным, живым общением со всеми учащими и учащимися в епархиальном училище... Это счастье, столь неожиданно и, пожалуй, чудесным образом выпадающее на твою долю, действительно велико и очень завидно. Это есть не что иное, как великая милость Божие к тебе и награда, от Господа Бога подаваемая тебе за твою необыкновенную любовь к детям, которые доселе находились под твоим руководством и попечением... Поверь, что это будет все именно так, как я тебе говорю: я это уже знаю... Тимофей Григорич не из таковых, чтобы он погнался за приданым Красиоглазовой, Пановой, Рудневой и других богатых невест, столь усердно ухаживающих за ним... Он ищет себе подругу жизни, сердечно любящую его, скромную, энергичную, понимающую и учебное и воспитательное дело и притом такую, которая бы в полном смысле слова была ему помощницей во всем... Лучше сказать, он искал себе таковую и нашел в твоем лице... С его стороны это дело уже решенное: он мне уже сказал это вчера. Теперь очередь за тобой и за всеми нами сказать свое слово по этому важному делу... Итак, что же ты скажешь, милая Оленька?... Тебе первой принадлежит слово в окончательном решении этого дела...

– Счастье мое так неожиданно и так велико, что я не нахожу слов, как благодарить за него Господа Бога и Тимофея Григорича, избирающего меня в спутницы своей жизни столь бескорыстно и благоразумно...

Оленька со слезами радости на глазах несколько раз осенила себя крестным знамением.

– О сколь благ и милостив Господь и сколь чудны дела Его в управлении нашею жизнью! – невольно в то же время воскликнула матушка Александра Григорьевна, осеняя себя крестным знамением, и пролила сладкие слезы великой благодарности своей к Богу.

– Дивны дела Твоя, Господи! – воскликнула и старушка, мать ее. Кто бы из нас семь лет тому назад, когда все мы, покидая свое родное гнездышко, сокрушались о своей участи, сетовали, плакали и воздыхали, – кто бы из нас мог подумать тогда, что наступит такое время, когда все мы будем Господа Бога благодарить за постигшее нас тогда горе?.. Господь все тогда устроял и направлял к лучшему для нас же самих и для других. А мы, неразумные, тогда не могли этого понять и терпеливо, смиренномудренно поднять на себя тот крест, который Господь возлагал на нас...

– Наконец-то, мамаша,.. наконец-то вы сознали это и благодарите теперь за это Господа Бога, – сказала ей в ответ невестка ее Маргарита Алексеевна: а я еще тогда же говорила вам, что Господь Бог все то, что тогда случилось со всеми вами, попустил именно для того, чтобы всех нас испытать и потом устроить нечто гораздо лучшее, чем задуманное нами... Вот Он и устроил это...

– Да, да... Именно так... Буди имя Господне благословенно отныне и до века!..

Спустя с полчаса после этого пришел и сам Тимофей Григорич поздравить всех с Новым годом. Все поздоровались с ним и пожелали ему «нового счастья», кроме одной только Оленьки, которая при входе его в дом, вышла в свою комнату, чтобы немного придти в себя и успокоиться. Только лишь минут через десять она вышла из своей комнаты. Но ее волнение, ее смущение были еще слишком заметны, так что Тимофей Григорич сразу обратил свое внимание на ее душевное состояние.

– Сегодня вы меня встретили не так, как обыкновенно, всегда вы встречали меня, – сказал, он Оленьке, улучивши удобную для того минуту. – Я вижу на вашем лице смущение, чувствую и сердца вашего волнение... Полагаю, что вы уже знаете ту тайну, тот секрет, который я хотел открыть вам для Нового года.

– Да, – очень тихо ответила ему Оленька. Дяденька только лишь недавно открыл мне эту тайну...

– И что же?.. Что вы скажете мне?..

– Я в волнении... Я в смущении... От избытка чувств я не нахожу слов, как благодарить Господа Бога и вас за то счастье, какое Господь чрез вас посылает мне. Мне так бы вот и хотелось сейчас же пасть пред вами в ноги и поблагодарить вас за ту искреннюю любовь, какую вы питаете ко мне и за то бескорыстие, с каким вы отдаете мне предпочтение пред всеми богатыми, умницами и красавицами невестами.

– Мне нужна душа, любящая меня беззаветно, отзывчивая на все доброе и могущая понимать меня... Я искал таковую душу и нашел ее в вас...

– Благодарю вас... Благодарю вас от всей души... Я уверена, что мне не нужно уверять вас в своей искренней, доселе чистой, бескорыстной, христианской, святой любви к вам: вы сами это видели и знали уже давно, как и я давно знала, что вы любите меня.

– Да, да... Я уже более года всем сердцем своим любил вас, хотя ничем ни малейшего повода не давал вам понять это, а вместе и то знал, что я и вами взаимно любим был... Хорошее это было время – жить под обаянием искренней любви... Жить так целый год... Дай, Господи, чтобы и до конца всей нашей жизни обоим нам так же хорошо жилось...

– Верю и надеюсь, что Господь Бог, столь дивно устрояющий мою судьбу, пошлет нам с вами такое счастье...

Спустя еще несколько минут Тимофей Григорич всем бывшим в доме о. Петра объявил о своем намерении жениться на Оленьке. И что же? Несмотря на то, что и без того уже всем это было известно, слова его произвели столь отрадное впечатление на всех, как будто они только лишь сейчас совершению неожиданно услышали их. Все стали славить и благодарить Господа Бога за Его великую милость и к Оленьке, и ко всей осиротевшей семье ее отца.

Среди такого-то радостного и благоговейного настроение всех о. Петру подана была телеграмма из Никольского с новой радостной для всех вестью о том, что Корсунский сделал предложение Катеньке. Когда о. Петр Григорич прочел ее вслух, руки всех мгновенно поднялись, и каждый невольно, но тем не менее от чистого сердца осенил себя крестным знамением, а матушка-старушка, Александра Григорьевна и Оленька от радости даже заплакали.

– Молебен, други мои, молебен сегодня же нужно отслужить и поблагодарить Господа Бога за Его великую к нам милость, – сказала старушка.

– Непременно, мамаша, непременно отслужим его сегодня же после вечерни, – ответил ей о. Петр: и сейчас можно было бы отслужить его: но ведь Володи нет дома... Вероятно, он зашел к Воскресенским, и там останется обедать...

Как нарочно, в эту именно минуту дверь отворилась, и вошел Володя, а за ним следом вошла внучка о. Михаила, умершего священника села Пятницкого, бывшая подруга юности Володи, девушка лет 20, прелестная собой и умная, окончившая курс в епархиальном женском училище, куда, как сирота, была помещена на епархиальное содержание, благодаря хлопотам о. Петра, а теперь занимавшая должность учительницы одной из городских школ.

– Ну, вот, – воскликнул о. Петр, – и Володя пришел, а за ним следом и прелестная невеста его шествует к нам как раз в самое время.

– Вашими бы устами, батюшка, да мед пить, – ответила ему девушка, помолившись Богу и получивши от о. Петра благословение. А я думаю, что мне, бедной сироте, даже и во сне не видать того, чтобы и могла выйти замуж, особенно же ввиду того, что непременно хочу быть в Пятницком, учительницей ли, помощницей ли учительницы или еще чем-либо, как Богу будет угодно... Я сама не знаю, почему это так; но душа моя изнывает здесь, так сказать, рвется в Пятницкое, чтобы быть там вблизи милых, дорогих моему сердцу моих родителей и сродников, там в церковной ограде почивающих.

– А наш Володя, друг вашей юности, о чем мечтает и молит Господа, не о том же ли, чтобы ему жить в Пятницком?.. Спросите его...

– Знаю я это... Давно знаю.. Но – увы! – если и мне трудно туда опять попасть, то ему еще труднее, потому что там священнические места заняты... Разве Господь чудо сотворит и одного из теперешних священников выведет оттуда... Ну, тогда дело иное: тогда ему можно будет поступить туда во священники... Тогда и мне он поможет как-нибудь вернуться в Пятницкое...

– Вот в том-то именно и суть дела, что Господь уже совершил такое чудо: Прокудин «напрокудил», да и бежит из Пятницкого... Место же его владыка обещал дать одному из моих племянников... И мы все думаем, что туда поступит Володя... Он будет там на своем месте...

– Неужели же, дяденька, это верно? – спросил Володя, удивленный словами о. Петра.

– Совершенно верно. И я советую тебе нимало не медлить, а завтра же подать архиерею прошение об определении тебя на место Прокудина...

– Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе, Господи! О, как я этому рад!.. Как я счастлив, что заветные мои мечты сбываются... И если так, то мне не нужно иной невесты, кроме Клавдии Николаевны, которую я от дней младенчества ее знаю, как скромную, умную и добрую девушку. Она была подругой моей юности; она же будет и спутницей моей жизни... Я уверен, что и все, мои милые, мои дорогие, согласны в этом со мной, и она не откажется от такого счастья, для Нового года посылаемого нам Господом Богом...

– Вот видите, Клавдия Николаевна, какие чудеса-то с нами в жизни случаются... Еще вчера никто из нас ничего подобного и вообразить себе не мог; а ныне уже приходится и вас поздравлять с новым счастьем и Господа благодарить за это торжественно во св. храме Божием... Для нынешнего дня милость Его к нам весьма велика: Оленька выходит за Тимофея Григорича, Катенька за Корсунского, а вам делает предложение Володя... Теперь только за вами дело: согласны вы, мы сейчас же все идем в церковь, и возблагодарим Бога...

– Ах, батюшка!.. Как ни неожиданно все это, но так как во всем этом видна воля Божия, то разве я осмелюсь противиться ей?.. Как некогда иудеев Господь чрез 70 лет вывел из плена вавилонского, так и нас всех чрез 7 лет хочет теперь вывести из плена мутноводского в землю нашу родную, где каждая пядь земли для нас дорога и священна по своим воспоминаниям... Я этому радуюсь; я за это благодарю Господа Бога... Поверите ли, душа моя изныла, истомилась по родине… Только лишь крайняя нужда заставляла меня жить в этом городе, где на каждом шагу видишь одни только соблазны и мирскую суету...

– Итак, дело решенное: Володя поступает в Пятницкое и женится на вас... Идемте же все в церковь. Как это не покажется кому-либо странным, что мы не в обычное время будем служить в церкви молебен; но мы это сделаем по побуждению наших сердец... От избытка сердца – глаголют уста, – говорил Сам Спаситель, и это вполне истинно, согласно с природой человека!..

Сейчас же все отправились в церковь и там отслужили благодарственный Господу Богу молебен, в избытке чувств своих проливши теплые слезы умиления.

На следующий же затем день Володя подал архиерею два прошения, одно об определении его на священническое место в село Пятницкое, а другое о дозволении ему вступить в брак с Клавдией Николаевной.

В неделю дело его кончилось производством в консистории. В то же время и Корсунский, и Тимофей Григорич успели получить разрешение на вступление в брак, первый с Катенькой, а второй с Оленькой. И вот одна за другою в течение двух недель были радостно отпразднованы три свадьбы.

Радовались некогда иудеи, пробывшие в плену вавилонском 70 лет, когда получили позволение возвратиться во Иерусалим; но когда они увидели свой, прежде величественный, священный город Иерусалим лежавший в развалинах, не могли не пролить своих слез горести и сокрушения о постигшем этот город несчастье. Горько плакали они и тогда, как совершалась закладка нового храма во Иерусалиме, ибо вспоминали в это время о великолепии и величии храма Соломонова. Нечто подобное тому случилось и с нашими героями, по воле Божией, чрез 7 лет возвратившимися в свое родное село Пятницкое. Велика была их радость, когда все они собрались в путь из Мутноводска после посвящения Володи во священники. Трепетно бились их сердца, когда они стали на другой день перед вечером приближаться к селу Пятницкому. Но – увы! – вскоре радость их сменилась горем, сердца их наполнились скорбью и слезы хлынули из их глаз, когда они въехали в самое село. Пред их глазами теперь было не то прелестное Пятницкое, какое они оставили в цветущем состоянии семь лет тому назад. Нет. Это было нечто похожее на развалины прежнего села. Домов было чуть не вдвое больше, чем сколько их было прежде; но зато что это были за дома?.. Полураскрытые, покосившиеся, полуразоренные: здесь одна половила прежней прекрасной постройки отломана, тут прежняя бабья клеть обращена в избенку без сеней и без двора; там бывший коровий хлев из дикого камня переделан в жилое помещение с двумя волоковыми окошечками, а вот и овин или погребица тоже стали домом. Сараев, риг и половень нигде почти не видно, на загуменьях: все снесено, все разобрано или спалено огнем. Какие прежде прекрасные развесистые березы и ветлы красовались и на гумнах, и около самых усадьб; а липы – где они? Все порублено, все уничтожено. А вот даже целая слобода лежит в пепле и обгорелых чурках: рукой пьяницы-злодея она сожжена из-за рюмки водки, не поднесенной ему на свадьбе. Только лишь одни кабаки и трактиры отстроены на славу красиво и просторно. И сколько же их расплодилось здесь в семь-το лет? Пять трактиров и десять кабаков: вот сколько их стало вместо одного кабака, прежде стоявшего в самом конце села! И все они красуются на самом видном месте против самой же церкви и близ нее с северной стороны. Точно татарский погром прошел по селу, благодаря размножению этих притонов пьянства и всякого разврата: все состояние крестьян здесь пропито. По тысяче рублей в год крестьяне получали арендной платы с содержателей трактиров и кабаков, и все эти деньги пропивали «миром» в своем волостном правлении на общественных «сходках». Из своих же домов и печеным, и вареным, и хлебом, и зерном, и разной домашней рухлядью тащили они в эти заведения. Не только старики и взрослые, но даже и ребятишки крали дома яйца и разные разности и тащили туда же на подсолнухи, бублики, конфеты и разные лакомства, которые там же продавались в лавчонках при сенях, а если оказывалось то удобным, то не хуже старых восседали за столами и распивали там чай и водку целыми компаниями. Само собою понятно, что следом за таким пьянством шли и преступления: воровство, конокрадство, ссоры, драки и убийства сделались в селе явлениями столь обычными, что на них никто уже и внимания не обращал. А школа? О, ее давно уже совсем закрыли, чтобы не платить денег учительнице, а здание ее продали и деньги, полученные за нее, всем «миром» пропили. А церковь? Ее обокрали: не только деньги все, но и все священные сосуды и все серебряные ризы с икон – все похитили свои же крестьянские мальчишки-подростки, целой толпой приехавшие из ночного в осеннюю темную ночь, связавшие сторожа, заткнувши ему рот и отвезшие его в овраг за село, сбыли в городе жидам, а деньги и похищенные, и от жидов полученные пропили, «гуляя» в ночном. Ее в течение семи лет совсем не ремонтировали и довели до того, что на нее и взглянуть было жалко: стекла стояли выбитые, кресты погнулись от ветра, крыша проржавела, большой колокол висел без языка, у среднего колокола отшиблен край, а два самых малых были без веревочек, и звон самый убогий производился только в три колокольчика и в будни, и в праздники. При виде ее запущения горько-горько восплакали наши герои, ничего подобного не ожидавшие встретить в хорошо известном им селе Пятницком.

Но нет и худа без добра, по русской пословице. Такое печальное положение села Пятницкого, и в особенности церкви в нем, сразу дали толчок деятельности молодого священника и указали ему то направление, которого он должен держаться в своей деятельности. Уже на следующий день, который был днем первого служение его в церкви села Пятницкого, днем введения его в должность и вступление его в отправление своих обязанностей, он показал себя пастырем Церкви, понимающим свои обязанности, стражем дома Господня, добро ставшим на свою божественную стражу, на которую он был поставлен Богом. Когда после заамвонной молитвы благочинный прочел его грамоту, поздравил его со вступлением в должность священника и предложил сказать предстоящим первое свое вступительное слово, он бодро взошел на амвон и громко, отчетливо, с необыкновенной энергией и чувством глубокой скорби сказал своим прихожанам первое свое слово.

– Здравствуйте, други мои; здравствуйте, братие; здравствуйте, бывшие мои односельцы, а ныне чада мои о Господе, вверенные мне самим Господом Богом, как пастырю Его Св. Церкви, как стражу дома Божия, как делателю нивы Господней, как строителю таин Божиих и учителю истины и благочестия! Благословен Господь, пославший вам в настоящее время именно меня, а не кого-либо другого. В этом я вижу особое благоволение Божие и ко мне, грешному, и к вам, возлюбленные мои други и братия о Христе! Славлю, хвалю и благодарю за это Господа Бога... Но вам, возлюбленные мои, вам я не могу воздать чести и славы добрых христиан, при первом своем собеседовании с вами: пастырская совесть моя воспрещает мне воздать вам таковую честь и славу и побуждает меня сказать вам такое слово правды, какого вы вполне достойны, как тяжкие грешники пред Богом.

«Поистине скажу вам, други мои, что ровно три года сердце мое рвалось в мое родпое село, где я родился и возрос среди вас, где каждая пядь земли мне известна, где каждый дом, каждое деревцо дороги мне по воспоминаниям моего детства, где род мой по матери целые века служил Св. Церкви Божией в священном сане честно и с великой пользой для пасомых, где мои отец, дед, прадед и другие сродники по плоти почивают сном вечным в церковной ограде под сенью Св. Церкви, где и мне самому хочется в свое время почить от трудов своих рядом с своими достославными предками. Я Господа Бога втайне молил о том, чтобы Он удостоил меня с честью послужить святой Его церкви в дорогом для меня селе Пятницком. Господь услышал мою смиренную и усердную о том молитву, и, вот, я по воле Божией на то теперь стою пред вами во всеоружии истины и правды, как служитель сего св. храма, ваш пастырь и учитель. Я опять в том самом св. храме, где я от дней младенчества своего зрел красоту селения славы Божией, прислуживал в св. алтаре, пел и читал на клиросе, восхваляя Бога и услаждая ваш слух своим приятным детским, можно сказать, чисто ангельским пением. Я опять среди вас, знающих меня и знаемых мною. И не один я здесь, а со своею дорогой родительницей, которая целые 17 лет учила многих и многих из вас добру и истине в своей школе, со своей дорогой бабушкой, которая очень-очень многих из вас восприяла от св. купели крещения как ваша крестная мать, и с любезной, милой моей женой, которая здесь же родилась и вместе со мной возрасла, и достославный род которой так же, как и мой, целые века служил при сей же церкви. Мне и всем моим присным надлежало бы теперь не только Господа Бога благодарить за великую Его милость ко всем нам, но и радоваться безмерно, радоваться радостию велиею при первом моем служении в этом св. храме и свиданий с вами... Но... но... Но, други мои, я нахожу более необходимым, более приличным настоящему случаю, более целесообразным горько заплакать в настоящие минуты»...

Молодой проповедник действительно горько заплакал, а вслед за ним заплакали и мать его, и бабка, и жена. Вся масса крестьян невольно при виде горючих слез священника и всей семьи его заколыхалась, послышались вздохи сердечные, послышались и отдаленные рыдания женщин, которые ясно поняли причину слез молодого батюшки своего и всей семьи его. Прошло, но крайней мере, минут пять прежде, чем о. Владимир в состоянии был продолжать свою беседу с прихожанами. Вот отер он свои глаза, пристально посмотрел на всех, глубоко вздохнул, осенил себя крестным знамением, произнося вслух слова псалмопевца: «Господи! устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою», и потом снова обратился к слушателям с своим словом.

– Видите, други мои, – сказал он, – как нам всем больно, как нам всем горько в настоящие минуты нашего вожделенного для всех нас свидания с вами в этом св. храме! Плачу я сам, плачут и дорогие мои родительница, бабушка и супруга, плачем все вместо того, чтобы радоваться. О чем же мы все так горько, так слезно плачем здесь, в самом св. храме?.. О чем? – Прежде всего о запущении во всем, некоем разорении, и что всего поразительнее для нас, всего ужаснее, об ограблении этого св. храма... Припомните, други мои, какой это был великолепный храм семь лет тому назад!.. Везде была чистота, во всем был прекрасный порядок, всего было много, все было так прочно и крепко... Какая была здесь прекрасная утварь, какие св. сосуды и какие великолепные ризы на св. иконах!.. А ныне… Ныне, укажите мне, где все это?.. Куда все девалось?... Пришли воры-святотатцы и все это похитили из св. церкви. Да. Но кто же, братие мои, кто были эти воры ужасные, эти святотатцы? – Цыгане? Нет. Разбойники? Нет. Грабители и воры записные? Опять нет... Кто же?.. Кто? Да ваши же собственные дети-подростки 13–15-ти летние... О, как это ужасно, как это больно слышать и знать!.. Вот какое злое племя породили вы и вырастили вне школы под сенью Св. Церкви в какие-нибудь пять лет со времени закрытия церковно-приходской школы!.. Кто именно из ваших детей сделал такое великое зло, следствие не открыло этого по неопытности или небрежности своих служителей, а вы сами скрыли их. Но забыли вы, други мои, забыли, что кроме суда человеческого есть еще суд Божий. Могут ли ваши дети-святотатцы избежать этого грозного и праведного суда? Укроются ли они сами, укроете ли и вы их от всевидящего ока Господа Бога, здесь же с высоты своей взирающего на вас? О, нет! Не льститеся, братие: «Бог поругаем не бывает» (Гал.6:7), и храм святей свой не предает поруганию без наказания. И, знаете ли, что я вам скажу? Господь Бог сейчас мне открыл свою тайну: я вижу некоторых из этих маленьких святотатцев. Не удивляйтесь сему. Это истинно... Вам известно из св. истории Ветхого Завета, что когда Каин убил Авеля и в таком ужасном преступлении не раскаялся пред Богом, Господь «положил знамение на его челе» (Быт.4:15), особый знак, по которому каждый человек мог узнать этого первого человекоубийцу.. Точно так же Господь и на каждом из нас теперь кладет знамение, по которому легко можно узнать преступника. И вот я здесь явно вижу это знамение на челах этих святотатцев, здесь находящихся.

При этих словах о. Владимира несколько детей подростков стоявших впереди, покраснели и невольно ухватились за свои лбы, как бы желая осязательно увериться, правда ли, что у них на лбах есть какое-то знамение. Этого для о. Владимира было совершенно достаточно чтобы обличить их.

– Раз, два, три… Десять святотатцев здесь стоят впереди вас... Итак, вот они первые Богом открыты мне и изобличены, а остальных они сами нам откроют... Ведь так, друг мой!.. Я угадал? – обратился он к одному из подростков, – более других смутившемуся. Ты воровал здесь вместе с ними и другими?

– Воровал, батюшка, и вот эти на которых ты пальцем указал, все воровали...

– А кто же был самый первый зачинщик?..

– Да Иван Косолапов из деревни Тютловой... Он жил в работниках у Ивана Мудрова, много воровал везде и все пьянствовал... Он и подбил всех нас обокрасть церковь...

– Так друг мой, так... Спасибо. Вижу, что ты еще боишься Бога и можешь исправиться...

Это неожиданное для всех обличение маленьких святотатцев и сознание одного из них произвело на всех столь необыкновенное впечатление, что все пришли в полное изумление. Чтобы дать им время подольше побыть под таким впечатлением, о. Владимир минуты на две замолк, пристально посмотрел на всех, и потом опять заплакал. Глядя на него и женщины многие заплакали, а вместе с ними заплакали опять и жена его, и мать, и бабушка.

– Плачу я опять, – сказал о Владимир, отирая слезы, – плачут со мной и присные мои... О чем же плачем мы теперь?... О том, что у вас одна слобода, домов в 50, лежит в пепле и обгорелых чурках; о том, что сгорело такое множество домов со всем имуществом,.. о том, что вместе с недвижимым имуществом погорело в ночное время большое множество всякого скота и домашней птицы,.. а всего более о том, что во время этого ужасного пожара сгорела молодая еще, больная женщина, сгорело трое малых детей... О, какой ужас!.. Но и какое преступление совершил кто-то! Да. Преступление это ужасно: сгорела больная женщина,.. сгорели малые дети... Кто учинил такое ужасное преступление и доселе не покаялся в нем? О, здесь ли ты новый Каин? – Поджигатель и человекоубийца, соделавший такое зло?... Здесь ли?..

При этих словах о. Владимир взглядом своим окинул всю толпу мужчин, и, вот, видит он, один крестьянин покраснел и очень смутился. О. Владимир нарочно устремил на него свой взгляд и тем привел крестьянина в крайнее смущение.

– Суд человеческий опять-таки и здесь не открыл виновного в этом ужасном преступлении и пришел лишь к тому убеждению, что поджег совершил кто-то из трех человек, пригрозивших хозяину дома, с которого начался пожар, сжечь его за то, что он не поднес им еще раз но рюмке водки во время свадьбы, и чтобы не осудить невинных, оставил всех трех в подозрении. Но ты, друг мой, ты... Да, я вижу тебя... Ты забыл, что кроме суда человеческого, от которого можно укрыться, совершивши зло во тьме ночной без свидетелей, есть еще суд Божий, от которого ты нигде не скроешься, и который тебя не помилует, если ты не раскаешься чистосердечно в своем преступлении... Всевидящее око Господне и во тьме нощной видело твое злодеяние; оно и без видимых свидетелей осудило тебя... И на твоем челе, как на челе Каина, Бог положил свое знамение, по которому я сразу узнал тебя здесь... Предлагаю тебе добровольно сейчас же пред всеми покаяться в совершении столь ужасного преступления, дабы понесением заслуженного наказания на земле, избежать вечного наказания в загробной жизни... Ты медлишь это сделать? Ты не веришь тому, что я тебя действительно вижу и знаю по знамению, на тебе лежащему?... Но я тебя сейчас в этом уверю... Я не буду указывать на тебя пальцем, как указывал на преступных детей... Я тебе только скажу следующее: вот ты весь покраснел от стыда передо мною... Вот ты бледнеешь при мысли, что я тебя обличу... Вот ты уже шатаешься... Кайся, кайся скорее, пока еще Господь тебя не поразил гневом своим... Рука Господня уже над тобою... Вот ты сейчас упадешь... Падаешь друг мой, падаешь... Придержись за соседа, чтобы не убиться.

Действительно, в эту самую минуту поджигатель упал и громко вскрикнул: «Виноват, кормилец!.. Виноватъ!.. Нечистый меня попутал»...

Можно себе представить, какое поразительное действие на всех произвело это падение обличенного поджигателя, который доселе укрывался от суда человеческого и которого менее прочих все подозревали в поджоге. Невольно все крестьяне пришли к той мысли, что новому их священнику Господь открывает тайные дела преступников Закона Божия, и страх объял их всех.

– Встань, друг мой!.. Встань, – сказал о. Владимир поджигателю. – Господь на покаяние тебя зовет... Покайся же и очисти душу свою как покаянием церковным, так и понесением заслуженного тобою наказания по закону...

Поджигатель встал, а о. Владимир устремив свой взор на предстоящих, посмотрел то в одну сторону храма, то в другую, то вдаль – к паперти церковной, потом вздохнул, а минуту спустя опять заплакал.

– Опять, братие мои, я плачу... Плачу о том, куда девался наш, некогда столь прекрасный сельский хор певчих? Отчего он совсем расстроился, так что теперь на клиросе стоит один-одинешенек молодой, еще недостаточно опытный и не искусный в пении псаломщик, а никто из вас, могущих петь, не помогает ему? Кто виноват в этом: он ли сам или же вы? Оказывается, что именно вы, потому что вы вздумали просить себе жалованья за пение, а как вам его не дали, то вы и петь не стали. Вот до чего дошло: для своей святой церкви вы не хотите потрудиться из усердия, не хотите данным вам от Господа талантом послужить Господу Богу и Его Св. Церкви, воздать славу своему Творцу и Подателю вам всех благ... Достойные ли вы после этого сыны Св. Церкви? Верные ли вы рабы Господни, приявшие от Господа талант? Ведь и всякая птичка Божия, которой дан от Бога дар пения, восхваляет своим пением своего Творца. А вы?.. Вы лучше желаете потешать врага вашего спасения диавола, распевая по улицам разные гадкие песни, чем в св. церкви славословить Господа?.. А прекрасная некогда наша церковно-приходская школа, спрашиваю я вас, куда девалась? Школа вами, по мирскому приговору, обращена в земскую, а потом и совсем закрылась; здание ее вами продано, а деньги, полученные за нее, – деньги где?... Где они?... Вам стыдно сказать мне, куда вы их девали? Но я уже знаю: деньги вами пропиты «всем миром»... О, какая честь вам за это!.. Что может быть постыднее этого для вас, целых 17 лет пользовавшихся благами и видевших пользу от нее?.. А это, други мои, что такое значит, что все село ваше, некогда благоустроившееся, сделавшееся зажиточным, я вижу в развалинах и разорении?.. Кто это его разорил?.. Какие враги к вам приходили? – Монголы ли дикие нагрянули на вас, татары ли свирепые обобрали вас, черкесы ли лихие наездники, как буря, налетели на вас, пораскрыли крыши на ваших домах, поотломали избы, дворы и задворки, порубили ветлы и пожгли ваши гумна?.. Увы! Никакой враг внешний не налетал на вас, не грабил вас и не разорял. Но вы сами явились врагами своего благосостояния, сами своими собственными руками все разорили и многое совсем уничтожили. Появилось у вас стремление к своеволию, а за ним следом появились непочтение к родителям и старшим, ссоры в семьях, разделы, одиночество, беспомощность и бедность... Но что всего хуже, всего больнее, всего преступнее для христиан и всего гибельнее не только для вашего благосостояния, но и для ваших душ и телес, – это пьянство, которое появилось у вас в последние 7 лет вашей жизни... Тот безобразный порок, который, не должен бы даже и именоваться среди вас, христиан православных, избранных чад Божиих, наследников царствие Божия... Оно-то именно, безобразное пьянство-то и опустошило все ваше село, хуже разорило вас, чем если бы злой татарин прошел по селу... Но этого мало: оно же ведет вас и к вечной погибели... И кто из вас, кто, скажите мне, кто совсем ничего не пьет?... Все пьете; даже и женщины пьют. О, какой ужас!.. Какая беда!.. Женщина прежде за великий порок, за стыд, за срам для себя считала взять рюмку красного вина в руки, а ныне она без зазрения совести пьет, ныне она ходит в трактир пить и гулять!.. Как же вам не разориться?.. А погибель душ ваших? О, какое это несчастие!.. Какая пагуба вечная!.. А вы пьянство считаете за ничто вопреки слову Божию, которое ясно говорит нам: «пияницы царствия Божия не наследят» (1Кор.6:10). Подумайте только, братие мои, чего вы чрез пьянство лишаетесь. Слово Божие говорит нам о человеке: «что есть человек, яко помниши его, или сын человек, яко посещаеши его? Умалил еси его малым чим от ангел, славою и честию венчал еси его: поставил еси его над делы руку Твоею, вся покорил еси под нозе его» (Пс.8:5–7). Господь дал человеку разум, совесть, свободную волю и дар слова, и этим отличил его от всех своих творений в мире видимом, поставив его господином над всею своею тварию в этом мире. А пьянство до чего доводит человека? До того, что он помрачает свой разум, притупляет свою совесть, порабощает свою волю страсти, злоупотребляет даром слова, изрыгая срамные слова, бесчестит самый образ Божий в себе и подобие Божие, когда, подобно нечистому бессловесному животному, валяется в грязи, в блевотине и всякой нечистоте, мычит и ползает на четвереньках... Знакомы ли вам, братие, все эти черты пьяных людей?... О, как же, как же незнакомы, когда они столь обычны среди пьяниц?... И исполняется над вами слово боговенчанного пророка: «человек же, в чести сый, не разуме, приложися скотом несмысленным, и уподобися им» (Пс.48:21), и еще другое слово св. апостола Павла: «имже бог чрево, и слава в студе их» (Флп.3:19). Да, пьяница служит своему чреву, как бы богу, чрево для него есть идол его, и то, что есть для человека-христианина срам, покор, преступление, для пьяницы есть слава его, кураж, которым он величается пред другими... «Не срамляя вас, я все это говорю, но якоже чада моя возлюбленная наказую» (1Кор.4:14), обличаю, вразумляю, наставляю по долгу священного сана своего и голосу своей совести.

На минуту о. Владимир замолк, окинул своим быстрым взглядом всех предстоящих и трижды осенил себя крестным знамением, Следуя его примеру и из предстоящих очень многие так же осенили себя крестным знамением.

– Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе, Господи! Слава Тебе Богу, Спасителю нашему во веки веков! – громко произнес о. Владимир, – прерывая свое молчание и снова осеняя себя крестным знамением. Да, други мои, и я сам, и вы все должны теперь от глубины сердца воздать славу Богу, Спасителю нашему за то, что Он, по благости своей и премудрости, направил стопы мои к вам. Слово Божие говорит нам: «от Господа исправляются стопы мужу» (Притч.20:24). И я всем сердцем верую, что именно Господь меня послал к вам, и именно к вам, в родное мое село Пятницкое, а не куда-либо еще, потому, что я здесь нужен в настоящее время гибельного состояние ваших душ, зараженных пороками пьянства, сквернословия, табакокурения, воровства, ссоры и вражды, непочтения к родителям, старшим и начальствующим, и такой адской мстительности как поджог, который считается у вас не пороком, а как бы долгом, ибо «подпустить красного петуха» из мести у вас считается делом самым обычным, как бы необходимым... Приди к вам сегодня кто-либо другой, совсем не знающий того, как вы все жили здесь 7 лет тому назад в довольстве и спокойствии, в трезвенности и благочестии, стал ли бы он плакать сегодня и о св. храме сем и о вас? Стал ли бы я плакать, если бы я сегодня не здесь, а в каком-либо другом, дотоле мне неведомом, селе вступал в должность священнослужения, хотя бы и увидел там то же самое, что вижу здесь?.. Но Господь послал меня не куда-либо еще, а именно к вам, чтобы я здесь восплакал и возрыдал и о св. храме сем, и о вас, принял все горячо к сердцу и постарался все исправить. Господь Сам говорит: «не хощу смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему» (Иез.33:11). Он желает, Он ищет, Он ждет вашего покаяния и обращения на путь истины. Грядите же, други мои, в объятие Отца своего небесного; покайтесь во всех своих согрешениях пред Ним; оставьте пьянство, оставьте сквернословие, оставьте ссоры и вражду друг с другом, семейные разделы, мстительность и поджигательство, воровство, непочтительность к родителям, начальникам и старшим вас по возрасту, родству или общественному положению, тунеядство, леность к молитве и трудам; бросьте табакокурение, карточную игру и разные другие предосудительные развлечения; приидите к Нему, и Он с радостью Отца всех тварей приимет вас в свои вечные кровы... О, как бы я желал, други мои, чтобы вы, с нынешнего же дня вступили на новый путь жизни христианской и ознаменовали нынешний день хоть каким-либо добрым делом!.. Вот, например, у нас большой колокол висит без языка, и уже более года в него не благовестят. Не срам ли это для такого большого села, как наше? Много ли нужно денег для того, чтобы поправить эту беду, снять со своего села этот позор? Всего стоит только вам один нынешний день не пить водки и не ходить в трактиры и кабаки в гости к самому врагу вашего благосостояния временного и спасение вечного: вот как раз и язык новый для этого колокола вы приобретете. Послушайтесь же меня, и то, что каждый из вас сегодня «прогулял» бы, пожертвуйте на это доброе, это святое, это Богу угодное дело... Я знаю, что содержатели этих заведений будут этим недовольны. Но кто вы, други мои, ради своих интересов могущие на меня негодовать за это? Подойдите ко мне, и оправдайтесь не предо мною, а пред Богом в своем недовольстве на это. Вам жаль своих интересов? А души своей вам не жаль? Знаете ли, что сам Спаситель нам вещает о всех тех людях, которые_, как вы. вводят в соблазн ближних своих, нетвердых в вере, неискусных в разуме и падких на всякие приманки? Вот что: «иже аще соблазнит единого от малых сих, верующих в Мя, уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей» (Мф.18:6). Видите, как велик, как тяжел грех даже одного только человека ввести в соблазн? Что же после этого сказать о тяжести греха изо дня в день, в течение нескольких лет, вводит в соблазн целые сотни людей, седовласых старцев и до детей? О, как бы я желал, как бы желал, чтобы вы не губили этим тяжким грехом своих собственных душ и не участвовали более в погибели чужих душ, вводимых вами в соблазн приманкой ко греху! Буду усердно молить Господа, чтобы Он внушил вам мысль покинуть это скверное дело содержание всяких притонов греха и приманок к нему. Пьяницы царствия Божие не наследят: а приманивающие людей к пьянству наследят ли?... Как они могут наследовать его, когда Сам Спаситель предвещал им самую злую участь, когда Он сам сказал в то же время: «горе миру от соблазн: обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит»? (Мф.18:7) О, други мои, братие мои о Господе и будущие чада мои духовные! Послушайтесь меня сегодня, пожалейте свои души и не открывайте во весь день своих питейных и трактирных заведений, чтобы никто не впал в соблазн по вашей страсти к любостяжанию. Авось вы без хлеба от того не останетесь. А душа-то ваша будет спасена от лишнего греха; а люди-то будут избавлены от пьянства в сей день; а язык-то для большого колокола будет приобретен... И таким образом, даже не одно, а несколько добрых дел сегодня совершится во славу Божию. Буди, буди!.. Благословение Господне да пребудет на всех вас, братие, всегда ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Необыкновенное впечатление на всех произвело это первое, вступительное слово о. Владимира. Но еще большее впечатление на всех произвело объявление о. благочинным, после литургии, указа местной духовной консистории, коим ему предписывалось взыскать с прихожан церкви села Пятницкого 1300 рублей на возмещение убытков церкви, причиненных кражей в ней церковных вещей и денег. Все так были поражены таковым решением дела о святотатстве ребятишек, что не знали, что им теперь делать и как быть. При таких обстоятельствах естественно всем было не до пьянства в этот день, и первый день служения о. Владимира прошел тихо и благочинию во всем селе, и ни один кабак или трактир во весь день совсем не открывался. Таким образом благое начало пастырского служение о. Владимира было положено и ознаменовалось сбором денег на приобретение нового языка для большого колокола и исправление разных ветхостей по церкви, всего до 350 рублей. О. Владимир и все близкие его несказанно были рады такому успешному началу пастырского его служения и благодарили Господа Бога за помощь ему в этот день.

По обычаю, после божественной литургии, к новому батюшке, о. Владимиру собрались, в качестве гостей, все те лица, с которыми он должен был теперь вступить в самое близкое братское общение. Тут были и местный о. благочинный, и второй священник села Пятницкого с женой, и о. диакон и псаломщик со своими женами и детьми, и церковный староста, и более видные, почтенные прихожане. Всего собралось человек до двадцати.

– Прекрасное слово сказали вы сегодня, достойный преемник своего славного дедушки о. Григория, – сказал о. Владимиру о. благочинный после обычного приветствия его с получением дара благодати священства и вступлением в должность: ведь это целая программа вашей будущей деятельности здесь. Дай Бог вам таким же подвигом добрым подвизаться на поприще вашего пастырского здесь служения, каким подвизались ваши достославные дедушка и отец... Я уверен, что вы сможете опять все здесь благоустроить и восстановить прежнее благочестие, каким издавна отличались жители села Пятницкого, сбившиеся с пути при вашем предместнике... Именно при нем, потому, что достопочтенный собрат ваш о. Тимофей Павлович пришел сюда только два года тому назад, уже в то время, как все здесь было расстроено, разорено и развращено до мозга костей...

– Воистину так, – подтвердил о. Тимофей, – я пришел сюда уже в такую именно пору, когда враг рода человеческого уже сделал свое погибельное дело... Мне пришлось бороться со злом, но я оказался бессильным, потому, что был одинок... Не только не встречал себе поддержки в своем бывшем собрате, но еще встретил прямое противодействия всем своим благим начинаниям. И ныне я безмерно радуюсь тому, что Господь послал вас сюда... Но я должен вам сказать теперь же, что нам с вами следовало бы теперь же, на первых же порах, разделиться, чтобы каждому из нас можно было действовать самостоятельно и только лишь помогать друг другу в нужных случаях... Ведь у нас теперь в приходе две церкви: одна здесь, а другая в пяти верстах отсюда в приписном селе Григорьевском... Чего ради жить нам здесь обоим вместе и служить поочередно при двух церквах, когда три деревни отстоят отсюда в десяти верстах? Не лучше ли одному из нас остаться здесь, а другому идти в Григорьевское? Я знаю, что вы не пожелаете туда идти... Тогда я охотно пойду туда. Меня здесь ничто не привязывает к месту так, как вас привязывает к себе родина. Я и прежде предлагал это сделать вашему предместнику, по он на это не согласился по разным причинам, ни сам не пошел туда добровольно, ни мне не дозволил там поселиться. Ныне же я охотно пойду туда именно потому, что там один крестьянин-собственник продаст мне и дом свой, и две десятины земли с садом и огородом... Чем строиться здесь или покупать дом вашего предместника, я лучше куплю эту землю вблизи самой же церкви с домом, садом и огородом: под старость приятно будет склонить голову в своем собственном углу, и семье своей дать в нем же покой... От вас я писчего себе не потребую, кроме только того, чтобы вы уделили мне часть % с капитала вечного вклада, положенного покойным помещиком нашего села на два именно причта, потому что в Григорьевском при церкви таковых капиталов нет. Прихожане у нас и так уже давно разделены: моя половина в той стороне, а ваша здесь. Чего же ради нам самим терпеть неудобства при отправлении треб и совершении богослужения при двух церквах, и целую половину прихода затруднять поездками сюда по случаю треб?...

– Что же, достопочтенный о. Тимофей Павлович, могу я вам сказать на это? – ответил о. Владимир. – Кроме благодарности вам за это и согласие своего дать вам следующую часть % с капитала, я ничего не имею сказать вам. Я этому очень рад. Но что скажет нам на это достопочтенный о. благочинный? Можно ли нам это сделать добровольно, самим, без посредства епархиального начальства или же нужно об этом просить?..

– Мне кажется, – ответил о. благочинный, – это есть дело вашей общей доброй воли... И это тем более хорошо сделать так потому, что ведь псаломщик-то, служивший прежде при этой церкви, доселе еще живет там. Но, знаете ли, что мне сейчас пришло в голову совершенно неожиданно? Теперь повсюду идет речь о восстановлении упраздненных, по положению 16 апреля 1869 года, церквей и приходов при них. Стоит только вам, достопочтенные отцы и братие, сделать теперь именно так, как вы предполагаете, а потом чрез год или два возобновить деревянную церковь, и тогда она опять может сделаться самостоятельной... Ведь она потому именно и была приписана к Пятницкой, что совершенно обветшала и подлежит совершенному «запечатанию».

– Я, – сказал о. Тимофей, – думаю сделать вот что: в селе Воскресенском прихожане построили новую каменную церковь, которая ныне летом будет уже освящена... Между тем там прежняя церковь еще очень крепка; быть может, прихожане согласятся продать ее... Тогда можно было бы ее перевезти и поставить на место теперешней и потом возбудить ходатайство о восстановлении ее самостоятельности... Прихожане, наверное, не откажутся помочь мне в этом святом деле, а вы не откажетесь посодействовать мне в ходатайстве пред начальством о разрешении заменить один храм другим.

– С великою радостью это сделаю.

– Позволю себе доложить вам, – сказал о. диакон, – что я недавно был в Воскресенском и слышал от церковного старосты, что они хотят строить колокольню, и прихожане уже послали преосвященному прошение о том, чтобы им разрешено было здание старой церкви разобрать и употребить на выжожку кирпича для этой колокольни.

– Прекрасно! – воскликнул о. благочинный. – Тогда тем легче будет купить это здание, предложивши прихожанам взамен его ветхое здание Григорьевского храма на выжожку кирпича. Так именно и сделайте, достопочтеннейшие отцы и братие! Поспешите побывать оба в Воскресенском, разъясните тамошним прихожанам всю важность задуманного вами святого дела, и непременно сговоритесь с ними насчет цены... Господь пошлет вам и сотрудников в этом деле и благодетелей.

– Я первый дам на это святое дело 50 рублей, – сказал о. Тимофей, осеняя себя крестным знамением... – Помоги, Господи... Пошли мне милость свою.

– Я, хотя и нечего еще не имею, дам 25 рублей при первой же возможности, напр., после Пасхи, – сказал о. Владимир, – дам за себя и всех своих присных, да возносятся о нас молитвы в сем храме.

– Прошу и от меня принять 10 рублей, – сказал о. благочинный. – Уверен, что и гости ваши не откажутся Припять участие в этом святом деле.

– Прошу от меня принять 100 рублей, – сейчас же ответил ему огородник, человек не богатый, но усердный к святым храмам Божиим.

Один за одним, и прочие все гости обещали помочь о. Тимофею и о. Владимиру, так что набралось уже более 350 рублей.

– Прекрасное начало, – сказал о. благочинный, – и я уверен, что Господь поможет нам устроить это святое дело во славу Его святого имени.

– Дай, Господи!... Дай Господи! – сказали все в один голос.

Между тем молодая хозяйка приготовила чай и пригласила всех к чайному столу. Началась беседа дружеская, задушевная; но о чем? О том, как хотя и бедно, иногда даже до нищеты бедно, но тем не менее хорошо в прежние времена жилось сельскому духовенству, по духу любви христианской, в братской любви друг к другу, в братском же и общении друг с другом и в братской помощи друг другу в нужде и несчастии. Тогда каждый причт, несмотря на то, что состоял из многих членов, как бы одну родную семью составлял из себя. А теперь? – Теперь, чрез 16 только лет со времени издания нового законоположения о составе причтов, что сталось с сельским духовенством? Прежняя братская духовная семья распалась, и все пошли врозь: одни задумали деньги себе наживать за счет других, а другие горькие слезы проливать в старости и сиротстве. И самое благосостояние служащего духовенства улучшилось ли от уменьшения состава причтов и уничтожения, так называемой, наследственности мест? Увы! – И этого не вышло: молодые члены причтов, с первых же дней своего служения, должны были теперь все силы свои употреблять на то, чтобы свить себе гнездышко, обзавестись домашним хозяйством и обставить свое житье-бытье покомфортабельнее. Отсюда развилась погоня за приданым, женитьба из-за него на мещанках, купчихах и крестьянках, скитальчество с места на место, из села в село в искательстве все лучших и лучших мест; отсюда и табакокурение, и винопитие, и игра в карты, и разные забавы, и увеселение в домах священников, вроде бывшего здесь же Прокудина; отсюда же и притеснение прихожан, и таксы на все требы, все более и более по местам возвышаемые; отсюда и многочисленные жалобы на поборы, и притязательность, и судьбища между самими членами причтов из-за дележа доходов.

– Грустно!.. Грустно все это видеть, – воскликнула матушка-старушка. – Царствие Божие отошло от нас со всеми этими реформами и ад вселился среди нас. Слова нет, нужно было улучшить положение сельского духовенства; но не церкви Божии для этого нужно было запечатывать, не причты сокращать, а жалованье всем назначить, хотя бы по 200–300 рублей на причт.. И то было бы хорошо... То была бы благодать Божия...

– Да, да, – сказал о. благочинный, – с этими реформами мы только все перековеркали, переломали, но ничего полезного не создали ни для церкви Божией, ни для духовенства... И все это оттого вышло так, что все проекты этих реформ были сочинены в кабинетах людьми, не знавшими ни нашей жизни, ни нашего положения, и не заглядывавшими вперед лет на 20–25, чтобы посмотреть, что выйдет из всей этой ломки, когда одна часть причастных к этим реформам людей, по-видимому, наделяется многими благами, а другая осуждается на горе и слезы. Исчезли Воскресенские, Вознесенские, Когносцендовы, Промовендовы, Златоустинские и многие-многие другие, целые роды и поколения, верой и правдой, самоотверженно служившие Св. Церкви Божией, и явились на их место Прокудины, Анохины, Селивохины, Приваловы, Пустоваловы и подобные им, которые собой только лишь срамят самое духовное звание... Впустили «новую струю» в жизнь нашего сословия, и эта «струя» оказалось зловонной... И что-то еще выйдет, что-то выйдет, если не прекратят производство во священники разных Прокудиных и Пустоваловых и принятие вообще в клир разных Анохиных и Селивохиных?.. Исключения, конечно, возможны; но они должны быть именно, как исключения, допускаемы редко, с разбором и по испытании в течение нескольких лет служения их псаломщиками...

Вслед за чаем подана была закуска, состоящая из прекрасной кулебяки с капустой и яйцами, совершенно еще горячей, сардинок, икры и жареной курятины. Поданы были и водки графинчик, и вина красного, и лиссабонского по бутылке.

– Гости дорогие! – сказала всем матушка Александра Григорьевна. – Прошу вас пока закусить, да и выпить чего-либо, кому что будет угодно пред обедом-то... А за обедом кроме меда и квасу ничего не будет поставлено... Я доселе строго следую примеру и внушению своего покойного родителя, человека воистину праведной жизни, который никогда, даже и для самых дорогих гостей ни за обедом, ни за ужином не делал исключения и никаких напитков не подавал, потому что к столу обыкновенно все мы, дети его, собирались всегда неизменно, кто был дома, и он не хотел, чтобы мы видели, как кто-либо пьет... Когда же подавалась гостям закуска, утром или вечером, и к ней какие-либо напитки, то стол для закуски накрывался в зале для него самого и его гостей, и все двери в залу притворялись... И за столом обыкновенно все сидели безмолвно... Прекрасны были эти правила жизни нашей... Оттого-то мы и вышли все непитущие и высоконравственные.

– Тогда, матушка, не один ваш родитель строго держался этих правил, но и многие другие отцы делали то же самое, – сказал о. благочинный, – то время вообще было временем строгих правил жизни. А ныне не только не удаляют детей от соблазнов, но и сами же родители вводят их в соблазн, упиваясь за столом в их присутствии и угощая их разными напитками для «укрепления желудка»... Ах, как жаль, как жаль, что все в нашей жизни теперь пошло по-новому, по-басурманскому, как прежде выражались, по-европейски, как ныне говорят!.. Много-много зла вышло отсюда...

Спустя полчаса после закуски подали и обед. Первое место за столом, после отца благочинного, предложено было старушке-бабушке, как старейшей из всех и достойной особой чести, а рядом с ней матушке Александре Григорьевне, как матери о. Владимира. Как сели все за стол, так и вышли из-за стола с молитвой, и во время обеда никто ничего не говорил ни с кем. И чудилось всем, кто еще помнил покойного о. Григория, будто вернулось опять то блаженное время, когда этот старец и молчанием своим учил всех блюсти уставы Св. Православной Церкви и вкушать пищу, как бы совершая дело Божие, по слову св. Ап. Павла: «аще ясте, аще ли пиете, вся во славу Божию творите» (1Кор.10:31), и будто дух его присутствует среди них и вливает отраду в сердца их. И невольно всем, от первого и до последнего человека, сидевшим за этим столом пришло на мысль сейчас же после обеда почтить его память служением по нем панихиды на месте его вечного покоя.

– Видно покойный друг мой, – сказала матушка-старушка после застольной молитвы, – умолил Господа Бога опять вернуть нас сюда для того, чтобы утешить нас, укрепить в подвигах христианской жизни примером его благочестного жития и направить стопы наши на путь живота вечного... Царство ему небесное и вечное блаженство...

– Панихиду нужно по нем отслужить, – сказал о. благочинный.

– По нем и по всем, кто с ним вместе и после него подвигом добрым здесь подвизался на поприще своего служения Св. Церкви.

Вскоре все собрались и отправились на могилу о. Григория, и там отслужили панихиду по нему и по всем бывшим его сослуживцам и сродникам, там почивавшим. Собралось и народу немало к этой панихиде, потому что день был праздничный, трактиры все были заперты, и народ большей частью так стоял толпами около некоторых домов, рассуждая о беде, стрясшейся над ними по случаю святотатства ребятишек. Увидя священников, идущих в ограду, поняли все, что идут туда служить панихиду, и пришли помолиться.

– Благодарю вас, други мои, что вместе с нами вы помолились о своих бывших пастырях и учителях, – сказал всем о. Владимир.

– Как же, батюшка, кормилец наш, – ответил один старец; – как не молится о них? Ведь это доподлинно были пастыри наши и учители наши... Не то, что этот Никашка...

– Какой Никашка? – спросил о. благочинный.

– Да вот что ушел отсюда... Мы так его и звали все... А большого он и не стоил... Картежник, мотыга, пьяница, а попадья плясунья, песенница... Только бы ей на разных «музыках» играть... Наших баб с толку сбивала, каким-то «танцыям» учила... Уж вот кого не жаль, так не жаль... Вас всех, когда вы отсюда уезжали, мы со слезами провожали, а Никашку с женой его мы проводили с заслонками и барабанным боем»... Нарочно для этого Никита Савельев барабан сделал...

– Вот она житейская наука-то!.. Одних с плачем проводили, а других с заслонками и барабанным боем... Первые были люди старого «темного времени», а последние были «просветителями» народа по рецепту наших русских либералов и передовых людей... Есть чему тут поучиться современным умникам...

– Да, именно есть чему поучиться, ответил о. Владимир. И как бы было хорошо, если бы подобные примеры доходили бы до сведения наших воспитателей, а ими поставлялись на вид учащемуся в семинарии юношеству!..

Законоположением 16 апреля 1869 года требовалось, чтобы в священный сан возводились люди со средним образованием только лишь по достижении ими тридцатилетнего возраста, когда и сами они вполне разовьются, и воля их окрепнет, и они сознательно, чувствуя в себе призвание к духовному званию, будут принимать на себя высокое звание пастырей и учителей Церкви Православной. В идее это законоположение было хорошо, кабинетным людям казалось верхом совершенства и оплотом православия. Но на практике из этого законоположения вышло не то. Прежде всего, самые семинарии стали давать юношам не духовное, подготовительное к духовному званию воспитание, как было прежде, а общеобразовательное и притом не только до V класса, но даже и в специальных V и VI классах, не отличавшееся от общего строя чисто светского образования. Притом, в семинариях теперь стали только лишь учить юношей, проходить курсы, выполнять программы наук, а не воспитывать юношей. С другой стороны, и сами учащиеся в семинарии, имея в виду, что только лишь по достижении 30-летнего возраста, да и то еще не то придется, не то нет, – можно получить священный сан, в большинстве своем вовсе не готовились к столь высокому будущему служению, а думали лишь о том, как бы скорее окончить курс IV класса, да совсем убежать из духовной семьи, поступить в университет или на службу куда-либо, не переходя совсем в V класс и рассчитывая на то, что у них будет два года впереди, а кто не мог бежать, те лишь думали о том, как бы им по окончании полного курса семинарии избавиться от отбытия воинской повинности, а там пусть, что будет, то будет: придется выгодно поступить на место священническое, хорошо, а не придется, найдут себе род занятий и службы и помимо духовного звания. Были, конечно, и избранные рабы Божии, которые, повинуясь закону, поступали по окончании курса и в учителя духовных училищ и во псаломщики с целью потом поступить на священнические места; но их было немного, так мало, что епархиальное начальство волей-неволей, наконец, стало производить во священники даже 25 летних молодых людей, а иногда и еще более молодых, к числу коих принадлежал и о. Владимир.

Хуже всех в ту, злополучную для нашей Церкви, пору были те люди, которые несколько лет вращались в низменной мирской среде, мнящей себя быть интеллигенцией и развращенной до мозга костей. К числу таковых принадлежал и предместник о. Владимира, тот самый Прокудин, которого крестьяне величали «Никашкой», вместо «о. Никандр» или «батюшка». Учившись в семинарии столь плохо, что едва-едва и последним-то мог окончить курс и вращаясь потом целые 6 лет среди разношерстной низменной интеллигенции, все интересы коей были сосредоточены на ежедневных попойках, картежничестве и театрах, он растерял за это время и все то, что хоть как-нибудь приобрел доброго в своей родной семье и в семинарии, и в ту пору, как уже и в этой среде его не стали более терпеть, поступил во псаломщики, но лишь для того, чтобы получать доходы и постоянно кататься по железной дороге то туда, то сюда в качестве такого танцора, которого нарочно, за деньги, приглашали на свадьбы и разные сельские вечера у интеллигенции такого же разбора, как и он сам. Тут-то, за танцами, он и познакомился с дочерью богатого управляющего из мещан, сосватался за нее, взял одними только деньгами десять тысяч приданого, и потом поступил в Пятницкое во священники. О. Владимир и все его присные уже знали его, когда еще жили при нем в Пятницком, что это за человек и как он срамил собой звание священническое. Тем не менее, никто из них и вообразить себе не мог того, чтобы они могли увидеть его когда-либо в образе «Никашки», презираемого крестьянами, привыкшими ко всякого рода безобразиям в своей среде. А в таком именно образе и явился пред ними Прокудин на четвертый день после вступление о. Владимира в отправление своих священнических обязанностей.

Было около десяти часов утра. Лихая тройка, запряженная в сани, убранные коврами, пролетела мимо квартиры о. Владимира и остановилась у дома о. Прокудина, где еще находились все его пожитки под надзором бывших его работников и работниц. Не прошло и получаса после того, как та же тройка подкатила к квартире о. Владимира.

– Сам о. Прокудин приехал, – сказала старушка-бабушка, – поди, Володя, встреть его, как следует.

О. Владимир сейчас же надел рясу и хотел выйти в сени; но было уже поздно: дверь отворилась и в горницу ввалился о. Прокудин в енотовой рясе, дорогой собольей шапке, но без холодной рясы, пьяный-препьяный, едва держащийся на ногах. Прежде всего он стал снимать с себя валенные сапоги, заменявшие ему калоши, потом перчатки и, наконец, енотовую рясу, и все время стоял в шапке.

– Господи! – невольно воскликнула при этом матушка Александра Григорьевна. – Священник и стоит в доме в шапке.

– Ну-ну! – ответил ей о. Прокудин. – Старина ныне не в моде.

– Ведь каждый дом есть как бы малый храм, и если в храм преступно войти в шапке, то и в дом, который освящается при самой же постройке его и тем более в квартиру или дом священника, войти в шапке непозволительно...

– Толкуй там... Ныне это так принято...

– Невеждами... Но священник должен служить для всех примером, образцом исполнение благочестивых обычаев...

О. Прокудин все-таки не снял своей шапки дотоле, пока не разделся совершенно; но и тогда он взял ее в руки, подобно светским кавалерам, и войдя в небольшой зал положил ее на стол. Ни при самом входе в зал, ни в ту пору, как он приблизился к так называемому, переднему углу, где были св. иконы, он не только не помолился, но и не осенил себя крестным знамением. Положивши свою шапку на стол, он стал по-светски подавать свою руку всем, кто тут был.

– И это священник, – сказала опять матушка Александра Григорьевна, – ни Богу не помолился, – ни даже крестным знамением себя не осенил, ни с собратом своим не поздоровался, как подобает священнику.

– Толкуй там еще! – ответил ей о. Прокудин. – Богу молиться в церковь ходи, а тут что за ханжество!.. Было это прежде, да сплыло...

Матушка покачала головой.

– А это кто? – вскричал вдруг о. Прокудин. Молодая попадейка?.. У, какая красавица!.. Поди сюда скорее: я тебя поцелую... Поди, поди!... Я тебя поцелую, красавица!..

– Вы доходите до неприличия, – ответила ему молодая матушка. – И кто же вы?.. Священник... Грустно.

– Какое же тут неприличие?.. Да я тут всех молодых баб и девок постоянно целовал... Шли же они ко мне... Поди и ты... Я тебя поцелую... Не чванься... Беды тут нет...

– О. Никандр! Оставьте, пожалуйста, все свои привычки – сказал о. Владимир. – Нужно отличать и дом от дома, и людей от людей, а всего более нужно нашему брату блюсти приличие...

– Ну, оставлю... Оставлю, – сказал о. Никандр. – Давай водки.

– Водки у меня нет...

– Пошли... Сейчас пошли и давай...

– Не могу... Я сам не пью и других поить не буду...

– А! Вот какой ты дурак... Болван... К тебе пришел гость, а ты и угостить его не хочешь...

– Извините... Я вам скажу сущую правду: я пред собой вижу сейчас не гостя, а неприличного пьяного человека. Если вам угодно быть у меня в качестве гостя, прошу вас пожаловать ко мне завтра утром в 8 или 9 часов утра к чаю и закуске... Тогда вы увидите, что я гостей умею принимать с любовью, радостью и русским хлебосольством... Только прошу вас быть трезвым...

– Хорошо... Буду... Буду завтра... А теперь давай дело делать... Покупай у меня мои дома...

– Продавайте... Может быть, и я что-либо куплю...

– Покупай... Свой дом я продам тебе за 6000 руб. с рассрочкой денег на два года, а бывший ваш дом за 500 р. ...

– Вашего дома я купить не могу, потому что у меня нет таких денег и не может быть, да такой большой дом мне и не нужен для жительства... Наш же прежний дом я куплю, потому что он дорог и для меня, как колыбель моего детства, и для всех присных моих. Но дело вот в чем: вы купили его у нас всего только за 100 рублей. За что же вы теперь хотите взять 500 р., когда вы в 7 лег владения им не вбили в нем и 7 гвоздей и даже крыши соломенной не поправили?..

– За то, что я 7 лет отдавал его в наймы за 60 р. в год. Капитализируй этот доход, и выйдет, что дом стоит 1000 р. Я же прошу с тебя всего только 500 рублей.

– Это верно, что дом стоит не менее 500 р.; но вы-то, пользуясь несчастием нашей семьи, дали нам за него всего только 100 р., а не 500 р. и тем более не 1000 р. Ввиду того, что за свои 100 р. вы уже получили в 7 лет 420 р. дохода с него, не несправедливо было бы вам теперь, когда я занял здесь ваше место, возвратить его нам безденежно. Но я этого вовсе не желаю. Вы дали нам 100 р. за него, возьмите их обратно, а нам возвратите наш дом. Это будет и справедливо, и благородно с вашей стороны...

– А если ты не хочешь купить моего дома, сколько ты возьмешь с меня в год за место занимаемое им, а не помешаешь ли ты мне отдать его в аренду Терентьеву, который хочет у меня взять его для того, чтобы здесь открыть лавку с красным товаром?...

– С вас я за это ничего не возьму, а Терентьев может с причтом войти по этому предмету в соглашение, чтобы впоследствии не вышло из-за этого каких-либо недоразумений относительно самого места... И если он желает открыть здесь торговлю красным товаром, то мне кажется, ему следовало бы купить у вас дом как бы на снос, а с нами заключить законное условие относительно пользования землей, находящейся под домом и двором...

– Прекрасно. Мы так и сделаем.. Если так, то я продаю тебе ваш бывший дом за 100 руб. Только деньги мне давай сейчас же: они мне нужны будут сегодня же... Мне нужно будет купить водки ведер десять и угостить весь народ, чтобы взять от них одобрение.

– Господи, помилуй!.. Я только что уговаривал всех не пить, а вы хотите всех здесь поить?..

– Иначе нельзя... Мне непременно нужно получить от них одобрение... А ты знаешь, что в этом случае изображают из себя прихожане?.. Это глупое стадо баранов, это орда, которая слепо идет за своим вожаком. Раз я видел, как стадо овец взбежало на один мост, на котором в то же время целая толпа мужиков возилась с лошадьми, провалившимися в трещину на мосту, преграждая путь овцам... Вперед идти было нельзя, сзади на передних напирало стадо, подгоняемое пастухами... Овцы стояли, жались одна к другой... Но, вот один баран вдруг перепрыгнул через перила прямо в реку, и за ним все стадо попрыгало туда же. Тоже и с прихожанами... Бывает на сходках... Ведь я перехожу в село Благовещенское, чуть не первое в нашем уезде, но перехожу туда именно потому, что там есть церковный дом для священника... А ведь это руки нашему брату развязывает... При церковных домах можно свободно, хоть по пяти раз в год, перебегать с места на место.

– В Благовещенское?.. Как так? Да ведь там же есть священник, и притом еще молодой...

– Вот в том-то и штука вся, что я наметил себе это местечко, и получу его непременно... А секрет заключается вот в чем. Как бы строго не преследовались взятки, а взяточники всегда будут существовать и будут такими дельцами, которые все сделают, что угодно. У нас в консистории есть такой делец: это Сережка подлец. Нужно только зайди в консисторию с заднего крыльца, спросить там этого дельца, сунуть ему в зубы две-три «катеринки», и тогда он все обделает. Я так и сделал: дал ему три «катеринки», объяснился с ним, и дело пошло в ход. Он выдал меня за своего двоюродного племянника, и стал хлопотать обо мне, священнику села Благовещенского предложил перейти в г. Пресноводск... Попросту сказать, Сережка предложил ему променять кукушку на ястреба, а тот сдуру, по самолюбию своему согласился на это и подал о том прошение. Тогда я подал в Благовещенское... Но архиерей потребовал, чтобы я представил ему согласие прихожан села Благовещенского принять меня к себе и отзыв прихожан села Пятницкого о моем поведении. Указы благочинным пока еще не посланы... Но я успею все сделать так, что благочинные лишь представят то, что я им представлю... В Благовещенском я уже покончил с этим делом, дал волостному писарю две красненьких, а мужикам чрез него же поставил пять ведерок водки, и они с удовольствием подписали бумагу о том, что они никого иного не желают иметь своим священником, как именно меня... И здесь я сделаю тоже, и тогда Благовещенское место будет оставлено за мной... Только ты мне не препятствуй...

– Я вам желаю всего лучшего... Но прошу вас народ не поить водкой... Если хотите, я сам даже за вас буду просить всех о том, чтобы они не попомнили вам зла. проводили вас от себя с миром по-христиански и выдали вам удостоверение в том, что они никаких претензий к вам не имеют... Только, ради Бога, водки не ставьте… Ну, если хотите, дайте им рублей 30 или 40 на то, чтобы они употребили их на уплату суммы, взыскиваемой с них...

– Хорошо... Посмотрю, как дело пойдет... Только 100 р. ты давай мне сейчас же; а то упрусь...

– Хорошо. Пишите условие относительно продажи дома...

– Ах, ты свинтус этакий!.. Да когда я вам отдавал за дом 100 р., разве я требовал тогда каких-либо условий или расписок?.. Отдал деньги в руки, и конец всему... Тоже и ты сделай. Ведь я пьян, это верно; но я не подлец...

– Хорошо. Я верю вашему священническому слову.

О. Владимир сейчас же выдал о. Прокудину 100 р., которые даны были ему дядей Петром Григорьевичем именно на то, чтобы купить свой же старый дом.

– Ну, вот и ладно, – сказал о. Прокудин – дом ваш пуст, но топится... Переезжай туда сегодня же, а завтра я буду у тебя в нем на новоселье...

– Благодарю вас, но я до воскресенья проживу здесь...

– Как хочешь... А в гости я завтра приду к тебе...

– Пожалуйте... Пожалуйте... Буду ждать в 9 часов... Надеюсь, что и матушка Татьяна Петровна не откажется вместе с вами пожаловать к нам... Пожалуйста, попросите ее от нашего имени сделать нам такую честь...

– Хорошо... Попрошу... А теперь пока прощайте...

О. Прокудин взял свою шапку и опять ни Богу не помолившись, ни даже крестным знамением не осенивши себя, тотчас же надел ее и потом стал надевать теплые сапоги, перчатки и теплую рясу, точь-в-точь так как светские франты это делают при своих праздничных визитах.

– Ну, о. Никандр! – невольно воскликнула Александра Григорьевна. – Каким он может служить примером для простых людей?..

– Да. Вот что значит толкаться молодому кандидату священства целые годы среди современной интеллигенции низшего разбора... И все то, что в детстве-то приобрел доброго в своей родной семье, растеряет... Слава Богу, мамаша, что меня Господь, верно, по вашим и бабушкиным молитвам, избавил от шатаний по распутиям мира, – сказал о. Владимир, осеняя себя крестным знамением.

Опасаясь, как бы о. Прокудин не перепоил его будущих духовных детей, о. Владимир послал за церковным старостой, волостным писарем и старшиной, и когда они пришли к нему, объяснил им, в чем будет состоять просьба о. Прокудина к прихожанам, и просил их выдать ему удостоверение в том, что прихожане никаких неудовольствий на него не имеют и отпускают его от себя с миром. Но напрасно, было все. На сельскую сходку явилось до 100 человек домохозяев, а в числе их явился и известный в селе «горлан» и пьяница «Никишка» Скодозубов. Явился туда и о. Прокудин со своей просьбой не помнить ему зла, простить все обиды и недоразумения и отпустить его от себя с миром.

– Если я кого-либо из вас чем-либо обидел, оскорбил или только огорчил, – сказал о. Прокудин, – смиренно у всех вас и ваших домочадцев прошу прощения...

– Важное кушанье нам твое прощение! – вскричал Сколозубов. – Тебя проводили бабы с заслонами да барабанным боем; а мы тебя еще не так проводим: мы сделаем «бубны», да в них будем играть перед тобою, а тебя и матку твою кнутом будем гнать... Да взашей угощать... А не то, так и косы вам обоим поотрежем, чтобы никогда не забыли нас...

– Да за что же, любезный?... Ведь я прошу прощения!..

– А за то, что вы тут с живого – с мертвого драли кожу... И ты мне не перечь,.. а то я тебе душу вышибу...

– Как душу вышибешь?

– Да так... Вот за хрип возьму тебя, да как дам тебе в спину две-три хороших дули, ты и ноги протянешь ..

– Убьешь меня?.. А ведь за это в Сибирь угодишь...

– Эно чем угрозил?... А в Сибири разве не люди живут? Везде люди, везде человеки... Мне все едино, хоть в Сибирь... А только ты меня будешь помнить... Лучше убирайся отсюда вон... Ну, ребята!.. Вон его!..

– Вон пошел!.. Вон пошел!.. – загудела толпа... Вон!..

– А вот я тебе петуха красного подпущу, – сказал Сколозубов... – Это будет лучше... С ним ты и улетишь...

О. Прокудин, как громом, был поражен этими словами, и весь хмель его вылетел у него из головы. Мгновенно выхватил он из кармана десять рублевых кредитных билетов, сложенных в пачку, и сунул их в руку Сколозубову. Ощутив в своей руке целую пачку кредиток, Сколозубов понял, что тут не менее пяти рублей, поспешно сунул ее в карман и переменил речь и тон...

– Ты, бачка, не подумай, чтоб я тебе взаправду петуха хотел подпустить или душу тебе вышибить... Нет, это так с языка у меня сорвалось... Мы тож ведь христиане: Бога-то тож боимся, да и в Сибирь неохота идти... Ну, что же, ребята!.. Простим его... Бог с ним...

– Я вам дам 20 р. на уплату суммы, взыскиваемой с вас, – сказал о. Прокудин, – подавая старшине 20 рублей...

– Не нужны нам твои деньги!.. Свои заплатим...

– Вон его!.. Вон его!.. Вон!..

– Добрые люди! – послушайте меня, – обратился было к толпе церковный староста, желая им разъяснить дело.

– Вон его!.. Вон его!.. – кричала толпа, не желая слушать. Поднялся вскоре такой гвалт, что о. Прокудин, как сумасшедший, бросился бежать из волостного правления. Но едва только он выскочил на улицу, как следом за ним выбежал и Сколозубов.

– Водки, бачка, скорей давай, сказал он шепотом, – водки ведра три, да баранок пуд, и я все улажу... Только поскорее... Как ни наможно поскорее...

О. Прокудин направился к трактирщику, жившему всего чрез два двора от волостного правления, и сейчас же послал в правление три ведра водки и пуд кренделей; но сам туда не пошел. И вот, в ту самую пору, как вся толпа волновалась, гудела, бранилась, вдруг являются один за другим пять человек служащих в трактире и приносят водку и крендели.

– Это батюшка Никандр прислал вам на прощание, – сказал один из служащих в трактире.

– Не нужна нам его водка! – крикнула толпа.

– Что, дурачье, кричите? – сказал Сколозубов. – Как ненужно добро такое?.. Знаете пословицу: бьют – беги, дают – бери?. Добро такое нам дают, как не взять?.. Ну-кося, я первый же выпью за здоровье батюшки...

– Жри! – крикнул ему один мужик.

– За тебя?.. Хорошо. Я выпью и за себя, и за тебя...

Сколозубов налил один за другим два стакана и выпил, потом налил до десятка других стаканов.

– Ну, что ж стоите? – сказал он. Пейте... А то я все возьму себе один... Ведь это я ему страху-то задал.

Увы! Соблазн оказался так велик, что никто против него не устоял, и как овцы, по словам о. Прокудина, одна за другой, вслед за передовым бараном все перескочили через перила на мосту и бросились прямо в реку, так и все бывшие на сходе наперерыв друг перед другом бросились к стаканам с водкой и кренделям.

– Вот и хорошо! – воскликнул Сколозубов, когда распили всю водку... – Но как же быть с 20 рублями?.. Ведь, что положено, взыщут со всех по раскладке... А ведь тут не все общество, не весь приход; а мы одни... За что же мы будем делиться с другими?.. Ну-ка ребята, еще два ведра водки да колбасы, ветчины, хлеба белого-ситного... Согласны?..

– Согласны, крикнула вся толпа.

Чрез несколько минут явились в волостном правлении и два ведра водки, и колбаса, и ветчина, и все прочее, и живо все было выпито и съедено с некоторою жадностью.

– Вот так, ребята, хорошо поправились мы, – воскликнул Сколозубов. Спасибо бачке. Но как же быть?.. Видно, уж, ребята, мы дадим ему одобрение... Ведь он от нас ушел... Ну, и Бог с ним... Для нас вреда от того не будет, а ему наше одобрение пригодится...

– Дадим... Дадим, – крикнули все.

– Ну, ладно... Дадим... – Пиши же, Пахомыч, да смотри, пиши позабористей, чтобы, значит, вышло разлюбезное дело... Авось бачка и еще нам когда-нибудь поставит ведерочку-другую, – сказал Сколозубов, обращаясь к волостному писарю, который, зная дух толпы, давно уже заготовил одобрение такое, что лучшего и желать нечего было о. Прокудину.

– Да оно у меня уже готово, – ответил писарь.

– Ну, почитай его нам.

Писарь прочел одобрение, и все нашли, что написано очень хорошо, и подписали его. Скалозубов же сам отнес его к о. Прокудину, и еще получил от него рубль на водку и чай, да целого куренка на закуску.

На следующий день о. Прокудин вместе с женой пришли к о. Владимиру часов в 9 утра в гости, и «на новое место», по русскому обычаю, подарили ему великолепный чайный сервиз, вероятно, прежде бывший достоянием того знатного барского дома, где жил в качестве управляющего отец матушки Прокудиной, и данный последней в приданое вместе со множеством других вещей очень ценных.

– Это от нас примите в дар на новое место. – сказал о. Прокудин. – Мы пред вами были во многом виноваты, да и домик ваш приносил нам хороший доход...

– Благодарю вас, благодарю, – сказал о. Владимир. Это будет для нас памятником вашей любви к нам и нашего взаимного мира и забвение всего прошлого, неприятного..

Прокудиным было оказало о. Владимиром самое сердечное гостеприимство по русскому сельскому обычаю. Сначала предложен был чай с разными лакомствами, а потом подана была кулебяка горячая, яйца, котлеты, жареная курятина и разные другие яства, так что завтрак был предложен полный. Подана была и бутылка лисабонского.

– Вот это все хорошо, – сказал о. Прокудин. Это чисто по-русски. Благодарю, благодарю, тысячу раз благодарю и прошу извинить меня в том, что я вчера был так нехорош... Как выпьешь лишнюю рюмочку, ну, и беда...

– А вам совсем бы следовало бросить винопитие...

– И то, друг мой, хочу это сделать... Пора... Пора...

– Дай, Господи! – сказала матушка Александра Григорьевна.

– Подкрепи вас, Господи! – сказали все прочие.

– Брошу... Брошу... А какова сходка-то наша?... Слышали, что там произошло, и чем все кончилось?...

– Слышал, – ответил о. Владимир. – Очень печально все то, что делается в подобных случаях на сходках.

– Да.... Вот бы привести сюда нашего уездного краснобая Четвертинского, который постоянно ратует за то, чтобы приходу дано было право выбора себе священников... За водку, друг мой, да за деньги, данные мирским «горланам», вся эта толпа хоть самого дьявола выберет себе в руководители в деле своего спасения... Я в этом уже вполне убедился... Нужно только суметь все это сделать, а тогда, какой твоей душе угодно приговор «состряпают» эти дельцы народные....

Побеседовавши довольно, Прокудины, наконец, простились с радушными хозяевами, а чрез полчаса и совсем уехали из Пятницкого. Толпы народа проводили их с низкими поклонами и пожеланием счастья на новом месте.

В следующий воскресный день о. Владимир после утрени поднял св. иконы в купленный им у о. Прокудина свой же прародительский дом, отслужил молебен и совершил водоосвящение, и сейчас же водворился в нем, благодаря Господа Бога за то, что Он по своей благости опять всех их возвратил на свое родное место, где предки их жили целых два столетия. По русскому обычаю, после литургии множество прихожан собралось поздравить его с новосельем, и каждый по своему усердию хоть что-либо, да принес ему на новое место, кто курицу, кто поросенка, кто ковригу хлеба, кто несколько связок баранок, словом, кто что мог принести, принес. О. Владимир заранее знал, что так именно это и будет. Не желая остаться за это в долгу у своих прихожан, он заранее всем им приготовил и угощение по русскому же обычаю, и дар по долгу пастыря. Поблагодарив всех и каждого за поздравление его с новосельем и приношение на новое место, он каждому из них дал по освященному им в тот же день хорошенькому крестику с ленточкой и потом пригласил их выпить за его здоровье по стакану меда и закусить. Закуска состояла из ломтя белого ситного хлеба, куска бараньего студня, котлеты и куска жареной свежины – этого любимого лакомства крестьян. В заключение всего, всем подано было по стакану чая с молоком. И все, от первого и до последнего человека, остались весьма довольны таким угощением.

– Ах, батюшка, кормилец наш! – воскликнул один старец: как ты приветливо встретил-то нас у себя и как хорошо угостил!.. Дай Бог тебе здоровья и много-много лет священствовать у нас.

– Дай, Бог, кормилец!.. Дай, Бог! – крикнули все.

– Благодарю вас, други мои! – ответил им о. Владимир. Благодарю вас за все,.. за все... Очень рад, что вам и угощение самое простое, но от души вам предложенное, понравилось... Вот, други мои, если бы вы и у себя завели такое же угощение простое при разных случаях... Как бы это было хорошо!.. И для здоровья полезно, и дешево и, главное, несоблазнительно для малых детей и непредосудительно ни для кого, и безгрешно... А то, сами посудите, что толку в вашем безобразном винопитии до тех пор, пака не свалитесь с ног? Сколько траты денег на это?.. Сколько соблазна для детей?.. Сколько греха?.. Сколько вреда всему вообще вашему благосостоянию?..

– Точно так, кормилец!.. Истину ты говоришь. Что и говорить?.. Нехорошо мы делаем. Пора опомниться... Ведь, если правду сказать, мы с этой волей, данной нам царем-батюшкой, все пропились, прокурились, да пережглись... длВсе у нас огнем сожжено и прахом по ветру разнесено, где от этих проклятых цигарок, которые ныне курят даже и мальчишки, и бабы, а где от поджогов...

– Начните, други мои, начните новую жизнь, по заповедям Спасителя нашего, жизнь христианскую, трезвенную, честную, трудолюбивую, богобоязненную, и опять будете жить так же хорошо, как жили в былое время, памятное для вас.

– Учи нас, кормилец!.. Учи почаще... Авось опомнимся и начнем жить по-христиански... Сколько ни пей и ни кури, а умирать надо... И беда будет, если смерть застанет во хмелю... Да и бобылем-то жить тож нехорошо, коли Господь Бог все каждому из нас подает, а мы только пропиваем все, да прокуриваем на цигарках...

– Очень рад, Терентиевич, что ты так мыслишь об этом и желаешь, чтобы я учил вас христианскому благочестному житию... Буду, любезный, учить вас неленостно и в церкви, и в домах ваших... Авось, Бог даст, и придете вы в разум истинный, и жизнь порочную оставите, и житие свое благочестно скончаете, по милости Божией к вам.

В это время в голове его внезапно блеснула мысль воспользоваться предвечерним временем в воскресные и праздничные дни, как самым удобным свободным для всех временем, и завести с народом собеседование во храме о предметах веры нравственности православных христиан.

– Послушайте, други мои, – сказал он всем, – какая сейчас счастливая для всех нас мысль пришла мне в голову... Ведь чаще всего и более всего вы проводите время нехорошо, не по-христиански, в воскресные и праздничные дни перед вечером: в эту пору у вас бывают повсюду сходбища и старых и малых около трактиров и кабаков и на разных полянах, и чего-чего у вас не бывает в это время?... И пересуды, и ссора, и брань, и драки, и пьянство, и сквернословие перед женщинами и малыми детьми, и песни, и пляски, и всякого рода бесчиния, и бесовские потехи... А между тем это-то свободное для всех вас время и есть самое удобное для вас поучиться христианскому благочестному житию... И, вот, мне пришла в голову мысль воспользоваться этим временем и употребить его на молитву и собеседование с вами...

– Как же это ты, кормилец, сделаешь? – спросил Терентьевич.

– А вот послушайте, как я это сделаю... Мне хорошо известно, что все вы очень любите чтение акафистов Спасителю, Божией Матери, св. Николаю, великомученику Георгию, великомученику Пантелеймону и великомученице Параскеве, и потому и в церкви часто служите молебны с чтением этих акафистов и в домах своих на Пасхе и во время богомолий.

– Точно так, кормилец, любим слушать акафисты...

– Вот и прекрасно... Не всякий-то из вас имеет возможность часто служить молебны с акафистами, а когда другие служат, вы стесняетесь остаться в церкви и помолиться, потому что у вас убеждение такое, будто бы за чужим молебном не следует молиться... Мы, священнослужители, в этом случае придем на помощь вам и удовлетворим ваше желание... Мы будем каждый воскресный и праздничный день служить для всех вас молебны с акафистами, после вечерни, один день Спасителю, другой – Божией Матери и т. д. попеременно... Но молебен не такой, какой вы привыкли слышать, а с чтением канона священником... Пусть приходят и взрослые, и дети и молятся в это время и о себе, и о других... Если будут у кого какие больные, пусть подают записочки с их именами: мы будем все молиться о их выздоровлении и прощении им всех их согрешений, по нашей христианской любви друг к другу...

– Это, кормилец, хорошо... Это хорошо...

– Да, хорошо и для душ наших будет спасительно. Но мы этим не будем ограничиваться. Я знаю также и то, что вы очень любите слушать житие святых.

– Да, кормилец, любим... ведь это не то, что читать или слушать «Балакирева», али еще какую-нибудь дрянь смеха ради... Это сердцу услада и душе спасение...

– Поэтому-то мы будем всякий раз читать вам житие какого-либо святого угодника Божия и после того предлагать беседу о вере и нравственности христианской... А чтобы такого доброго дела не откладывать, по русской пословице, в долгий ящик, мы начнем его сегодня же... в 4 часа я прикажу благовестить к вечерне... А вы предупредите о том всех своих домашних...

– Хорошо, кормилец!.. Хорошо, сказали все в один голос...

Отпустив крестьян, о. Владимир отправился в свою прежнюю квартиру, где для всех членов причта и званых гостей были приготовлены чай, закуска и обед, по случаю празднование новоселья, по русскому обычаю.

– Поздравьте меня, в этот знаменательный для меня день, с новым благим начинанием, – сказал о. Владимир, обращаясь ко всем, после обычного приветствие его всеми с новосельем и богомольем: Господь помог мне сейчас побеседовать немного со своими прихожанами и придти к мысли о необходимости и возможности мало-помалу, если не совершенно уничтожить, то хотя ослабить предвечерний праздничный разгул народа на улицах.

О. Владимир подробно рассказал всем о том, как внезапно пришла ему мысль в голову учредить в своей церкви служение воскресных и праздничных вечерен с молебном и акафистом после нее и чтением житий святых, и как все охотно откликнулись на его призыв принять участие в этом благом начинании, своим присутствием при вечернем богослужении и молитве за всех.

– Прекрасно! – сказал о. Тимофей. – Я этому очень рад... Это дело очень важное и очень полезное... Я первый же буду вам в этом деле самым усердным помощником... Но я уверен, что и матушка Александра Григорьевна, как известная всей здешней окрестности любительница церковного пения, не откажется принять в этом деле самое близкое участие, как только организует вновь церковный хор из прежних участников в нем... Это теперь очень легко будет сделать... Я в том уверен.

– Не только не откажусь, по сочту священным своим долгом сделать это, – ответила матушка Александра Григорьевна. Я безмерно рада такому благому начинанию, и уверена в том, что оно принесет громадную пользу и самому делу пастырского служения, и отрезвлению народа...

За чаем и закуской только и речи было, что об этом первом благом начинании о. Владимира в деле улучшение народной нравственности. Всем хотелось на самый первый же раз так поставить дело, чтобы оно понравилось крестьянам, увлекло их и расположило к продолжению их участие в нем. Но тут оказалась немалая беда для о. Владимира: все те экземпляры житий святых священника Виноградова и Бахметьевой, какие были прежде и в школе, и в церкви, оказались бесследно пропавшими. Единственные, уцелевшие книжки, которые могли пригодиться теперь же о. Владимиру, были житие святых Бахметьевой за месяц январь и «Училище благочестия», да и то их едва псаломщик мог найти у себя дома. Все рады были и этому.

– Напишу сегодня же дядюшке Петру Григорьевичу, и он вышлет мне и жития святых в нескольких экземплярах, и поучение протоиерея Владиславлева о богослужении Православной Церкви, и многие другие книги, нужные для нашего дела, сказал о. Владимир.

– Не забудь также написать и о том, чтобы он выслал нам поскорее разных школьных книг, чтобы можно было нам и школу поскорее опять открыть, – сказала матушка Александра Григорьевна.

– Непременно напишу... И открытие вновь школы дело столь важное для нас, что чем скорее мы его сделаем, тем для нас будет лучше...

Ровно в 4 часа заблаговестили к вечерне, и вот что все наши герои увидели: со всех концов села народ потянулся к церкви при первом же ударе колокола. Значит, все этого момента уже ждали, все уже были готовы к тому, чтобы сейчас же идти в церковь. Значит, все и рады были тому, что для них будут служиться молебны с акафистами и читаться житие святых.

– Слава Тебе, Господи!... Слава Тебе, Господи! – Невольно воскликнул при этом о. Владимир, осеняя себя крестным знамением. Какая счастливая мысль пришла мне в голову по Твоему, Господи, внушению, и как охотно принята она всеми!.. О; помоги мне, Господи, Твоею благодатию совершить благое дело обращение обитателей веси сей на путь истины и покаяния!

О. Владимир стал было тотчас же собираться идти в церковь; но мать остановила его.

– Погоди, Володя! – сказала она. Пусть подольше поблаговестят; а то ведь сейчас же, как только выйдешь, зазвонят... Чем дольше благовестят, тем всегда самая служба кажется торжественнее, а праздник больше... Народ так уже привык относиться к этому.

Проблаговестили с четверть часа, и о. Владимир отправился в церковь. Едва он показался на крыльце своей квартиры, сейчас же и зазвонили. В ту же самую пору и о. Тимофей вышел из своего дома и присоединился к нему. По-видимому, это шествие в церковь двух священников вместе было явлением неважным; но на простой народ оно произвело самое благоприятное впечатление и придало некоторое особенное значение самому богослужению, которое они должны были совершить и совершили соборне, точно в первый день Св. Пасхи.

Пред началом вечерни о. Владимир обратился ко всем с кратким словом, в котором выяснил предстоящим цель и значение торжественного служения вечерни в воскресные и праздничные дни с чтением житий святых и назидательных поучений, и служением молебнов с акафистами и просил всех всегда посещать вечернее богослужение. По окончании вечерни о. Тимофей прочел житие преподобного Иоанна Кущника, а о. Владимир сделал потом приложение прочитанного к жизни и нравственности всех предстоящих, от мала и до велика, как богатых, так и бедных. Житие это так понравилось всем, что все благодарили обоих священников за чтение его и разъяснение. При чтении же его многие женщины то вздыхали, то плакали: так трогательно было самое повествование о жизни преподобного Иоанна, и так хорошо, впечатлительно было прочтено оно о. Тимофеем. Канон Спасителю после того был прочтен во время молебна о. Тимофеем, а акафист Спасителю же – о. Владимиром. При чтении акафиста все, как один человек, стали на колена. Пели «Иисусе сладчайший, спаси нас» и «Иисусе, Сыне Божий, помилуй нас» – две матушки – Александра Григорьевна и ее молодая невестка, и пели так прекрасно, что невольно каждый располагался их пением к самой усердной молитве. И сколько, сколько слез умиления пролито было в это время бедными людьми! Сколько воздыханий сердечных вознеслось к небу!.. Чудные были то минуты первого общего моление братий св. храма села Пятницкого во время воскресной вечерни с таким молебном и акафистом. И, вот, именно эти-то минуты и произвели на сердца простых людей такое впечатление, что всем самим же захотелось, чтобы и впредь всегда в воскресные и праздничные дни было у них в церкви такое же моление. И пошли затем совершаться такие же моления всякий раз в воскресные и праздничные дни неопустительно. И народ мало-помалу отвык скоро от праздничного разгула и стал предвечернее время проводить в молитве церковной, а вечернее в домашних беседах о слышанном в церкви житии того или другого святого угодника Божия, и поучении, сказанном одним из священников.

В том же самом 1887 году в средине лета последовало распоряжение епархиального начальства о повсеместном торжественном служении вечерен и внебогослужебных собеседованиях; но оно не везде одинаково близко было принято к сердцу где самими же священниками, а где прихожанами, и потому не везде одинаково удалось ввести его в жизнь.

Мысль о необходимости восстановить самостоятельность церкви села Григорьевского и для этой цели купить старое здание храма в селе Воскресенском так сильно подействовала на о. Владимира, что он всю, следовавшую за первым торжественным служением вечерни – ночь, никак не мог заснуть и все думал о том, как бы поскорее начать столь важное дело и довести его до благополучного окончания, во славу Божию и на пользу душевную жителей села Григорьевского и соседних деревень. На следующий день он рано утром отправился к о. Тимофею и уговорил его отнюдь не медлить этим делом и в тот же день вместе с ним отправиться в село Воскресенское для осмотра здания старого храма и переговоров, с кем следует, относительно покупки его. Немедленно они собрались и поехали, и оказалось что, не напрасно о. Владимир беспокоился и спешил осмотреть здание храма. Еще бы один день, и оно было бы продано другим покупателям. Здание оказалось совершенно хорошим, прочным и просторным, так что и о. Владимир и о. Тимофей решились, во что бы то ни стало, купить его. Долго они вели переговоры по этому поводу с местным причтом, церковным старостой и членами строительного комитета, и наконец купили не только здание храма, но и иконостас, бывший в нем, за 1500 рублей, а старое здание Григорьевского храма решились отдать на выжежку кирпича для колокольни села Воскресенского. Покупка эта, во всяком случае, была чрезвычайно выгодна, потому что один иконостас, сделанный вновь не более 20 лет тому назад, стоил не менее 1500 рублей. Но тут было великое затруднение для наших героев: на перевозку, постановку и приведение в полный вид благоустроенного храма купленного здания нужно было употребить не менее 500 р., а там еще на расходы по освящению храма тоже нужно было до 300 р. приготовить. Где взять столь большую сумму на все это? Вопрос этот привел их в полное смущение, когда они задали его себе уже после того, как, дело было кончено и условие относительно покупки здания храма и иконостаса в нем, а равно и относительно сроков уплаты денег было написано и всеми подписано. Но делать уже нечего было; так или иначе, а нужно было дело начатое таким образом довести до конца, хотя и коротко было назначенное для того время.

– О. Владимир! – сказал о. Тимофей уже на возвратном пути из Воскресенского. – Вы хотя и молоды, но в вас есть тот священный огонь благодати Божией, который может воспламенять хладные сердца людей и, так сказать, расплавлять черствость их; поэтому я просил бы вас принять на себя все дело по покупке старого здания храма села Воскресенского и постановке его вновь в селе Григорьевском....

– Я с удовольствием приму на себя все хлопоты по сбору денег на этот предмет; но храмоздателем должны быть именно вы, а не кто-либо другой, и тем более не целый приход села Григорьевского.

– Почему же?

– Во-первых, потому, что вам принадлежит самая идея восстановления самостоятельности церкви села Григорьевского и покупки для того старого здания храма села Воскресенского; во-вторых, потому, что вы намерены совсем переселиться в село Григорьевское; в-третьих, потому, что вы много-много старше меня, и вам подобает восприять на себя честь храмоздателя; а самое, главное потому, что если вы будете храмоздателем и переселитесь в Григорьевское, тогда даже в силу правил 16 апреля 1869 года церковь села Григорьевского должна быть самостоятельной, ибо там ясно сказано, что, если храмоздатель жив, церковь остается самостоятельной... Кто знает, как наша консистория повернет это дело?... Иметь лишний план на благополучный исход его – не беда...

– Пожалуй, что так... Пусть будет по-вашему... Мы сначала построим храм, а потом возбудим ходатайство о восстановлении самостоятельности церкви...

В следующее воскресенье о. Владимир служил литургию в церкви села Григорьевского и по окончании ее обратился ко всем, бывшим в храме, со своим словом, в котором подробно разъяснил им всю важность покупки старого здание храма села Воскресенского, и рассказал им при этом житие преподобного Еразма Киево-Печерского, чтобы доказать, сколь спасительно для души жертвовать на построение и благоукрашение св. храмов Божиих. Казалось ему при этом, что слово его произвело неотразимое впечатление на сердца всех. Однако же когда он, по окончании литургии и молебна, обратился ко всем с вопросом: «Согласны ли вы в течение трех лет заплатить по 80 коп. с каждой приходской души?», – все в один голос ответили ему: «Нет, не согласны».

– Как же так, други мои, вы не хотите этого сделать? – возразил он им. – Неужели же для вас лучше будет, если ваш ветхий храм совсем прикажут сломать, а вы должны будете ходить к службе в село Пятницкое?...

– А что ж? – ответил ему впереди всех стоявший старик Спиридонов. Велят сломать, и сломаем, и будем ходить в село Пятницкое... Ведь другие ходят же туда из деревень?... А мы чем лучше их?.. Бог труды любит...

– Да ты пойми, любезный, что 80 к. в год ведь это для каждого сущие пустяки... Каждый из вас небось в неделю больше того пропьет... Вот и сам небось зайдешь отсюда же прямо к Большакову в трактир и там с друзьями приятелями пропьешь копеек пятьдесят...

– Зайду, пропью 50 копеек, а может быть и рубль...

– И не стыдно тебе после этого пред людьми, и не грешно тебе пред Богом жалеть 80 коп. в год на такое доброе дело?..

– А что ж делать?.. Грешный человек.

– Так по-твоему лучше здание храма не покупать?

– Нет. Отчего не покупать? Беспременно покупай... А только облагать никого на это, не облагай...

– Да на что же тогда я буду покупать?

– Как на что?... Да на деньги... Мы тебе все дадим на это так, по усердствию своему, кто сколько может, кто грош, кто рубль, а кто и десять рублей даст... Кружку заведи здесь на это... «цыновник» (синодик) заведи для помина...

– Тогда и ты на это дашь?...

– А как же не дать?.. Разве я некрещеный человек?..

– Ну, сколько же дашь на это святое дело?

– А я вот тебе сейчас отдам все, что у меня тут есть в мошне... Сколько тут я сам доподлинно не знаю...

Спиридонов достал из кармана кожаный кошелек, наполовину набитый деньгами, и отдал его о. Владимиру.

– На, вот, посчитай, сколько тут есть, – сказал он.

О. Владимир сосчитал деньги серебряные и медные и кредитные билеты. Оказалось всех денег 23 р. 40 к.

– Здесь, – сказал о. Владимир, – 23 р. 40 к.

– Ну, и слава Богу!.. А только вот что я тебе скажу: ты запиши меня в «цыновник»-то... Я еще тебе принесу 16 р. 60к., чтобы, значит, ровно было 40 рублей.

– И это ты, любезный, жертвуешь столько?

– Я. А то кто же?.. Разве сосед мой?..

– Да как же ты прежде не хотел и 80 к. платить?

– Экой ты. кормилец, несмысленой какой! Я не хотел 80 к. платить по обвязанности, а это я даю по усердствию... А то еще дам по «оброку»... Я вот посею на долю церковную целую десятину гречихи, и все, что ни родится на ней, отдам на постройку храма Божия... По усердствию дать это значит жертву Богу принесть, а по обвязанности платить – это только одна склыдня, тягота и ропот... По душе скажу тебе, кормилец: это грех только один, и для тебя была бы одна только большая сокруха... Тот не уплатил, другой не уплатил, а ты думай, что с ними делать... Судиться? Это не к лицу тебе... Так оставить? – Никто потом не заплатит.

– Понимаю, любезный!.. Ты здраво рассуждаешь, и я тебе очень благодарен за все – и за щедрую жертву твою и за вразумление меня, и низко кланяюсь тебе за это.

О. Владимир в самом деле пренизко-низко поклонился Спиридонову, что и на него, и на всех предстоявших в храме произвело необыкновенное впечатление.

– Не стою, родимый!.. Не стою я этого, – сказал ему в ответ Спиридонов, и сам поклонился о. Владимиру в ноги, со слезами на глазах. – Я от глупого своего разума, но по душе сказал тебе все это потому, что ты еще молод и не знаешь ни наших делов, ни наших порядков.

– Верю, что ты сказал мне все это по душе, но не от глупого разума, а именно от крепкого своего ума и опыта... Недаром же и русская пословица говорит: «Русский мужик сер, а ум не медведь у него съел»... И на тебе она оправдывается,

– Ну, хорошо, кормилец!.. Давай же дальше дело делать... Спрашивай, кто еще желает, чтобы его в «цыновник» записали, и кто «оброшное» даст...

– Ну, други мои, – обратился о. Владимир ко всем: – кто из вас желает быть записанным в синодик за свое пожертвование на храм, и кто желает дать по обету, или «оброку», как вы называете? Все равно поминать всех будем.

Подошло к о. Владимиру человек до 50 таких, которые пожелали, чтобы их имена были записаны для вечного поминовения в синодик, преимущественно же женщины. О. Владимир всех их записал, и каждый из них жертвовал от 10 до 30 рублей, так что всех пожертвований их оказалось более 1000 рублей. Что же касается до пожертвований по обету, и «оброку» из имеющего быть летом урожая хлеба, льна, запашек и проч., то все единогласно заявили, что они отдадут десятую часть летнего урожая прямо натурой, лишь бы Господь уродил им всего, что они посеют весной.

– Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе, Господи! – воскликнул о. Владимир, осеняя себя крестным знамением. – Теперь можно надеяться на то, что все сделается хорошо. Спасибо вам, добрые люди!.. Спасибо... И да наградит всех вас Господь Бог своею великою милостию.

– Спасибо тебе, кормилец! – ответили ему все. Спасибо. А то когда бы мы сами-то надумались сделать это!.. У нас все теперь идет не по-божьему... Сходки один только грех, и более ничего... Все только пьянство обчества.

– Да уж пора бы вам отстать от пьянства...

– Ничего не поделаешь с собой, кормилец? А с обчеством и вовсе ничего не поделаешь, – сказал Спиридонов!..

– А ну-ка, любезный, покажи другим добрый пример: не заходи сегодня к Большакову, а иди прямо домой... На радости, что такое доброе дело сегодня сделал, пришедши домой, собери всю семью свою, поставь самовар, да и попейся дома чаю со всей своей семьей, и побеседуй с ней о построении нового храма и о том, как нехорошо пить водку...

– Благослови, кормилец!... Пойду домой... Право слово, пойду прямо домой, и сделаю все, как ты сказал... Авось Господь Бог поможет мне отстать от пьянства... Ведь уж умирать скоро придется... Скоро будет 80 годов...

О. Владимир благословил Спиридонова, простился со всеми, и с самыми отрадными чувствами поехал домой.

– Милые мои! – прославьте Господа Бога за ту великую Его милость, какую Он явил мне ныне, – сказал о. Владимир, входя в свой дом и осеняя себя крестным знамением. – Подавайте самовар и пошлите поскорее за о. Тимофеем. Я все расскажу вам вместе, что сегодня случилось со мной, к славе Божией и к нашей общей радости о Господе и Его св. деле.

Самовар сейчас же был подан, а о. Тимофей не заставил долго ожидать его прихода, и о. Владимир с необыкновенною радостью рассказал всем, как только сели за чайный стол, все, что случилось с ним сегодня.

– Дивна дела Твоя, Господи! – невольно воскликнул о. Тимофей, выслушавши о. Владимира: ведь от кого именно никак нельзя было ожидать ничего подобного, тот-то именно и явился пред всеми орудием Промысла Божия в этом св. деле. Это именно старик Спиридонов. Он всегда и во всем шел наперекор мне и всякое доброе дело расстраивал; а тут вдруг явился первым благотворителем своей церкви и за собою всех повел к подвигу благотворительности... Чудна дела Твоя, Господи!.. Верю несомненно, что теперь Господь все поможет нам устроить.

– Только нужно, достопочтеннейший отче, немедля приниматься за дальнейшее ведение начатого дела.

– Непременно. На сих же днях я отправлюсь к преосвященному с прошением и лично, на коленях, буду его умолять помочь мне довести это дело до конца. Я знаю, что консистория будет против постройки нового храма в закрытом приходе, и только лишь решительное слово владыки нашего может заставить ее составить свое постановление о построении его. Хорошо бы было привлечь к ходатайству по этому делу дядюшку вашего Петра Григорича. Он там свой человек и может свободно объясниться с членами консистории.

– Конечно, так... Я это и имел уже в виду. Он скорее может все устроить по нашему желанию. Я напишу ему об этом и попрошу его вместе с вами же сходить и к архиерею, и в консисторию. Он не откажется это сделать и сумеет все устроить.

Дня через два о. Тимофей отправился в Мутноводск хлопотать о разрешении построить вновь церковь в селе Григорьевском. Рано утром в первый же приемный день он вошел к преосвященному вместе с о. Петром Когносцендовым. Получив благословение; он пал на колени пред владыкой и слезно умолял его сейчас же рассмотреть его прошение и положить на нем свою резолюцию в духе истинно пастырском.

– Встань, старче!.. Встань, – сказал ему преосвященный. – Я не люблю этих коленопреклонений... Объясни, в чем дело.

– Владыко! – сказал о. Петр, – старец этот священствует на моей родине, в селе Пятницком, к которому приписана упраздненная церковь села Григорьевского...

– Знаю... Это добрый служитель св. церкви Божией, и по первым же вашим словам я догадываюсь, что он, ревнуя о славе Божией, хочет просить меня о восстановлении самостоятельности этой церкви.

– Да, владыко!... Церковь, собственно говоря, потому именно и упразднена, что храм весьма обветшал, а приход малочислен. Но о. Тимофей берет на себя вместе с моим племянником великую и святую обязанность построить новый храм... В селе Пятницком издавна было два штата. Если от прихода села Пятницкого отделить две или три деревни к Григорьевскому, от которого они находятся в весьма близком расстоянии, то составятся два самостоятельных прихода, имеющих по 700 приходских душ мужского пола, при достаточном количестве церковной земли хорошего качества, особенно же в селе Григорьевском, где есть и лес, и луга, и выгон, и пахотная земля около самой же церкви. Можно будет развести там хороший сад, устроить пруд для разведения рыбы, завести многопольное хозяйство, устроить две-три пасеки... Все это в сельском быту очень-очень важно... Это дает возможность причту быть вне зависимости от прихожан в отношении своего обеспечения...

– Все это очень хорошо... Я этому сочувствую и буду весьма рад, если нам удастся это св. дело устроить... Но тут много будет препятствий на пути к достижению этой цели... Прежде всего консистория будет против этого...

– Владыко! Если только вы пожелаете это сделать, посмеет ли консистория противиться этому?..

– Вам ли не знать того, насколько наши члены консистории бывают упорны и настойчивы, когда им можно хоть как-нибудь прицепиться к букве закона, чтобы отстоять свое мнение и сделать что-либо по своему?

– Я это знаю. Но ведь теперь и самый закон о новых штатах уже пошатнулся в своем основании... Теперь, как известно, в Петербурге уже другие веяния...

– В Петербурге-то веяние другие, да здесь-το люди все те же стоят у этого дела, что были в комитете при составлении расписания новых приходов и штатов. Мне немало пришлось с ними повозиться в свое время, чтобы отстоять самостоятельность целых ста церквей... Вот вы услышите, что они теперь запоют...

Преосвященный взял у о. Тимофея прошение, прочел его и сейчас же положил на нем следующую резолюцию: «Сердечно радуюсь благому начинанию доброго делателя в вертограде Христовом. Господь да благословит сие начинание и да благопоспешит своею благодатию приведению его в исполнение. Консистория не замедлит рассмотреть сие прошение и представить мне свое мнение по сему делу».

– Прошение ваше написано хорошо. – сказал владыка по наложении на нем своей резолюции. – Вы поступили очень осторожно и предусмотрительно, прося теперь лишь одного только построения нового храма... Этим вы значительно облегчили самое ведение этого дела... Я постараюсь сделать все возможное, чтобы исполнить ваше святое желание во всей его полноте... Когда храм будет построен, я сам приеду освятить его... Для того именно, чтобы и других отцов и братий наших ободрить и подвигнуть на такое же благое дело.

– Владыко! Вы слишком милостивы ко мне, – сказал о. Тимофей. – Я этому буду несказанно рад....

– Но, – прервал его владыка, – хотите сказать, что это с вашей стороны потребует особых расходов, будет обременительно для вас... Не бойтесь... Я все сделаю так, что расходов на это не потребуется никаких против обыкновенного... Я приурочу это ко времени обозрения церквей вашего уезда и в особенности вашего благочиния, возьму с собой одного соборного священника, одного диакона, пять-шесть человек певчих – вот и вся свита моя будет со мной при этом... И вы тогда никому и ничего не давайте за труды по освящению. Я скажу всем, что освятить этот храм есть мое личное усердие, и чтобы никто из них не смел ничего просить у вас... Они все служат при мне и получают за то жалованье от моей же архиерейской конторы...

– Премного вам благодарен, владыко! – сказал о. Тимофей, кланяясь преосвященному и целуя у него руки.

– А вы вот что сделайте для меня и в пример другим. О. Петр говорил, что в Григорьевском можно на церковной земле устроить пруд... Сделайте-ка это ранней весной, добудьте побольше карасей и мелких, и крупных, и пустите их в этот пруд... А когда я приеду освящать храм, угостите меня и других гостей этими карасями... Я это поставлю в пример другим отцам и братиям... Ведь, посещая церкви, часто видишь, что в ином селе можно было бы на церковной земле и сад развести, и пруд устроить, и пасеку иметь; а там нет ничего... А ведь за свой хлеб, по пословице, можно браться неумойкою. Пруд неважное дело; а как есть в нем рыба, и хорошо: это может быть большим подспорьем в домашнем быту... И самим в праздник и на масленице рыбка пригодится, и гость приедет, есть чем угостить его... Вот и я приеду к вам, у вас будет для меня своя рыбка...

– Сделаю, владыко, непременно сделаю это... Выкопаю пруд и разведу в нем и карасей, и линей, а если будет можно, то и карпию.... И самим нам рыбка пригодится и с больными можно будет ею поделиться... Как пошлет Господь милость свою, на все ее достанет....

– Дай Бог... Дай Бог... А теперь возьмите свое прошение с моей резолюцией и идите прямо в консисторию... И вы, о. Петр, сходите с ним туда же; а потом мне доложите о том, что там скажут вам, чтобы мне можно было воздействовать на тех, кто будет против столь благого дела, прежде чем консистория решит это дело и представит мне свое мнение о нем.

О. Петр и о. Тимофей получили благословение владыки и отправились прямо в консисторию, где они нашли в присутствии секретаря и одного из членов консистории.

О. Тимофей подал секретарю свое прошение. Тот быстро пробежал глазами прошение и потом резолюцию на нем.

– Что же это такое? – воскликнул секретарь. – Резолюция эта есть предрешение дела, а вы, батюшка, подбираетесь под восстановление самостоятельности церкви села Григорьевского под видом благочестия?... Этому не бывать...

– Почему же? – возразил о. Петр.

– А потому, что мы здесь в комитете что-нибудь да делали в свое время по этому делу, и Государь что-нибудь да утверждал. Новое расписание утверждено и уже вошло в свою законную силу... Церковь упразднена..

– Но по нужде бывает и пременение закона... Изменяются обстоятельства, изменяются и законы... Церковь была упразднена, но может быть и восстановлена...

– Это вы хотите заставить нас снова входить с представлением в св. Синод и к самому Государю?.. Покорно благодарим... У нас и так дела немало...

– О. Тимофей просит только о разрешении построить новый храм вместо обветшавшего, а дальнейшее будет делом Божиим.... Вы сделайте только лишь это...

– Знаем мы вашего брата – таких просителей, как сей отец, – сказал член консистории: – теперь он говорит одно, а потом запоет другое... Закрыта церковь, и слава Богу!.. Одной лишней докуки и одной голодовки нет...

– Не вашими бы устами, о. протоиерей, это говорилось, не нашими бы ушами это слышалось от вас... Мы с вами ведь служители церкви Божией и потому должны радоваться и воздавать славу Богу не за закрытие той или другой церкви, а за создание ее и тем более за открытие вновь закрытой когда-то... Не мы с вами создавали церковь и приход там или здесь, не нам и уничтожать их... Право, мне это грустно слышать от вас, как от священника.

– Да, толкуйте там еще!... Восстанови церковь и приход по желанию одного, а потом снова их закрывай, потому что никто туда не пойдет, и церковь все равно будет стоять пустой без службы... Но ведь это же будет полным безобразием...

– Но ведь этого не может быть уже потому одному, что в Пятницком сейчас два причта, и их всегда будет два, будет ли Григорьевское упразднено совсем или же оно будет восстановлено с упразднением одного штата в Пятницком и припиской к нему ближайших деревень двух или трех от Пятницкого... Разница будет только в том, что теперь оба причта живут в Пятницком, а тогда один будет жить в Пятницком, а другой в Григорьевском... Теперь они служат то в той, то в другой церкви по очереди, а тогда каждый будет служить при своей церкви....

– Да, толкуйте там... Будут, будут... Никто в Григорьевское не пойдет на нищету...

– Как не пойдет?.. Да если бы и случилось действительно, что никто не подал прошение туда сам, у вас есть на такие места обязательные кандидаты, которых вы можете прямо определить туда...

– Кто же эти кандидаты? – возразил секретарь.

– Как кто?.. Казеннокоштные ученики... Если они воспитывались в училище и семинарии лет 5–10 на средства церкви, вы имеете право заставить их служить св. церкви не там где бы им хотелось, а куда вы их назначите... Так это было в наше время... Тогда казеннокоштных учеников посылали и в сибирские страны, и на Кавказ, и за Кавказ, и в Таврическую епархию, и они шли туда... Жили и служили там, служили и Бога благословляли... Отчего же и теперь не делают того же самого?.. Ведь воспитанников академии посылают же на службу по распоряжению начальства, и они идут туда, куда их пошлют...

– Это – мысль добрая, – сказал член консистории. – В самом деле, таким образом можно было бы заместить все те праздные места, куда уже лет по 5–10 никто не идет добровольно, хотя в некоторых местах и жалование получается, и помещения готовые есть, и земли немало... В виду имеют все лишь одно количество душ...

– И это ошибка большая с их стороны.. А если эта мысль добрая, то и воспользуйтесь ею...

– А что, если мы вашего же племянничка Константина тогда упрячем в Григорьевское? Тогда что вы запоете? – возразил секретарь.

– Назначайте его... Назначайте... Тогда и я, и он, и все наши будут очень этому рады, и Господа Бога возблагодарят за это... Но вы благую мысль мне подали... Константину там подобает священствовать и он с радостью добровольно поступит туда, если достопочтеннейший о. Тимофей вздумает выйти за штат... Спасибо вам за эту благую мысль... Только не откажите ему тогда по молодости его или еще по чему-либо...

– Ну, что с вами делать! – сказал секретарь. Вы этим победили меня... Я согласен подать свой голос за построение новой церкви...

– Благодарю вас... Благодарю вас, – сказал о. Тимофей со слезами на глазах и поклонился секретарю в ноги от избытка своих чувств.

– В таком случае и я подам свой голос за построение же церкви, – сказал член консистории.

О. Тимофей и ему поклонился в ноги и несколько раз поцеловал у него руку. Растроганный этим и сам член консистории обнял о. Тимофея и поцеловал его трижды; а потом трижды же поцеловал и о. Петра Григорьевича Когносцендова.

Так неожиданно были о. Петром сломлены самые главные противники задуманного о. Тимофеем и о. Владимиром святого дела. Теперь оставалось только доложить о том владыке, и ожидать благополучного решение дела в скором же времени. Так все и было сделано к радости владыки и всех начинателей этого дела. Чрез две недели был уже получен и указ консистории о разрешении о. Тимофею построить новый храм.

Не менее мысли о восстановлении самостоятельности церкви и прихода села Григорьевского занимала о. Владимира мысль о скорейшем открытии в селе Пятницком церковно-приходской школы.

– Что делать?.. Как быть со школой? Открыть ли ее снова теперь же или отложить это дело до осени? – сказал он в тот же день за вечерним чаем, как возвратился из села Григорьевского с великой своею радостью.

– Нечего этого дела откладывать до осени, – ответила ему мать. – Нужно приниматься за него теперь же, пока в Мутноводске Кирилло-Мефодиевское братство на первых порах своей деятельности горячо взялось за восстановление прежних церковно-приходских школ и помогает им учебными пособиями, а иногда и деньгами на приобретение школьной мебели. Сегодня же напиши два прошения: одно архиерею о разрешении восстановить закрывшуюся мою церковно-приходскую школу, а другое – в совет Братства о снабжении восстановляемой школы учебными пособиями и об оказании 50 р. единовременного пособие на приобретение школьной мебели и на разные другие первоначальные расходы. Оба прошения отдай о. Тимофею для передачи Петру Григорьевичу, а он там все сделает для нас. Нужно пользоваться случаем сделать это, пока Братство не охладело в своем стремлении к восстановлению прежде существовавших церковно-приходских школ.

Действительно, то была самая благоприятная пора для восстановления церковно-приходской школы в селе Пятницком и обеспечение ее учебными пособиями на первое время. В духовном ведомстве повсюду заговорили тогда о необходимости восстановления прежних церковно-приходских школ и открытии новых, и уже начиналась борьба между духовным ведомством и министерскими по народному просвещению чинами из-за этих школ; а в Мутноводске открыто было епархиальное Кирилло-Мефодиевское братство, поставившее себе одной из своих задач восстановление прежних церковно-приходских школ и оказание им помощи, в виде снабжения их всеми учебными принадлежностями. Но Братство это усиленно работало доселе лишь в Мутноводске, с одной стороны, потому что, по русской народной пословице, «своя рубашка к телу ближе», или «свой своему поневоле брат», как говорит другая пословица, весьма часто оправдывающаяся на деле, а с другой – и потому, что деятельность Братства в этом именно направлении была для всех ее членов виднее, и потому, хотя средства на покрытие расходов Братства собирались со всей епархии – как обязательные, так и добровольные, а пользовались ими одни лишь школы Мутноводские. Уездным деятелям народного образование Братство своих услуг само не предлагало, а эти деятели к его помощи не обращались потому, что они хорошо понимали свое положение в этом случае: они заранее знали, что Братство на первый раз окажет им помощь, а потом станет им в ней отказывать то под тем предлогом, то под другим, и тогда их положение будет еще хуже, чем оно было прежде, когда училищные уездные советы без отказа все свои школы снабжали разными учебными принадлежностями. О. Владимир теперь первый из уездных деятелей обратился в Братство за помощью, и получил от него гораздо больше, чем сколько ожидал получить; но он получил это лишь благодаря особенным хлопотам о том о. Петра Григорича Когносцендова. Последний сам сходил и к архиерею, и ко всем членам Совета Братства и убедительно просил их всех оказать помощь о. Владимиру, и притом, помощь самую существенную, чтобы, по крайней мере, года на три обеспечить восстановленную им школу всеми учебными принадлежностями. Архиерей благословил о. Владимира восстановить прежде существовавшую в селе Пятницком церковно-приходскую школу и предложил совету Братства оказать ему усиленную помощь в этом деле; а Совет Братства выдал о. Петру Григорьевичу всех учебных принадлежностей на 70 человек сразу года на два или на три и деньгами 100 рублей на заготовление школьной мебели. Неудивительно было после этого, что о. Тимофей вернулся из Мутноводска с тремя большими коробами разных учебных принадлежностей, к общей радости всех, кто так заинтересован был делом восстановления церковно-приходской школы в селе Пятницком.

– Вот это хорошо! – воскликнул о. Владимир, осеняя себя крестным знамением. Слава Тебе, Господи, что Ты явил нам и в этом деле великую свою милость чрез посредство Братства наших просветителей!.. Теперь мы смело примемся за дело просвещения детей светом истинной веры и истинного благочестие путем распространение грамотности.

В тот же день о. Владимир составил по исповедным росписям список всех детей села Пятницкого, имевших школьный возраст. Оказалось, что мальчиков было до 60, а девочек до 50, одних только таких, коих крайне необходимо было теперь же принять в школу, чтобы они не вышли из школьного возраста и не остались совсем не учеными грамоте.

– Вот задача-то! – сказал о. Владимир. – Такое множество у нас и мальчиков, и девочек, уже выходящих из школьного возраста... Что с ними делать? Всех принять в школу невозможно, да притом же, совместное обучение в одной и той же школе и мальчиков и девочек я, ср своей стороны, нахожу неудобным и нежелательным по некоторым весьма уважительным причинам...

– Возьмем одних девочек, – сказала мать. Не нужно нам упускать из виду и того обстоятельства, что ведь, так называемая, земская школа номинально-то в нашем селе существует, хотя в ней нет ни учителя, ни учеников, и учение в ней доселе еще не начиналось по разным причинам. Я думаю, что как только дойдет до уездного училищного совета слух о восстановлении нашей церковно-приходской школы, сейчас же в этом совете поднимется ужасная тревога из-за этого...

– Не слух только дойдет, а мое официальное донесение о том уездному училищному совету, коему теперь и церковно-приходские школы подчинены... Я немедленно об этом донесу...

– Прекрасно... И поверь, что непременно совет встрепенется и не пожелает так оставить свою земскую школу, как она существует ныне в его списках и отчетах, непременно пришлет сюда кого-либо из своих членов расследовать все обстоятельства и уладить дело так или иначе, но с непременным условием, чтобы земская школа здесь существовала... Вот тогда и можно будет тебе настоять на том, чтобы совет немедленно же прислал учителя в свою школу и принял в нее всех мальчиков. Вместо одной у нас тогда будут две школы... Какого бы наименования ни была эта школа для мальчиков, а все же лучше, чем ее совсем нет теперь в действительности.

– Пожалуй, что это именно так и будет... Откроем пока школу для девочек, а с мальчиками еще успеем как-нибудь устроиться впоследствии, при помощи ли совета или помимо него... Что Бог даст...

– Но где же, Володя, где мы поместим свою школу с таким множеством учащихся?.. Это вопрос очень важный.

– Вопрос этот, милая мамаша, непременно сегодня же разрешится окончательно... Я не напрасно три раза ходил к Филимонову на чай... Чай его мне не нужен, но мне нужно было именно с ним самим побеседовать наедине о его делах, убедить его закрыть свой трактир против церкви, а помещение, занимаемое им, отдать под нашу церковно-приходскую школу... Ведь он теперь человек совершенно одинокий и немолодой, от трактира он нажил капитал свыше 20,000 рублей... На что ему теперь еще нужны лишние деньги, и не пора ли позаботиться о своей душе?.. И он уже пришел к той мысли, что, действительно, пора ему бросить столь выгодное, но вместе и столь греховное, соблазнительное для народа, свое занятие в последние годы. Сегодня он обещался дать мне окончательный свой ответ по этому делу... И я уповаю, что Господь поможет мне окончательно расположить его к закрытию трактира и отдаче своего помещения под нашу церковно-приходскую школу бесплатно... Кстати, в трактире у него много больших столов и скамеек... Ведь они прямо годятся для нашего дела; а он отдает их нам же бесплатно... Тогда полученные нами 100 р. от Совета Братства могут сослужить нам какую-либо другую службу...

– О, дай Бог!.. Дай Бог, чтобы это было так!... Я думаю, что теперь благовременно было бы тебе сегодня же пригласить его на чай к себе... Здесь он увидел бы и книги, и все прочее, присланное нам Советом Братства, и скорее убедился бы в необходимости не медлить своим решением и придти на помощь в столь добром деле теперь же...

– Хорошо. Я это сделаю... Это прекрасно...

Вечером пришел к чаю Филимонов. О. Владимир к этому времени разложил по стульям разные учебные пособие и книги, полученные им для школы.

– Вот благодать-то Господь послал мне какую! – сказал он Филимонову, едва тот помолился Богу и получил от него благословение... – Вот, например, картины из свящ. истории Ветхого и Нового заветов; вот картины из русской истории; вот принадлежности для шведских счет; вот азбука рассыпная. Все это совершенно необходимо для наглядного обучения, и все это недешево. Это получено от Совета нашего епархиального братства.. Дядюшка Петр Григорич об этом похлопотал.

– Ну, батюшка, – сказал Филимонов рассмотревши все, – видно тебя Господь любит и потому посылает тебе благодать на благодать. Ведь вот и я шел к тебе с тем было, чтобы сказать, что до Нового года трактир свой я закрывать не буду, а Господь сейчас мысли мои переменил так, что я в пятницу последний раз напою чаем и медом всех домохозяев, как бы гостей своих и сейчас же потом закрою трактир, а столы, стулья, скамьи и даже скатерти хорошие, новые все отдам твоей школе. Пусть ученье начнется с понедельника же, а на случай, когда кто приедет из начальствующих лиц, столы все будут прилично накрыты новыми скатертями.

– Слава Тебе, Господи!... Слава Тебе, Господи! – воскликнул о. Владимир, осенивши себя крестным знамением. – Ты воистину возлюбил меня и творишь такие великие милости со мною.

– Благодарю вас, Петр Ефремович! – сказал о. Владимир, – обратившись к Филимонову. Тысячу раз от всей души благодарю вас за столь доброе дело.

О. Владимир обнял и поцеловал Филимонова. Старик от радости заплакал и начал молиться Богу. О. Владимир подумал было, что он хочет уйти домой, но вскоре понял, что Филимонов молится, благодаря Господа Бога за внушение ему благой мысли, и сам вместе с ним стал молиться.

– Господь, батюшка, посылает человеку благой час в жизни, когда он располагается к добру, – сказал Филимонов. – И мне он послал у тебя здесь такой час. И нужно Господа благодарить за это.

– Это хорошо, Петр Ефремович, что вы понимаете волю Божию и стараетесь ее исполнять. Дай, Господи, чтобы Господь не оставил никогда вас своею милостью и в здешней, временной жизни, и в будущей, вечной.

Вошли все три матушки в зал, и Филимонов тотчас же всем им низко поклонился и поздравил их с милостью Божией ко всем к ним.

– После Господа Бога, – сказала бабушка о. Владимира, – и вам, любезный Петр Ефремович, честь и всякая благодарность от всех нас за ваше доброе дело. Вы даете всем нам полную возможность приступить немедленно к столь важному делу, как обучение детей грамоте и научение их истинной вере и благочестию.

– Дай, Господи, матушка, чтобы все ваши общие труды над этим делом увенчались полным успехом. Я, я, со своей стороны, буду помогать вам во всем... Мне некому беречь своих денег... Близких родных нет... Пришла уже старость... Нужно употребить на добрые дела все свои деньги... Что сделать теперь же самому, а что сделать по смерти, по моему завещанию... Авось Бог даст, и богадельню для нищеты устроим и приют для круглых сирот... Ведь все это нужно... И все это должно быть при церкви нашей святой... Вот еще какие благие мысли пришли мне в голову сейчас же... Как же не Господь их посылает?..

– Действительно, Петр Ефремович, это мысли от Господа, посланные вам... О, если бы мой покойный друг восстал теперь из гроба, как бы он обрадовался этим мыслям!.. Ведь он постоянно молил о том Господа, чтобы рано или поздно, а были у нас в селе и богадельня, и приют...

– И видно, матушка, он это умолил Господа послать мне такие мысли... Я пред этим только что вспомнил его и как бы увидел его пред собою стоящим... Он духом своим со всеми нами здесь и помогает нам мыслить доброе... Поможет в свое время и привести в исполнение наши благие мысли... Вечная ему память!

– Вечная намять... Вечная память... Вечная память! – пропели о. Владимир и мать его, и все молились о упокоении души о. Григория.

– Все это это будет прекрасно, – сказал о. Владимир. Мы откроем тогда церковно-приходское попечительство, и оно будет заведовать этими благотворительными учреждениями в нашем селе и развивать их деятельность...

– Нет, батюшка!.. Я с вами в этом не согласен... Заведовать ими должны вы и староста церковный. Они должны быть при св. церкви нашей, и вы, как служитель ее, вместе со старостой одни только должны быть хозяевами в них. Иначе толку не выйдет. Было у нас тут попечительство открыто во время голода, и только грех один вышел: муку и хлеб печеный получали в изобилии браты и сваты попечителей, да те, кто хорошие магарычи им ставил, а сироты, вдовы, нищие и действительно бедные люди получали только крохи, да и то завалявшиеся, черствые, загнившие, и потому с сумой ходили. А тогда лучше ли будет? Ведь люди-то ныне плохи стали: иной на грош пожертвует, на рубль похвальбы сделает, а на десяток рублей куража прибавит и вас же во всем стеснит. Да вот я вам прочту стихотворение моего покойного Пашеньки, написанное им, когда учился в III классе вашей духовной семинарии, как будто нарочно для этого именно случая, о коем мы говорим.

«Сельский приют»

При случае одном,

В селении большом

Устроен был приют

Призреть убогий люд.

Не «мир», а человек,

Проживший целый век,

Приют сей учредил

И «миру» подарил.

В нем было лишь пять хат,

Таков же был и штат:

Всего убогих пять

Возможно было взять.

Вот «судьи» собрались

И споры начались:

Кому в приюте быть

И как убогим жить?...

Спорили – судили,

Водочки попили

На денежки мирские

За горести людские;

Рыбкой закусили,

«Миром» же решили:

«Быть по нашему сужденью,

К немощам же снисхожденью:

Семен Антону брат,

Кузьма Никите сват,

Пропойца Наум

Петру да Павлу кум.

Свои же люди нам,

И могут жить там.

Вавила и Кодрат:

У них ведь нет же хат.

Живут пусть брат да сват,

Вавила да Кодрат;

И куму можно дать

Такую ж благодать».

А нищий подожди,

С сумою походи:

Ведь он для них чужой.

Хотя бы и слепой.

И ходит он давно;

Ему уж все равно,

С сумою ли ходить,

Или в приюте жить.

Умрет, на гроб дадут,

И денег накладут

Поминки сотворить.

Да что и говорить?

Слепому на роду

Написано: в аду

Не быть, «Лазаря» петь,

Нужду всегда терпеть.

– Действительно, это стихотворение приложимо к нашему делу: изображение «мирского» решения взято с натуры и вполне отвечает нравственному настроению простого парода в настоящее время. Но ведь в попечительстве будут и другие люди: помещики, проживающие здесь купцы и мещане.

– Не ждите, батюшка, и от них многого. Я знаю многие попечительства. Где священник заботится обо всем, там и дело идет, и попечительство лишь прикрывается его деятельностью; а где священник бездействует, там и попечительства никакой пользы не приносят. – Ни помещики, ни купцы, ни мещане, ни крестьяне ничего не делают. Из сотни разве одно попечительство вы найдете такое, где бы деятельность его развивалась помимо главного участия в том священника. Ведь я, когда был письмоводителем у главного агента губернского земского страхования, в течение J0 лет изъездил с ним всю нашу губернию не один раз и знаю все села... Обыкновенно мы с ним останавливались или у священника, или еще у кого-либо из членов причта... Я интересовался тогда всем – и школами, и попечительствами... Это было в семидесятых годах, в пору самой кипучей деятельности нашего духовенства на пользу общую... Все, батюшка, зависит от того, каков священник; вот что я вам скажу...

– Спасибо, Петр Ефремович! Я это буду иметь в виду. Сели все за чайный стол и разговор начался теперь исключительно о том, как устроить школу. Вопреки мнению всех, Филимонов посоветовал открыть пока школу смешанную именно для того, чтобы показать, что школа только лишь восстановлена, а не вновь открыта, так сказать, подзадорить уездный училищный совет и заставить его снова начать занятия в своей земской школе. Тогда сами собой составятся две школы, земская для мальчиков и церковно-приходская дли девочек, и цель будет достигнута.

Так именно и было сделано, как присоветовал Филимонов. В следующее же воскресенье к литургии были собраны все мальчики и девочки школьного возраста. По окончании литургии были подняты св. иконы и самими же детьми донесены до нового школьного здания. Там был отслужен молебен пред началом учения с водоосвящением, и отобраны были те мальчики и девочки, которые теперь же должны были поступить в школу. На следующий день в обычное время утром началось и самое учение. О. Владимир в тот же день донес уездному училищному совету о начале занятий в школе, числе учащихся и о том, кто будет учить и чему именно. Донесение это было получено там как раз в тот день, когда было назначено заседание совета. Боже! Какая поднялась тревога в совете, когда была прочтена бумага о. Владимира.

– Как! – вскричал председатель. – Молодой попик вздумал над нами издеваться!.. Открыл школу без разрешение нашего и теперь только лишь доводит до сведение нашего об ее открытии. Какое своеволие!. Какое незнание должных отношений!.. Чему только учат этих болванов в семинарии?.. Нужно его хорошенько проучить... Мы сделаем вот что: школу его, как незаконно открытую, без нашего разрешения на то, закроем и заставим его подать нам прошение о ее открытии, а потом подставим ему карету... Раз в Пятницком у нас есть земская школа, церковно-приходской места нет... Две школы одновременно существовать не могут... Это теперь вошло уже в правило... Так и Министерство Народного Просвещения на это смотрит... Нужно прежде нашу школу закрыть, а потом церковно-приходскую открыть; а мы своей ни в каком случае не закроем... Значит, его школа одновременно существовать не будет...

– Во всяком случае, – сказал смотритель уездного училища, – этого дела так оставить нельзя... Нужно его расследовать. А для этого я предлагаю совету командировать туда одного из членов совета, чтобы все сделать, как полагает г. председатель... И чем скорее это будет сделано, тем лучше...

– Прекрасно! – ответил председатель. – И кому же лучше всего это поручить, как не вам же, как представителю Министерства Народного Просвещения?.. Поезжайте в Пятницкое, как можно скорее и сделайте все...

– Хорошо.... Я съезжу туда и все сделаю... Только совет должен дать мне бумагу на это...

– Конечно... конечно, бумага дана будет вам.

Чрез день часов около четырех вечера к дому о. Владимира подкатила тройка, запряженная в возок. Приехал смотритель училища закрывать школу.

– Я к вам приехал по обязанностям службы, – сказал он, войдя в дом и садясь на первый же стул около двери.

– Очень рад, – ответил ему о. Владимир. – Позвольте узнать, с кем имею честь говорить...

– Я смотритель уездного училища, член уездного училищного совета от Министерства Народного Просвещения.

– Очень приятно... Чем могу быть вам полезен?

– Вы открыли здесь церковно-приходскую школу без разрешения совета, и мне поручено это дело расследовать...

– Напрасно изволили вы беспокоиться... Никакой школы я не открывал... Церковно-приходская школа здесь была открыта еще покойным моим родителем в 1861 году и существовала здесь целые два десятка лет...

– Но она была потом закрыта или преобразована в земскую школу и более уже не существовала.

– Кто же ее закрыл? И кто мог закрыть? Епархиальное начальство? Но оно этого не делало...

– Школа закрылась сама собою вследствие того, что здесь образовалась земская школа, заменившая прежнюю.

– А!.. Вот оно что?.. Закрылась сама собою? Так я теперь ее восстановляю. Это мой долг. Учить детей истинам веры и благочестия, под сенью св. Церкви, чрез посредство грамоты, – это моя пастырская обязанность. И кто смеет воспретить мне исполнять эту обязанность?..

– Ну, одним словом, мне предписано вашу школу закрыть, потому что одновременно не могут существовать в селе две школы, земская и церковно-приходская... Здесь есть земская школа, и церковно-приходской не может быть места.

– Есть земская школа? Позвольте же вас спросить: где она здесь? Кто в ней учит и кто учится? Я здесь не нашел ни учащих, ни учащихся, ни даже здания для школы...

– Учителем был назначен крестьянин Спиридонов, но крестьяне не заплатили ему денег, и он перестал учить, учащиеся это те же ребятишки, которых вы хотите учить; здание то же, какое вы, конечно, заняли...

– Ошибаетесь! То здание, которое занято моей школой, специально пожертвовано для этой школы Филимоновым, и всего только несколько дней тому назад,

– Значит, школьное стоит пусто...

– Несчастный! Какой же вы член совета? Вы даже и того не знаете, что бывшее школьное здание давно уже крестьянами продано Кирюхину и деньги пропиты «миром» на сходке… Как же вы составляете свои отчеты? Как производите ревизию школ?.. Это курьез...

– Это дело наше... А ваша школа должна быть закрыта... Подайте прошение в Совет об открытии ее, и тогда, чем дело кончится, то пусть и будет...

– Не имею нужды все это сделать...

– Тогда школа будет закрыта начальством.

– Посмотрим, как это вы сделаете... А я вам скажу: школа восстановлена, и она будет существовать, как церковно-приходская, несмотря на усилия вашего Совета закрыть ее... Вот вы это увидите...

– Будет закрыта... Вот вы это увидите...

Смотритель встал и, не сказавши: «Прощайте», вышел из дома, сел в возок и поскакал обратно в город.

Дня чрез два утром в дом о. Владимира вошел жандармский унтер-офицер.

– Извините, батюшка, что я вас обеспокою на несколько минут своими вопросами, – сказал он, получивши благословение от о. Владимира. – Жандармским подполковником нашим мне поручено произвести дознание о том, действительно ли вы открыли здесь школу без разрешение начальства, и учить в ней будут лица, не имеющие на то права, без начальнического дозволения.

– Неправда, – ответил о. Владимир, – церковно-приходская школа здесь открыта была еще покойным моим родителем, а учительницей в ней почти 20 лет была моя мамаша... Мы выбыли потом отсюда, и школа заглохла... Ныне же, по милости Божией, мы снова возвратились сюда, и мамаша моя принимается за прежнее свое дело... Школа не вновь открыта, а лишь восстановлена, и не самовольно, а с разрешение и благословение нашего архипастыря... Вот и все...

– И у вас есть это разрешение?

– Есть... Не угодно ли вам прочесть его?....

О. Владимир подал жандарму свое прошение архиерею с последовавшей на нем его резолюцией.

– Странное дело, – сказал жандарм, – прочитавши прошение и резолюцию архиерея. Училищный Совет доносит нашему подполковнику, что школа открыта без разрешения начальства. А здесь оказывается вот что. Вы позволите мне спять копию с этой, бумаги, для приложения ее к дознанию?

– Сделайте милость... Очень этому рад.

Жандарм снял копию, простился с о. Владимиром и ушел. Часа через три явился к о. Владимиру новый неожиданный гость. Этот был местный становой пристав, живший в городе и теперь нарочно приехавший к нему.

– Простите, батюшка, – сказал он, помолившись Богу и получивши благословение от о. Владимира, – как ни больно мне нарушать ваш покой на первых же порах вашей жизни и деятельности здесь, но я должен исполнить поручение своего начальства. Я явился к вам с неприятной для вас вестью: мне поручено закрыть вашу школу, открытую вами без разрешения подлежащего начальства... Вот бумага...

– Вы должны исполнить данное вам поручение. Но я прежде всего попрошу вас прочесть вот эту бумагу, которая дала мне право не открыть вновь, а лишь восстановить еще моим покойным родителем открытую здесь церковно-приходскую школу в 1861 году.

О. Владимир подал приставу свое прошение с последовавшей на нем резолюциею архиерее.

– Леший их знает-то!... Прости Бог грехи, – воскликнул пристав, прочитавши поданную ему бумагу. – Чего же они беснуются?.. Как дважды два ясно, что вы имели полное право восстановить прежнюю школу... И если они имели какие-либо претензии к этому делу, то должны были бы адресоваться к архиерею... Школа церковно-приходская, а не земская. Архиерей и вы здесь хозяева, а Совет только лишь имеет ее в своем ведении по бумагам... Вы позволите мне снять копию с этой бумаги?...

– Сделайте милость... Я даже сам ее сниму для вас... Быть может, у вас здесь еще есть какие дела.

– Нет... Я исключительно приехал сюда только по этому делу. Но если бы вы позволили мне заглянут в вашу школу, я был бы этому очень рад.

– Сделайте милость... Мы с вами сейчас пойдем в нее. А копия для вас будет готова: моя жена ее спишет.

О. Владимир поручил жене своей списать копию и вместе с тем попросил ее через час приготовить обед, чтобы пристав пообедал у него вместе со всей семьей.

– Прелестная школа! – сказал пристав, возвращаясь из школы. – Радоваться нужно тому, что люди заботятся об устроении таких школ, и Бога благодарить за то, что находятся такие люди; а наши радетели народного образования ноги свои подставляют вам.

– Бог с ними. Они не ведят, что творят.

– Именно не ведят... Так я же открою им глаза... Будто покойны... Ваше дело правое, святое, законное и оно устоит... А они посрамятся.

Когда они вернулись в дом, стол уже был готов. Вскоре вернулась из школы и мать о. Владимира.

– Прошу покорно, – сказал о. Владимир приставу, прошу вас вместе с нами пообедать... Теперь самое время обеда.

– Благодарю вас, – сказал пристав, в ответ на это приглашение. – Для меня не столько будет приятен обед в такое время, потому что я привык обедать лишь в шесть часов вечера, сколько беседа со всеми вами, столь полезными и энергичными деятелями... Дай Бог вам всем успеха не только в этом деле, но и во всех прочих ваших начинаниях.

– Прекрасно. Только трапезу мы совершаем не по-мирски, а по-монашески, в полном безмолвии... Это наследство, полученное всеми нами от нашего покойного дедушки... Мы сначала покушаем, а потом и побеседуем, и чайку выпьем.

Сейчас же после обеда подан был и самовар, и о. Владимир рассказал приставу, как Господь помог ему устроить дело о построении новой церкви в селе Григорьевском.

– О, как я этому рад!... Как рад! – сказал пристав. Я ведь истинно русский, православный человек и всегда очень скорбел о закрытии церквей в нашей матушке православной России и распространении кабаков и трактиров к совершенному развращению народной нравственности.

Пристав достал портмоне и вынул 10 р. бумажку.

– Вот это от меня примите лепту на столь благое дело, – сказал он. подавая бумажку о. Владимиру. – Дай, Господи, вам довести его до конца вполне успешно.

– Благодарю вас и прошу вас, когда будет освящение храма, принять участие в нашем торжестве.

– Там стан другой... Но я непременно буду и заранее радуюсь тому, что буду в качестве богомольца, а не в качестве пристава, которому будет тогда не до богомолья среди суетни, толкотни и тесноты народной.

На третий день после того в Совет одновременно поступили сообщение о школе в селе Пятницком и от жандармского подполковника, и от станового пристава. Поднялась новая тревога. Председатель Совета был вне себя от гнева на смотрителя училища, что он ничего о школе не расследовал, и дело теперь так осложнилось и запуталось, что трудно выйти из того скверного, курьезного положения, в каком вдруг очутился Совет. В этот день как раз в городе было большинство членов Совета, и председатель поспешил пригласить их в заседание Совета для рассмотрения дела об этой школе.

– Представьте себе, господа, – сказал он, открывши заседание Совета, – ведь мы попали неожиданно в самое скверное положение со школой в селе Пятницком. Вот что пишут о ней жандармский подполковник и становой пристав.

Председатель сам же прочел обе бумаги и копию с прошения о. Владимира с резолюцией архиерея.

– Оказывается, что закрыть ее нельзя... Тут замешан архиерей... Если мы будем настаивать на своем прежнем постановлении, дело дойдет и до Синода, и до Министерства Народного Просвещения, и до Сената... И кто знает, чем оно решится?.. Но суть-то дела вот в чем: ведь до Министерства-то далеко, а архиерей-то всегда нам всем нужен во всем... Как с ним вступать в борьбу из-за школы.

– А что это за двоевластие у нас? – возразил смотритель училища. – Совет ведает все школы. К нему и сам архиерей должен направлять все дела, касающиеся народных школ.

– Нет. А вы скажите-ка мне вот что: как же вы там производили расследование этого дела, когда не узнали даже того, что здесь есть вмешательство архиерея?

– Мне этого и в голову не пришло...

– Вот то-то в голову не пришло!.. И дело вышло скверное. Мы не только школу прозевали, но и здание школьное, в котором оно помещается. А ведь пристав пишет, что оно лучше всех школьных зданий в уезде и прекрасно обставлено.

– Увы!.. Я здания этого не видал; но знаю, что оно не наше, а только что пожертвованное Филимоновым.

– А!.. Тогда у нас есть выход из этого положения: тогда мы в прежнем здании возобновим свои школьные занятия, как в земской...

– Увы!.. Этого сделать нельзя: прежнее школьное здание крестьянами продано, и деньги, взятые за нее, пропиты всем «миром» на одной из сходок...

– И давно уже?

– Говорят, уже два года тому назад.

– Скандал... И мы этого не знали?..

– Не знали, потому что священник Прокудин о том не доносил, а знаменитый Спиридонов имел у себя пять-шесть учеников в своей хибарке, бил их линейкой по чем попало, и они от него сбежали, а крестьяне после того и денег ему совсем не заплатили... Тем все и кончилось...

– Скандал.. И если все это выйдет наружу, какой будет нам срам тогда?.. Ну, дела творятся у нас...

– Нужно постараться все уладить без шуму...

– Петр Петрович! – обратился председатель к непременному члену Присутствия по крестьянским делам – здание продано с вашего ведома и разрешение или самовольно?

– Конечно, самовольно, – ответил Петр Петрович, и я думаю, что его можно вернуть назад, заставивши крестьян возвратить деньги покупщику... Я послезавтра поеду в Пятницкое и все там сделаю, что возможно...

– Возьмите с собою и Александра Ивановича, чтобы он уладил дело со священником... Можно пойти на компромисс, сделать ему уступку... Пусть его школа будет церковно-приходская женская, а наша мужская... И овцы будут целы, и волки будут сыты...

– Поедем, – сказал смотритель училища, и все уладим. .

На следующий день, действительно, еще до свету выехали из города непременный член и смотритель училища, а часов около 11 утра они уже были в Пятницком. Непременный член сейчас же потребовал к себе в волостное правление старшину и сельских старост и, узнав от них, как было продано здание школы, прежде всего «почистил им зубы» наедине, а потом приказал немедленно собрать сельский сход. Чрез полчаса уже и сход собрался. Растопавшись на всех и накричавши вдоволь, непременный член грозно приказал покупщику Кирюхину здание школы возвратить, а сходу приказал полученные от него деньги собрать и возвратить ему полностью.

– Ваше благородие! – завопил Кирюхин. Ведь я школу-то купил всего только за 50 рублей, а дом мой мне теперь стоит более 300 рублей... Ведь я школу-то перестроил, сделал к ней большую пристройку... Кирпич был свой у меня... Его я уже в цену не ставлю... А все прочие было купленное... Работа тоже своя... И ее я не ставлю в цену.

– Хорошо... Хорошо... Обижать тебя не будем... Стоит 300 руб., отдадим и триста...

– Будьте так добры... Явите мне Божескую милость.

– Старшина! Сколько есть свободных денег мирских, штрафных и прочих по книгам правления?..

– Более 700 рублей, ваше благородие!

– Составить сейчас же приговор о разрешении взять из них 300 рублей на покупку нового здание для школы у крестьянина Кирюхина. Да, смотри, старшина, чтобы это было верно, без всяких выпивок и магарычей... А не то, ты у меня запищишь, как мышонок...

Приказано и сделано было так: приговор сейчас же был составлен и утвержден непременным членом, Кирюхин получил 300 рублей и в три дня должен был выбраться из своего дома.

Непременный член и смотритель заехали в дом Кирюхина посмотреть, каково будет школьное здание, таким путем вновь приобретенное. Оказалось, что это будет одним из лучших помещений для сельской школы: не только будет большая комната для занятий, но еще будут две хороших комнаты для учителя и просторная прихожая; а в другой половине кухня и помещение для сторожа.

– Вот бобра-то какого поймали! – сказал смотритель училища. – Ведь это будет одно из лучших у нас в уезде помещений для школы... И оштукатурено, и окрашено... Только бы с батюшкой уладить дело, а то все будет хорошо.

– Уладим... С ним теперь сойдемся...

И действительно, с о. Владимиром дело скоро уладили без всяких пререканий и настойчивости.

– А мы, батюшка, опять к вам, – сказал смотритель училища, входя в дом о. Владимира, – приехали мириться.

– Очень рад, – ответил о. Владимир, – но мы и не ссорились.

– Ссорились – не ссорились, а вышло нечто неладное. Но это было следствием недоразумения с нашей стороны. Оказалось, что у вас есть разрешение архиерея... Мы против этого ничего не имеем... Разрешено вам, и делайте дело...

– Очень благодарен за такое решение дела...

– Но мы с вас взяточку за это возьмем... Пусть ваша школа будет церковно-приходская, но для девочек; а наша останется земской для мальчиков: вместо одной школы пусть будут две...

– Для меня это очень будет приятно... Но где же будет помещаться ваша-то школа? В одном здании с нашей я нахожу неудобным...

– Боже сохрани!.. Наша будет помещаться там же, где она и прежде была... Прежнюю часть здание мы с Петром Петровичем возвратили; а то, что было Кирюхиным пристроено, мы у него купили... Мы только что оттуда к вам... Хорошее будет помещение...

– Очень рад этому... Очень рад... От всей души благодарю вас обоих за это... Вот и правду говорит наша русская пословица: «Нет худа без добра»... Не произойди между нами печального недоразумение и размолвки, не быть бы теперь же и двум школам у нас...

– Но теперь, батюшка, вот в чем очень важный вопрос состоит: кто будет в этой школе учить?.. Мне кажется, что для того именно, чтобы вам не иметь дела с каким-нибудь Еремой или Фомой, коих у нас теперь немало, глупым или пьяным, вам следует взять это дело в свои руки... Или ваша мамаша, или же ваша супруга, наверное, не откажутся от занятий в ней.

– Прекрасная мысль... Это можно будет сделать пока на первое время, а потом я попросил бы вас с будущего учебного года определить в нее брата моего Константина... Тогда дело могло бы идти вполне успешно в обоих школах, и оно было бы, так сказать, нашим семейным делом, своим для нас в полном смысле этого слова...

– Это так легко будет сделать, что я заранее обещаю вам это... Значит, это дело мы можем считать совершенно оконченным... Теперь позвольте вас просить еще об одном: будьте столько добры, покажите нам свою школу... Говорят, она прекрасно обставлена...

– Сделайте милость... Пожалуйте... Я этому очень буду рад... Вы можете тогда все, что следует, представить совету в надлежащем свете...

Школа со всей ее обстановкой, порядком, умелым ведением дела и сердечностью отношений учащих к учащимся произвела на новых ее посетителей такое необыкновенное впечатление, что они невольно изменили все свои прежние чувства по отношению к ней.

– Исполать вам, батюшка!.. Исполать! – сказал смотритель училища, просидевши в школе более получаса. Ведь ваша школа самая первая у нас во всем уезде...

– Да, – подтвердил непременный член, пред нею даже и знаменитая доселе ваша Голицынская школа бледнеет: ваша и светлее, и просторнее, и удобнее... 24 аршина в длину и 12 аршин в ширину одна классная комната – ведь это целый актовый зал в ином из средних учебных заведений... А эти украшение по стенам – картины из Священной истории обоих Заветов и из русской истории – ведь это сокровище для школы... А эти шведские счеты, где вы найдете в наших школах?.. Честь и хвала вам за все это...

– Это не мое... Это дар нашего Епархиального Братства, дар ценный и весьма полезный...

– А кто же его приобрел?.. Не вы ли?... Не задумайте вы восстановить свою школу, и его не было бы...

– А преподавание здесь какое умное и сердечное! – сказал опять смотритель училища. – Ведь пред ним теперь совершенно стушевывается преподавание нашего учителя приходского городского училища, в последние годы так прославленного всеми нами...

– Да, это верно... И вот почему, милый Александр Иванович, мне кажется, что нам нужно даже позаботиться о том, чтобы обе школы здесь были поставлены в совершенно одинаковых условиях: не нужно пускать в мужскую школу ни Еремы, ни Фомы, а нужно отдать ее всецело батюшке с его любезной семьей... Т. е. и ее сделать не земской, а церковно-приходской... Пусть они обе процветают. Ведь все равно, в сущности и церковно-приходские школы наши же... Разница в наименовании ничего не значит; но такая громадная разница в постановке всего дела имеет очень важное значение.

– Что же, Петр Петрович! Теперь я против этого ничего не имею... Мы постараемся с вами как-нибудь затащить сюда предводителя дворянства и исправника, и тогда легко сделаем с вами это дело. А теперь мы пока постараемся прислать батюшке побольше всяких учебников и письменных принадлежностей, чтобы их хватило, по крайней мере, года на два... И это будет хорошо.

– Благодарю вас, милостивые государи! – сказал о. Владимир. – Благодарю и низко кланяюсь вам за то, что вы хотите оказать мне такую великую услугу... Я с нетерпением буду ждать и вас, и г. предводителя дворянства, и исправника... А теперь прошу вас пожаловать ко мне – напиться чаю да закусить...

– Очень благодарны вам, ответил непременный член: мы с удовольствием примем это приглашение потому, что нам сейчас же нужно будет и в обратный путь пуститься.

Отправились все в дом о. Владимира и с удовольствием напились чаю с разными лакомствами и закусили так, что и обед более был уже не нужен обоим путешественникам. И побеседовали все друг с другом в сладость более часа преимущественно о делах школьных, причем оказалось, что оба гостя скорее ex officio стояли за земские школы, чем по убеждению в существенной пользе их существования.

Едва гости успели уехать, прибежал к о. Владимиру Кирюхин в слезах и повалился ему в ноги.

– Кормилец наш! – закричал он. – Не дай меня в обиду. Меня ведь совсем обобрали: велели мне возвратить 50 руб. за купленное мною здание и за мою постройку выдать мне 300 руб. А ведь хата-то моя разве этого-то стоит? Она столько мне стоила одними только деньгами... А кирпич-то, хоть он у меня и свой, а ведь тоже стоит денег... А работа, хоть и своими руками, а тоже ведь стоит денег...

– Любезный! – сказала матушка Александра Григорьевна. – Ты знаешь русскую пословицу: «Люби кататься, люби саночки возить»? Ты сам во всем виноват... Не ты ли за 50 руб. купил здание школы? А ведь оно нам стоило более 500 рублей. Своих собственных мы употребили на нее более 50 рублей...

– Виноват, кормилица-матушка! – позавистовал, покорыстовался... Но ведь если бы не я купил, все равно кто-нибудь другой купил бы... Случились в это время у меня деньги в кармане, ну, я и пообещал 50 рублей... Отдали все «миром» мне за эту цену, ну, я сейчас и денежки заплатил...

– Сейчас же и пропили их?

– Сейчас же и пропили их на сходке всем «миром»...

– Вот видишь ты, чем ты согрешил, тем и наказываешься...

– Это точно, матушка, так... А все-таки больно жалко расстаться с такой хатой так дешево...

В эту именно минуту в дом вошел Филимонов.

– Чего ты тут тужишь да плачешь? – сказал он Кирюхину, едва успел помолиться Богу и принять благословение от о. Владимира. – Тебе Господь клад посылает. Поди скорее к церкви. Там тебя Петрухин Николай ждет. Он покупает себе мельницу, да не знает, как со своим домом развязаться, чтобы поскорее уплатить все за мельницу. Давай ему 350 р. за его дом_; и он продаст тебе его.

– Да, это клад мне Бог посылает, – сказал Кирюхин; и, получив благословение от о. Владимира, сейчас же побежал к церкви, и там за 350 р. купил дом у Петрухина.

– С новыми гостями вас поздравляю, батюшка и матушка! – сказал Филимонов по выходе из дома Кирюхина. Что новенького и приятного послал вам Господь сегодня?

О. Владимир рассказал Филимонову все, что случилось.

– Бога нужно, батюшка, благодарить нам за все это. И вот что я скажу вам: когда так хорошо стали слагаться все обстоятельства, мы не посрамим своей родной земли. Много у меня есть сахарной бумаги... Пусть Кирюхин выберется только, и я сейчас же прикажу все в его доме вычистить, привести в порядок и потом оклеить бумагой, листа в два и шпалерами... Повешу и шторы на окнах... Сделаю и парты новые, и доски, и счеты шведские... Пусть эти господа приедут и полюбуются школой.

Так действительно и сделано было все, и новая школа получила прекрасный внутренний вид, так что, когда потом непременный член и смотритель училища приехали в школу недель через пять вместе с предводителем дворянства и исправником, пришли в полное удивление от того, что они видели теперь пред собою.

– Батюшка! – сказал предводитель дворянства о. Владимиру. Так все здесь чисто и прекрасно, что в редком городском, даже уездном училище, можно найти нечто подобное... И это все вы сделали для сиволапов?..

– Да, ответил о. Владимир: – Петр Ефремович Филимонов все это сделал для «сиволапов»...

– А что же со всем этим сделают ваши сиволапы в течение каких-нибудь пяти-шести дней?...

– Как видите... Что они со всем этим сделали здесь в течение пяти недель своего учения?.. Нигде не найдете вы ни пятнышка, ни царапинки...

– Пяти уже недель?.. Это удивительно...

– Все зависит от воспитания, которое в школе всегда должно, быть нераздельно с обучением, и от умения вести дело... Слава Богу, у нас и то и другое идет хорошо.

Гости часа два пробыли в этой школе, а потом столько же и в женской, слушали и ответы учащихся, и объяснение учащих, подивились необыкновенной тишине, соблюдаемой учащимися, строгому во всем порядку, сердечному отношению всех друг к другу, и всем сердцем расположились к обеим школам.

– Благодарю вас, – сказал предводитель дворянства, – благодарю всех – и вас, батюшка дорогой, и вас, матушки милые, и вас всех, дети хорошие!.. Так здесь все хорошо в обеих школах, что я выношу отсюда самое отрадное впечатление и преисполнен самых благих надежд на будущее преуспеяние обеих школ... О, если бы все наши школы были также хороши!.. Тогда Россия была бы счастлива, и церковь наша православная была бы беспечальна о чадах своих... К сожалению, не то видим мы повсюду... Работайте, батюшка и матушки милые!.. Работайте так же усердно, и я буду вашим покровителем. Пусть обе школы будут церковно-приходские... Я долгом своим почту свидетельствовать о их прекрасном устройстве пред уездным земским собранием и постараюсь испросить им субсидии от земства... Много не дадут, а рублей по 50 на каждую школу дадут.

И загремела потом слава о Пятницких школах на весь уезд, и земское собрание назначило выдавать ежегодно на их содержание по 50 р. на каждую. Так усердие к делу, энергия и умение вести дело одержали победу над нерасположением к церковно-приходским школам главных деятелей уездного училищного совета.

В дореформенное время попечение о народном здравии составляло одну из существенных обязанностей и одно из наиболее видных добрых дел каждого сельского священника, а равно и его сослужителей и всех жен священнических, диаконских и причетнических. Попечение это было и самим правительством возложено на них и в силу самых обстоятельств того времени падало на них. Большей частью это были единственные более или менее образованные люди в селах, близко стоявшие к народу, принимавшие к своему сердцу и все радости народные и все горести и скорби, которые часто терпел народ; единственные люди, которым народ в крепостное время верил во всем и которым доверялся в минуты своих невзгод, скорбей и печалей, доверялся искренне, с надеждой на полное сочувствие его горю и на помощь от них. Ввиду этого-то самим начальством еще в начале XIX столетия, по распоряжению правительства, по всем церквам было разослано «Краткое наставление о лечении болезней», изд. 1806 г. в двух частях, приспособленное к лечению всех более или менее распространенных между простым народом болезней, простонародными, самыми доступными для всех средствами. По той же причине и в семинариях преподавались лекарственная ботаника, физиология, анатомия и простонародная медицина. Правда, науки эти были «второстепенными» в курсе семинарского образования; на них мало обращалось внимание и начальством, и самими учащимися. Но они были весьма полезны для всех и каждого в жизни, и каждым сельским священником прилагались к делу сейчас же по поступлении его на место. Сама действительность, сама жизнь среди народа заставляла каждого священника вспомнить про эти науки семинарского курса, взяться за них снова и пользоваться ими, как необходимыми руководствами. И что видели мы в ту пору в доме каждого из членов причта в селе? Целые сотни пучков всякого рода лекарственных трав и растений, собранных в свое время в лесах и полях, высушенных и бережно хранимых в чуланах на потолке и стенах. Все это в свое время, со знанием дела, собиралось и приготовлялось для того, чгобы в осеннее и зимнее время, когда преимущественно появлялись среди народа разные болезни, лечить заболевающих теми простонародными средствами, которые были рекомендованы для этого в «Кратком наставлении о лечении болезней» и в той «медицине», которая тогда преподавалась в семинарии. И лечило духовенство народ этими простыми средствами: пучок травки, кусочек сахарцу, чашечка медку – вот и все тут по большей части; но все это давалось от чистого сердца, давалось даром, давалось вовремя, с разъяснением, как приготовить лекарственное питие и как употребить его и производило свое благотворное действие на больных. И народ верил в целебную силу этих трав и других средств, какие давались тем или другим из членов причта или их семейными и шел к своей матушке, или к диаконице, или дьячихе, или к пономарихе за этими средствами, шел в надежде, что отказа в помощи не будет, и данная ими травка облегчит страдание больного и подаст ему выздоровление. И неизвестны была тогда те ужасные эпидемические болезни, какие теперь часто свирепствуют в селах и деревнях и уносят целые сотни жизней. Одни из них предупреждались, а другие во время были останавливаемы, и потому не распространялись.

Со введением в действие устава духовных семинарий 1867 года и нового положения о составе причтов 1869 года все изменилось. С одной стороны, новые законоположение само духовенство поставило и по воспитанию, и по времени определения каждого воспитанника семинарии, и тем более молодых людей, не окончивших курса в семинарии, в такие жизненные условия, что ему было уже не до занятий лечением болезней, и самые вышеуказанные науки были выключены из программы семинарского воспитания; а с другой – новооткрытые земские учреждения приняли на себя обязанность заботиться о народном здравии и стали строить земские больницы или устраивать, так называемые, земские лекарские или фельдшерские пункты, и потому занятие духовенства лечением болезней сделалось как бы излишним, ненужным, а пожалуй, даже и вредным, по мнению многих новомодных земских деятелей, смотревших на это лечение народа духовенством как на шарлатанство, рассчитанное на народное невежество и легковерие. И завелись в разных местах эти врачебные пункты, где два или три, а где и один только на целый уезд; потратились тысячи народных денег на устройство этих пунктов и содержание пунктовых врачей, фельдшеров и фельдшериц. А что пользы от них было и есть доселе собственно народу? Да и возможно ли было ожидать от них какую-либо пользу населению целого уезда в той или другой местности? Один или два врача на целый уезд могли ли сделать что-либо полезное для целого-то уезда? Ведь возможности никакой не было для них, при всем даже добром желании, принести такую пользу. Услугами их могли пользоваться и действительно пользовались, да и то так сказать вскользь, как бы мимоходом, помещики, зажиточные землевладельцы и самые ближайшие по месту жительства к ним крестьяне. Пойдет доктор куда-либо, ну, и завернет в волостное правление, спросит, нет ли опасно больных или нет ли какой эпидемии, осмотрит пять-шесть человек, даст, пожалуй, и лекарства, а потом что? Потом больные опять остаются и без призора, и без всякого лекарства, стонут, мучатся и умирают; все равно, что осматривал их доктор, что вовсе не заглядывал бы в волостное правление и не тревожил бы их понапрасну. Привезут и к доктору на пункт иного больного за 10–30 верст; а доктора иной раз дома нет. Ждет бедняга больной, лежа в своей телеге или санях день-деньской, мучится, наконец, и дождется его, и что же? Доктор дает ему склянку микстуры или какие-либо капли и порошки и отправляет домой. Чего стоит больному проехать туда и сюда? К болезни он еще приложит новую болезнь во время самой поездки своей в стужу или непогоду, или в пору летней жары. И умирает больной, умирает в муках, в беспомощном состоянии. Удивительно ли после этого, что крестьяне на лечение докторское часто смотрели не иначе, как на «мор», залечивание насмерть? И только лишь в случаях вывиха или перелома костей, или сильного поранения чем-либо решались обращаться к ним за помощью? Для них ясно было, что врач не может оказать им помощь во время слеглой болезни. А во время эпидемии много ли пользы могли принести врачи и фельдшера? Приехал врач, посмотрел и уехал, оставивши фельдшера; больных 10–40 человек, фельдшер один, да и то иногда пьяница; не успел он здесь еще ничего сделать, а его требуют уже в другое место, где не 10–40 больных, а уже 70–100 или более. И мрут, мрут дети во время эпидемии дифтерита, скарлатины и других; мрут и взрослые во время эпидемий брюшного тифа, холеры и других. И с недоверием народ относится к этим новым благодетелям своим врачам и фельдшерам. А иногда он даже вооружается против этих благодетелей своих целым обществом и выгоняет их вон из своего селения как «отравителей» и «морильщиков». Так, например, это было вскоре по поступлении о. Владимира в село Пятницкое в одном из селений его же прихода. Завезен был в это селение дифтеритный больной младенец; заразились от него все дети в семье, а из этой семьи зараза перешла в соседнюю и пошла гулять по всему селению. О появлении эпидемии волостным правлением дано было знать пунктовому врачу. Врач не замедлил приехать, определил болезнь и оставил фельдшера, который один должен был справляться со всеми больными. Начал он всем подряд прижигать больные места раствором ляписа, а для куража выпил изрядно, да так многим прижег глотки, что дети задохнулись и скоро умерли. Как начали дети умирать один за другим, поднялся в домах вой женщин и начали они обвинять фельдшера в том, что он «уморил» их ребятишек.

– Разбойник!.. Злодей!.. Что он сделал с нашими ребятами?.. Он всех их поморил каким-то зельем... Он сжег им глотки, и они задохнулись. Самому ему нужно вымазать глотку этим зельем, чтобы он подох, – вопили бабы.

– А что на него смотреть? – крикнули мужики. – Ребят наших всех поморил, так самому ему нужно память задать. Дубьем его отсюда, пока и нас всех не поморил.

– Ну-ка ребята, бери дубины, да пойдемте к нему, – крикнул забулдыга Ярышкин.

Сейчас толпа человек в сто собралась и двинулась с кольями и палками к тому дому, где в это время находился фельдшер. Большая часть этой толпы состояла из женщин, лишившихся своих детей или родственников младенцев. Толпа шумела и галдела. Можно было опасаться, что учинено будет смертоубийство: так настроена и возбуждена была вся эта толпа. Но, к счастью, все обошлось благополучно.

– Где лечея?.. Где «моритель» наших ребят? – кричали бабы, когда приблизились к дому, где жил фельдшер.

– Что вам, братцы и сестрицы, угодно? – сказал фельдшер, не убоявшийся толпы и храбро вышедший на крыльцо..

– Зачем ты поморил всех наших ребят?

– Видит Бог, я тут ни при чем... Всему виною доктор... Вы ведь знаете, что он сам приезжал сюда, и сам приказал мне смазывать глотки детям раствором ляписа, самого лучшего лекарства... Мое дело подневольное: приказано, и делай, а не сделаешь, так живо хвост выщиплют, да и пойдешь гулять по миру... Но, братцы мои и сестрицы, вот что я вам скажу: тут и доктор нн при чем...

– Как ни при чем?.. Ты ни при чем, дохтур ни при чем? Кто же по-твоему виноват?.. Выходит, мы сами виноваты? – крикнул Ярышкин.

– Нет, и вы тут не виноваты... Воля Божие была на то, чтобы ваши ребятишки померли... Ведь вы же сами говорите: «в животе и смерти волен Бог»... Другие ребятишки от этого лекарства выздоравливали, а ваши все померли: значит так на роду им было написано...

– А!.. На роду им так написано?... А тебе с твоим дохтуром, что написано... Сорок шесть ребятишек умерло у нас; вот мы тебе и вводим за это в спину сорок шесть палок... Вот что тебе написано па роду... А что выйдет из того, жив ли ты останешься или подохнешь, это Богу известно...

– Что же, милый мой человек! Если вы хотите так со мною поступить, все опять от Бога будет зависеть: если мне написано на роду умереть от этих ударов, умру; а если нет, жив буду... Но вы сами-то о себе подумайте: что будет с вами, если вы грешным делом учините смертоубийство?.. Долго ли до греха? Я умру, и вас будут судить, в острог посадят, а потом в Сибирь сошлют в каторжные работы... Что в том толку: и я погибну, и вы все пострадаете...

– А!.. Что с тобою толковать?.. Не подохнешь... Ну-ка ребята, вводим ему сорок шесть палок в спину, – обратился Ярышкин к своим товарищам.

– Братцы! – завопил фельдшер. – Ведь я тоже крещеный человек, не дайте мне погибнуть, как собаке... Пустите душу на покаяние... Пошлите прежде за священником, чтобы он исповедал, да причастил меня; а тогда и бейте... Да ведь у меня же и семья есть: жена есть, семеро детей малых, мать слепая, сестра калека... Хоть для них-то пожалейте меня... Ведь я же не виноват ни в чем.,..

– Знамо, что умирать тебе по-собачьи не пригодно, да и семью твою жаль, – сказала одна женщина, – но ведь и нам ребятишек-то жаль... Коли так, то ты лучше удирай отсюда, пока цел и здоров; вот тебе мой сказ... От греха утекай... Неровен час, и взаправду душу свою Богу отдашь...

– Да я и так завтра уеду в Ильинское... Там тоже болезнь эта зашла, и доктор приказал мне ехать туда.

– А! – завопил Ярышкин. – Ты и там еще хочешь поморить всех ребят?.. Нет, дудки!.. Мы тебя туда не пустим: мы с Ильинскими хлеб-соль водим, в родстве состоим...

– А коли так, – сказала прежняя женщина, – мы вот что сделаем: отнимем у него все его «зелья»... Ему там и нечем будет морить ребятишек... И приедет туда, да с пустыми руками-то ничего не сделает....

– Гениальная мысль! – воскликнул фельдшер. – Если вы отберете у меня все лекарства; тогда мне и делать без них нечего будет в Ильинском... Тогда я уеду домой...

– Вот и ладно, – сказал Ярышкин, – баба, а какую славную штуку придумала... Чем подневольного человека бить, да грешным делом и убить его, мы лучше расколотим дубинами все эти «зелья заморские», чтобы нечем было морить ребятишек... Ну-ка, где они у тебя?.. Я сам пойду их возьму, да и расколотим их дубинами вместо тебя... А ты Бога моли и день, и ночь, что жив и здоров останешься и домой поедешь...

– Ящик с лекарствами стоит в переднем углу в избе, – сказал фельдшер: – поди, любезный, и возьми его.

Ярышкин вошел в избу, взял большой ящик с разными лекарствами, составлявшими дорожную фельдшерскую аптеку, и вынес его к народу.

– Вот она вся «музыка» его дьявольская, – сказал Ярышкин, бросая ящик наземь. Ну-ка, ребята, валяй его...

Толпа бросилась с дубинами к ящику и живо расколола его и уничтожила все лекарства, бывшие в нем.

– Сжечь все это нужно, сказал снова Ярышкин, – сжечь нужно, чтобы и духом этих «зелий» не пахло...

– Что умно, то умно, сказал фельдшер, – действительно все это следует сжечь, чтобы после вы же опять не сказали, что этими лекарствами я воздух заразил, да какую-нибудь новую болезнь на вас «напустил»...

Ярышкин сейчас же схватил охапку соломы из омета, стоявшего около двора; вся толпа окружила место, где были разлиты лекарства, и началась «расправа с заморскими зельями». Все место было выжжено, пепел собран и отнесен в поле, и толпа разошлась, довольная тем, что она расправилась с этими зельями. А фельдшер сейчас же собрался и уехал на свой пункт, довольный тем, что счастливо отделался и возвращается к своей родной семье, с которой не видался уже три недели. Сколько было смеха и хохота в семье доктора, когда фельдшер рассказывал о том, как буйная толпа «расправлялась с заморскими зельями». Зато какая буря негодования поднялась в местной земской управе, когда доктор донес управе о «бунте» крестьян и крестьянок и расправе их как с фельдшером, какую они только лишь хотели учинить, так и с его походной аптечкой, каковую расправу и учинили!

– Вот оно невежество-то! – воскликнул председатель управы. И все это оттого, что народ неграмотен, темен, блуждает во тьме суеверий и заблуждений... Давно я твержу одно и то же: нужна всеобщая, обязательная для всех грамотность... Иначе еще сотни лет пройдут, и народ все будет оставаться таким же диким, как был 100 лет тому назад и теперь есть... Ему любы знахари, шарлатаны и прочий темный, но хитрый люд, морочащий его... А о плодах просвещения он и понятия никакого не имеет.

Но еще несравненно больше было негодование в той же самой земской управе на о. Владимира и всю семью его, когда недели через две после того до управы дошла весть о том, что «новый поп» села Пятницкого всех излечивает от дифтерита какими-то гомеопатическими средствами и медом с солью, и народ сотнями идет к нему за лекарствами.

– Вот оно шарлатанство-то! – кричал председатель управы, размахивая руками. Поп, невежда в медицине, и вдруг является в роли врача, лечит от дифтерита какими-то микроскопическими дозами гомеопатии и медом с солью: что может быть еще печальнее этого заблуждения?.. А народу то и нужно: ему любы все шарлатаны... И когда только, когда развеется эта тьма заблуждений в народе? Одна только всеобщая обязательная грамотность может спасти народ от этих шарлатанов в лице попов, попадей и прочих знахарей... Однако этого дела нам так оставить нельзя: нужно исследовать это дело и как попа, так и всю семью его предать суду за то, что он занимается лечением народа, не имея на то права... Но этого мало, что он лечит людей, не имея на то права. Он своим лечением парализует действие врачей, возмущает народ против врачей: если народ толпами идет к нему за таинственной «водицей» и «медком», а не к врачу за действительными лекарствами, значит, народ уже считает врачей ни за что, а когда видит, что дети умирают от дифтерита после «прижиганий», то видит в них не иного кого, как только «отравителей» их детей, что мы и видим в данном случае... Фельдшера вооруженная толпа баб и мужиков хотела избить, а, может быть, и убила бы и потом учинила расправу с «зельями».

Действительно, подобного рода радетелям о «народном благе и о «народном здравии» нельзя было в это время не встревожиться: имя о. Владимира и всей его семьи к этому времени сделались столь известны на далекое пространство, что в Пятницкое за целые десятки верст и шли, и ехали крестьяне и крестьянки за его «таинственной водицей» и «медком». Он так успешно лечил всех детей от дифтерита, что умирающих от него совсем не было там, где дети, уже заразившиеся дифтеритом, принимали его лекарства. Лечил же он гомеопатическими средствами и медом с солью, как лучшими средствами против дифтерита – этого бича малолетних детей. Дело было так.

Едва только появился дифтерит в приходе села Пятницкого, о. Владимир крайне встревожился и проникся истинным желанием принести народу пользу, обратившись к лечению этой болезни гомеопатическими средствами.

– Дело плохо, – сказал он, вернувшись домой после погребения первого же младенца, умершего от дифтерита. – Свирепствующий в Троицком дифтерит занесен и к нам... Вот у Харина одного младенца похоронили, а четверо еще чуть живы... По всей вероятности, ночью тоже умрут... Слышал я, что в гомеопатии есть верное средство против этой болезни... Нужно позаботиться о том, чтобы приобрести поскорее гомеопатическую аптечку и лечебник при ней...

– Да, – сказала мать, – в гомеопатии действительно есть вернейшее средство от дифтерита – это так называемый, цианистый Меркурий... Пошли телеграмму к Петру Григоричу, чтобы он как можно скорее выписал из Москвы целую гомеопатическую аптечку с лечебником при ней и побольше цианистого меркурия сверх того, что будет в аптечке, – и выслал сюда по почте...

О. Владимир послал к дяде телеграмму; но аптечка с лечебником при ней, была получена прямо из Москвы как раз уже в ту пору, когда дифтерит в селении Филипповке пробрал уже всех детей, и фельдшер бежал из него. Одновременно с аптечкой о. Владимир получил письмо от дяди Петра Григорича, в котором дядя советовал ему, сверх цианистого меркурия, лечить дифтерит медом с солью теплым, давая его больному внутрь раза два-три по чайной ложечке и намазывая им горло и грудь больного тоже раза два или три, смотря по ходу болезни, и прикладывая к намазанным местам сухие суконные повязки, вроде лоскута новой деревенской онучи, не бывшей еще на ногах и хорошо вымытой. Дня через два после того дифтерит появился и в селе Пятницком, и в соседних селениях. О. Владимир сейчас же объявил всем бывшим в церкви в тот же день, бывший воскресным, что им теперь нечего бояться дифтерита, потому что он получил из Москвы вернейшее средство от этой болезни, да и дома, под руками, чуть не у каждого есть такое же средство.

– Батюшка! – взмолились женщины. – Кормилец наш, родной наш, помоги!.. Уж больно страшна для ребятишек эта болезнь.

– Помогу, помогу, – ответил о. Владимир. – Милостию Божиею мы теперь будем справляться с этою болезнью... Только вы все делайте так, как я буду приказывать...

– Будем, родимый, все делать так, как ты прикажешь...

И стали женщины давать лекарства так, как приказывал им давать их о. Владимир или его семейные; и выздоравливали все младенцы. И разнеслась весть об этом далеко-далеко за пределы села Пятницкого. И отовсюду народ стал стекаться к о. Владимиру за его лекарствами не только от дифтерита, но и от лихорадки, горячки и многих других болезней, излечиваемых гомеопатическими средствами. Народ благодарил за эти лекарства о. Владимира и его семью; а о. Владимир и его семья славили Господа Бога за ниспослание им божественной Его благодати в лечении болезней такими безвредными средствами, как гомеопатические и мед. В это-то время и дошла весть о его лечении до местной земской управы. И, вот, в одно очень ненастное время, когда, по распоряжению о. Владимира, учащиеся не собирались в свои школы, и потому и он сам, и вся семья его были дома, к дому его одновременно подъехали две тройки. На одной из них приехал сам председатель земской управы, а на другой местный пунктовый врач.

– А мы, батюшка, к вам все по делам и по делам ездим, – сказал председатель управы.

– Очень рад. – ответил о. Владимир. – Добро пожаловать. Чем могу быть вам полезен?..

– Тем, если вы перестанете заниматься шарлатанством и возмущать народ против его «благодетелей», которых он не умеет ценить...

– Господи, помилуй!.. Я никогда этим не занимался.

– А раздача народу какой-то «таинственной водицы» от всех «болестей» и медку – что это такое, как не глупое шарлатанство и морочение народа?

– А, вот оно что!? Лечение дифтерита и других болезней гомеопатическими средствами и медом с солью, по-вашему, есть шарлатанство?..

– Лечение?.. А кто вам дал право лечить теми или иными средствами?... На то есть врачи, специалисты этого дела... А вы кто?.. Профан?..

– Право это мне дал сам Господь Бог... Я священник, а священник обязан пещись и о здоровье телесном вверенной ему паствы так же, как и о спасении душ, или здоровье душевном. Он поставил меня пастырем Церкви своей здесь и стражем духовным. Он же подает мне и милость свою. По Его благодати мои лекарства творят чудеса: так как ваши врачебные средства отправляют младенцев на тот свет, мои подают им здравие... И имя Божие чрез то славится... Разве это есть преступление?..

– Вы этим только лишь народ возмущаете, так что он вооружается дубинами и кольями против нашего врачебного персонала и чинит «расправу с зелиями», уничтожает наши походные аптечки...

– А!.. Вы указываете на известное обстоятельство, бывшее у меня же в приходе? Но вы при этом, милостивый государь, забываете то обстоятельство, что ведь это было до начала моего лечения... А теперь, напротив, я не возмутитель народа, а успокоитель его: дети все выздоравливают, фельдшера не являются в те места, где есть эпидемия, и народу вовсе нет повода к тому, чтобы вооружаться против вашего врачебного персонала и чинить свою «расправу»...

– Ну, одним словом, вы не имеете права лечить, и за то, что лечите, будете привлечены к законной ответственности по суду... Вот вы это увидите...

– Я делаю доброе дело, а это есть обязанность не только пастыря церкви, но и всякого христианина. Я трачу на это свои средства, а это есть с моей стороны жертва, если не вам, то Богу угодная... Ваши врачи за лечение берут какой-либо гонорар; а я и яйца ни с кого не взял... Кто же смеет меня обвинить в каком-то шарлатанстве, которое непременно соединяется с выгодой для шарлатана?...

– Я вас привлеку к суду и буду обвинять...

– Сделайте милость, привлекайте... Я этого не боюсь... Гомеопатия признана теперь наукой и получила, если можно так выразиться, права быть тем же, что и аллопатия, с той только разницей, что гомеопатией может лечить каждый смыслящий в ней человек, а аллопатией только лишь специалисты: врачи и фельдшера, потому что средства первой безвредны, а второй совсем не таковы.

Не сказавши даже «прощайте!» – председатель управы повернулся и ушел в переднюю, оделся и уехал. За ним и врач хотел было сделать то же самое.

– Доктор! – сказал ему о. Владимир. – Ведь дело это в сущности близко касается вас и меня; вас, как местного врача, меня, как местного священника... Давайте же мы с вами разберемся в своих правах и обсудим дело спокойно к пользе народной... Останьтесь у меня пить чай, и мы с вами побеседуем...

– Что же?.. Я против этого ничего не имею...

– Вот и прекрасно.. Скажите же мне откровенно: почему вы вооружаетесь против гомеопатии и называете ее шарлатанством?... Так я позволяю себе говорить потому, что вы не противоречили председателю управы, когда он так ее называл...

– Потому, что от какой-то микроскопической, миллионной дозы капли лекарства ничего быть не может...

– А если я вам на самом деле покажу противное и тем докажу вам, что вреда от таковой дозы не может быть, а польза, наоборот, бывает?..

– Тогда я должен буду считаться с действительностью и признать это или за случайность, или за чудо...

– Случайность может быть раз, два... А если это явление будете видеть вы пред собою постоянно?..

– Тогда это будет чудо... Действительное средство...

– Ну, вот и прекрасно!... Надеюсь то же самое вы скажете и относительно меда с солью?...

– Мед – это хорошее лакомство, но лекарственного в нем ничего нет... Соль иногда употребляется и как лекарство; но вообще это приправа к кушанью... Однако же, если вы мне на деле покажете целебные свойства теплого меда с солью, я должен буду признать таковые их свойства... Опыт есть наилучший учитель...

– Отлично... отлично... Значит, мы с вами сойдемся в одном и том же убеждении, и истина восторжествует. Ждать этого опыта нам недолго: в Красавне у нас дифтерит гуляет со двора на двор... Вот, только за пять минут до вашего приезда ко мне, была у меня одна женщина, у которой в семье заболело пятеро детей именно дифтеритом... Мы напьемся чаю и пойдемте с вами к этой именно женщине в дом... На своей кляченке в такую погоду она далеко не уйдет, и мы с вами успеем не только догнать ее, но и перегнать. В Красавне есть хороший барский дом, в котором теперь живет один только управляющий... Он даст нам приют у себя, и мы спокойно можем сделать все, что нужно... Вы осмотрите детей, определите болезнь и степень ее развития... Я дам больным своих лекарств, а вы посмотрите, как я их даю, и что делается с больными от этих лекарств!.. Завтра же вы воочию убедитесь в том, что они именно творят чудеса... Или, правильнее сказать, что Господь Бог посредством этих лекарств творит чудеса во славу Свою... И я думаю, доктор, что вы несравненно больше могли бы своим служением принести пользы народному здравию, если бы, убедившись в действительной целебной силе гомеопатических средств, вы стали лечить хотя некоторые болезни именно этими средствами... Они безвредны в случае употребления их по ошибке... При них не требуется никакой особенной диеты... Ешь то, что ешь каждый день, вот что тут нужно... А ведь это много значит...

– Вы, батюшка, этим наводите меня на раздумье... Посмотрю, что будет с вашими больными... А там видно будет, что нужно делать...

– Ведь вам, конечно, известно, что теперь в Петербурге и Москве в числе гомеопатов немало есть врачей, бывших аллопатов... А ведь они не то, что я... Они не профаны в медицине, а такие же специалисты, как и вы...

– Да, я это знаю... И я этому не раз удивлялся...

– И вы, не оставляя аллопатии здесь, можете быть и гомеопатом... Это даже и в глаза никому не кинется из тех людей, которые гонят гомеопатию... Вы дали крестьянину, положим, склянку воды с несколькими каплями белладонны против той или другой болезни... Кому это будет известно, кроме вас самих?.. Крестьянин выпил это «снадобье», как он называет всякое лекарство, и выздоровел... Чего же еще больше нужно?.. Ведь и вам, и ему этого только и было желательно... Вы исполнили свой долг, помогли больному, а больной получил выздоровление... И слава Богу!... И как это будет хорошо, благодетельно для народа... А интеллигентов вы можете лечить и аллопатией, потому что они не верят в средства гомеопатические...

– Подумаю... Посмотрю... Но не дурно было бы мне теперь же познакомиться и с лечебником вашим...

– Отлично... Я возьму его с собой... Ночь велика... Проводить ее без дела скучно... И прекрасно будет, если мы с вами употребим ее на знакомство с этим лечебником.

Напившись чаю, о. Владимир и доктор отправились в Красавну. Дорогой они успели догнать ту женщину, о которой о. Владимир говорил доктору.

– Савельевна! – сказал ей о. Владимир. – Ты погоди давать лекарства больным... Я сам еду к вам... Сам посмотрю твоих больных... Сам и лекарства им дам, и сделаю все, что нужно... Я только лишь на несколько минут заеду на барский двор, а потом буду у тебя...

– Хорошо, родимый!.. Хорошо... Да дай же Бог тебе здоровья... Ты избавляешь нас от горестей...

Как сказал о. Владимир, так и сделано было: на барский двор они заехали лишь на несколько минут, а потом отправились к Савельевне, которая только что успела подъехать к своему дому, когда и они подъехали к нему. О. Владимир предложил доктору осмотреть больных. Женщина сразу поняла, что здесь что-то есть особенное, и потому встревожилась и пришла в смущение.

– Не тревожься. Савельевна! – сказал ей о. Владимир. Этот господин мой родственник, человек опытный и лучше меня понимающий болезни... Он осмотрит твоих детей; а потом я и лекарства им дам сам...

Доктор осмотрел всех пятерых больных...

– Ну, что вы нашли? – спросил его о. Владимир.

– Несомненно, – ответил доктор, – у всех пятерых дифтерит... Но двое из них уже безнадежны... Один едва может говорить, а другой едва глотает... Что тут можно для них сделать?... Это последняя степень развитие болезни...

– Сделаем, что возможно... А дальнейшее будет делом Божиим... Надеюсь, вы неуспех относительно этих двух не поставите мне в вину?...

– Конечно... Исход болезни очевиден... И ожидать иного исхода нельзя... Гомеопатия тут ни при чем...

– Ну, Савельевна! – сказал о. Владимир. – Двух ты уж очень запустила... Они очень трудно больны... Но Бог милостив. Мы сейчас дадим им лекарства, и Господь поможет им выздороветь... Есть у тебя чайная чашка?.. Давай ее сюда... Давай вместе с тем и свечку или лампу – ночничок, что есть у тебя... Давай и соли немного... Я научу тебя, как нужно приготовить мед с солью для растирание ими глотки больных и для употребления внутрь...

Женщина подала все, что требовалось. О. Владимир положил в чайную чашку ложечек десять меду, взял пол-ложечки соли, смешал все в чашке, потом подержал чашку над лампой-ночником дотоле, пока мед совершенно сделался жидким и очень теплым, смешал его хорошенько ложечкой, – и лекарство было готово. Прежде всего он дал каждому из больных по ложечке этого лекарства, а потом намазал им грудь и глотку, приложил сукном от новой онучи и велел больным лежать навзничь спокойно дотоле, пока не станет немного покалывать грудь высохшая онуча.

– Слушай, Савельевна! – обратился он после того к матери. – Ты видела, как я все сделал?.. Так же еще сделай сегодня же раз или два, когда больным начнет покалывать немного грудь высохшая онуча... «Водицы» же ты давай им пить по ложечке часа через два... Завтра утром мы опять заедем к тебе и посмотрим больных...

– Хорошо, кормилец, все сделаю так, как ты приказал.

Вечером доктор хорошо познакомился с гомеопатическим лечебником доктора Руддока под заглавием «Спутник гомеопата» – руководство к лечению болезней по способу гомеопатии, и нашел, что лечебник этот составлен очень обстоятельно, умело и, главное, в общедоступной форме. С нетерпением он ждал наступающего утра, чтобы видеть, что будет с больными. Утром он отправился вместе с о. Владимиром к больным и снова всех их осмотрел очень внимательно.

– Ну, что? – спросил его о. Владимир. как вы находите?..

– Удивительно, – ответил доктор. Несомненно, что всем больным стало значительно лучше... И это в такой короткий промежуток времени!.. Теперь есть надежда на то, что даже и эти двое, уже обреченные на смерть, выздоровеют, если с ними не случится что-либо особенное, вроде того, что их просквозит ветром или они хватят корец холодной воды, и чрез то к болезни приложат новую болезнь.

– И слава Богу!.. Теперь вы воочию видите, что делают с больными мои средства «шарлатанские»... И я надеюсь, что вы донесете об этом земской управе…

– Непременно... Я очень заинтересован этим случаем, и с нетерпением буду ждать от вас известие об окончательном исходе болезни у этих двух мальчиков... А тогда я подробно все изложу в своем докладе об этом земской управе, чтобы положить конец всем тревогам...

– Ждать этого придется недолго: по всей вероятности, дней чрез пять или шесть они поднимутся на ноги...

– Вы думаете, что они так скоро поправятся?.. Тем лучше, чем скорее это случится... Я очень-очень рад тому, что послушался вас и познакомился с методом лечения болезней по способу гомеопатии... Это, в самом деле, для простого народа самый подходящий способ лечения...

Час спустя о. Владимир простился с доктором, и они разъехались по своим местам, а спустя неделю о. Владимир уже писал доктору, что все пятеро больных совершенно выздоровели и уже выходят на улицу. Получив такое извещение, доктор немедленно написал о том подробный доклад в земскую управу. Но было уже поздно, чтобы предупредить возможность неприятности судебного процесса для о. Владимира и всей его семьи. Земская управа давно уже возбудила вопрос о преследовании о. Владимира и всей его семьи за недозволенное им лечение народа разными «шарлатанскими» средствами, служащее поводом для народа к возмущению его против законного врачебного персонала в уезде. И, вот, почти в тоже самое время, как доктор послал свой доклад в земскую управу, о. Владимир со своей семьей получили повестку о явке их на суд, по обвинению их по ст. 104 устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, в том, что будто бы из целей своекорыстных – желания добиться популярности в среде народной и получать больше доходов при хождении по приходу и исправлении всяких треб, с причинением явного вреда общественному народному здравию тем, что народ некоторых местностей не только не обращается к местному медицинскому персоналу во время свирепствующей в уезде эпидемии дифтерита, но еще вооружается дубинами и кольями против фельдшера, как то было в приходе того же самого о. Владимира в селении Филипповке; не имея права заниматься врачебной практикой, они лечат народ какими-то шарлатанскими средствами, в чем свидетелем может быть пунктовый врач Истомин, на месте расследовавший это дело.

В назначенный день о. Владимир и вся семья его предстали пред грозные очи местного мирового судьи, который был личным, задушевным другом и приятелем председателя земской управы и был проникнут желанием «поучить» хорошенько «попа» и трех «попадей». Явился на суд и врач Истомин в качестве свидетеля. От последнего мировой судья ожидал самых веских доказательств виновности всех лиц, привлеченных к судебной ответственности. Но, увы и ах! – доктор неожиданно поведал и судье, и обвинителю то, что явно всех их оправдывало. Подсудимые вышли из камеры судьи оправданными. О. Владимир таким образом одержал новую нравственную победу над врагами и ненавистниками духовенства. Но чего именно, каких нравственных мук, тревог и опасений стоила ему эта победа?..

Едва только о. Владимир вернулся со своей семьей домой от мирового судьи и пообедал, к дому его подъехал о. Прокудин на тройке лихих лошадей в больших открытых санях, убранных ковром.

– А вы уже дома? – сказал он, входя в комнату. – А мне сказали, что вас вызвали всех на суд, и что вы разве только завтра к вечеру можете вернуться домой...

– Слава Богу, – ответил о. Владимир, – как видите, мы уже вернулись домой... Дело наше кончилось в полчаса...

– И, конечно, благополучно?

– Да, благополучно... Иначе и быть не могло... Но что же я все говорю о постороннем?.. Прошу покорно... Раздевайтесь... Я очень рад видеть вас у себя... Сейчас подадут самовар... И нам, и вам с дороги-то хорошо будет напиться чаю... А вам и закусить....

– Сделайте милость, накормите алчущего и напойте жаждущего.. Я действительно с дороги: и есть хочу, и пить... Я буду вам очень благодарен за гостеприимство. Но позвольте мне уж и лошадей-то поставить у вас на дворе... Я приехал ненадолго... Часа на два, на три... Мне нужно спешить в Мутноводск...

– Зачем же?.. Или с вами что-либо случилось неприятное и вас требуют туда?

– Нет случилось нечто очень приятное для меня: я перехожу туда к Софрониевской церкви...

– Да неужели?.. Да ведь это же одна из самых лучших церквей в городе?.. Как же это могло случиться?

–- Да; это одна из самых лучших церквей в городе... Но для меня особенно важно то, что там есть для священника церковный дом, и что эта церковь трехштатная... Это очень важно: по заведенному порядку, там каждый священник одну неделю служит, другую требы в приходе исправляет, а третью он вольный казак, что хочет то и делает; куда хочет, туда и едет; где хочет там и живет... Это даст мне возможность жить летом целые недели на даче или путешествовать по разным местам...

– Так. Но как же это могло случиться?.. Ведь туда, наверное, подано прошений многое множество...

– В том и дело, что нет, и не будет ни одного прошения... Священник Крылов поступает на должность инспектора классов какого-то епархиального женского училища, и об этом пока еще никому неизвестно...

– Так вы с ним вошли в соглашение?..

– Нет... Меня мой нареченный «дядюшка» в консистории сам отыскал... Ведь я уже вам говорил, что в нашей консистории есть взяточник – делец Сережка подлец, и что если кто хочет обделать свои делишки, то стоит только зайти в консисторию с заднего крыльца, спросить там этого дельца, дать ему несколько «катеринок», и тогда он все обделает так, что никому и в нос, как говорят, не кинется, что он взял хорошую взятку... Прежний наш Благовещенский священник, мой предместник, очертя голову перешедший в г. Пресноводск, понял, наконец, что он сделал страшную ошибку, явился к моему нареченному «дядюшке» и предложил ему 1000 р., лишь бы он устроил дело о возвращении его опять в Благовещенское, а меня перевел куда-либо еще...

– И в результате явилось предложение вам перейти в Мутноводск к Софрониевской церкви?

– Да. Нареченный дядюшка немедленно послал за мной, и когда я явился к нему он предложил мне дать ему пять «катеринок», и он устроит меня к этой церкви... Предложение это, разумеется, так было заманчиво для меня, что я дал ему пять «катеринок», и он все обделал так хорошо, что я перехожу туда...

– Но все-таки для меня непонятно то, как он мог это устроить?.... Ведь по-моему, это немыслимое дело...

– Вы знаете, что в приходе этой церкви есть большой благотворитель и города, и разных учебных и благотворительных заведений, богач Синегубов, своеобразный чудак, пользующийся за свои пожертвования большим уважением со стороны всех и особым благоволением нашего архиерея... Так вот при помощи его, и благодаря именно его своеобразному чудачеству, мой нареченный «дядюшка» и уладил мое дело...

– Интересно знать, как это он сделал... Я знаю, что Синегубов очень неглуп, осторожен и дальновиден...

– Все это так; но он имеет одну странную привычку, а если хотите, то можно сказать, странную потребность своей доброй души... Это именно желание, чтобы каждый день к девяти часам утра к нему являлся кто-либо из таких людей, с кем бы он мог разделить время в сладкой, задушевной беседе о чем-либо новом, и с кем бы он мог выпить первую рюмочку винца перед завтраком... Когда это желание его исполняется, он весь день бывает весел и для каждого готов бывает сделать, что только в его силах; когда же оно не исполняется, тогда он весь день бывает не в духе, и к нему никто не подходи...

– Этой-то странностью его характера и воспользовался ваш нареченный «дядюшка», чтобы обделать ваше дело?..

– Да. Он все устроил именно таким образом, что в течение целых трех дней к Сивегубову около девяти часов утра положительно никого не пускали... И старец почтенный был эти дни в глубокой печали, сердился и никого к себе днем не принимал, а вечером ложился спать при захождении солнца... И, конечно, проводил бессонные ночи и от печали, что день провел нехорошо, и оттого, что ложился спать так рано... На четвертый день как раз к девяти часам утра «дядюшка» вместе со мной явился к старцу... Обрадовался нашему приходу старец, обнял нас обоих, расцеловал и усадил в своем кабинете около стола... Сейчас же подали нам чаю, а потом и закуску... «Выпьем по единой», – сказал Синегубов, когда подана была закуска, а вместе с ней и несколько бутылок разных вин и русских, и заграничных. «Выпьем», – ответил дядюшка. Все мы выпили по единой, а потом и еще по единой, к видимому удовольствию хозяина. «Ну, теперь, – сказал он, – и к делу... Ведь вы, конечно, пришли ко мне по делу... Нужна вам помощь в каком-либо деле: говорите прямо, сразу, сколько вам нужно и на что?» Тогда «дядюшка» объяснил ему всю суть дела. Задумался старец и, по крайней мере, минут с десять сидел молча. «Как же быть-то? – сказал он наконец. – Что я могу здесь сделать? Ведь это дело не мое... Мое дело дать денег на какое-либо доброе дело... А это дело архиерея и просить его я затрудняюсь... А ну-ка выйдет что-либо неладное. Тогда мне и перед архиереем будет стыдно, и перед Богом грешно». Тогда и «дядюшка» и я, со своей стороны, уверили его в том, что все будет хорошо, он не будет введен ни в какие неприятности, если похлопочет пред архиереем о переведении меня к Софрониевской церкви. Но, по-видимому, все это было напрасно: старец опять сидел молча и, видимо, думал крепкую думушку. Тогда мой «дядюшка» сказал ему: «Вот что я вам скажу, достопочтеннейший Сергей Петрович: сей батюшка, мой двоюродный племянничек, такой человек хороший, который будет вам по сердцу и всегда может быть вам полезен... Как человек, не получивший академического образования, он может быть совершенно свободен от несения на себе разных епархиальных должностей, а это дает ему полную возможность каждый день около 9 часов утра являться к вам для беседы с вами, утешать в печали, поддерживать в вас радостное настроение духа и услаждать ваше сердце чтением душеполезных сочинений, которые вы так любите... Это для вас, как старца, будет иметь очень важное значение». Синегубов, увидел в этом не что иное, как Божие к нему благоволение, вдруг встрепенулся и сказал: «Да, это правда ваша: для меня это очень важно... Видно, Господь хочет послать мне чрез это особое свое благоволение... А вина он много пьет?» Такими словами вдруг закончил он свою речь. Я ответил ему, что пью всего только три или четыре рюмки в день, да и то лишь со своими друзьями и близкими сердцу людьми. «Значит, столько же, как и я грешный... Ну, тогда я готов просить архиерея, и непременно выпрошу себе такого нужного для меня человека», – сказал Сипегубов. Мы тотчас же простились с ним, и дело было сделано: в тог же день вечером Синегубов был у архиерея, и уладил дело...

– Так... И вы, конечно, все меры теперь приложите к тому, чтобы поставить свою жизнь на надлежащий путь и быть действительно полезным человеком для столь почтенного старца, как своего благодетеля?..

– Да, да непременно постараюсь... Покуролесил, а теперь пора и за ум взяться... Да я уже и взялся за него... С вашей легкой руки, я водку почти перестал пить, и в карты теперь совсем не играю...

– Отлично... Очень рад это услышать от вас... Дай, Господи, чтобы эта перемена в вашей жизни была крепка во все дни вашей жизни... Пастырю Церкви подобает постоянно пещись о своем нравственном усовершенствовании и вести жизнь такую, чтобы она служила примером истинно христианской жизни для других. «Вы есте свет миру, вы соль земли» (Мф.5:13–14), говорит Спаситель своим ученикам, а в лице их и нам, как преемникам их апостольского служения в мире...

Наступило минутное молчание, которое потом прервано было о. Прокудиным, видимо, собиравшимся с духом заговорить о том, зачем он приехал.

– А ведь я к вам приехал по делу. – сказал он. – Покупайте, пожалуйста, мой дом... Теперь я дешево его продам вам; вместо 6000 р. я возьму за него всего только 3000 р., чтобы мне с ним развязаться... Ведь, поймите, это совсем пустяковая цена для такого дома...

– Да, – ответил о. Владимир, – эта цена, действительно, очень невысока для такого дома, как ваш... Но купить его я не могу, во-первых, потому, что у меня совсем нет никаких денег, а, во-вторых, и потому, что для меня совершенно достаточно иметь свой родительский дом, в котором я могу беспечально прожить десять-пятнадцать лет, не заботясь о перестройке его...

– Вам не нужен, купите его для церкви... ВЕДЬ он всегда может приносить церкви большой доход...

– В нашей церкви, как вам известно, нет денег...

– Я это знаю... Но можно дом купить и заложить в нашем же Мутноводском поземельном банке... Ведь подобные операции разрешены правительственной властью, и я берусь сам все это дело устроить вам и в нашей консистории, и в поземельном банке...

– Мысль эта, действительно, хорошая, и осуществление ее возможно... Но для этого мне нужно поговорить с Петром Ефремовичем Филимоновым.... Останьтесь у меня ночевать, и я буду иметь полную возможность вечером переговорить с ним по этому делу, и так или иначе решить его...

– Отлично... Я останусь... Только, пожалуйста, устройте мне это дело, чтобы мне развязаться с домом...

Вечером о. Владимир отправился к Филимонову и застал его дома сидящим над планом, который он чертил для будущей богадельни...

– Добро пожаловать, батюшка!.. Добро пожаловать, – говорил Филимонов, поднимаясь из-за стола... А я вот тут сижу, все голову свою ломаю над тем, как бы мне получше поставить план будущей нашей богадельни, мысль о которой у меня не выходит из головы... Уж очень хочется мне при своей жизни устроить ее, чтобы посмотреть, как это доброе дело пойдет у нас и сколько оно пользы принесет и самим призреваемым, и населению нашему.

– Это хорошо... Но видно, Господу Богу угодно, чтобы вы об этом много не заботились, и Он посылает нам свою милость неожиданно... Я гак именно сейчас смотрю на это дело... Ведь я к вам пришел за советом... Приехал о. Прокудин и предлагает мне купить его дом для церкви всего только за 3000 р…. А как денег у нас в церкви нет, то он предлагает по покупке заложить его в Мутноводском поземельном банке, что сделать очень возможно, потому что начальство наше разрешит нам это сделать... И он же сам берется уладить все это дело и в консистории, и в банке...

– Э, батюшка!.. Стоит ли вам путаться с вашей консисторией и с банком? Дом, действительно, он отдает чуть не задаром... Вместо того, чтобы мне строить новый дом для богадельни, я куплю у него этот дом за 3000 рублей, пожертвую его церкви на устройство в нем богадельни, и делу конец: чрез месяц у нас уже будет открыта богадельня... Видно, о. Прокудина Сам Господь Бог принес к нам в настоящее время с таким предложением... Нисколько не медля, вы сегодня же окончательно договоритесь с ним, а завтра я с ним отправлюсь в город, сделаем у нотариуса купчую крепость на этот дом, как бы на недвижимую собственность, потому что он стоит не на крепостной земле, а на церковной – и я там же уплачу ему все 3000 рублей сразу...

– Благодарю вас, Петр Ефремович, вы великое дело сделаете, купивши этот дом: в нем мы можем устроить богадельню, по меньшей мере, на пятнадцать человек... И этого будет совершенно достаточно для того, чтобы призреть в ней всех нищих и убогих, нуждающихся в общественном призрении...

– Господа Бога нужно нам за это благодарить... Он мне послал свою милость нажить капитал не какими-либо бесчестными путями, а трудом и умением употреблять его в дело... Он же и теперь внушил мне мысль при жизни своей употребить его на дела благие, полезные и Св. Церкви нашей, и для здешнего населения, и для спасение моей души...

– Конечно, это так... Но и вам благодарность за то, что вы не злоупотребляли никогда ни дарами Божиими, ни своею собственной свободой в пользовании ими... Это есть дело вашей свободной воли...

– Итак, пока кончим мы это дело тем, что купим батюшкин дом, а после начнем дело об открытии в нем богадельни... А теперь, батюшка, пока оставим все свои заботы, посидим, попьем чайку, да и поговорим по душе кое о чем... Ну, прежде всего расскажите мне про нынешние приключение на суде, по злоухищрениям диавола, ненавидящего все доброе и вооружающего недобрых людей против такого добра, которое вы делали...

О. Владимир рассказал Филимонову обо всем, что было на суде, и Филимонов от души порадовался тому, что враги доброго дела так посрамились. После того началась у них беседа о разных предметах душеспасительных, и о. Владимир не видел, как время быстро пролетело до 8 часов вечера.

– Однако мне пора домой, – сказал о. Владимир, когда пробило 8 часов.

– Я совсем у вас забыл про то, что у меня в доме сидит гость и теперь с нетерпением ожидает меня... Пойду и обрадую его...

О. Владимир простился с радушным хозяином и поспешно пошел домой, где в эту пору все ожидали его возвращение с нетерпением.

– Ну, что вам Бог дал? – был первый вопрос о. Прокудина. – Сей скряга присоветовал ли вам купить мой дом на предложенных мною условиях, или же он находит эти условие невыгодными?..

– Благодарите Господа Бога, – ответил ему о. Владимир. – Сей скряга, как вы его называете, в сущности, очень добрый и щедрый человек... Он покупает у вас дом за 3000 рублей для устройства в нем богадельни для пятнадцати женщин...

– Слава Тебе, Господи! – воскликнул о. Прокудим. А я, грешный, так боялся, что он все дело расстроит.

– Боялись и ошиблись... Вы считаете его за скрягу, а он первый благодетель нашей церкви.

– А теперь и мой, ибо, покупая у меня дом за 3000 руб., он этим оказывает мне великое благодеяние. Не говоря уже о проволочке времени, самые хлопоты о залоге дома в банке стоили бы мне, по меньшей мере, рублей двести... Поэтому я охотно жертвую на устройство богадельни 100 рублей... Пусть это будет началом фонда на обеспечения богадельни...

– Благодарю вас, – сказал о. Владимир, целуя гостя. – Эта жертва ваша тем более будет для нас дорога, что вы дом свой продаете за полцены... Петр Ефремович просил меня окончательно договориться с вами, и завтра же он поедет вместе с вами в город, совершит там купчую крепость и уплатит вам все 3000 рублей... Теперь я вижу, что всякие новые договоры излишни... Дело кончено...

– Да, кончено... И слава Богу... Я так рад этому.

Вскоре подан был ужин, после которого матушки отправились спать, а оба батюшки долго еще сидели и вели тихую беседу о разных недоуменных случаях в пастырской практике и о разных затруднениях, с которыми священники встречаются лицом к лицу при ревностном исполнении своих пастырских обязанностей, не встречая себе поддержки даже в своем епархиальном начальстве.

– О, если бы мы почаще друг с другом так же бы беседовали о разных разностях, как теперь! – воскликнул о. Прокудин, когда пробило 2 часа по полуночи, и о. Владимир предложил ему ложиться спать. – Как бы это было хорошо!.. Скольких ошибок в своих действиях мы избежали бы!.. Сколько сладостных минут мы провели бы в живой, задушевной беседе!.. Тогда мнимое одиночество нас не заедало бы... А то что же?.. И сойдемся теперь друг с другом в гостях, но проведем время в разных разговорах о житейских пустяках... И как будто не видались друг с другом: в душе остается одна только пустота, в жизни чувствуется одиночество, в пастырской практике недоумение или даже полное незнание того, как быть и что делать...

– От нас самих все зависит... Мало мы думаем о своем пастырском призвании и служении: вот отсюда у нас и разговоры суетные о житейских дрязгах, отсюда и праздное препровождение времени за зелеными столами и выпивкой...

– Да, да... Совершенно верно... В этом я теперь вполне убедился... И спасибо вам, что вы навели меня на благие мысли и убеждение в этом...

На следующее утро о. Прокудин и Филимонов рано уехали в город и там все сделали, что нужно было. А Филимонов сверх того сделал там же форменное, нотариальное заявление о том, что он купленный им дом у о. Прокудина, как движимость, приносит в дар церкви села Пятницкого для устройства в нем богадельни на тех именно основаниях, которые выработаны будут о. Владимиром вместе с ним. В то же время он купил в городе все, что необходимо было для устройства как богадельни, так и детского приюта, как-то: койки, матрацы, одеяла, посуду столовую и чайную – будничную и праздничную, и прочее, и послал в государственный банк десять тысяч рублей на приобретение двух 4% непрерывно доходных билетов государственной комиссии погашение долгов, по 5000 р. каждый, на обеспечение обоих учреждений. Словом, он все теперь сделал для того, чтобы не откладывать дела в долгий ящик. И по возвращении своем из города на следующий день, он сейчас же пришел к о. Владимиру затем, чтобы сказать ему обо всем этом и вместе с ним обсудить вопрос об открытии прежде всего богадельни для призрения в ней на первый раз хотя 10 женщин, занимающихся нищенством в приходе села Пятницкого.

– Все это хорошо, – сказал о. Владимир, – но не нужно нам забывать русской пословицы: «Ум хорошо, а два лучше»... Мы с вами уже не раз беседовали об открытии богадельни... Но ведь у нас еще есть старец, который опытнее меня и может дать нам свои советы, а он еще в это дело вовсе не посвящен... Это наш достопочтенный о. Тимофей... Нужно пригласить его, а потом и прочих членов причта и старосту церковного, потому что здесь прежде всего мы встречаемся с вопросом о церковной усадебной земле, на которой стоит купленный вами и даримый церкви дом. Нужно вопрос этот решить и оформить дело об уступке этой земли под богадельню на все время ее существования. Ныне времена переменчивы, а люди тем более... Сегодня священствуем здесь мы, а завтра на месте нашем могут быть другие, и Бог весть, что это будут за люди. Очень может быть, что кто-либо из членов причта впоследствии времени предъявит свою претензию на пользование этим местом, и тогда что же? – Или дом сноси, или с ним входи в соглашение, да деньги ему плати за место... Ведь всякого рода люди есть: могут явиться и такие, которые ни людей не постыдятся, ни Бога не побоятся, заставят и дом снести, или возьмут и деньги за пользование местом... Нужно все это иметь в виду и предупредить самую возможность каких-либо затруднений в этом отношении на будущее время.

– Разумеется, все это нужно теперь же устроить так, чтобы дело стояло прочно и перемена личностей не повела к перемене самого положение дела о существовании богадельни... Но я опять вам повторю то же самое, что и прежде говорил не один раз: как богадельня, так и детский приют должны быть учреждениями чисто церковными т. е. должны существовать при церкви и быть в полном заведовании представителей церкви – священников и старост, чтобы ни церковно-приходское попечительство, ни какой-либо особый совет, ни кто-либо другой, ни, тем более, наш «мир» с его безобразными сходками отнюдь не вмешивались в дела этих учреждений... Это необходимо теперь же все выяснить и изложить ясно, определенно и, так сказать, бесповоротно в самых правилах об этих учреждениях, – какие нами будут составлены и представлены на рассмотрение и утверждение епархиального начальства, а может быть и высшего...

– Ах, какую прекрасную мысль вы подали мне последними своими словами!.. Знаете ли, что нам можно сделать для действительного упрочнения существования этих учреждений, как именно церковных?... Детский приют мы откроем в память священного коронования Государя Императора и Государыни Императрицы, а богадельню в память исполнившегося 25-летия со дня освобождения крестьян от крепостной зависимости... Тогда о ваших пожертвованиях на это и открытии обоих учреждений на выработанных нами основаниях будет донесено Св. Синоду и доложено самому Государю Императору чрез обер-прокурора Св. Синода. Это даст им устойчивость и предупредит всякую возможность притязаний с чьей-либо стороны как на место, так и на вмешательство в распоряжение делами этих учреждений... Это будет очень хорошо...

– Что же?.. Сделаем так... Эта мысль действительно очень хорошая... И слава Богу, что она внезапно пришла вам в голову. Но нелишне будет упомянуть тут же и о нашей женской церковно-приходской школе, присоединивши ее к приюту для девочек, потому что приют я думаю устроить именно при этой школе, надстроивши над зданием ее второй этаж...

– Прекрасно... И это мы сделаем... Это и положение нашей школы может упрочить, и предупредит всякую возможность, со стороны уездного училищного совета, забрать ее в свои руки...

О. Владимир сейчас же после того послал за о. Тимофеем и, когда он пришел, долго втроем обсуждали все обстоятельства дела об открытии богадельни и приюта, а потом пригласили всех остальных членов причта и церковного старосту и с ними сообща решили вопрос об уступке усадебного места, находящегося под купленным для богадельни домом бывшего священника села Пятницкого о. Прокудина, о чем и составили в тоже время надлежащий акт, подписанный всеми членами причта и церковным старостой. Самую богадельню решено было назвать «Домом трудолюбия и призрения приходских нищих», потому что все призреваемые должны были здесь жить не так, как живут в разных вдовьих домах и казенных богадельнях, а трудиться, кто как и кто сколько может по силам своим, для общей пользы призреваемых, а вместе с тем и не забывать того, что они нищие, и для того каждый воскресный и праздничный день, по очереди, стоять у дверей церковных с кружкой, по отходе каждой службы, прося подаяние «на нищую братию».

– Это все нужно для того, – говорил Филимонов, – чтобы призреваемые не зазнавались и не проводили время праздно... Помнили свою прежнюю нужду и денно-нощно благодарили Господа Бога за устроение их судьбы под старость и молились о всех своих благодетелях и творящих милостыню им... Иначе милостыня, как необходимая христианская добродетель, забудется прихожанами и не будет творима потому именно, что нищие не будут ходить по селу и просить ее под окнами или на паперти церковной... Притом же, и рукоделие призреваемых, и испрашивание ими милостыни на всю братию в одну кружку дадут средства к содержанию в богадельне большего числа призреваемых, чем сколько можно содержать их на одни % с капитала или на добровольные приношения прихожан при разных случаях... Да и самые эти приношения их хлебом, блинами, холстиной при похоронах и богомолиях и во дни праздничные будут обильнее, когда все будут смотреть на призреваемых как на тружениц и нищих...

Что же касается до детского приюта, то решено было принимать в него девочек школьного возраста, чтобы они в одно и то же время и призревались в приюте, и обучались грамоте, а равно и рукоделью зимой, и садоводством и огородничеством занимались при самой же школе в летнее время, и содержать их дотоле, пока они не будут пристроены куда-либо к месту или не будут выданы замуж. Все это признавалось необходимым для того, чтобы с одной стороны, иметь больше средств к содержанию самого приюта, а с другой – приучить девочек к труду и избавить их от разных мирских соблазнов и тем более от бездомничества и нужды по окончании учения в школе и выходе из приюта, в возрасте от 12 до 16 лет.

– Лучше, – говорил опять Филимонов, – в течение 6–8 лет мы призрим в приюте 12–15 девочек, да выведем их в люди, чем 20–30 девочек, да выпустим их из приюта опять на ту же самую улицу, с которой мы и возьмем их... Правда, могут быть у нас сиротки 5–6 лет и даже меньшего возраста, которых нужно призреть, но в приют их, по моему мнению, не следует принимать, потому что за ними нужен будет особенный уход, а для этого нужны будут лишние люди, служащие в приюте, и лишние на них расходы... В таком случае мы можем маленьких сироток помещать в богадельню на год, на два и более до 8 летнего возраста, отдавая их на попечение и уход за ними призреваемых в богадельне. Для некоторых из стариц это будет даже отрадой, потому что старицы особенно любят нянчить детей и ухаживать за ними, будут ли то свои родные или чужие...

Вскоре все было оформлено надлежащим порядком и отослано к преосвященному, для направление этого дела к обер-прокурору Св. Синода и доклада Государю Императору. Вскоре же утверждены были и самые правила об учреждении при церкви села Пятницкого богадельни и приюта, и богадельня на 10 призреваемых в ней стариц была открыта в день входа Господня во Иерусалим, после торжественного богомолья на площади церковной, между утреней и литургией, и освящения воды в самой богадельне после литургии. О. Владимир на литургии сказал прекрасное слово, в котором выяснил прихожанам и крайнюю нужду в открытии богадельни и пользу ее открытия, и усердно просил всех не забывать своей милостыней призреваемых в богадельне, но творить им ее от чистого сердца и подаянием в одну общую кружку деньгами и приношением в самую богадельню хлебом, и разными жизненными припасами, и прядевом, и холстиной, и кто чем может еще. И потекли с того дня приношения в богадельню на нищую братию, особенно со стороны женщин: редкая из них приходила в праздник в церковь без того, чтобы не зайти в богадельню и подать заведующей его или ломоть хлеба, или пирог, или два-три яйца, или лоскут холстины, или горсть прядева и т. п. И творилась таким образом «мирская» жертва, угодная Богу, и неслись к небу молитвы стариц за их благодетелей и всех творящих им милостыню, помнящих их и любящих их.

Почтенный Петр Ефремович Филимонов не любил откладывать какое-либо задуманное им доброе дело на долгое время, поэтому в ту самую пору, как все подготовлялось им к открытию богадельни, он заботился о том, чтобы и помещение для детского приюта было готово как можно скорее. В течение последних двух недель великого поста пред Вербным Воскресением он не только успел привезти из города лесные и все другие строительные материалы, но даже и самый сруб был срублен, и рамы, и окна, и двери были уже готовы. Оставалось все поставить на место, и помещение было бы готово. Так как первый этаж был каменный, то на страстной неделе крыша легко была поднята, и новый сруб был поставлен на каменные стены, оконопачен и запотолочен; были даже и полы настланы, и окна вставлены, и двери навешены. Оставалось только сложить печи, и внутренняя отделка ничего более не требовала; наружная же работа по устройству сеней, лестниц, чуланов, ретирадных мест и прочего нисколько не могла мешать продолжению в школе обычных занятий после праздника Пасхи. Но при этой постройке Филимонов обратил свое внимание на то, что в случае, помилуй Бог, – пожара девочкам придется бросаться из окон второго этажа и пострадать от того; поэтому он пришел к той мысли, что приют следует поместить в первом этаже, а школу во втором. Сообразно с этой мыслью, он и построил второй этаж именно так, что вышло прекрасное, просторное, светлое помещение для школы даже на 100 девочек и для квартиры двух учительниц. Словом, если прежнее помещение школы вызывало восторг во всех, кто посещал эту школу, то новое было несравненно лучше. При внутренней отделке этого помещения Филимонов ничего не пожалел для того, чтобы сделать его вполне целесообразным и удобным как для занятий, так и для отдыха учащихся во время смен между уроками, а равно и для того, чтобы во время экзаменов могли свободно помещаться в классной комнате и родители учениц и те лица, которые могут быть приглашаемы на экзамены в качестве почетных гостей. С этой целью и самую классную комнату он увеличил в длину на 10 аршин, надстройкой второго этажа над кухней, которая находилась при школе.

– Петр Ефремович! – сказал Филимонову о. Тимофей, увидевши, что он распространяет классное помещение еще на 10 аршин. – Классное помещение наше и так будет очень велико, если вы оставите его в прежнем размере... Для чего же вы его еще увеличиваете на целые 10 аршин в длину?.. Неужели вы думаете, что в школе может быть более 100 учениц?..

– Эх, батюшка! – ответил ему Филимонов. – Нужно пользоваться удобным случаем к тому, чтобы помещение это было сколько возможно и просторнее и светлее... Ныне время такое, когда девочек непременно всех до единой нужно учить грамоте, чтобы матери были и сами истинными христианками, и детей своих могли воспитывать от самого младенчества в духе истинного христианства... Поэтому рассчитывать на то, что у нас может быть в школе более 100 учениц не только можно, но и должно; при самом же устройстве классного помещение необходимо иметь это в виду... Ведь теперь это легче сделать, чем впоследствии переделывать то, что я сделал бы теперь, и пристраивать еще целое отделение... Притом же крыша над кухней и особенно труба на этой крыше служили бы большой помехой к тому, чтобы с этой стороны сделать окна, а они совершенно необходимы... Чем больше света, тем больше жизненной силы сообщается молодым организмам: вот что я вычитал в одном хорошем наставлении, как следует устраивать жилые помещения, и в особенности классные... Чем больше простора, тем легче дышится человеку: вот что сказано в одной гигиенической статье, которая была напечатана в «Сельском Вестнике»... Я это все имею в виду и желаю сделать все так, чтобы в классной комнате было много и света, и простора, столь необходимых для детского возраста...

– Это хорошо... Приятно слышать, что вы все это принимаете во внимание и не щадите для этого ни своих трудов, ни своих средств... Господь да воздаст вам за это своей великой милостью...

– Но я при этом имею еще в виду и другое обстоятельство, которое заставляет меня увеличить помещение для классной комнаты в этой школе...

– Какое же обстоятельство вы имеете в виду?..

– Присутствие на экзаменах всех родителей учениц... Это, по моему мнению, крайне необходимо в настоящее время... И родителей всех, от первого и до последнего, как матерей, так и отцов, следует непременно приглашать па экзамены... С одной стороны, ответы учениц будут или напоминать родителям то, чему они сами когда-то учились в школе, но что уже давным-давно забыли, или же знакомить их с тем, чему их дети учатся, если они сами не учились... Как бы это ни было, так сказать, мимолетно, случайно для них, а все же оно принесет им свою долю пользы, особенно тогда, как они из года в год, сряду три или четыре года побывают на экзаменах и послушают рассказы из свящ. истории, ответы по «Начаткам христианского учения» и т. д. С другой же стороны, мысль о том, что и свои и чужие родители будут слушать их ответы на экзаменах, и самих учениц будет побуждать к тому, чтобы в течение всего года усерднее заниматься приготовлением уроков и к экзаменам получше все приготовить...

– Да, все это верно... Вы хорошо вникли в суть дела...

– Да я полагаю, батюшка, что ведь и для самих учителей это присутствие родителей на экзаменах тоже будет служить немалым побуждением к тому, чтобы получше подготовить детей к экзаменам... Ведь всякого рода бывают учителя... И кто знает, каковы здесь будут учителя или учительницы чрез год, чрез два?.. Быть может, для них это побуждение будет и очень даже нелишне... А если они и без того будут усердны к своему делу и во всем исправны; то для них больше будет удовольствия и даже отрады, что ученицы их хорошо ответили на экзаменах пред всеми родителями их и посторонними... Ведь, как хотите, сама природа человеческая требует того, чтобы наш успех в таком деле, как обучение детей, был виден для других, понят ими и оценен; иначе чувство наше останется неудовлетворенным и вместо отрады оно наполнится равнодушием... Я, батюшка, хоть и простой человек, а в молодости был очень любознателен и, будучи сверстником и другом священникова сына, учившегося в семинарии, познакомился со многими науками вашего семинарского курса, особенно же со словесностью, логикой, психологией и историей, как всеобщей, так и русской... Поэтому-то я говорю с вами в настоящее время, так сказать, по-ученому, а не так, как говорят простые люди...

– Я вас всегда считал за человека образованного, и потому полагал, что вы получили образование в каком-либо среднем учебном заведении. Теперь же я понимаю, откуда вы почерпнули все свои научные познания.

– Да; я очень благодарен за это бывшему моему другу, теперь уже протоиерею в г. Костроме, человеку очень умному, религиозному и дальновидному, много сделавшему добра и для своего епархиального духовенства и для общества.

– Прекрасно... Прекрасно вы все обдумываете и приводите в исполнение... Дай, Господи, вам полного успеха в столь благом деле и отрады при виде благих плодов его...

– Благодарю вас, батюшка, и за ваше сочувствие моему делу и за благие пожелания... Это для меня отрадно... В этом, впрочем, я и не сомневался никогда; ибо я всегда видел в вас пастыря доброго, любящего все доброе и сочувствующего всякому благому начинанию.

Но не все так сочувственно относились к трудам и заботам Филимонова о лучшем устройстве школьного помещения, как относились к этому о. Владимир и о. Тимофей. Немало было людей таких, которые не только не сочувствовали его «странной», по их мнению «затее», но и прямо-таки глумились над его благими начинаниями. Не успел еще о. Тимофей отойти от него, как воочию он убедился в этом. В эту самую пору мимо постройки проезжал один из управляющих имением богатого помещика Игнатьева, человек из грязи вылезший в князи, как говорил о нем народ, из простых городских прасолов попавший в управляющие, нажившийся хозяйским добром, малообразованный и гордый, с соседними помещиками говоривший на «ты», но, сверх всякого ожидания, с Филимоновым водивший хлеб-соль, по русскому обычаю доброго соседа.

– Эй, старина! – закричал он, увидя Филимонова. – Здорово!... Как поживаешь?.. Давно уж я тебя не видал... С самой осени...

– Здравствуйте, Василий Ермолаевич! – вежливо ответил ему Филимонов. Очень рад вас видеть... Не хотите ли на перепутье заехать ко мне?.. Напьемся чайку и побеседуем кое о чем... Мы, действительно, давно уже с вами не видались...

– Нет, любезный!.. Некогда мне: домой спешу... А ты все, старина, со своей странной затеей возишься?.. Не в коня, братец, корм хочешь класть... Для сиволапов строить такие хоромы не след: для них нужен хлев, а не хоромы... Ведь это чистое безумие, которое ты задумал на старости лет... Ты думаешь, что кто-нибудь тебе за это спасибо скажет или медальку тебе дадут?... Не беспокойся!... Денежки свои только понапрасну на это просоришь... Те же самые сиволапки твои, которых ты сюда соберешь, в бороду тебе наплюют. Поверь, что это будет так. Ныне, старина, время пришло такое, что за добро платят злом и бесчестием, а то и вовсе позором «на всю ивановскую»... Лучше бы, старина, сам ты пожил теперь в полное свое удовольствие на эти денежки, поездил бы ты по России, попил, погулял, в хороших театрах побывал, с арфяночками и актрисами познакомился, да наградил их щедрой рукой... А то, что это за нелепая выдумка?.. Богадельни, приюты и школы в селе захолустном все это, братец мой, баловство одно и напрасная, безумная трата денег... Вот сам ты это скоро увидишь... Прощай!.. Если хочешь, приезжай ко мне сегодня...

– Покорно благодарю... И речами вашими много доволен. Вы очень утешили меня безумца... Открыли мне глаза...

– Как хочешь, старина, так и понимай мои речи; а я правду-истину тебе говорю... Да и многие тебя ругают за эту затею и напрасную трату денег...

Управляющий, даже и головой не кивнувши ни о. Тимофею, ни Филимонову, поскакал далее.

– Вот вам, батюшка, и пример того, как человек, зажившийся и разжиревший, относится к благому делу!.. Вот и отрада! – невольно воскликнул Филимонов. – Точно ножом по сердцу хватил он меня своими «речами»...

– Что делать, любезнейший Петр Ефремович!.. В мире есть люди разного рода: одни радуются всякому благому начинанию и споспешествуют ему своим участием, советами, одобрением, другие относятся к нему индифферентно, а третьи порицают его, препятствуют ему и стараются тем или иным способом унизить его значение. «Благий человек, – говорил Сам Спаситель наш, – от благого сокровища сердца своего износит благое: и злый человек от злаго сокровища сердца своего износит злое: от избытка бо сердца его глаголют уста его» (Лк.6:45)... Ясно, что каково сердце человека, таковы и речи его: отзывчиво сердце его на всякое благое начинание, и слова его дышат сочувствием, расположением к этому начинанию; черство сердце его, и слова его гнилы, праздны и вредны для дела и делателей. И таковому, как этот управляющий простительно его издевательство над вашим благим начинанием... «Хам», как таковых людей называют, как был хамом, так и останется им до гроба, хотя и в барские хоромы влез и в барскую коляску, в которой он так важно разъезжает... Не стоит поэтому и внимание никакого обращать на его пустые «речи»...

– Конечно, так; но все-таки не утерпишь... Хоть на минуту, да взгрустнешь, слыша его «речи»...

– Все это верно. Но добро нужно творить ради самого добра, ради той пользы, которую оно может принести ближним нашим, ради Господа Бога, который дал нам все потребное к совершению этого добра, и которого мы можем прославить, сделавши это добро, и ради спасения своей собственной души, а иногда и спасения душ ближних наших... В настоящем случае вы именно с этой благой целью и совершаете все эти благие начинания... И как вы Господа Бога прославите или какое сокровище для души своей приобретаете, и сколько душ ближних ваших спасете не только от сумы, холода и наготы, но и от многих-многих грехов вольных и невольных!.. Мужайтесь же и доводите свое дело до конца в добром здоровье, радости и мужественном отражении от себя всех этих людских кознодействий!..

– Благодарю вас, милый батюшка!.. Ваши добрые слова, точно бальзам действуют благотворно на мое сердце... Они меня воодушевляют и ободряют... Я хорошо сознаю, что ныне время такое настало недоброе, когда все доброе «оплевывается», если оно делается бескорыстно, по долгу любви христианской; поэтому я не опускаю своих рук при виде этого зла, а, наоборот, борюсь с ним всеми силами своей души... Благодаря этой-то борьбе я и продолжаю начатое мною дело и не брошу его ни в каком случае... Лишь бы Господь Бог потерпел, по моим грехам, не лишил меня милости своей, не наказал меня смертью в скором времени; все сделаю, что задумал сделать не ради своей славы, а ради пользы ближних моих и ради славы Божией...

– Боритесь, достопочтеннейший Петр Ефремович! Боритесь... Есть Господь Бог на небеси, Судия праведный и нелицеприятный, который каждому воздает должное по делам его и расположению его сердца...

Как ни тяжело было Петру Ефремовичу видеть явное несочувствие его благим начинаниям и слышать от некоторых бывших его знакомых явное и тайное, за кулисами, порицание его деятельности на пользу Св. Церкви и обществу; но это не тревожило и не смущало его так, как тревожил и смущал его вопрос о том, кого именно из многих детей – круглых сирот и нищих принять в приют на первый раз. Еще не был открыт этот приют; не было еще и речи у него со священниками и церковным старостой о том, кого принять в приют; а к нему уже лезли со всех сторон, ему уже докучали каждый день разные «браты», сваты и пьяные «Кодраты» да «Елистраты» со своими назойливыми просьбами принять в приют их ближайших родственниц и уже не раз грозили ему тем, что, если он не примет их добровольно, сам «мир» заставит его принять их туда, потому что приют де устраивается хотя и на его деньги и им самим, но не для его родных и знакомых, а для всего «мира» села Пятницкого, который и будет хозяином этого приюта, и примет в него тех, за кого они просят...

– Беда, батюшка! – сказал Петр Ефремович в тот же день о. Владимиру, зайдя к нему со своей постройки перед вечером. – Что я говорил вам, то и было бы неминуемо при определении сирот на жительство в приют... Еще не окончена постройка, не открыт еще приют, а мне уже покоя не дают разные «браты» да «сваты», хлопоча о своих родственницах, и грозят «миром»... Необходимо хорошенько подумать о том, кого принять в приют на первый раз, и устроить дело так, чтобы однажды и навсегда предупредить самую возможность этого всесильного «мира» вмешиваться в дела приюта и распоряжаться приемом в него сирот.

– Да, я слышал это... Но и ко мне в течении этой недели немало уже являлось этих попрошаек со своими претензиями, жалобами на вас и угрозами, что «мир»-де прикажет мне принять тех, за кого они просят. Я уже много думал об этом, и, в конце концов, вот к какой мысли пришел: чтобы предупредить всякую возможность для этого «мира» вмешиваться в наши дела не только теперь, но и на будущее время, мы перепишем всех круглых сироток, нуждающихся в приютском призрении, и в церкви же после молебна дадим им всем «жребий»... Пусть из них десять сироток, коим достанется жребий, будут теперь же приняты в приют, а других, более нуждающихся, мы можем потом принять постепенно, одну за другой, незаметно для «мира»... В этом «жеребье» все увидят не нашу волю, а Божию и успокоятся...

– Сам Господь вам, батюшка, внушил такую благую мысль... Это будет хорошо во всех отношениях и избавит нас от необходимости, волей или неволей, входить в какие бы то ни было столкновение с «миром» на первых же порах существования приюта...

– Именно, любезный Петр Ефремович, Сам Господь внушил мне эту мысль, и она пришла мне в голову внезапно в церкви во время херувимской песни, когда я вовсе не мог думать ни о чем мирском, всякое житейское отложивши попечение... Господь все направляет к лучшему и тайны свои открывает нам тогда, в такие именно минуты, когда душа наша бывает более достойна и более способна принять их... Приди мне эта мысль в голову дома, среди обычных моих дум об этом, я не остановил бы на ней своего внимания. А теперь, когда она явилась у меня в церкви в такое именно время, я невольно остановил не ней свое внимание и пришел к тому заключению, что так именно и следует это сделать... И я уверен в том, что все сделается так легко и так хорошо, как мы этого с вами и ожидать не можем в настоящее время...

– Господь многомилостив и премудр: Он поможет нам в таком благом деле все устроить к славе Его и к пользе малых сироток... Будем ожидать Его к нам милости и надеяться на нее...

– А когда же мы открываем приют?.. Как вы полагаете?

– К празднику Вознесения Господня у меня будет все готово: хорошо бы было открыть его в этот день... И праздник-то такой большой, и народ весь будет свободен от обычных занятий... Все могут тогда вместе с нами помолиться пред началом благого дела.

– А я полагал бы, со своей стороны, открыть его в день священного коронования Государя Императора 15 мая... Это будет на другой день Вознесение Господня... День этот есть священный день для всякого русского человека, и хорошо было бы почтить его как общей нашей молитвой, так и открытием приюта в этот именно день... Народ соберется; стоит только объяснить ему значение этого дня и важность открытия приюта именно в этот день...

– Отлично; это будет и на последующее время иметь свое значение: в этот день ежегодно можно будет совершать в приюте молебствие после литургии, и народ мало-помалу привыкнет чтить этот день и возносить во храме свои молитвы за Государя Императора...

– Тогда, любезнейший Петр Ефремович, мы сделаем так: 15 мая откроем приют и освятим все здание, а 16 произведем экзамен уже в новом помещении... К этому времени мы пригласим сюда и своих бывших недругов; председателя уездного училищного совета, непременного члена, исправника, смотрителя уездного училища, председателя земской управы и других... Пусть они посмотрят на дело рук наших...

– Это будет хорошо. Мы так и сделаем... Но я думаю, что к нам в это время попадет и сам губернатор, потому что в этих именно числах он будет производить ревизию волостных правлений в ваших местах, о чем уже получено нашим волостным правлением извещение... Не назначено только определенное число в этом извещении,.. а сказано, что между 13–17 числами мая губернатор будет производить ревизию... Его присутствие при открытии приюта или на экзамене будет иметь особенно важное значение для наших благотворительных учреждений и обоих школ... При нем и недруги наши невольно запоют не то, что они пели прежде...

– Если так, то можно будет прямо приглашать его на наше торжество к 15 мая и просить его быть у нас в качестве высокого, почетного гостя...

– Сделаем так. Я нарочно сам для этого могу съездить в Мутноводск... Я думаю, что он не откажется быть у нас на этом торжестве... Он вообще очень любит бывать на подобных торжествах и придавать им особенную торжественность своим присутствием на них...

Петр Ефремович, в самом деле, нарочно съездил в Мутноводск, явился к губернатору, объяснил всю суть дела относительно открытия в селе Пятницком церковно-приходской школы женской, детского приюта и богадельни, и усердно просил его приурочить свой приезд в село Пятницкое к 15 мая и быть у него на торжестве открытия приюта в качестве представителя особы Государя Императора по своему званию начальника губернии и самого почетного гостя. Губернатор был так любезен, что дал ему слово непременно быть в селе Пятницком в 9 часов утра и приказал правителю своей канцелярии так составить маршрут его поездки, чтобы именно к 9 часам утра 15 числа он мог прибыть в Пятницкое. После этого Филимонов все старание свое приложил к тому, чтобы все работы были окончены к 10 мая, и, действительно, успел в этом. Остальные дни до 15 числа были им употреблены на то, чтобы обставить, как следует, всем необходимым и новое школьное помещение, и приют, а равно и приготовить все необходимое для приема почетных гостей. Со своей стороны, и о. Владимир все сделал для того, чтобы богослужение в этот день было совершено с особенной торжественностью. Для этого он пригласил на это торжество из Мутноводска дядю своего Петра Григорича и двух хороших диаконов, а из соседних сел пригласил четырех священников, так что составился целый собор священнослужителей, состоявший из семи священников с о. Петром Григоричем во главе, и трех диаконов со вторым соборным диаконом во главе. Матушка Александра Григорьевна позаботилась о том, чтобы ее хор певчих не ударил себя лицом в грязь пред многочисленными гостями, и отлично разучила с ними как литургию, так и торжественный молебен на день священного коронования, а равно и молебное пение пред началом благого дела и чин водоосвящения.

Ровно в 9 часов 15 мая заблаговестили в селе Пятницком к литургии, и великое множество народа в несколько минут наполнило не только храм, но и всю площадь церковную перед храмом и вокруг него. Спустя всего только несколько минут к церкви подъехал губернатор со своей свитой, а за ним и все уездные первостатейные чиновники, и званые гости. О. Владимир встретил губернатора у церковных дверей, объяснил ему порядок имеющего быть богослужения, а вместе с тем и то, что по окончании литургии предполагается дать девочкам-сиротам «жребий» в самой же церкви в присутствии всего народа, и просил его на то согласия.

– Я ваш гость, – сказал ему в ответ губернатор, – а вы здесь хозяин... Делайте все так, как у вас заранее все сговорено и предположено сделать... Пожалуйста, моим присутствием нисколько не стесняйтесь. Я вместе с другими буду усердно молиться о ниспослании вам помощи свыше во всех ваших благих начинаниях здесь, о которых я уже слышал много хорошего...

– Благодарю вас, ваше превосходительство, я так рад, так счастлив видеть вас сегодня в числе своих гостей и богомольцев, что и выразить этого не могу...

О. Владимир низко поклонился губернатору, и потом вместе с ним вошел в церковь. Тотчас же началось чтение часов, которые прекрасно прочитала одна очень способная девочка – ученица женской церковно-приходской школы. Литургию свой доморощенный хор пропел так прекрасно, что всех гостей привел в умиление, а вместе и в удивление насчет того, как возможно было так хорошо изучить пение, с одной стороны, в короткое время, а с другой – без теоретического изучения всех тонкостей напева. По заамвонной молитве о. Владимир сказал прекрасное слово о венчании русских царей и миропомазании их при вступлении на царство, и о том, какой великий дар, со своей стороны, приносит венценосному государю в сей день, в память его священного венчания на царство, верный сын Отечества, доблестный их односелец, почтенный старец Петр Ефремович Филимонов, и какое он делает этим великое благодеяние всему населению Пятницкого прихода. В конце своего слова он благодарил от лица своего прихода и губернатора, и всех званых и незваных гостей за ту великую честь, какую они сделали всему приходу своим посещением села Пятницкого и присутствием при настоящем богослужении. Слово свое он говорил импровизацией, и сказал так хорошо, так, можно сказать, мастерски, что всех, в первый раз слышавших его слово, привел в восхищение и удивление.

– Не в селе захолустном, а в нашем соборе говорить бы свое слово в нынешний день этому почтеннейшему и талантливому батюшке, – сказал губернатор.

– Да, – подтвердил уездный исправник, – действительно, он необыкновенно хорошо и смело говорит...

– Это еще не важно, что он говорит «смело»... Можно и «смело» говорить, да нелепо... Главное его достоинство в том, что он говорит умело, убежденно и убедительно... Видно, что он мастер своего дела...

По окончании литургии, отпуст которой был сделан без св. креста, в знак того, что богослужение еще не совсем окончилось, все священнослужители вышли из алтаря и стали на солее. О. Владимир взошел на амвон и громко, отчетливо сказал следующую краткую речь своим прихожанам: «Господа прихожане! Вам всем хорошо известно то, что сегодня, в память священного венчания на царство и миропомазания Их Императорских Величеств, у нас открывается детский приют для девочек-сироток. Приют этот устроен при нашей церкви и есть ее полное достояние. Прошу вас всех обратить на это особенное свое внимание... Не приход наш, не «мир» ваш, как некоторые говорят, а Св. Церковь наша устроила этот приют... Слышите: Св. Церковь, а не кто-либо устроил этот приют?.. Деньги на устройство этого приюта были даны достопочтеннейшим благотворителем ее Петром Ефремовичем Филимоновым, но он и их, и свой труд по устройству приюта и церковно-приходской женской школы принес в дар не «миру» вашему, не приходу, а Св. Церкви Божией в нашем приходе... После этого, спрашиваю вас: кто же хозяин этого приюта, и кто имеет право распоряжаться и принятием детей в приют, и содержанием их в нем? Петр ли Ефремович, как жертвователь и устроитель его, приход наш в лице старших домохозяев, или «мир» ваш в лице собирающихся на волостную или сельскую сходку?... По глазам многих из вас вижу, что вы хотите мне сказать коротко и ясно: «мир», как мне это уже и говорили некоторые из вас... Но нет, нет и нет, скажу я вам также коротко и ясно, и сам г. начальник губернии подтвердит вам это, не «мир», а Св. Церковь наша хозяин приюта, и вследствие этого распоряжаться принятием в него девочек-сироток и содержанием их в нем могут не кто-либо иной, а представители церкви и распорядители ее имуществом т. е. священнослужители и церковный староста, вместе с Петром Ефремовичем, как жертвователем и устроителем приюта... Итак, нам принадлежит право избрания тех девочек-сироток, которых мы теперь же можем принять в приют... Но вот в чем беда наша: девочек-сироток, обучающихся в нашей церковно-приходской школе, всех двадцать, а принять можно всего только десять... Сверх того и ко мне, и к Петру Ефремовичу являлось уже человек десять из вас таких, которые просили нас принять или их дочерей, или их родственниц, и когда мы говорили, что этого сделать нельзя, потому что будут приниматься только круглые сироты, такие, которым негде главы своей приклонить, – они прямо нам сказали, что если мы их не примем, то «мир» ваш велит нам принять их...

– Как?! – громко сказал губернатор. – Кто же это смел так сказать?.. «Мир» ваш разве имеет какое-либо право приказывать что-либо священникам и старосте церковному?.. Я начальник губернии, след., не вам чета, да и то не имею права что-либо приказать им... Слышите, что я говорю?.. «Мир» ваш не имеет никакого права вмешиваться в церковные дела... Старшина!.. Старосты сельские! Где вы? Пойдите сюда...

Старшина и старосты выступили вперед...

– Слышали вы, что я сказал? – их губернатор очень строгим тоном. – Поняли мои слова?...

– Точно так, ваше превосходительство, слышали, что вы сказали... Поняли, – ответили в один голос и старшина, и все сельские старосты...

– Смотрите же, чтобы у вас ни на волостном, ни па сельских сходах отнюдь никогда и речи не было о том, что ваш «мир» имеет право что-либо приказать священникам и старосте церковному, или имеет право заниматься вопросом о том, кого следует принять в детский приют или богадельню.

– Слушаем ваше превосходительство!...

– Благодарю вас от всей души, ваше превосходительство, за такое приказание, – сказал о. Владимир, обратившись к губернатору, и низко поклонился ему.

– Мой долг, батюшка, разъяснить им это и приказать не вмешиваться в чужие дела, – ответил губернатор. – Им повадки давать никак нельзя... Иначе они со своим «миром» натворят столько глупостей, а подчас и преступлений, что и сам только ахнешь, когда получишь известие об этом... Они падки на вмешательства в чужие дела, а своими не занимаются, как следует... Да и не умеют вести их...

– Итак, други мои, – обратился опять о. Владимир к прихожанам,– всех девочек круглых сироток мы записали в список двадцать, а принять из них можно только десять... Чтобы кого-либо из них не обидеть, не обойти своим вниманием по недоразумению, и чтобы никто не роптал на нас, мы предоставляем все это воле Божией и указанию Божию... Пусть здесь же, в этом св. храме, которому теперь принадлежит приют, и перед всеми нашими дорогими гостями, а равно и перед всеми вами, все двадцать девочек-сироток возьмут жребий... кому достанется, те и будут теперь же приняты в приют, а прочие будут приниматься нами после, по мере возможности к тому.

В эту пору местный о. диакон вынес из алтаря на тарелке «жребии» т. е. двадцать свернутых трубочками листков бумаги, из коих на десяти написано было крупными буквами: «приют», а на других десяти не было написано ничего.

– Благослови, Господи, жребии сии и тех, кому они достанутся, да поживут в мире и воспитаются в вере и благочестии под сенью Св. Церкви Твоей те, кому они достанутся, – сказал о. Владимир, благословляя жребии, и потом взял у о. диакона тарелку с ними.

О. Тимофей взял список девочек, которые нуждались в призрении, и стал их вызывать к вынутию «жребия». Девочки одна за другой подходили к амвону, клали по земному поклону пред иконами Спасителя и Божией Матери, кланялись всем священникам, губернатору, почетным гостям и всем предстоящим, осеняли себя крестным знамением и, наконец, брали «жребии»й.

Робко со слезами на глазах вынула первая девочка свой «жребий», и, трясясь всем телом, развернула его.

– Что у тебя написано? – спросил ее о. Владимир.

– Приют, – ответила девочка, осеняя себя крестным знамением, – и радость засияла на ее личике.

– Очень рад я этому... Тебе следует там быть... Господь да благословит твое вступление туда, пребывание там и выход оттуда, когда Его воле то будет угодно... Живи хорошенько, учись прилежно, слушайся старших, помни всегда благодеяние Божие к тебе и, когда будешь вести самостоятельную жизнь, не забывай того, что ты была приютянкой во дни своей юности и сиротства, обречена была на скитальчество из дома в дом и нищенство, а Св. Церковь взяла тебя под свой кров, избавила и от скитальчества, и от нищенства, и от побоев и колотушек, и от разных соблазнов... Помни это и постарайся тогда со своей стороны принести дар приюту, какой будешь в состоянии сделать, чтобы какая-либо сирота могла им утолить свой голод или прикрыть свою наготу... Я знаю, что ты девочка хорошая...

– Ведь это, кажется, та самая, которая так прекрасно прочитала часы? – спросил губернатор.

– Да, это она... Замечательно талантливая девочка, – ответил о. Владимир.

– Вот видишь милая моя, – сказал губернатор, обращаясь к девочке, – ты потрудилась для Господа, постаралась хорошенько выучиться читать часы и хорошо, с чувством, с пониманием, с молитвенным настроением прочитала их сегодня, – и Господь послал тебе за это милость свою и радость для тебя... И всегда это так будет.. Ты слыхала русскую пословицу: «за Богом молитва, а за царем служба не пропадают»... И это есть сущая правда...

Девочка поклонилась губернатору, поцеловала у него руку и пошла на свое прежнее место. За ней вызвана была вторая сиротка. Она также вынула бумажку с надписью: «приют» и бесконечно обрадованная этим поклонилась в ноги и всем священникам, и губернатору, и всем гостям, и наконец всему народу, и сделала это так быстро, что матушка Александра Григорьевна, стоявшая почти рядом с ней, не успела и остановить ее. Зато вызванная после нея, третья сиротка вынула пустую бумажку. Господи! Как горько она вдруг заплакала и зарыдала, закрыв свое лицо руками!... Невольно все как будто встрепенулись, и истинно пожалели ее, особенно те, которые знали ее нищенство.

– Не плачь... не плачь, милая! – сказал ей о. Владимир. – Ты сейчас только не будешь принята в приют... Зато скоро-скоро ты будешь там... Ведь мы знаем, что ты бедная сиротинушка, и потому постараемся тебя приютить и без «жребия»...

– А сколько ей лет? – спросил губернатор.

– Тринадцать...

– Значит, ей придется прожить в приюте всего только два или три года... А сколько, примерно, будет стоить содержание ее в приюте в течение года?..

– Мы полагаем, ваше превосходительство, что содержание каждой сироты будет нам обходиться рублей двадцать с чем-либо... Но никак не более 25 рублей...

Губернатор тотчас же достал 25 руб. бумажку.

– Вот вам, батюшка, 25 рублей... Пусть она будет моей стипендиаткой в течении этого года, – сказал он, подавая бумажку о. Владимиру.

Девочка сейчас же бросилась к ногам губернатора и со слезами на глазах стала целовать его руки.

– Полно!., Полно!.. Успокойся, дитя мое! – сказал ей губернатор. – Я надеюсь, что ты и учиться будешь хорошо и вести себя будешь примерно... Видела горе в юности, увидишь отраду в последующей жизни, если будешь проводить жизнь истинно христианскую... Помни свою бедность и молись за всех своих благодетелей.

– Буду всегда помнить и ваше благодеяние и заботы обо мне всех благодетелей моих.

Следующие три девочки вынули «жребий» с надписью «приют», а потом одна за другой, сряду три же пустые бумажки. И опять плач и рыдание огласили всю церковь и привели всех в жалость к ним.

– Господа, – сказал губернатор, обращаясь к почетным гостям, – видно теперь за вами очередь утереть слезы этих несчастных девочек... Я приглашаю вас к тому.

– С удовольствием, ваше превосходительство, мы готовы последовать вашему высокому примеру, – сказал предводитель дворянства.

Он первый же положил на тарелку о. Владимиру две 10 руб. бумажки; за ним и другие все положили, кто 3 р., кто 5 р., а кто и 10 р., и таким образом наклали 68 рублей, и тем обеспечили содержание в приюте всех трех сироток на один год.

– Вот и прекрасно, – сказал губернатор, – благодарю вас, господа, за такую милость вашу к сиротам.

Губернатор пожал руку всем жертвователям.

– Прокофьева! – сказал о. Владимир, вызывая следующую девочку, лет 10 с чем-либо: я знаю, что ты девочка очень впечатлительная и плакса великая... Ты беднее всех, и тебя следовало бы принять в приют без всякого «жребия»... Однако же возьми его, чтобы ты сама впоследствии лучше могла чувствовать и ценить то благодеяние, какое тебе будет сделано или Господом Богом, или нами, слугами Его... Но предупреждаю тебя: если вынешь пустую бумажку, не плачь и не рыдай... Тогда я со своими ближними возьму тебя на свое попечение на все время твоего пребывание в приюте... Поняла, что я говорю?...

– Поняла, – ответила девочка, и взяла «жребий»...

– Пустая бумажка, – сказал о. Владимир, когда она развернула свой «жребий»... – Значит, ты наша стипендиатка.

Девочка поклонилась о. Владимиру, получила от него благословение и отошла. За нею вызвана была Ермолова, прехорошенькая девочка и очень бедная.

– А тебя, бедняжка, я возьму на свое попечение, – сказал Филимонов. – Нечего тебе и «жребий» брать... Твои отец и мать были истинные труженики и истинные христиане.... Но Господь не дал им здоровья, и они оставили тебя и сиротой, и нищей... А мне Господь повелел призреть тебя вместо них... Сегодня я видел их обоих во сне, и они просили меня о тебе...

Девочка поцеловала руку у Филимонова, поклонилась всем и ушла.

– Итак, – сказал губернатор,– вот уже 6 девочек оказалось принятыми в приют сверх комплекта. А достанет ли им места там?

– Достанет, ваше превосходительство, для всех даже двадцати девочек, лишь бы было содержание их, – ответил Филимонов.

– А!.. В таком случае нужно позаботиться о том, чтобы плачущих не было... Нужно всех принять... Господь пошлет на их долю милость свою...

– Уповаю, ваше превосходительство, что именно это так и будет... Милости Господни велики...

– Одну сиротку, первую, которая вынет пустую бумажку, я возьму на свое попечение, – сказал о. Петр Григорич.

– Следующую за ней я возьму, – сказал о. Тимофей.

– Итак, сказал губернатор, – останутся только две, их кто же возьмет на свое попечение?... Пресловутый «мир», который хотел всеми здесь распоряжаться и «приказывать» даже священникам?... Ну, «мир»!... Где же ты?...

Гробовое молчание было ответом на этот вызов.

– Вот он, «мир»-то!... На злые дела он мастер, а на доброе дело нет его... О своих же не хочет позаботиться.

О. Владимиру и досадно было, что никто не откликнулся на призыв губернатора, а вместе и приятно было то обстоятельство, что это случилось в присутствии известного в губернии либерала и «краснобая» Четвертинского, который постоянно проповедовал, что в приходе власть и даже избрание священников, следует предоставить «миру». Теперь он ясно увидел, что такое этот «мир». Что бы показать и ему, и другим, что священник что-либо да значит в селе, и что его слово имеет свое значение, о. Владимир сделал прекрасный оборот, поправивший все дело.

– Ваше превосходительство! – сказал он. – Сверх этого, пресловутого «мира», на который некоторые возлагают все надежды свои к искоренению всех зол в общественной жизни и направлению этой жизни к правильному ее течению, у нас еще есть другой «мир», который привык не к «приказыванию», а к послушанию... Для него слово священника дорого и священно... И, вот, этот-то «мир», как Божие рать, придет нам на помощь в этом деле, и принесет нам благодать Божию и свой дар.... Это женщины нежные сердцем и не потерявшие еще ни страха Божия, ни благоразумия...

– Вы думаете? – возразил Четвертинский.

– Не только думаю так, но уверен в этом несомненно. Деньгами они нам не помогут, потому что они сами их не имеют, но что есть у них, того никогда не пожалеют...

– А вот посмотрим, что они вам дадут.

– Дочери мои духовные и сестры о Господе возлюбленные! – воскликнул о. Владимир, обращаясь в ту сторону, где женщины стояли отдельно от мужчин. – Вы знаете теперь, что две круглые сиротки не могут быть приняты в приют потому, что их не на что там содержать... Но мы все-таки их примем туда, и они будут вашими... Деньгами на их содержание вы не можете жертвовать, потому что у вас у самих их нет... Мы их и не будем требовать у вас... Но у вас есть разные жизненные припасы, которые вы легко можете давать им... Что, например, для вас значит подать им два или три яйца, ломтик хлебца, два или три блина, горсть или две замашек или льну, клубочек ниточек или кудельку волны, аршинчик или два холстинки, куреночка или поросеночка, корчик крупиц или совочек мучицы?.. Ведь все это у вас свое?... В прежнее время вы даже давали «оброк» т. е. обещание Богу подать нищему или сироте «первое» яичко, которое снесет курочка, или первую горсть замашек или льна, которую вы изомнете... И теперь сделайте то же самое для этих двух сирот... Вас много, свыше 700 только таких, которые ведут хозяйство или работают, а их – сироток-то всего ведь только две... Все, что ни подадите им, все, все пригодится и для них и для других, а чрез это облегчится содержание всех сирот... Вот что говорит нам слово Божие о творящих милостыню нищим и убогим: «блажен разумеваяй на нища и убога, в день лют избавит его Господь» (Пс.40:2)... Вы будете заботиться о сиротах, а Господь будет вас от печалей и напастей избавлять... И так, обещаете ли вы мне помочь?...

– Бери, бери, батюшка, хотя еще двух или трех сирот... Мы «оброк» сделаем на их долю и всего им принесем, – сказали очень многие женщины в один голос.

– Бери их всех, – сказала еще одна старушка, да возьми ты и Дуняшу Харину... Хоть она и не нашего прихода, а жаль ее сиротинушку... Нет ни отца, ни матери, ни родных... и по нас же она тут ходит милостыню сбирает... а Григорий-то Сапожников, у которого она живет, все отнимает у нее, да пропивает, да и ее еще каждый день бьет.. На ее долю я отдам тебе в приют телку двухлетнюю, овцу, пять кур да двух свинок... Все пригодится... Телочка отелится – молочко будет свое, свинки опоросятся – мясцо будет свое... Да и девочек-то нужно будет приучать к хозяйству всякому... Не белоручками им там быть…

– Вот что умно, то умно, – сказал губернатор, – действительно, нужно вам, батюшка, завести при приюте свое хозяйство и приучать девочек ко всему... Это будет большим подспорьем и самому содержанию их в приюте...

– Мы это имеем в виду... И я уверен в том, что примеру этой старицы Марфы Николаевны последуют многие женщины, потому что для них дать цыпленочка или поросеночка ничего не значит... А для нас это будет очень важно... Все пригодится и все пойдет на общую пользу...

Остальные «жребии» были вынуты девочками спокойно, без всяких душевных волнений. Решено было и Дуняшу Харину принять в приют ввиду именно того, что она постоянно ходила по селу Пятницкому и собирала милостыню здесь.

– А каковы ваши духовые сыночки-то? – сказал губернатор о. Владимиру, когда, по окончании вынутия «жребиев», стали брать из церкви св. иконы, для торжественного служения царского молебна на площади перед церковью, где стояло множество народа не могшего войти в церковь. Хоть бы один из них подал рубль на такое доброе дело.

– Подадут... Подадут, ваше превосходительство. – ответил ему о. Владимир. – В этом я совершенно уверен. Сейчас никто ничего не дал, и даже «не заикнулся» о подаче именно из боязни пресловутого «мира»... Ведь это же у них сила, которой они боятся больше даже, чем Господа Бога... Женщины в этом случае счастливы: они самостоятельнее в своих действиях и «мира» не боятся... Да он на них и внимания-то не обращает... Считает их за ничто...

– Пожалуй, что и так... Тогда вам следует здесь завести кружку в пользу приюта... ЭТО даст возможность каждому класть туда, сколько он может и когда может...

– Так это и будет... И с кружечкой каждую службу в воскресные и праздничные дни будет стоять у дверей церковных, по окончании службы, одна из приютянок.

Слова о. Владимира вскоре оправдались. Когда крестный ход уже двинулся из церкви, к о. Владимиру протеснились три старца-крестьянина и «тихохонько» сунули ему в руку по 5 рублей.

– Смотрите-ка, ваше превосходительство, – обратился о. Владимир к губернатору, – вот уже сейчас трое незаметно мне сунули в руку по 5 рублей... А после многие свободно дадут, кто что может, но так, чтобы «мир» этого не знал...

– И нужно позаботиться о том, чтобы он не узнал, – ответил губернатор, а то может совершенно преградиться путь к этому пожертвованию добрым людям... Я знаю, что ведь все лучшие люди «пищат» в руках этого «мира»...

Молебен был торжественно отслужен на церковной площади. По окончании его губернатор очень громко, просто и впечатлительно произнес ко всему народу речь о том, как народ должен чтить и Государя Императора, и все поставленные от него власти, и как сельские власти – старшины сельские – староста должны всеми мерами заботиться о том, чтобы в точности исполнять все повеления Государя Императора и распоряжение властей, поставленных от него, не дозволяя «миру» свою волю ставить выше воли Государя и требований государственного закона. Вслед за тем хор прекрасно пропел «Боже, царя храни» и «Коль славен наш Господь в Сионе», и крестный ход двинулся к зданию церковно-приходской школы и приюта. Здесь прежде всего совершено было водоосвящение в новом школьном помещении, а потом в приюте молебное пение пред началом благого дела. И снова хор, по требованию всего народа пропел пред окнами приюта «Боже, царя храни» и «Коль славен наш Господь в Сионе».

– Великолепно... Великолепно все устроено, – сказал губернатор, осмотревши подробно все здание. – И это все сделано при сельской церкви?... Хоть бы в губернском городе при самой богатой церкви было сделано нечто подобное сему... Честь и слава вам, почтеннейший Петр Ефремович!... Недели через три я буду представляться Государю Императору и тогда подробно доложу ему о ваших пожертвованиях и трудах... Буду ходатайствовать о пожаловании вам золотой медали...

– Избави, Господи, и помилуй! – воскликнул Филимонов. – Я, ваше превосходительство, делал все для Св. Церкви, и никакой награды не желаю... Ради Бога, оставьте свое ходатайство... Желаю только одного: получить милость от Господа Бога в будущей жизни...

Филимонов низко поклонился губернатору.

– Верю этому, – сказал губернатор. – В таком случае я буду просить преосвященного ходатайствовать о преподании вам благословения Св. Синода с выдачей о том грамоты... Надеюсь, вы не против этого?

– Это, ваше превосходительство, дело иного рода: благословение Св. Синода я приму, как благословение Божие.

Св. иконы были подняты, и крестный ход готов был отправиться обратно в церковь, при пении хором ирмосов канона на св. Пятидесятницу.

– Ваше превосходительство! – сказал в это время о. Владимир. – Квартира для вас и вашей свиты приготовлена в доме Петра Ефремовича... Быть может, вам будет угодно туда заехать... Пить же чай и кушать и вас, и всех прочих дорогих гостей мы просим сюда... Здесь сейчас все будет готово...

– Я, батюшка, только лишь зайду в богадельню, потом сделаю визиты вам, вашему сослуживцу батюшке и Петру Ефремовичу... И тогда отдам себя в полное распоряжение до самого вечера, – ответил губернатор и пошел в богадельню с Филимоновым и со всеми гостями.

В богадельне губернатору все очень понравилось, и после беседы своей с призреваемыми, он дал на богадельню 25 рублей, прося принять еще одну какую-либо бедную старицу, в качестве его стипендиатки. Пока после того он делал визиты о. Владимиру и о. Тимофею, Филимонов успел дойти до своего дома, и там встретил губернатора с хлебом-солью, по русскому обычаю, и принес ему в дар дорогой старинный кубок, который он еще в молодости приобрел в Москве на аукционе, бывшем в доме одного из прожившихся князей Голицыных.

– Это, ваше превосходительство, прошу вас принять от меня в дар, в благодарность за ваше внимание к нам и на память посещения моего дома...

– Благодарю вас, почтеннейший Петр Ефремович; это будет, действительно, всегда напоминать мне посещение вашего дома... Это великолепная вещь...

В школе между тем все девочки-ученицы успели и чаю напиться и закусить, и приготовились к тому, чтобы встретить всех гостей и послужить им и во время чая, и во время обеда. Вот и губернатор подъехал к школе, а за ним и множество гостей. Девочки вышли на крыльцо и запели «Боже, царя храни». О. Владимир встретил великого гостя со св. иконой, а матушка Александра Григорьевна с хлебом-солью на подносе с полотенцем, вышитым самими ученицами школы. Губернатор принял все это, поблагодарил и приказал своему камердинеру сейчас же отдать девочкам целый короб всякого рода гостинцев, которые он привез им. За столом всем гостям прислуживали девочки; маленькие носили и переменяли посуду, а те, которые были побольше и посильнее, подавали кушанья. Во время перемен появлялись, одна за другой, более способные девочки и читали разные стихотворения религиозно-нравственного содержания, – читали хорошо, с чувством и пониманием смысла читаемого выразительно и назидательно. Видно было, что тот, кто с ними разучивал чтение этих стихотворений, немало положил труда своего на то, чтобы они могли прочитать их именно так хорошо, и что сами девочки немало, со своей стороны, над этим потрудились. Всем гостям это очень понравилось.

– Столь короткое время существует эта школа, – сказал губернатор, и, однако же, как много хорошего сделано в ней. Это делает большую честь всем трудящимся здесь. Но главное... Главное, что особенно хорошо здесь и достойно подражания, это дух,.. направление школы чисто церковное, истинно доброе и полезное для всей последующей жизни учащихся... Вот к чему, господа, нужно направлять дело воспитание юношества и во всех вообще наших школах, будет ли то школа церковная, или министерская, или, так называемая, земская, или даже городская, вроде уездного училища... Это так необходимо в настоящее время вольномыслия, развращения нравов и необузданного своеволия молодежи как сельской, так и городской... Иначе незачем понапрасну и деньги тратить как на постройку зданий для школ, так и на содержание личного персонала школ... Кроме вреда, ничего не будет ни церкви, ни государству, ни семье от таких школ, где религиозно-нравственная сторона в загоне и пренебрежении, а о церковности и помину нет, или где она даже прямо считается ненужной, лишней и вредной... А таких школ сколько у нас наплодилось в последние 10–15 лет?!.. О, caveant consules!

– Ваше превосходительство! – сказал о. Владимир. У нас завтра будут здесь экзамены... Покорнейше просим вас и всех дорогих гостей осчастливить нас своим посещением, хотя бы на короткое время... К экзаменам мы пригласили сюда и всех родителей учениц... И впредь всегда будем приглашать их... С этою целью и помещение для класса сделано такое большое...

– Это прекрасно сделано: это во многих отношениях будет полезно и для самих родителей, и для их детей... И везде следовало бы так делать... Хотя и на короткое время, не более, как на час, а непременно я зайду к вам... Ровно в 9 часов я уже буду здесь...

На следующий день к 8¹/₂ часам утра в церковно-приходской женской школе все уже было готово к встрече губернатора и всех прочих гостей. Ровно в 9 часов губернатор приехал, а с ним все прочие гости. В присутствии их экзамен дан был только лишь трем девочкам по Закону Божию, русскому языку и арифметике. Все девочки ответили удивительно хорошо, так что все были в восхищении от их смелых осмысленных и основательных ответов, и от души благодарили всех трудящихся в этой школе над делом обучение детей грамоте и воспитания их в духе чисто церковном, религиозно-нравственном и проникнутом истинною любовью к детям и их родителям...

– Сочту непременным долгом своим обо всем виденном и слышанном мною здесь, – сказал губернатор, доложить и нашему владыке, при первом же свидании с ним, и самому Государю Императору, когда буду иметь счастье представляться ему... И вам, батюшка, и вам, почтенные матушки, и вам, любезный благодетель сей школы Петр Ефремович,.. всем вам большое от меня спасибо за все ваши труды и заботы по устройству этой школы и ведению в ней дела на разумных, истинно добрых началах.

Губернатор крепко пожал руку каждому из трудящихся в сей школе и уехал, при пении учащимися гимна «Боже, царя храни»...

Слово свое губернатор действительно сдержал: он действительно обо всем доложил и архиерею в тот же самый день, в который возвратился в Мутноводск, и самому Государю Императору, когда имел счастье представляться ему по делам службы. И в скором времени после того от щедрот царских было выслано 1000 рублей на нужды школы, приюта при ней и богадельни, а от Св. Синода всем преподано было благословение с выдачей грамот. И велика-велика была радость всех в те дни, когда получены были и деньги, и благословенные грамоты!.. Деньги положены были вечным вкладом в государственный банк с обращением % на нужды всех трех учреждений, а благословенные грамоты повешены были в рамках в классном помещении, где уже красовались на стенах в золоченых рамках большие портреты Их Величеств.

Между тем, как в селе Пятницком открывались благотворительные учреждения – богадельня и приют, в селе Григорьевском успешно шло дело перенесения из села Воскресенского и устройства здесь новой церкви на месте прежней, совершенно обветшавшей. По хорошему еще зимнему пути разобранная в Воскресенском церковь была привезена в Григорьевское; а как только наступила весна и можно было приступить к работам, о. Тимофей позаботился о том, чтобы вырыты были все рвы для каменного фундамента под новое здание церкви. До Пасхи старой церкви он не разбирал, потому что ему хотелось отпраздновать в последний раз Пасху в этой церкви, на сколько возможно торжественнее, и не лишать прихожан возможности быть в ней при всех церковных службах в течение всей недели Пасхи, да и покойников всех хотелось в последний раз помянуть в ней во вторник на Фоминой неделе. В четверг на той же неделе о. Тимофей вместе с отцом Владимиром в последний раз отслужили в старой церкви литургию, при большом стечении народа, пришедшего «проститься со старой церковью», как они выражались, потом взяли с престола св. антиминс, сняли с него облачение и разобрали его. Оказалось, что престол был сделан весь рубленый из прочного дерева и настолько был крепок, что мог бы простоять еще целое столетие, почему и решено было сохранить его и потом снова поставить в новой церкви вместо того, уже значительно обветшавшего, который был привезен из села Воскресенского. С плачем и слезами прихожане взяли в то же самое время все св. иконы из церкви и перенесли из во временную часовню, которая была сооружена на старом погосте для того, чтобы можно было в ней летом служить утреню и часы, крестить младенцев и отпевать усопших. Но Господу Богу угодно было в это самое время послать всем им милость свою, и плач сменился радостью.

Мимо церкви в это именно время совершенно, по-видимому, случайно проезжал московский мещанин Матвеев, ехавший в село Успенское, но сбившийся с дороги и теперь поэтому именно проезжавший чрез село Григорьевское. Увидя взносимые из церкви св. иконы в часовню и множество строительных материалов около церкви, он сразу понял, что церковь будет переправляться, приказал своему извозчику остановиться, слез с тележки и пошел в церковь, чтобы подать 3 руб. на построение ее. При самом входе на паперть, он встретился с о. Тимофеем и попросил у него благословения.

– Церковь эта, вероятно будет перестраиваться, – сказал он о. Тимофею, прошу вас, батюшка, принять от меня сию лепту на построение церкви.

– Очень вами благодарен, – ответил ему о. Тимофей. А ваше имя какое?.. Нужно записать.

– Иоанн... Но лепта эта так мала, что не стоит записи... Просто прошу вас положить эту ассигнацию в кружку... Впрочем, лучше я вам дам 10 рублей... Запишите в книгу ли, в подпиской ли лист.

– Запишу прямо в синодик... Я всех записываю туда, чтобы всех жертвователей поминать хоть раз в неделю... Село бедное, церковь очень бедна... Только на одни пожертвования и надеемся мы...

– А можно войти в нее и взглянуть на ее иконостас и прочие принадлежности?... По всему видно, что это была одна из старинных церквей...

– Конечно... Но сведений о том, когда она была построена, нет... Престол в ней был рубленный.

– А!... Это несомненное свидетельство о глубокой старине ее, восходящей, по крайней мере, к XVII веку. .

Они вошли в церковь. Быстрым взглядом Матвеев окинул иконостас, казавшийся очень простым и дешевым.

– Да батюшка, – сказал он, – это старина и старина глубокая... Если не к XVI веку, то к первой половине XVII века непременно восходит она...

– Не знаю... Я в этом случае могу поверить вам, если вы мне укажите хотя один признак такой глубокой старины.. С археологией я не знаком...

– А вот взгляните на царские двери... Замечаете ли вы здесь какую либо особенность?..

– Должен признаться вам, что ничего не вижу...

– Как?... А вот это что такое: архангел Гавриил изображен с так называемыми «змейками» в ушах... Разве это не особенность?..

– Да это верно... Но я этого и не заметил...

– А это, батюшка, есть верный признак того, что изображение это написано не позднее половины XVII века. А взгляните на все иконы в иконостасе... Что видите вы в их написании?.. Деки сделаны с «прорезями», святые все писаны на «прозелени», поле чисто... Все это признаки глубокой старины... И что особенно здесь ценно, так это икона Спасителя, сидящего на престоле, находящаяся во втором ярусе над царскими вратами.

– Может быть... Но почему же она особенно дорога?..

– А потому, что Спаситель изображен с так называемым именословным благословением... Если бы наши московские раскольники увидели ее, они сейчас же бы дали вам за нее рублей 200 или 300, а то и более...

– Да почему же?.. Я этого понять не могу... Если бы Спаситель был изображен с двуперстным благословением, тогда другое дело... А то ведь это изображение обличает их раскольническое суемудрие: оно свидетельствует о том, что тогда как в Москве и некоторых других местах в XVI и XVII столетиях до времени образование раскола, святых изображали с двуперстным сложением для крестного знамения, а Спасителя с двуперстным благословением, в наших странах, где раскола нет, Спасителя изображали на св. иконах с именословным благословением...

– Вот то-то и важно для них... И чтобы эта св. икона не обличала их суемудрия, они дадут большие деньги за нее, и потом искусно переделают именословное перстосложение на двуперстное, а если эта подделка не удастся, то сожгут самую икону...

– Теперь я понимаю, в чем дело...

– А интересно знать: какова будет участь этого иконостаса?.. И в новой церкви вы его поставите?..

– Нет... Мы церковь купили почти еще новую в одном из соседних сел со всем с иконостасом...

– Значит, старый остается пока без назначения?.. А не продадите ли вы его мне?.. Но при этом прошу вас не подумать того, что я хочу воспользоваться случаем продать его раскольникам... Нет. У меня есть в Москве приятель один, страстный любитель церковной старины; но он человек истинно православный... Теперь он задумал у себя на даче построить церковь в старинном стиле... Вот ваш иконостас как раз и пригодится ему...

– Очень возможно... И отчего же нам не продать его вашему приятелю?.. Продадим... Что бы он ни дал за него, нам все пригодится... И чем скорее, тем лучше...

– А сколько бы примерно вы желали взять за него?..

– Как вам сказать?.. Всякое даяние будет благо... Ну, если бы он дал нам рублей 250 или 200,.. и то хорошо...

– Я, батюшка, дам вам за него 1,000 рублей... Я уверен, что мой приятель против этой цены ничего не будет иметь... А если он найдет, что иконостас этот, как редкость и глубокая старина, стоит дороже, то он вам вышлет за него, сколько, по его мнению, следует доплатить за него... Он человек сведущий в старине, знающий ей цену и добрый...

– Очень вам будем благодарны за это... Ведь это для нас неожиданная благодать Божия, такая благодать, за которую мы сейчас же все должны возблагодарить Господа Бога здесь же; пока иконостас еще не разобран.

– Это очень хорошо... Давайте мы, сейчас же и сделаем это... Поблагодарим здесь Господа Бога.. Деньги я вам сейчас же отдам; а для принятия иконостаса и отправки его в Москву приятель мой пришлет своих людей дня через четыре...

– Отлично... До этого времени мы и разбирать его не будем... Подождем... Будем пока разбирать колокольню и трапезную, а настоящая постоит еще...

Матвеев достал деньги и отдал их о. Тимофею. Весть об этой «благодати» Божией сейчас же разнеслась между народом, и дошла до о. Владимира, который сам устанавливал на места все св. иконы в часовне. Сейчас же все собрались в церковь и благодарственный молебен был отслужен. Радость всех при этом случае так была велика, что теперь многие плакали от радости. Видя эти слезы бедных людей, Матвеев дал о. Тимофею еще 90 руб., чтобы пожертвование его равнялось 100 руб.

– О, Господи! – невольно воскликнул о. Владимир, когда подробно узнал о совершившейся покупке старого иконостаса.– Коль велика благость Твоя к нам грешным и неисследованы судьбы Твои!.. Сбился человек с прямого пути, по которому ехал в место свое, нечаянно попал в это село, – и вот что совершилось! Не есть ли это промышление Твое о нас грешных? За невозможностью продать кому-либо старый иконостас, мы сложили бы его где-нибудь под кровлей храма или на колокольне, прошли бы десятки лет, и он погиб бы там от сырости и червоточины, – и вот теперь он неожиданно приобретается для другой новой церкви... Не есть ли это явное Твое попечение о святых Твоих церквах и о св. иконах в них?.. Да... И мы грешные и недостойные Твоей милости, исповедуем пред Тобою грехи свои, проповедуем милость Твою и прославляем премудрость Твою...

О. Владимир преклонил колена свои и еще раз помолился пред св. иконами в старом иконостасе.

Через четыре дня приехал в Григорьевское сам добрый приятель Матвеева, осмотрел иконостас, нашел его стоящим 1200 руб. и потому передал о. Тимофею 200 руб. в добавление к прежним 1000 рублям и на «построение» церкви дал 100 рублей. В тот же день иконостас был разобран по частям, упакован и увезен в Москву. Туда же был отправлен и старый престол, который о. Тимофеем и о. Владимиром был отдан благодетелю их и благотворителю церкви в дар и благодарность за его благодеяния, оказанные им покупкой иконостаса за такую дорогую цену.

Работы теперь пошли быстро. Как только старая церковь была разобрана до основания, сейчас же приступлено было к кладке каменного фундамента, а когда чрез несколько дней фундамент был готов, совершена была торжественно и самая закладка нового храма по чиноположению церковному, при многочисленном стечении народа. К Троицыну дню вчерне и церковь, и колокольня были уже совсем поставлены и покрыты; вставлены были даже и окна все и настланы полы. Зато обшивка всего здание снаружи и штукатурка его внутри потребовали немало времени, так что только лишь к Успению эти работы были окончены, и оказалось возможным приступить к постановке иконостаса. Теперь о. Тимофей и о. Владимир уже не сомневались в том, что к 1-му сентября будет у них все готово к освящению церкви, и потому позаботились о том, чтобы заблаговременно узнать, когда преосвященному угодно будет назначить день освящение храма, согласно его обещанию. О. Тимофей для этого нарочно поехал в Мутноводск.

– Ну, что, старче, церковь готова? – спросил его преосвященный, когда он явился к нему и получил от него благословение.

– Да, ваше преосвященство, к 1-му сентября все будет готово к освящению, и я приехал узнать от вас, когда вам будет благоугодно назначить день освящение ее...

– Хорошо... Сядьте же и расскажите мне подробно, как вам Господь помог своею благодатию совершить это дело.

О. Тимофей подробно рассказал владыке, какую милость Господь неоднократно посылал ему при построении церкви. Слушая его, владыка не раз осенял себя крестным знамением; не раз даже и слезы навертывались на его ресницах от радости и умиления.

– Слава Богу!... Слава Богу!.. Все это хорошо... Ну, а сами-то вы как там устроились?..

– Слава Богу... И сам я устроился... Я купил у одного крестьянина-собственника, который в Москве занимается извозом и только лишь летом приезжал в Григорьевское на месяц или на два, как бы на дачу, – купил две десятины земли с домом, садом и огородом близ самой же церкви... Собственно говоря, это тоже подмосковная дача: дом дачный стоит среди сада и огорода... Купил я этот домик недорого: всего только за 1000 руб. с уплатой денег в течение 10 лет по 100 рублей.

– Ну, а ваши пруды и пасеки как?... Устроились? Ведь я этого не забыл... И карасиков ваших, и медку с чаем покушать собираюсь...

– Слава Богу, владыко!.. Я устроил два пруда... Один помещик позволил мне поймать в его прудах столько карасей, сколько их попадется в сеть при двукратном закидывании ее в каждый пруд... И поймалось их много, пудов не менее пятнадцати... И пасеку я устроил порядочную близ верхнего пруда в лесочке... И Господь милость мне послал свою: пчелы роились хорошо и меду в нынешнее лето набрали много... Теперь у меня на пасеке уже двадцать ульев... Слава Богу!...

– Радуюсь... Радуюсь я всему этому и приеду все посмотреть... Готовьтесь к 8-му сентября... Будьте здравы и благословенны от Господа и на будущее время.

О. Тимофей получил от владыки благословение и вышел. В приемной он встретился с секретарем консистории.

– Ну, что, отче, или опять с какими-либо докуками к нам? – сказал секретарь.

– Просил владыку назначить день освящение церкви... Владыке угодно самому освятить ее 8 сентября...

– Вот как! – сказал секретарь, как будто с досадою, и потом пошел к архиерею.

В День Рождества Пресвятой Богородицы преосвященный освятил новую церковь, причем и чин освящения, и литургию пел хор села Пятницкого вместе с четырьмя человеками архиерейских певчих. Матушка Александра Григорьевна нарочно подготовила к этому свой хор. И это произвело на всех присутствовавших особенное впечатление и обратило на себя особенное внимание владыки.

– Приношу вам, матушка и все господа певчие сельского хора Пятницкого, глубокую свою благодарность за ваше хорошее пение и усердие к пению, – сказал владыка по окончании литургии. Мне так приятно было слышать ваше пение... Вот что значит усердие к этому святому делу... И, о, если бы везде, где есть какая бы то ни было школа, мог найтись хотя бы один только человек усердный к делу, особенно из псаломщиков! Везде можно было бы завести хотя такой хор, который мог бы вместе с псаломщиком петь безыскусственно, так, как и он сам поет... И это было бы хорошо...К сожалению, многие псаломщики предпочитают лучше в один голос петь, чем иметь у себя хотя бы два-три человека таких, которые могли бы петь вместе с ними... А ведь в древней церкви было не так: тогда пела вся церковь. И ныне самому простому псаломщику можно достигнуть того же...

Но настоящим героем этого дня был о. Тимофей. Преосвященный после чая, пока приготовляли обеденный стол, подробно осмотрел все его новое хозяйство, и остался всем весьма доволен: в саду висели еще разных сортов яблоки, в огороде много было и капусты, и свеклы, и картофеля, и баклажанов и разных других овощей, столь необходимых для порядочного зимнего сельского хозяйства; на гумне стояли одоньица с разными хлебными растениями, хорошо сложенные и прикрытые в «прическу», так что дожди осенние отнюдь не могли повредить им; в обоих прудах плавала рыба, и большая и маленькая, целыми стаями и «играла на солнце»; на пасеке летали пчелки, и все было в замечательном порядке. Во время последовавшей затем беседы владыки с духовенством все это владыка ставил духовенству, особенно молодому, на вид; поставлял в пример, достойную подражания сельскохозяйственную деятельность о. Тимофея; убеждал всех, несмотря на ненормальное современное положение духовенства относительно пользования церковными усадебными землями, не «опускать своих рук», но заботиться о том, чтобы сельское хозяйство вообще было в надлежащем порядке и могло быть образцовым для простолюдинов, а главным образом – могло удовлетворять всем домашним потребностям. Особенно долго владыка беседовал с духовенством о том, что значит усердие пастыря в деле благоустройства своего приходского храма, и как Господь в этом случае помогает усердным пастырям своею благодатию часто так же неожиданно, как Он помогал о. Тимофею во время постройки только что освященной церкви. Он убеждал всех с особенной ревностью заботиться о благоукрашении и благоустроении своих приходских храмов, и всегда идти в этом случае впереди своих прихожан, принося первую свою лепту на всякое благое начинание.

В заключение своей беседы с духовенством владыка пожелал о. Тимофею, как доброму пастырю, пожить много лет и еще на склоне своих лет потрудиться во славу Божию, заботясь о благоустройстве и церкви, и прихода; при прощании же с ним, наедине, он сказал: «Я сочту долгом своим ходатайствовать пред св. Синодом не только о восстановлении самостоятельности вашего прихода, но и о том, чтобы причту вашей церкви было назначено жалованье от казны... Надеюсь, что я и успею в этом. И так будьте здравы, благополучны и беспечальны... Вы попеклись о доме Господнем, а Господь печется о вас».

О. Тимофей поклонился владыке в ноги за эти слава, пролившие отраду в его сердце. И владыка действительно ходатайствовал пред св. Синодом, и успел в своем ходатайстве. Но вместе с этим он исходатайствовал и о назначении пособия от казны на постройку в селе Григорьевском здания для церковно-приходской школы и вполне успел в этом. Так опять неожиданно без всяких с его стороны хлопот и домогательств, о. Григорий получил пособие на постройку здания для школы. И это было принято им как особая милость Господня к нему.

Два года еще после того прослужил о. Тимофей при церкви села Григорьевского, открыл церковно-приходскую школу, устроил и дом призрение нищих на 5 человек при церковной сторожке, приобрел всеобщую любовь к себе своей кротостью и обходительностью со всеми. Но лета уже делали свое: с каждым месяцем он стал все более и более ослабевать своими силами физическими, так что наконец уже с трудом мог служить. Это заставило его подать владыке прошение об увольнении его за штат по преклонности лет и болезни.

– Очень жаль, – сказал владыка, принимая от него прошение об увольнении за штат. Очень жаль, что силы ваши ослабели, и вы теперь вынуждены выйти за штат... Но, видно, такова на то воля Господня...

– Слава Богу, владыко!.. Я и так прослужил 40 лет, а здоровье мое от самой юности моей всегда было слабо...

Владыка взял «шнуровые ведомости» и, найдя ведомость о церкви и причте села Григорьевского, просмотрел формуляр о. Тимофея. Улыбка засияла на лице владыки.

– Вы 40 лет послужили Господу Богу в трех приходах неленостно, – сказал владыка, – и мне хотелось бы в награду за ваши труды утешить вас под старость; но не знаю, как удастся мне это сделать... У вас есть дочь, которая в нынешнем году окончила курс в нашем епархиальном училище... Если бы нашелся хороший воспитанник семинарии, который выразил бы свое желание жениться на ней, я охотно дал бы ему место...

– Такой человек, владыко, есть... Это племянник отца Петра Григорьевича Когносцендова, Константин Златоустинский, которому моя дочь нравится... Он намерен подать прошение об определении его на мое место.

– А где он теперь и чем занимается?

– Он состоит учителем церковно-приходской мужской школы в селе Пятницком... О нем еще за два года, когда я еще хлопотал в консистории о построении новой церкви в селе Григорьевском, г. секретарь консистории как бы предрек, что он будет на моем месте.

– Я знаю его... Он человек хороший, и немало потрудился и здесь, в Богоявленской церковно-приходской школе, и в селе Пятницком; но ведь тут есть препятствие к его определению на ваше место... Он окончил курс воспитанником семинарии, а на ваше место подадут многие студенты семинарии, потому что ваш причт теперь получает жалованье.

– О, владыко!.. Это не послужит препятствием... Молодые люди ныне, по неопытности своей, странный взгляд имеют на жалованье... Они считают его за ничто... Все внимание свое обращают только на количество приходских душ... Мне уже со многими приходилось беседовать об этом предмете, и я всегда удивлялся такому их взгляду на жалованье...

– И они ошибаются в том... Очень жаль, что они так смотрят на это... А вот увидим, что будет... Место ваше будет конечно, объявлено праздным, и в Епархиальных Ведомостях об этом будет напечатано к сведению духовенства... Если в течение месяца никто, кроме Константина Златоустинского, не подаст прошение на ваше место, оно будет предоставлено ему.

Так и случилось. В течение месяца многие и из окончивших курс, и из священников, желавших перейти на другие места, справлялись в консистории о праздных местах, и никто из них, кроме Константина Златоустинского, не решился подать прошение об определении его в Григорьевское. «Там только 600 приходских душ... С голода умрешь или без хлеба вдоволь насидишься», – говорили многие из них. И Константин Златоустинский был определен на священническое место в село Григорьевское, как единственный кандидат, просивший об определении его на это место.

Велика была радость и о. Тимофея, и всех родных Константина Златоустинского, когда получена была весть об определении его в село Григорьевское. На свадьбу к нему, по желанию его бабушки, были приглашены все ее дети, внуки и правнуки с «обязательством» непременно прибыть на эту свадьбу, чтобы она еще раз могла всех их видеть, и, быть может, навсегда проститься с ними, потому что она уже чувствовала себя очень слабой. И съехались на эту свадьбу все ее дети, внуки и правнуки со своими семьями, и, действительно, в последний раз в жизни своей старушка теперь повидалась с ними, побеседовала со всеми в сладость и благословила их всех. Чрез полгода ее не стало на белом свете: подобно «другу своему», как она всегда называла покойного о. Григория, и она почила сном праведницы в первый же день Св. Пасхи во время вечерни, и была погребена в церковной ограде рядом с о. Григорием. Не все ее «соколы» слетелись в село Пятницкое ко времени ее погребения, зато к 40-му дню опять собрались все, и отдали ей последний свой долг.

Поступление Константина Златоустинского во священники в село Григорьевское совпало с тем временем, когда в Мутноводской епархии повсюду вводились в действие новые правила о церковно-приходских школах, а равно и о школах грамоты, открывались в каждом городе отделение епархиального училищного Совета и назначались в каждом благочинии новые наблюдатели церковно-приходских школ. Трудное это было время для о. Владимира: на место брата своего Константина он никого не мог найти в учителя церковно-приходской своей школы; жена его не могла взять на себя обязанностей учительницы потому, что незадолго до этого времени родила сына и никак не могла решиться на то, чтобы оставлять его без своего о нем попечения ежедневно в течение нескольких часов; сам о. Владимир был занят и церковными службами, и требами приходскими, и преподаванием Закона Божия в двух школах... Вольно-невольно он же должен был и всеми прочими предметами заниматься в мужской школе. Измученный, обессилевший каждый день возвращался он домой только лишь около 4 или 5 часов вечера, а когда случались неотложные требы, то и около 7 или 8 часов. А тут, как нарочно, чтобы еще более обременить его трудами, архиерей назначил его наблюдателем церковно-приходских школ по благочинию и указом консистории предписывалось ему немедленно вступить в отправление новых своих обязанностей, и, оставив все прочие свои дела и обязанности посетить все существующие в благочинии школы, вникнуть хорошенько во все их нужды, произвести «самую строгую» и «самую обстоятельную ревизию» их, составить о том отчет и представить его архиерею не позже, как через месяц по получении сего указа; вместе же с тем предписывалось ему непременно открыть церковные школы там, где их не было совсем или где они были, да преобразовались в земские.

– Вот беда-то! – невольно воскликнул о. Владимир по получении этого указа. – Как тут быть?... Что делать!..

– Да, – ответила мать, – действительно, в настоящее время это для тебя чистая беда... У тебя и так сейчас дела очень много... Ты и так уже измучился в эти три месяца... А тут еще новые труды, заботы и неприятности, с которыми неминуемо будет соединено открытие новых школ без средств, потребных для того без помещений, необходимых для них, и без надежного учащего персонала... Но что же Володя делать?.. Нужно подчиниться распоряжению начальства и исполнить его желание насколько то будет возможно...

– Я, мамаша, это сознаю... Но как же быть со школой?

– Уж как-нибудь мы тут устроим все... В крайнем случае, я буду заниматься с мальчиками, а Клавдия Николаевна с девочками... Гришеньку она может брать с собой и оставлять его в приюте на попечении Спиридоновны, которая не откажется и убаюкать его, и понянчить во время классных занятий... А когда нужно покормить его, скажет о том Клавдии Николаевне.

– Конечно, это сделать возможно... Но все-таки ведь это будет крайне неудобно, а может быть, даже и вредно для Гриши... Ведь во время классных занятий Клавдиньке всегда возможно прийти в волнение, досаду или огорчение... И вдруг в эту-ту самую пору окажется необходимым покормить Гришу... Вы сами, мамаша, знаете, как это вредно будет для младенца, и как вместе с тем тяжело для нее самой…

– Конечно, так... И потому было бы желательно избежать это неудобство... А для этого есть один только способ: просить Константина, чтобы он пока занимался с мальчиками... Мы каждый день будем посылать за ним лошадь, будем и привозить, и отвозить его... О. Тимофей пока будет исправлять требы и за тебя, и за него... Хотя все это и неудобно и тяжело будет для них обоих... Но что же делать? Все же это будет лучше, чем тревожить и обременять Клавдию Николаевну в настоящее время... Две или три недели, пока ты объедешь весь свой округ, как-нибудь мы тут пробьемся... Зато после того тебе совершенно необходимо будет самому съездить в Мутноводск и просить архиерея об увольнении тебя от этой должности... Тебе она и не по характеру и не по силам будет... Свои дела ты все поневоле расстроишь, а чужих не устроишь; здоровье убьешь, а начальнику не угодишь...

– Я и сам, мамаша, так именно думаю, и постараюсь теперь сделать все, что возможно, а потом отказаться.

– Отказаться нельзя, а просить об увольнении и можно, и должно ввиду тех особых обстоятельств, в которых ты находишься в настоящее время...

– Я это именно и имею в виду... Иначе невозможно поступить... Но мне, мамаша, пришла сейчас в голову следующая мысль: чем брата каждый день привозить да отвозить, лучше попросить его с сестрой приехать к нам на две или на три недели... Жить они могут в школе и чай пить там же, а стол будут иметь у нас... Это будет во всех отношениях удобнее и при ведении школьного дела и при отправлении богослужения и всяких приходских треб...

– Ах! Что же лучше... Это прекрасная мысль... Так и сделаем... И, конечно, ни Константин, ни невестка не откажутся от того, чтобы сделать так... Ты сегодня же поезжай к ним и устрой именно так.

О. Владимир в тот же день съездил в Григорьевское и устроил все именно так, как говорил. А на следующий день утром он уже отправился в путь.

Нелегкий подвиг предстояло теперь совершить о. Владимиру во время этого первого объезда им всего своего благочиннического округа. Уездный училищный совет успел уже к этому времени передать в ведение отделения все свои, так называемые, «бесправные» школы, существовавшие и в нескольких селах, и, в особенности, в деревнях. Это те именно школы, которые не имеют ни собственных зданий, ни достаточного обеспечения денежными средствами, ни учителей, имеющих свидетельство на это звание, – и которые по этим именно причинам дотоле считались как бы не земскими и не давали право своим ученикам получать свидетельства на льготу по воинской повинности. Все они теперь получили название школ грамоты. И таких школ было в благочинии немало. И – Боже! Что за убожество представляли собой эти школы в ту именно пору, как они поступили в ведение местного отделение Мутноводского Епархиального Училищного Совета. Вот, например, первая же на пути таковая школа в деревне Николаевке, прихода церкви села Вознесенского. Она помещается на конце большой деревни в курной и темной крестьянской избе; с тремя только небольшими окнами на улицу и с двумя, так называемыми, «волоковыми» окошечками на двор. В такой избе царствуют полумрак, чад и смрад, теснота и нечистота, происходящие оттого, что здесь же, по деревенскому обычаю, находятся и овцы, только что окотившиеся, со своими ягнятами, и свинья с поросятами, и два теленка, и несколько уток; пол земляной; повсюду мокрая и грязная солома. Женщины сидят на «хорах» и прядут нитки на прялках. Один из мужчин плетет лапти и поет песни; а другой, делая салазки, рубит топором лозиновую плаху, с трубкой в зубах, с шапкой на голове и постоянными скверными словами на устах. И при такой-то обстановке здесь училось 15 мальчиков, сидевших за большим деревянным обеденным столом! Когда о. Владимир вошел в такую школу грамоты, он был поражен всей этой обстановкой, которая в его присутствии ничуть не изменилась, как будто его и не было здесь.

– Послушай, любезный, – сказал он, обращаясь к тому крестьянину, который делал салазки: – ты, вероятно, здесь хозяин дома?.. Или кто есть старше тебя?..

– Да, мы хозяин дома, – ответил крестьянин, поправляя свою трубку и выпуская дым. – А тебе что?..

– Я попросил бы тебя о том, чтобы ты на время моего пребывание здесь перестал стучать топором, курить трубку и ругаться скверными словами...

– Вот еще новость какую сказал!.. Дом, значить, мой, и мне никто не указ... Что хочу, то и делаю... А тебя зачем сюда к нам принесло?..

– Я наблюдатель школ... Я прислан сюда начальством... Прошу тебя, исполни мою просьбу...

– Была нужда слухаться тебя... Когда бы ты водочки мне поднес, это было бы дело другое... А то что?.. Я всего только 6 р. в зиму получаю от «обчества» за избу свою... Да и то два года не платили ни единой копейки... И топлива не давали...

– Это, любезный, дело иное... И на это я обращу свое внимание и похлопочу, чтобы тебе уплатили все, что следует за две зимы... Но стучать здесь топором, сидеть в шапке, курить трубку и ругаться скверными словами при детях, при женщинах и при мне – не годится...

– Вона!.. Да ребята-то и сами все и курят, и ругаются еще похлеще моего, а бабы привыкли... А тебе, бачка, я вот что скажу: ты лучше со мной не гордыбачь... Не то, так я возьму метлу, да и выгоню ею всех ребят из своей избы... Вот тебе мой сказ... Да и дело-то свое ты делай скорее... Не то, придет время нам обедать, я все равно всех повыгоню отсюда, да еще подзатыльнями ребят угощу...

– Ä если я пошлю за старшиною или старостой?..

– Все едино будет: я тут хозяин, и мне перечить никто не смеет... И сам даже старшина... Я тебе говорю, и ты слухай меия...

Что тут было делать? Оставалось только скрепить свое сердце, да заняться делом. О. Владимир так и поступил. Он начал испытывать учеников, и оказалось, что они едва-едва одолевают склады, даже и те из них читают еще по складам, которые учатся здесь уже другую зиму. Молитвы ученики знали почти все, но страшным образом их «перевирали» по местам. Счет они знали отлично, так что даже самые маленькие из них считали до 1000 безошибочно и парами, тройками, и пятками, и десятками – и вперед и обратно, т. е. и слагая числа, и вычитая их; но действие арифметические на бумаге производили и очень медленно, и часто не по правилам арифметики, а своеобразно. Петь ученики могли хорошо и пели с воодушевлением; но пели опять-таки не так, как бы следовало по-церковному, а совершенно своеобразно. Зато некоторые стихотворения, как на пример: «Ах ты, воля моя, воля!..», «Пахнет сеном над лугами», «Птичка Божие не знает ни заботы, ни труда» – они и прочитали, и пропели прелестно, так что о. Владимир не только с удовольствием прослушал это пение, по еще заставил повторить все пропетое, чтобы усвоить себе мотивы этого пения, и потом своих учеников выучить так же петь, как эти пели их.

– А поют ли твои ученики в церкви? – спросил о. Владимир учителя, который сам пел прекрасным тенором, с пониманием дела.

– Нет, батюшка! – ответил учитель и вздохнул.

– Отчего же не поют?.. Ведь они могли бы петь очень хорошо, если бы только нашелся человек, который бы знал церковное пение, да мог управлять ими... Это даже необходимо...

– Да у нас дьячок такой капризный... Любит петь один, да так поет, что с ним никто петь не может... Под него даже и я никак не подлажу...

– А нет ли у вас в селе еще кого-нибудь такого, кто знал бы пение и управлял хором?..

– Есть один отставной унтер-офицер... Он в полку был дьячком... И петь, и читать мастер, наш дьячок ему ходу не дает... Гонит его с «крильца»... Даже и батюшка наш ничего с ним не поделает... Уж больно он горд и капризен...

– Хорошо, любезный!.. Об этом я поговорю с вашим священником, и постараюсь устроить дело так, что ваш дьячок должен будет смириться... И у вас будет тогда свой хор... А ты, любезный, тогда не откажись со своими учениками принять участие в пении на клиросе.

– Я, батюшка, этому буду очень рад...

– Ну, хорошо... Теперь скажи же ты мне вот что: сколько ты получаешь жалованья за свои труды, от кого получаешь и когда именно?..

– Я получаю всего только 10 руб. в зиму, да и то не все... Чтобы получить 2 или 3 рубля, нужно прежде старосте принести бутылочку водочки да распить ее с ним... А то ничего не получишь...

– У тебя есть тут свой дом?..

– Нет... Я из Вознесенского...

– Да как же ты тут живешь?..

– Да так: у одного ученика пообедаю, у другого поужинаю, а у третьего ночую... Так и хожу по домам каждый день... Ничего, слава Богу, живу...

А много ли у тебя всех учеников?

– Да человек сорок... Только они ходя-то уж очень лениво: день придут, а два-три нет...

– И это школа!.. И это школа! – невольно проговорил про себя о. Владимир.

– Все школа... Что же делать?

– Бабы! – крикнул в эту пору хозяин: собирайте обедать... А вы, ребята, убирайтесь отсюда...

– И это школа! И это школа! – опять с грустью проговорил про себя о. Владимир, и счел за лучшее поскорее оставить эту школу, и отправиться в село Вознесенское, чтобы там переговорить со священником о том, что следует сделать для благоустройства школы в деревне Николаевке. Но едва только он выехал за деревню, как с ним встретился какой-то пешеход, который попросил его остановиться.

– Кто ты такой, и что тебе, любезный, нужно от меня? – спросил он этого человека, вынимавшего из кармана какую-то бумагу, завернутую в тряпку.

– А я вот учитель школы из деревни Симоновой, – ответил тот. Я услышал, что ты тут был в школе Николаевской, и пришел подать тебе эту просьбу, да просить тебя, чтобы, ты заехал и в мою школу.

– А далеко это и чьего прихода ваша деревня?

– Вот тут и есть... Рукой подать... С версту будет до деревни, а там деревней с полверсты... А прихода наша деревня одного с Николаевкой, Вознесенского же...

– Хорошо, любезный, заеду... Садись со мной...

– Много доволен вашей милостью... Я и пешком дойду...

– Садись, любезный!.. Садись... Мы дорогою-то пока поговорим с тобой о твоих школьных делах и нуждах.

Учитель сел вместе с о. Владимиром.

– Ну, скажи мне прежде всего о том, в чем состоит твоя просьба, которая заставила тебя идти ко мне?..

– Да видишь, батюшка, в чем дело: школа-то моя большая, учится 60 мальчиков, а скамеек нет... Так я прошу тебя похлопотать где-нибудь, чтобы мне выдали хоть 10 руб. на доски... А сделал бы скамейки я сам...

– Скамеек нет?.. Да на чем же сидят ученики?

– А на чем стоят, на том и сидят.

– То есть, на полу?..

– Да, на полу, кормилец!... На полу все и сидят...

– Ну, а как же они пишут-то?

– Да все так же... Растянутся на полу... Лягут пузом и пишут... И ничего, пишут хорошо... Вот ты увидишь...

– А здание школа имеет свое собственное?

– Нет; я от себя нанимаю пустую избу за 12 р. в зиму.

– А жалованья ты много получаешь?

– Ничего не получаю... С ребят беру по 50 к. в зиму.

– Стало быть, ты получаешь всего 30 р. и из них тратишь на наем помещения 12 рублей?.. И все платят?

– А я вперед беру с них, с кого деньгами, а с кого хлебом – по мере ржи... Все едино: в хозяйстве все пригодится, а не пригодится, продать можно...

– А ты сам чей?... Есть ли у тебя свой дом?

– Я тутошний же... Есть дом свой...

– Но что же делает ваше общество?.. Неужели оно не принимает никакого участия в школе?..

– А что же ему?.. Да какое у нас «обчество»-то?... Все пьяница на пьянице... Все пропились дотла... И на сходках только и делают, что пьют, пропивают «обчественские.» деньги... Ведь мы, батюшка, экономические крестьяне... У нас тьма земли, и ее пропасть отдается внаймы.. И все денежки за нее пропиваются «миром»... Еще не кончился срок прежней аренды земли в двух клинах... Целых еще четыре года нужно держать ее... А она уже еще отдана вперед на одиннадцать лет, и деньги вперед же забраны у нового арендатора за семь лет... И все они пропиты «миром» на сходках... Сходки эти одно только баловство, разврат, повадка к пьянству...

– Но куда же смотрит ваш начальник, непременный член?... Как он утверждает такие аренды?..

– А ему что же?.. Он всегда смотрит только на одно: сколько было на сходке домохозяеев, а самые приговоры совсем не читает и утверждает...

– Так что, если бы в приговоре написано было, что вы приговорили дать ему 20 ударов розгами за то, что оп утверждает приговоры, не читавши их, и такой приговор он утвердил бы?..

– Утвердил бы... Право слово, утвердил бы...

И учитель расхохотался: уж очень ему стало смешно при мысли о том, что непременный член, не читавши, утвердил бы и таковой приговор.

– Все это печально, – сказал о. Владимир. – От этого и развивается своеволие крестьян...

– А то что же, батюшка?.. Нашему брату нужна еще дубина, которая бы ходила до спине; а тут дали такую волю, что наш брат теперь и знать никого не хочет, и не боится никого.

Подъехали к школе. Ученики сейчас же все выскочили на улицу, но без всякого шума, и даже без малейшей суматохи, и едва только о. Владимир, вылез из саней, чинно в ряд ставши, подошли к нему под благословение и поклонились ему. Это произвело на о. Владимира хорошее впечатление. Вошел о. Владимир в школу. Это была чистая, светлая и большая крестьянская изба, в которой легко могло помещаться 60 учеников. Но – увы! – кроме одного только небольшого стола здесь не было ничего – ни одной скамеечки, ни даже табуретки, так что и сесть ему не на чем было бы, если бы оп захотел сидеть.

Ученики всем сонмом прочли молитву Св. Духу, потом поклонились о. Владимиру, и стояли чинно, смотрели ему прямо в глаза и как бы ожидая его приказание сесть.

– Садитесь, ребята! – сказал им учитель вместо о. Владимира, и они все живо уселись на полу рядами.

– Чем же вы тут занимаетесь охотнее всего и, конечно, поэтому успешнее всего? – спросил о Владимир у учителя.

– Учим молитвы, рассказываем священную историю, читаем и по-славянски, и по-русски и пишем... Ну, а насчет арифметики нужно правду вам сказать, она у нас идет как-то плохо... На бумаге задачи решают почти все хорошо, а устно плохо... В этом я каюсь перед вами, сказал учитель.

И он сказал сущую правду: при испытании, произведенном о. Владимиром, оказалось, что молитвы и священную историю ученики знают так хорошо, что редко где можно было встретить такое знание, по-славянски и по-русски читают отчетливо, со смыслом и очень выразительно, пишут почти все очень хорошо, а некоторые точь-в-точь так же, как было у них написано в прописи. Но зато о правописании ни один из них не имеет ни малейшего понятия, о грамматике они даже и не слыхали ничего, ни стихотворений, ни басен никаких не учили, а устное решение задач и умственное счисление ниже всякой критики. Видно было, что учитель усердно трудился и что только сам знал, умело и успешно передавал ученикам; но беда была в том, что он сам-то нигде в школе не учился, и грамоте выучился случайно, живя в работниках у одного из мещан – землевладельца, сын которого дома учился грамоте у матери своей, едва-едва умевшей читать и писать.

– А батюшка ваш часто здесь бывает? – спросил о. Владимир. Или, может быть, о. диакон бывает?

– Нет, кормилец!.. Никто здесь не бывает... Я один учу здесь, как умею, – ответил учитель.

– Спасибо тебе, любезный! Видно, что ты стараешься и умеешь вести дело, как следует, по тем предметам, которые ты знаешь... А чего ты сам не знаешь, того, конечно, не можешь передать им...

– Покорно благодарю, батюшка, на добром слове... А уже насчет 10 рублей-то на скамьи, пожалуйста, похлопочите, родимый!.. Уж больно скамьи нужны...

– Похлопочу, любезный!.. Похлопочу... Ну, будьте все здоровы и благополучны, и просите себе милости у Господа Бога.

О. Владимир благословил всех и поехал в село Вознесенское. Долго и много он там беседовал со священником и церковным старостой о принятии ими мер к упорядочению и обстановки, и ведения самого дела в обоих, посещенных им школах; но толку из этого мало вышло: оказывалось, что нет никаких местных средств к тому, а из церковных сумм ничего уделить нельзя, потому что церковь сама нуждается в средствах к исправлению ее ветхостей. И кончилась беседа его тем, что он посоветовал священнику обратиться в Епархиальное Братство с просьбой об оказании ему денежной помощи на благоустройство, если не обеих школ, то хотя бы одной только Симоновской. Что же касается до чтения и пения учеников в церкви, то это дело он уладил только лишь после того, как сказал псаломщику, что, если он не исполнит его желания, будет им об этом доложено преосвященному со всеми подробностями.

Ровно три недели проездил о. Владимир по школам. И, Боже! – что он тут увидел? Полное убожество этих школ, наименованных теперь церковными. Не только переданные теперь в ведение отделения бесправные земские школы, но и те школы, которые всегда известны были под именем церковно-приходских находились по большей части в самом плачевном состоянии, в редкой из них состояли учительницами девицы или женщины, имевшие звание учительниц, и получали за свои труды жалованья от 40 р. до 60 р. в год; по большей же части были учители из крестьян, мещан или отставных солдат, и получали за свои труды от 10 р. до 30 р. в год, да и то еще не всегда; нашлись даже такие из последних, которые вместо, обещанных или положенных по «мирскому» приговору 30 р., получили за истекший учебный год всего только 2 р., или 3 р., или 5 р.; были и такие, которые совсем ничего не получили. Чего же после этого можно было ожидать от таких учителей, которые сами еле-еле кое-что знали, и потому только шли в учители, что для них и 10 р. или 20 р. были большими деньгами?.. И учебная часть была вообще в неудовлетворительном состоянии, за весьма немногими исключениями. Долго думал о. Владимир, по возвращении своем домой, о том, как ему быть, в каком виде составить отчет о состоянии всех этих школ. Он знал, что теперь, в пору той горячки, с которой епархиальное начальство старалось повсюду открыть церковные школы, выставлять всю эту неприглядную наготу школ на вид пред этим же самым начальством весьма рискованно, потому что будет это сочтено за «демонстрацию» против начальства и его распоряжения о повсеместном открытии этих школ. Но, с другой стороны, ему представлялось, что именно теперь-то, когда, епархиальное начальство только что приняло все эти школы в полное свое заведование, и следует открыть всю эту наготу, чтобы после того, спустя года два-три вся вина в плачевном состоянии этих школ не обрушилась на главу того же самого начальства, спешившего открывать новые и новые школы, не обставивши, как следует, прежних, и самые школы эти не сделались «бельмом на глазу», по русскому выражению, у того же самого начальства. Так он и сделал: в своем пространном отчете он подробно изобразил все то, что он нашел в каждой школе, что видел и что слышал там, и что, со своей стороны, сделал, чтобы улучшить благоустройство и состояние той или другой школы как в учебно-воспитательном, так и в экономическом отношениях. В конце концов, он выводил то заключение, что до тех пор, пока правительство не придет на помощь церковным школам ассигновкой особых сумм и на постройку школьных зданий, и на обеспечение учащих достаточным содержанием от казны, нельзя ожидать благих результатов от этих школ, и что лучше пока иметь их теперь немного, да, как следует, благоустроить и обеспечить, чем открывать повсюду, да оставлять их на произвол судьбы, на посмешище всем противникам церковных школ, и к смущению всех сторонников их повсеместного открытия не зараз, а постепенно и осторожно.

Поднялась в Мутноводском епархиальном училищном совете страшная буря, когда прочитан был такой смелый и правдивый отчет о. Владимира. Его прямо записали в «демонстраторы» и приговорили к тому, чтобы «выщипать ему хвост», уволить его от наблюдательства за ту резкость тона, с какой он позволил себе написать этот отчет, и за то противление распоряжениям епархиального начальства, какое он сказал самым составлением такого отчета и неисполнением распоряжения этого начальства о повсеместном открытии новых школ в своем благочинническом округе. Об увольнении его от должности наблюдателя за составление такового отчета был составлен журнал и представлен на утверждение архиерея. Но архиерей взглянул на его отчет совершенно иначе. На журнале совета он положил следующую резолюцию: «Как ни резко написан этот отчет, но он наглядно изображает пред нами печальную действительность. Нам не только не следует закрывать свои глаза для того, чтобы не видеть теперь же этой действительности, но следует теперь же, на первых же порах нашей новой деятельности, представить ее вниманию высшего начальства. Хуже будет для нас же, если чрез 2 или 3 года наши школы будут найдены в таком же печальном положении потому только, что нами не было теперь же обращено на них должное внимание. Теперь мы только лишь принимаем школы в полное свое заведование, и за печальное состояние их не отвечаем; а тогда таковое состояние их будет нам же поставлено в вину. Предлагаю совету изготовить от моего имени представление в училищный совет при св. Синоде о печальном положении принимаемых нами школ в полное свое заведование и о крайней необходимости ходатайствовать, пред кем следует, об отпуске казенных сумм как на строительные нужды школ, так и на обеспечение содержанием учащих в них. Священнику же Владимиру Златоустинскому объявить мою признательность за правдивое изображение состояния церковных школ в благочинническом округе, – в пример другим». И эта «признательность» ему была объявлена, а от наблюдательства он уволен был по прошению после личного объяснения архиерею всех тех причин, которые заставили его просить об этом увольнении.

Первая половина девяностых годов была временем посещения Божия, постигшего многие местности нашей православной России в наказание жителей этих местностей за многочисленные прегрешения их, в особенности же за неуважение к праздникам Господним, как к таким дням, которые не могут быть нашими днями, но суть дни Божии, дни нашего субботствования. С одной стороны, базары, ярмарки и беспутное пьянство народа в эти дни в городах и селениях делали эти дни не днями Божиими, а наоборот, днями служения диаволу, мамоне и своему чреву, днями мирской суеты и, наконец, днями тяжелого рабства бедняков – разных приказчиков и других служащих у богатых людей и вообще торговцев и содержателей разных трактирных, питейных и увеселительных заведений. С другой же стороны, театры, цирки, карусели, гулянья в общественных садах и на городских бульварах, а в селах на полянах, лугах и в лесах, балы и пиршества, устраиваемые где богачами, а где содержателями разных увеселительных заведений для развлечения интеллигентной публики и простого народа, – превращали эти дни из Божиих – во дни человеческих страстей и увеселений. Особенно прискорбно было то, что даже накануне-то этих дней трактиры, кабаки и театры вечером, когда в церквах шла божественная служба, переполнялись народом, собиравшимся туда преступно, греховно проводить время и жестоко этим оскорблять Бога, повелевшего день седьмый святить. Но и для всей вообще России эта половина десятилетия была временем посещения Божия в наказание за то, что месту служения страстям и похотям было отдано преимущество пред местом служения Господу Богу, и притом, отдано было, так сказать, торжественно пред всей Россией, публично, вопреки правде и истине. Это посещение Божие коснулось собственно финансовой стороны России, так как и самое преступление против воли Божией состояло в финансовом же отношении. Под этим преступлением мы разумеем здесь известный отказ министра финансов в отпуске 100,000 р. на постройку православного кафедрального собора в Варшаве будто бы по недостатку средств, и в ассигновании потом, спустя всего только какой-нибудь месяц 1.000,000 рублей на постройку польского театра в той же Варшаве. Да, это было печальное явление в государственной нашей жизни в то время: православным, живущим в Варшаве, русским людям, с архиепископом во главе, было отказано в отпуске 100,000 р. на постройку кафедрального собора, а полякам, врагам православия и всего русского, найдено было возможным отпустить 1.000,000 р. на постройку польского театра, где, как писали истинно русские люди, только лишь глумятся поляки над всем русским. До глубины души были тогда этим возмущены все истинно русские люди не только в Варшаве и вообще в Польше живущие, но и во всей России, когда из газет узнали об этом. В числе других и о. Владимир так был этим возмущен, что даже заплакал. «Это, – сказал он, – не к добру. Бог поругаем не бывает. На дело Божие наш министр финансов не нашел и ста тысяч рублей, а на дело сатанинское отыскал целый миллион... И этот миллион потянет за собой из казны целые сотни миллионов, в наказание за такое преступление против веры и Церкви нашей Православной... Непременно над Россией в скором же времени стрясется какая-нибудь беда... Мое предчувствие меня не обманывает, а я предчувствую это»...

И предчувствие о. Владимира действительно сбылось: как гром нагрянули на большую часть России беды одна за другой, сначала страшный голод во многих губерниях, а потом ужасная холера, унесшая сотни тысяч жизней человеческих. В прекращении этих бедствии правительство приняло самое деятельное участие, и сотни миллионов рублей государственной казны были поглощены этими бедствиями в течении четырех лет. В числе других и большая часть уездов Мутноводской губернии подверглась этим бедствиям, начиная с 1891 года и по 1894 год. И бедствия эти были поистине ужасны: два года сряду полного неурожая поставили жителей пораженных этими неурожаями уездов в такое положение, что не было у них ни хлеба, ни корма для скота, ни топлива; два же года сряду ужасной холеры, опустошившей многие селения, увеличили бедствие настолько, что очень многие, так сказать, опустили свои руки, впали в уныние и уже не заботились о своем хозяйстве в эти последние годы. И благосостояние жителей этих уездов рушилось, так что в течение последующих годов оно не могло восстановиться. И явилась отсюда мысль у многих покинуть свои прежние жилища и переселиться в сибирские страны, в надежде, что там житье им будет и привольнее и счастливее, чем здесь, в своей родной местности.

Четыре года этих народных бедствий были временем весьма тяжелым для духовенства. Оно повсюду должно было являться на помощь народу: устраивались ли комитеты для выдачи помощи страдающим от голода, оно должно было принимать в них самое деятельное участие; открывалось ли временные попечительства о голодающих, которые устраивали хлебопекарни, закупали на стороне корм для скота, приискивали работы для людей в других уездах и губерниях, организовывали ли общественные казенные или земские работы на местах, – и там духовенство должно было принимать участие доставлением различных сведений о семейном положении голодающих или отпускать им печеного хлеба, корма и топлива и т. п.; заболевал ли кто во время холеры или умирал от нее, духовенство опять должно было и здесь стоять впереди всех других, отправляя свои обязанности при таких неблагоприятных, иногда даже опасных для жизни, условиях, при которых все другие бегут и прячутся от умирающих или уже умерших, боясь к ним прикоснуться. Везде духовенство должно было теперь трудиться больше всех, пренебрегая всеми опасностями и неприятностями при сношении своем с людьми разных ведомств, принимающих участие в прекращении народных бедствий. И в ответе перед своим начальством во всем, что бы ни случилось неладное, оно было одно: на него обыкновенно сваливали всякую вину все те люди, которые состояли членами разных комитетов и попечительств, но дела мало делали или даже совсем не делали, в действительности, в натуре, при непосредственном соприкосновении с народом. И нужно отдать полную честь духовенству: оно в это время самоотверженно потрудилось и показало себя стоящим на высоте своего призвания, жертвуя и трудом своим, и последними своими средствами, лишь бы только прекратить или облегчить бедствие своих пасомых, на него более всех возлагавших свои надежды и к нему прибегавших за помощью в бедах.

И герой наш, о. Владимир показал себя в это бедственное время стоящим на высоте своего призвания, пастырем добрым, внимательным к своим обязанностям в таковое время, участливым к горю ближних своих и смысленным, понимающим, что именно нужно сделать в то или другое время, при тех или других обстоятельствах, куда обратиться за помощью и как организовать эту помощь бедствующим.

По милости Божией, бедствие народные в это время только лишь частью коснулись прихода села Пятницкого. Тогда как повсюду в окружности был полный неурожай в 1891 году, в приходе села Пятницкого был в этом году отличный урожай, за исключением одной только небольшой деревни Кудеяровки, где ни у кого и ничего не родилось. О. Владимир не упустил этого обстоятельства из виду и постарался на первых же порах обратить на это внимание своих прихожан. В праздник Успения Пресвятые Богородицы, когда почти весь народ был в церкви, после утрени он устроил собеседование с ним по случаю открывшегося повсюду в окружности и в одной приходской деревне села Пятницкого страшного голода. В этой беседе своей он ясно показал всем, что голод не есть явление естественное, происходящее от причин случайных, не имеющих никакого отношения к жизни и деятельности людей, подвергающихся этому бедствию; но есть ни что иное, как наказание Божие, постигающее людей за их преступление заповедей Божиих, соединенные с пренебрежением к требованиям воли Божией и уставов Св. Церкви Божией, так сказать, с попранием самых этих заповедей и уставов, когда Господь и Св. Церковь наша требуют от нас одного, а мы желаем публично, всенародно, безбоязненно, дерзко делать совсем другое и свою злую волю ставить выше воли Божией, благой и совершенной. «Посмотрите вокруг себя, – сказал он далее, – присмотритесь хорошенько ко всем порядкам современной общественной жизни, нравам, обычаям и привычкам современного нам общества и сравните их с тем, что было на памяти многих из вас лет 30–40 тому назад. Что вы увидите? Теперь всюду царствуют у нас полная распущенность нравов, необузданное своеволие и непочтение к родителям, начальствующим и старшим по возрасту, неуважение к св. дням воскресным и праздничным, разгул, пьянство и всякого рода безобразия, базарная торговля и увеселение в эти дни, не наши, а Божии, неуважение к чужой собственности, сквернословие, табакокурение, распутство, неуважение к брачному союзу... И сколько-сколько еще есть таких грехов и прегрешений наших, которыми мы безбоязненно прогневляем и оскорбляем Господа Бога, которыми мы как бы хвалимся пред всеми, совершая их публично, и которых мы даже не считаем за грехи и прогрешения? А прежние благочестивые христианские обычаи – они где ныне? Их забыли; мало того, их отвергли, попрали. Кто, например, в прежнее время начинал сеять рожь ли, овес ли прежде чем на полях будет совершено молебствие пред началом сеяния, и самые семена и поля будут освящены? Кто начинал жать или косить рожь прежде, чем будет совершено молебствие на полях пред началом жатвы? Всякое дело тогда освящалось словом Божиим и молитвой. А ныне каждый сам себе хозяин, что хочет, то и делает, вместо молитвы идет в кабак «на почине», вместо храма несет первый плод туда же «на новине», вместо молитвы же опять идет туда же «при кончине» жатвы. Думаете ли вы, что все это неважно? Нет, други мои! Все это очень важно: молитвой своей мы Господа Бога привлекаем к себе на милость, низводим на свои дела благословение Божие и они спорятся у нас, а выпивкой мы прогневляем Господа Бога и лишаем себя Его благословения и благоволения к нам. А сколько раз в прежнее время на полях молились в течение лета, пока наши поля произращали нам вверенные им семена? Молились и в положенные для этого урочные в каждом селении дни; молились и по случаю засухи, или безведрия, или появление каких-либо вредных насекомых и губительного для полей червя; молились каждое селение отдельно, молились и целым приходом. А ныне что? Ежегодные моления, приуроченные к известным дням, почти повсюду оставлены; особенные моления, по случаю засухи или другой какой-либо беды, грозящей вредом для наших полей, нарочитые моление во дни, избираемые для того самими жителями того или другого селения или целого прихода, ныне очень редки оттого, что своеволие одолело народом: в прежнее время старцы решали это дело и никто не смел им противоречить, а ныне все решители вопроса об этом; один хочет, другой не хочет, и дело не скоро может устроиться... Да и устроится оно иногда не во славу Божию, а в прогневание Господа, потому что соединяется непременно с попойкой «после трудов». Дивно ли, что Господь и являет гнев свой над нами за все это, и ждет нашего обращение к Нему и вразумление самым проявлением над нами гнева своего?... А что молитвы наши имеют великую силу, попойки же и уклонение от молитвы наказуются Господом, поразительный пример этого у вас же пред очами был в нынешний год 18 июня. Припомните, что случилось тут. Наше село и четыре деревни устроили общее богомолье на полях в этот день, а жители деревни Кудеяровки сначала было хотели вместе молиться, а потом?.. Потом дерзко, кощунственно некоторые из них сказали: «А что нам молиться? Наше поле находится среди ваших полей. За вами и нам будет хорошо: на ваши поля зайдет туча, и наши мимо не пройдет... Мы не будем молиться»... Сказали это, и деньги, которые собрали на свечи, пропили всем своим «миром», и навстречу св. иконам, когда мы проходили мимо Кудеяровки не вышли, и участие в молитве с нами не приняли никакого, когда мы за деревней же останавливались и служили молебен на рубеже... И что же случилось? Едва мы все вернулись домой, едва успели поставить в церкви св. иконы, как на совершенно безоблачном дотоле небе стали появляться облачка: едва прошел после того всего только один час и все богомольцы деревенские дошли до своих жилищ, как пошел тихий, частый и долговременный, в течение целых четырех часов бывший, благодатный дождь с грозой, который и воздух освежил, и поля наши оросил обильной влагой, и все растения на них оживил. Но кому этот дождь принес благодать Божию? Только лишь нам, молившимся о дожде в этот день: у нас и только лишь у нас одних и был такой дождь, на наших только полях. А на соседних? – Ни капли не капнуло на них. Не дивно ли это? Не чудо ли это милости Божией для нас грешных, прибегших к Его милосердию? Не явное ли это свидетельство того, что Господь Бог наш именно послал с неба такую благодать нам, просившим Его о ниспослании этой благодати? Да, именно так... А что же наши кудеяровцы, поля которых были среди наших, – они-то получили ли вместе с нами и «за нами» ту же благодать? Им та же самая туча что принесла?... О, горе, горе нам, други мои!.. Горе, когда мы оскорбляем Господа Бога пренебрежением к уставам Св. нашей Церкви!.. Кудеяровцы не сподобились милости Божией, а подверглись гневу Божию: та же самая туча, тихая у нас, над их полем разразилась бурей и ужасным градом, выбившим все посевы, вырвавшим все растения и смешавшим их с грязью, так что они потом не собрали со своих полей ничего, кроме одних только терний и волчцев – этих проклятых Господом растений, которые им теперь пригодятся лишь для топлива. Растение эти выросли после, на побитых градом полях, и, конечно, не случайно: Господь же чрез это дал людям своим, восплакавшим и возрыдавшим, хотя и после того не помолившимся, – дал топливо на зиму, и тем еще раз явил им милость свою... Вот, други мои, какой во всем этом дан нам урок и на все будущие времена... Будем же помнить его всегда и детям своим и внукам и правнукам передадим его, чтобы они знали этот урок».

На минуту о. Владимир остановился, взял библию в русском переводе, развернул 28 главу книги Второзакония, и потом снова заговорил. «Неисполнение заповедей Божиих, други мои, есть именно причина всех бедствий наших в жизни. И настоящее бедствие, постигшее сторону нашу, есть не что иное, как следствие наших многочисленных грехов, которыми мы все прогневали Господа Бога. Вот послушайте-ка, что сказано Самим Господом Богом некогда народу израильскому, а в лице его и всему роду человеческому. «Если ты не будешь слушать гласа Господа Бога твоего, и не будешь стараться исполнять все заповеди Его и постановления Его, то придут на тебя все проклятия Мои и постигнут тебя, Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь на поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоею и плоды земли твоей, и плод волов твоих и плод овец твоих. Проклят ты будешь при входе твоем и при выходе твоем. Пошлет Господь на тебя проклятие, смятение и несчастие на всяком деле рук твоих, какое ни станешь ты делать. Пошлет Господь на тебя моровую язву и поразит тебя чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь. И небеса, которые над главою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом; вместо дождя Господь даст земле твоей пыль, и прах с неба будет падать на тебя». (Втор.28:15–24). Будем же, други мои, всегда исполнять все заповеди Божии и все постановления и уставы Св. нашей Православной Церкви, «сие бо, можно сказать, добро и приятно пред Спасителем нашим Богом, Иже всем человеком хощет спастися и в разум истины приити» (1Тим.2:3–4); поэтому-то и оградил свои св. заповеди такими строгими прещениями на нарушителей их и высокими своими обетованиями по отношению к исполнителям их. Порадуемся тому, что в текущем году Господь Бог за молитвы наши помиловал нас и вместе с другими не подверг общему бедствию, и сегодня же возблагодарим Его за это... Отслужим Ему благодарственный молебен... А завтра, по заведенному у нас обычаю, совершим торжественное моление на своих полях пред началом снятия... Да будет Господь к нам так же милостив и в будущем году, как милостив был доселе... Но этого, други мои, одного не достаточно будет для нас в настоящее время, чтобы достойно возблагодарить Господа за теперешнее Его благодеяние к нам и соделать себя достойными Его милости в будущем... Принесем еще Ему и жертву приятную от чистого своего сердца... Какую же это жертву?.. Жертву милости и любви к ближним своим, стоящим здесь же пред Его величием и пред нами... Пред Ним, как преступники, а пред нами, как люди, достойные сожаление и помощи,.. т. е. к жителям деревни Кудеяровки. Мы не будем их осуждать за их неразумный поступок, не будем и укорять их; но примем их в свои братские объятия, как несчастных, и окажем им свою посильную помощь. Прежде всего, им снять нечего: дадим им семян, чтобы они засеяли свои поля... Нас, други мои, 200 домов с лишним, а их только 18 домов: дадим им на семена по мерке ржи, вот они и засеют свои поля... Им есть нечего: дадим им по мерке муки; вот они и не будут голодать теперь же... А там придет к ним и иная помощь, и они год-то проживут и пробавятся пищей... Им скот нечем кормить: возьмем себе на прокорм, кто овечку, кто телочку, кто лошадку на всю зиму; вот они и живы будут и опять им послужат... Им топить нечем: дадим им по копенке соломы ржаной; вот они и теплы будут, и крыш своих не пораскроют на топливо... Это все будет хорошо – и для них благодетельно и для нас самих спасительно... Согласны ли вы на это, други мои?...“

– Согласны... Согласны, – ответили все в один голос...

– Вот благодарю вас, други мои!... Господь за это да воздаст вам сторицею. Это дело очень доброе... Сегодня они в нужде: мы им поможем... Завтра, может быть, мы впадем в нужду: тогда они нам помогут. И слово Божие ведь так именно говорит нам: «друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов». (Гал.6:2).

– На обсеменение полей, – сказал в это время волостной писарь, – уездная земская управа хочет выдать рожь... Она уже послала своих агентов купить несколько тысяч четвертей ее.

– Очень может быть, что она и будет выдавать... Но что же из того?.. Дадим и мы несчастным... Мы дадим им на сих же днях, и они вместе с нами засеют свои поля... А управа ваша когда даст?.. Она еще только послала своих агентов закупать рожь в другие, отдаленные от нас губернии... Пока-то купят, пока привезут ее, пока управа раздаст ее, глядишь, уж и сентябрь наступил, и время сеяния в наших местах пройдет... А ведь недаром же русская пословица говорит: «Дорого яичко к великому дню»... Не вовремя посеянная рожь может и не взойти совсем... Вы это знаете... Пусть управа выдает и кудеяровцам вместе с другими: это будет не лишнее для них... Годится на пропитание... Ведь год-то, друг мой, велик...

– Конечно, это так... Спасибо вам, что вы заботитесь о своих духовных детях и все предусматриваете...

И о. Владимир не ошибся: уездная земская управа выдала купленную ей рожь на обсеменение полей действительно в начале сентября, и как не вовремя посеянная да еще и недоброкачественная, она не взошла у тех крестьян во всем уезде, которые сеяли ее уже в сентябре.

– Как жаль, что натуральную повинность перевели на денежную, – неоднократно говорил о. Владимир, когда случился такой казус с купленной и посеянной не вовремя рожью. В прежнее время везде были запасные магазины, и в случае нужды каждый вовремя мог получить помощь... А теперь магазины уничтожены, продовольственные капиталы взяты заимообразно на разные земские потребности, на покупку семян и раздачу требуется время, – и в результате запаздывание сева и новый неурожай... Вот и самоуправление, данное правительством нашему земству в делах хозяйственных!.. «У семи нянек дитя без глаз», говорит русская пословица... А у семи хозяев народ без хлеба...

Как предложил о. Владимир своим прихожанам, так действительно и сделано было всеми, и кудеяровцам была оказана братская помощь. Но этим только лишь начались заботы доброго пастыря о нуждах своих пасомых. В дальнейших своих заботах о их положении он невольно вошел в столкновение с местным земским начальником и другими деятелями по организации помощи населению, страдающему от голода, именно: с уполномоченными от Мутноводского отдела общества Красного Креста. Эти лица, в качестве «правительственных органов», составили из себя местное для трех соседних приходов попечительство, пригласивши к участию в его действиях, с одной стороны, местных помещиков и других видных в приходах лиц, в качестве сведущих людей, а с другой – местных священников, церковных старост и старшин, в качестве «работников», и начали свою деятельность с того, что стали во всех селениях устраивать общественные «пекарни» для приготовления и раздачи хлеба голодающему населению, и в заправители всего этого дела избрали, подкатившихся к ним со своими услугами, деревенских кулаков. Мука была привезена большой партией по железной дороге до г. М-а, а оттуда на лошадях до поместья земского начальника, и сложена была в громадных амбарах местного кулака, имевшего у себя водяную мельницу и лавку хлебную. О. Владимиру предложено было принять на себя заботы о пекарне в Кудеяровке и вести статистику по выдаче населению пособия хлебом и сухарями.

– Я нахожу совершенно лишним устройство пекарни в Кудеяровке, – сказал о. Владимир земскому начальнику. – Она здесь совсем не нужна.. Мы, все прихожане села Пятницкого, оказали помощь жителям этой деревни и, можно сказать, обеспечили их хлебом на всю зиму. Для чего же еще пекарня?.. Да неужели каждый, по мере надобности для себя, не может испечь себе хлеба?.. Если понадобится помощь хлебом, то достаточно выдать каждому погребное количество муки, и он сам позаботится о себе...

– Как? Вы не сочувствуете этому делу? – вспылил земский начальник. – Вы противитесь распоряжениям правительственной власти по этому предмету?

– Да, я не сочувствую тому способу, которым вы здесь хотите организовать дело правительственной помощи населению деревни Кудеяровки.

– Этого и довольно с нас, – сказали в один голос уполномоченные Отдела Красного Креста. – Нужно об этом доложить г. начальнику губернии.

– Сделайте милость, доносите, докладывайте, кому хотите. Я этого не боюсь... Но прошу вас прежде выслушать меня до конца и о моем мнении также доложить г. начальнику губернии.

– Слушаем... Говорите... Доложим...

– Раздачу в Кудеяровке печеного хлеба и ограничение только лишь одним этим всей своей деятельности с вашей стороны – я нахожу прямо вредной для население Кудеяровки... Она в течение зимы приучит народ к тунеядству... Здесь нужно совсем не то... Чтобы кудеяровцы прожили весь голодный год беспечально и не ели напрасно чужого хлеба, им нужно дать дело; нужно организовать для этого общественные работы, которые бы оплачивались не деньгами, а хлебом, или, лучше сказать, мукой, крупой, овсом,.. соломой, сеном, дровами,.. картофелем, капустой, солеными огурцами и прочими принадлежностями домашнего хозяйства, которых у них нет, но которые вам легко будет достать в тех местах, где всего много родилось... Вот что будет полезно и для них, и для общества... Ведь и помощь нужно оказывать народу разумно, целесообразно, с рассуждением, где что именно требуется, потому что в одном месте требуется для этого одно, а в другом – другое... Прошу вас, оставьте и меня, и жителей Кудеяровки на этот год в покое: мы сами все устроим, что нужно... Ответственность за все в этом случае я возьму на себя и пред правительством, и пред епархиальным начальством...

– Этоист,.. этоист,.. гордец... Доложить обо всем г. начальнику губернии и довести о том до сведение архиерея, чтобы гордости-то поубавили...

– Сделайте милость: я этого не боюсь... Я сам войду к г. начальнику губернии с докладной запиской по этому делу, и разъясню ему все, что следует...

Полетел доклад «местного попечительства» к губернатору; но вместе с тем пошла к нему и докладная записка о. Владимира, и в результате оказалось то, что о. Владимиру поручено было полное попечение о жителях деревни Кудеяровки, ввиду малочисленности население этой деревни, и обещана помощь при организации общественных работ для жителей этой деревни. И руки о. Владимира были развязаны. Теперь он мог свободно, безбоязненно, приняться за то доброе дело, которое он решился совершить. Он собрал всех жителей деревни Кудеяровки и сказал им: «Други мои! По милости Божией к вам, вы находитесь совсем в ином положении, чем другие ваши соседи, страждущие от голода. Мы всем приходом взяли вас на свое попечение и помогаем вам... Нужно вам за это благодарить Господа и не простирать своих рук на то, чтобы получить еще муку на хлеб от «местного попечительства», чтобы не отнять кусок хлеба у нуждающегося более вас, голодного, немощного, больного, старого и малого... Но этого еще мало. Так как у вас ничего не родилось, и вследствие этого нет никаких работ ни дома, ни у вашего землевладельца, то вы в настоящее время ничего не делаете... Как вы думаете: хорошо ли это?.. Хотя и не по своей вине, но, тем не менее, вы хлеб чужой едите задаром... Это есть, так называемое, тунеядство, а оно есть грех... Св. Ап. Павел говорит: «аще кто не хощет делати ниже да ясти (2Сол.3:10), вот как строго слово Божие осуждает тунеядство. Поэтому, други мои, вам нужно заняться делом, нужно работать там, где будет для вас работа, нужно делать то, что кому можно сделать, лишь бы не быть праздным... Да ведь, кроме хлеба, вам нужны и деньги, как на уплату разных податей и повинностей, так и на разные житейские потребности; а их можно приобрести только трудом... Предлагаю вам труд, который, даст вам хороший заработок... Только заранее говорю вам, что деньги зря вам не будут даваться, чтобы вы не злоупотребили даром Божиим,.. не пропили их, и тем не прогневали Господа Бога во дни гнева Его на нашу Православную страну»...

– Мы рады, кормилец, трудиться, – сказали несколько человек. Без дела-то и скучно, да и дурь всякая лезет в голову... День-деньской шатаешься-шатаешься без дела, и ошалеешь... Да и хлеба-то без дела больше естся... А без денег как жить?..

– Вот видите!.. Сами сознаете, что ото все нехорошо... Ну, так за дело же!.. В Покровском хотят строить сахарный завод, чтобы дать заработок сельскому населению... Для этого требуется много камня и кирпича... У нас на церковной земле есть прекрасный, крепкий камень; а у вас здесь есть хорошая глина и песок... Возьмем мы с вами на себя поставку камня и кирпича... Камень накопаем в течении зимы и доставим его на место, а кирпич сделаем летом... Только лишь завод кирпичный сделаем заранее, зимой же, и глины накопаем и песку навозим зимой же, чтобы летом не было задержки... Мастера этого дела у нас есть, а вам научиться ему будет недолго... Если мы поставим 500 куб. саж. камня и сделаем 1000000 кирпича; то у нас будет большой заработок и большая от того прибыль, которая пригодится и вам, и нашей церкви, на земле которой мы будем брать камень...

– Что же, родимый! Это хорошо... И нам и бабам нашим тут будет работа... Только вот дров где нам взять на выжежку кирпича?..

– Дрова мне губернатор обещал дать на это из казенной засеки задаром… Вам нужно будет только лишь привезти их оттуда... Согласны?

– Согласны, кормилец!.. Согласны...

– Прекрасно. Значит, мы приступим к делу...

На следующий же день о. Владимир съездил в Покровское и взял на себя обязательство доставить помещику 500 куб. саж. камня, ценой по 15 рублей за сажень, и 1000000 кирпича, ценой по 12 р., за 1000 кирпичей, всего же на сумму 19500 руб. Для организации этого дела помещик выдал о. Владимиру вперед 3000 р., и потом обещал давать ему по доставке камня и кирпича помесячно, сколько будет причитаться к выдаче за доставляемые материалы. И исполнен был этот подряд вполне успешно, и доставил большие выгоды и кудеяровцам, и церкви села Пятницкого, и причту ее. За все работы расчет производился поденно, мужчинам платилось зимой по 50 к. в день, а летом по 75 к., женщинам зимой по 40 к., а летом по 60 к... Только денег на руки выдавалось всем очень мало, на самые неотложные нужды; зато все, что только требовалось для дома, доставлялось каждому из первых рук по дешевой, сравнительно, цене и хорошего качества... И по окончании всего подряда выдано было деньгами на каждый дом по 100 р. для покупки скота и поправки жилищ, и в сберегательную кассу Государственного банка положено было 2500 р. на имя общества деревни Кудеяровки, с тем, чтобы деньги эти были выданы обществу в случае голода, пожара или другого какого-либо общественного бедствия. И на имя церкви села Пятницкого и причта ее по указу консистории было положено вечным вкладом 3000 рублей за выкопанный камень, с обращением % с 1000 р. в пользу церкви, а с 2000 р. в пользу причта. Вот что сделал о. Владимир. А что же сделало «местное попечительство» для прочих трех приходов? О! Оно на первых же порах наделило всех из своих пекарен таким хлебом «что все, кто ни поел его, заболели дизентерией». Поднялся переполох. Исследовали муку и нашли, что к ржаной муке примешана одна десятая часть «пшеничной» слеглой, и сверх того в муке есть «спорынья». Наскоро привезли другую партию муки ржаной и до 1000 пудов муки гречневой; все это смешали с прежней мукой, и снова стали печь хлебы, от которых у всех «только лишь болели животы» дотоле, пока не вышла вся эта смесь и не привезена была новая мука. И что же потом года через три оказалось? Милый приятель земского начальника, старшина, коему поручено было распоряжение мукой, при самом же приеме муки с железной дороги, украл два вагона муки, весом на 1500 пудов, и продал их там же городскому кулаку; а потом, чтобы скрыть это воровство, размолол на своей мельнице какой-то камень белый и рыхлый, весом на 1500 пудов, и смешал эту «пшеничную» по виду своему муку с остальной, привезенною им со станции, подбавили туда «спорыньи». И нажил он таким образом около 1500 рублей, подвергая всех опасной болезни.... Далее раздачи печеного хлеба и отправки скота в хлебородные места на прокорм деятельность «местного попечительства» не пошла в течение целых двух лет, пока продолжался голод в Мутноводской губернии. И люди бедствовали и разорялись.

Не успела миновать одна беда, как неожиданно нагрянула, на большую часть России другая, это было внезапное появление холеры в июне 1893 года. И в пределах Мутноводской губернии гостья эта появилась в первых числах июля и быстро стала распространяться по всей губернии, так что в самое короткое время она уже распространилась в шести уездах по всем селениям и начала выхватывать в каждой семье по нескольку человек. Губернская администрация, при первой же вести о появлении холеры, стала снаряжать санитарные отряды и отправлять и врачей и сестер милосердие в разные места, но не успевала она отправить один отряд, как получалось известие о крайней необходимости прислать отряд в другое место. Наконец не достало ни врачей, ни сестер милосердия, и остальное население губернии оставлено было на произвол судьбы.

– Дело плохо, – сказал о. Владимир, обращаясь к матери своей по получении напечатанного в губернских ведомостях сообщения о быстром распространении холеры в пределах губернии. – Вот что пишут в губернских ведомостях о необыкновенно быстром распространении холеры в пределах нашей губернии и о мерах, предпринятых губернской администрацией к прекращению этого нового бедствия у нас.

О. Владимир прочел напечатанное в ведомостях сообщение и осенил себя несколько раз крестным знамением.

– Да, дело плохо, – подтвердила мать. Немудрено, что чрез неделю и до нас дойдет эта страшная гостья... Но особенно нам тревожиться нечего... Бог милостив... Беда эта минует нас... Есть меры и предупредительные и лечебные, которыми можно избавиться от нее.

– Гомеопатические?.. Да, есть хорошие средства.

– Но и помимо гомеопатии есть еще средства очень действительные, испытанные во время холерной эпидемии, свирепствовавшей в западном крае...

– Какие же это средства?

– Когда я была в Вильне, мне рассказывали, что во время этой эпидемии было замечено, что слесаря, работавшие в мастерских, где обрабатывались разные вещи, приготовляемые из красной меди¹ и цинка, не подвергались заболеванию холерой, если они работали с открытой грудью. Это навело некоторых на мысль, что в этом случае обрабатываемые ими, медь и цинк служили для них предохранительным средством. Желая и своих жен и детей предохранить от холеры, они стали делать из меди и цинка медальоны, для ношение их на груди под «ложечкой», и что же?... Все, носившие такие медальоны, действительно избавлялись от заболевания... От рабочих и их семейств средство это перешло потом и к их родственникам и знакомым и распространилось в городе между простонародьем... У меня есть и самый медальон, который носил ваш племянник Иван Петрович Рождественский, служивший в одной из таковых мастерских бухгалтером...

– Ах, мамаша, пожалуйста отыщите его... Нужно будет хорошенько осмотреть его, да заказать слесарю сделать таких медальонов, хотя до тысячи, и раздать народу...

– Сейчас... сейчас... Он у меня прибран.

Минуты через две принесен был медальон. Это был простой цинковый кружок, с изображением на нем креста, обитый сверху кружком красной меди. На нем сделано было три круглых отверстия, одно вверху и два по сторонам, в виде треугольника.

– Это самая простая веща, – сказал о. Владимир, рассмотревши медальон: – непонятно только для меня то, для чего здесь сделано три отверстия?..

– Одно для того, чтобы можно было вешать медальон на шею, а два боковых для того, чтобы его можно было привязывать посредине тела, и таким образом даже и в ночное время, во время сна, удерживать под ложечкой...

– Так... И, вероятно, все действие его на организм человека состоит в том, что от соприкосновения его с телом человеческим на самом чувствительном месте возбуждается слабый электрический ток, который постоянно поддерживает известную температуру живота...

– Очень может быть... Соединение цинка с красной медью должно иметь свое особенное действие...

– Это интересно выяснить в научном отношении. Но в данном случае для нас здесь должны быть другие причины его действия благотворного на организм человека: это прежде всего спасительное действие силы честнаго и животворящаго креста Господня, изображенного на нем, и затем вера в эту спасительную силу...

– Конечно, с христианской точки зрение это так...

– С этой точки зрение и мы теперь объясним народу предохранительное действие таких медальонов от холеры. А для того, чтобы для всех это было очевиднее, мы самые медальоны освятим так же, как и кресты освящаются, и повесим их на икону Божией Матери... После молебна, который я буду теперь служить между утреней и обедней каждый воскресный и праздничный день, пусть каждый прямо с иконы же берет себе этот медальон и носит...

– Это будет прекрасно... Тогда каждый будет возлагать свое упование не на самый медальон, а на Господа нашего Иисуса Христа, пострадавшего за нас на кресте, и на Его Пречистую Матерь, которой Он, в лице Иоанна Богослова, всех нас усыновил во время своих страданий на кресте... Тогда никто не посмеет и обвинять кого-либо в суеверии... А то ведь сейчас же интеллигенты закричат, что ты вводишь суеверие в среду народную, занимаешься «шарлатанством» и вредишь народной нравственности...

– Конечно,.. конечно... А народ сочтет меня за знахаря, как это всегда бывает, когда он встречается с чем-либо непонятным для него.

– Итак, медальоны мы сделаем и раздадим народу для предохранение его от заболевания холерой. А для лечение заболевающих есть верное средство, и притом, самое простое и доступное для всех...

– Чем доступнее для каждого какое-нибудь средство; тем оно лучше, потому что скорее может быть употребляемо, а это имеет очень важное значение при лечении такой болезни, как холера... Но какое же это средство?..

– Это наш русский «чистый деготь» в соединении с «чистым деревянным маслом», употребляемый и как внутреннее средство, и как наружное... При рвоте и поносе достаточно взять полрюмки этого дегтя и полрюмки же масла, смешать и выпить, и как понос, так и рвота прекратятся вскоре... При судорогах же и корчах следует этой теплой смесью растирать живот и обертывать его чем-либо шерстяным... Для нас с тобой, может быть, и противно будет выпить эту смесь; но наши женщины, особенно беременные, часто употребляют деготь как лакомство, едят его с калачами, масло же деревянное они пьют при сильном кашле и болях живота... Точно также и мужчины употребляют его с удовольствием, облизывая свои пальцы, когда мажут им колеса, и он течет...

– Да это средство действительно очень простое и доступное для всех и, можно думать, очень хорошее, потому что деготь имеет согревающее свойство, а деревянное масло смягчающее и успокаивающее... Будем применять к делу это средство. Но беда, мамаша, вот в чем: деготь чистый здесь есть, продается у Терентьева; а где взять чистого деревянного масла. Ведь даже в церковь из склада нашего епархиального свечного завода масло получается не всегда чистое, т. е. действительно приготовленное из лучших оливок.

– В аптеке Берхгольца в нашем же городе его можно будет нарочно приобрести для церкви и потом раздать всем прихожанам... Я думаю, что двух пудов его достаточно будет купить, на всех хватит... Если не достанет, еще купим. Только нужно как о медальонах, так и о масле позаботиться безотлагательно теперь же, пока еще страшная гостья не дошла до нас...

– Непременно сегодня же этим займусь...

В тот же день о. Владимир призвал к себе сельского писаря, разъяснил ему все, что нужно было, и отправил его в город для покупки цинка, красной меди и чистого деревянного масла, а на следующий день отправился на врачебный пункт, чтобы заранее переговорить обо всем с врачом, с которым он теперь находился в самых дружеских отношениях.

– Здравствуйте, батюшка! – воскликнул доктор, встречая о. Владимира. Давно уже я не видал вас, и как я рад, что вы сегодня приехали ко мне!.. Сам хотел ехать к вам...

– И, вероятно, по той же самой причине, по которой и я приехал к вам?.. Шествует к нам страшная гостья... Нужно заранее нам приготовиться к тому, как встретить ее, чем угостить и как проводить...

– Да, именно так... Она шествует спешно, но грозно... Вот уже и в нашем уезде она появилась... Врачей, которых посылает наш отдел Красного Креста, мало; сестер милосердия недостаточно... Что делать?.. Я думаю, вместе с другими средствами, лечить холеру и гомеопатическими, смотря по тому, где какие средства окажутся более пригодными, лишь бы только во время приняты были меры к лечению болезни и должному уходу за больными.

– А я приехал к вам с тем, чтобы сообщить вам о том, какие у меня имеются в виду средства и предупредительное и лечебное, – которые я хочу испытать...

– Очень-очень приятно, что вы хотите мне сообщить о них. «Ум хорошо, а два лучше» – говорит наша русская пословица: сообща мы обсудим дело, и будет оно тверже, благонадежнее...

О. Владимир подробно объяснил врачу, какие это средства, и как он хочет воспользоваться ими.

– Что вам сказать на это?.. Как к этому отнестись? – сказал врач, выслушавши о. Владимира. В природе есть еще много непостижимого для нашего ума, а вера христианская творит всякие чудеса. Поэтому нет ничего невозможного в том, что вы со своей верой и чудеса совершите при появлении холеры в вашем приходе, предупреждая заболевание ею или успешно вылечивая от нее... Я лично против этого ничего не имею. Беда велика, и как бы ее не сбыть с рук поскорее и полегче, для меня все равно, лишь бы сбыть... С помощью Божией начинайте это дело, только ради Бога осторожнее, без шума, чтобы опять не наделать тревог в нашем муравейнике... Поставьте все на почву чисто религиозную... Так что и масло вы не продавайте в церкви никому, а даром раздавайте, и непременно из лампадки пред иконой Богоматери... Это все будет иметь совсем особенное значение и для народа, и лично для вас...

– Благодарю вас... Я так именно и думал, что вы хотя и осторожно, но сочувственно отнесетесь к этому...

– Только, пожалуйста, батюшка, при первом случае применения этих средств, особенно при случае заболевания, поспешите сообщить мне, каков будет первый опыт... Если опыт окажется удачен, то и я тогда буду пользоваться вашими средствами при лечении болезни... И дай Бог, чтобы это было именно так: тогда я обошелся бы и без сестер милосердия, и без санитаров, и, главное, от самой большой неприятности и для народа, и для себя самого – отдавать приказание, чтобы покойников обливали известью и гробы их заколачивали до выноса из дома... Ведь, как хотите, это очень тяжело, прискорбно и мучительно для всех – и для исполнителей такого приказания, и для родственников умершего... Поэтому нельзя и народ особенно винить в том, что он возмущается против врачей, отдающих такие приказания, и против санитаров, исполняющих эти приказания: до кого бы то ни довелось, хоть бы до нас с вами, для всех одинаково это и прискорбно и крайне нежелательно... Ведь были уже случаи, что и врачей и санитаров народ камнями забрасывал, чуть не убивал, вооружаясь против них, как против «морителей» и «поругателей» тел умерших христиан... Особенно если это были евреи... По-моему, евреев – врачей и фельдшеров не следовало бы совсем посылать в такое время не только в села, но и в города... Зачем и их самих подвергать опасности быть поруганными или избитыми, и народу давать повод с недоверием относиться к ним, как к «жидам»?.. У нас и своих врачей немало... Стоит только сделать выбор из них и самое назначение их произвести целесообразно и предусмотрительно... Не брать их с мест близких к опасности от холеры...

– Непременно обо всем буду вам сообщать подробно каждую неделю, если нас постигнет беда... Но я верую, что Спаситель наш и Пречистая Его Матерь избавят нас от этой беды.

– Дай Бог!.. Дай Бог!.. Но все-таки мы с вами побеседуем и о том, что нужно делать вам, смотря на эту беду с нашей, медицинской точки зрения... Вера хороша и всесильна, но ведь и наука что-нибудь да значит...

– Особенно врачебная, ибо она близка к требованиям воли Божией, если не отрицает веру в Бога: «ибо и врача Господь создал и врачевание от него» (Сир.38:1–2). Да. Так говорит наш Премудрый Иисус, сын Сирахов: «для того Господь и дал людям знание, чтобы прославляли Его в чудных делах Его» (Сир.38:6). Жаль только, что это многими совершенно забывается, по надменности их ума...

Часа с два о. Владимир просидел у врача и пробеседовал с ним в сладость о разных предметах. У него же он и пообедал. С радостным чувством вернулся он домой.

Прошло после того всего только два дня, и незваная страшная гостья пожаловала в приход села Пятницкого.

– Батюшка!.. Кормилец мой! Скорее поедем ко мне, – сказал о. Владимиру, приехавший за ним крестьянин деревни Кудеяровки Терехин, – мать мою причасти... Знать, с нею нонешняя болезнь приключилась... Рвота, понос, корчи.

– Не может быть, друг мой... Еще и не слышно, чтобы где-нибудь у нас тут была поблизости...

– Не слышно; это верно... Но мать моя была в Черемухове; а там она есть... Только вчера вечером приехала она оттуда; а ноне уж схватило ее.

– Если так, то верно, что это нынешняя болезнь... Но ты, друг мой, не тревожься много... У меня есть верное средство от нее... Вот пойдем с тобой в церковь, помолимся там Господу Богу и возьмем одно из верных средств против этой болезни... Ступай туда пока вперед, а по пути зайди к о. диакону или псаломщику, кто из них дома, и скажи, чтобы он сейчас же шел в церковь служить молебен.

Терехин пошел вперед, а о. Владимир оделся, взял те медальоны, которые уже были слесарем сделаны и принесены к нему, усердно помолился пред своими домашними иконами о даровании ему помощи в предстоящем ему первом подвиге на пользу больным, сохранении его самого и других от заразы и скором выздоровлении первой в приходе больной – и потом, с одной стороны, со страхом и трепетом, а с другой – с упованием на милость Божию, пошел в церковь. Тут кратко он объяснил и своему псаломщику, и Терехину, и церковному сторожу суть дела, взял старую кандию, или чашу для освящения воды, устроил из нее как бы большую лампаду пред иконой Божией Матери, именуемой Шуйской, повесил на икону медальоны, предварительно освятивши их по чину освящения «креста для ношения на персях», и потом отслужил молебен Спасителю и Божией Матери. После молебна он освятил и елей, горевший в устроенной им лампаде, по чину освящения елея при крещении с изменением некоторых только выражений в молитве освящения елея.

– Вот, – сказал он потом Терехину, теперь, друг мой, мы и возьмем с собой это верное средство от холеры и для твоей больной и для других, если, помилуй Бог, кто-либо еще заболел или заболеет у тебя же в доме или у соседей... Наденем с тобой здесь же на себя эти св. кресты, от иконы Богоматери взятые, для предохранения себя от заболевания, возьмем с собой и для других – для твоих же семейных и для соседей, еще раз преклоним свои колена пред иконами Спасителя нашего и Его Пречистой Матери и двинемся в путь с упованием на милость Божию и к больной, и к нам, и ко всем братиям св. храма сего, и с верою во всемогущество Божие и силу знамения честного и животворящего креста Господня, и в молитвенное ходатайство о нас Матери Божией.

О. Владимир сделал все, как сказал, и потом отправился в Кудеяровку, напутствуемый благожеланиями и осеняемый крестным знамением как своими семейными, которые пришли в церковь помолиться вместе с ним и о себе самих, и о нем, и о больной, и о всех жителях Кудеяровки, так и псаломщиком и церковным сторожем, которые боялись того, как бы им при выносе покойницы в церковь не заразиться той же болезнью, и как бы прежде всех не заразился ею сегодня же сам о. Владимир.

Дорогой о. Владимир только лишь и думал о том, как бы больная не умерла прежде, чем он доедет до Кудеяровки и успеет напутствовать ее Св. Тайнами, и усердно молил Господа сохранить ее жизнь хотя бы только до напутствования Св. Тайнами. К великой радости его, больная была еще жива; но она ужасно страдала: понос, рвота и корчи были столь сильны, что о. Владимир пришел в великий страх при виде ее страданий.

– Здравствуй, Пахомовна! – сказал он больной, оправившись от своего страха. – Я милости тебе привез от Господа Бога и Пречистой Его Матери. Ты очень трудно больна; но не отчаивайся: у Господа милости много,.. Он воздвигнет тебя от одра болезни. Прежде всего покайся в своих грехах и освяти себя таинством Св. Причащения, а потом я тебе дам такое лекарство, от которого тебе к вечеру же настолько будет лучше, что и рвота, и понос, и корчи совсем прекратятся... Останется одна только слабость... И тебе нужно будет потом полежать дня три-четыре, чтобы силы твои к тебе постепенно возвратились... Давай же с тобой помолимся Господу Богу прежде всего о прощении тебе всех твоих прегрешений – этой причины всех наших недугов и болезней во все дни живота нашего и теперь.

О. Владимир прочел молитвы пред исповедью и Св. Причащением, исповедал и причастил больную и потом, спустя минут с десять, дал ей выпить рюмку деревянного масла с чистым дегтем и велел растереть ей живот и ноги теми же средствами. Пока больную еще растирали и прикладывали потом суконные повязки к животу и ногам, она, видимо, уже успокоилась, потому что рвота уже перестала. О. Владимир, узнавши об этом, возблагодарил за это Господа Бога и, давши всем домашним Терехина и соседям медальоны, отправился домой, прося Терехина непременно на следующий день утром дать ему знать, что будет как с больною, так и со всеми, окружающими ее. С понятным нетерпением ожидал он потом этой вести о больной – вести, которая должна была или привести его в некоторое смущение, или же окрылить его надежды на успех лечение болезни в будущем и предохранение от нее теми же самыми средствами, какие он употребил теперь. И Господь утешил его; часов в семь утра на следующий день Терехин уже подъехал к его дому с радостной вестью, что больная жива и ей настолько стало лучше, что она уже может сидеть в постели и свободно разговаривать со всеми окружающими ее, и что ни из домашних ее, ни из соседей его никто еще не заболел.

– Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе, Господи! – воскликнул о. Владимир и преклонил свои колена пред иконой Спасителя. То же сделали и все домашние его.

– Теперь, друг мой! – сказал он Терехину: ты поезжай домой с надеждой, что мать твоя совершенно выздоровеет... Спасибо тебе за то, что ты приехал ко мне с такой радостной вестью. Но прошу тебя и еще раз завтра утром прислать ко мне кого-либо с весточкою о том, что будет...

– Сам опять, кормилец, приеду... Спасибо тебе за то, что вылечил мою мать...

– Не я, друг мой, а сам Господь Бог, по молитве пред Ним Его Пречистой Матери, дарует ей исцеление от столь ужасной болезни...

На следующий день Терехин опять рано уже утром приехал сам к о. Владимиру с радостною вестью, что все обстоит благополучно: мать сидит еще, но уже просит себе пищи и очень часто: из домашних его никто еще не заболевал; у соседа Карпа Петрухина заболел было сын, только что пришедший из города, но как только дали ему выпить масла с дегтем, и понос, и рвота через час прекратились совсем, и он уже ходит. Обо всем этом о. Владимир немедленно сообщил врачу, пославши ему со своим работником письмо, в котором описал все с подробностями, и тем успокоил врача, который уже услышал о появлении холеры в Кудеяровке и должен был в этот день ехать туда, но медлил, потому что ждал известия от о. Владимира.

В первый же воскресный день после этого о. Владимир после утрени устроил опять собеседование с народом по случаю появления холеры вообще в России и в частности в Мутноводской губернии. В беседе своей он доказывал народу, что и это бедствие народное есть ни что иное, как посещение Божие, наказание за грехи, которыми люди, живущие в местностях, подвергшихся бедствию, прогневали Господа Бога: а как это новое бедствие народное идет следом за прежним, то это верный признак того, что люди, призванные к положению первым бедствием, не только не покаялись в своих бесчисленных прегрешениях, но еще к прежним своим грехам приложили в это время новые грехи, и тем еще более прогневали Господа Бога. «И, вот, теперь – говорил о. Владимир, – новым бедствием Он зовет всех от мала и до велика к покаянию, исправлению нашей порочной жизни и обращению на истинный путь христианской жизни. Не содрогнулись сердца людей, при виде гнева Божия, во время голода; теперь как могут они не содрогнуться при виде нового шествия Божия по нашей земле, шествие грозного? Пред страхом смерти, могущей постигнуть его и ныне, и завтра, кто не покается в своих грехах и не будет готовить себя к исходу из этой жизни в будущую жизнь с христианским покаянием?... Не будем же, други мои, глухи к новому призыванию Божию всех нас к покаянию. Богу одному известно, что с нами случится сегодня же: быть может, многие из нас обречены на смерть, кто сегодня же, кто завтра, кто послезавтра или в один из последующих дней. Не будем же небрежны теперь и попечемся о спасении души своей. Пусть каждый из вас попостится, хотя бы только один день, но попостится истинно по-христиански, воздерживаясь не только от пищи, но и от греховных мыслей, намерений, желаний, чувствований и тем более дел, потом придет ко мне на исповедь и причастится Св. Таин, пока еще лютая болезнь не наложила своей тяжелой руки на вас. Это прежде всего необходимо для того, чтобы соделать себя достойными милости Божией... Затем следует теперь всем блюсти себя от новых пороков и преступлений заповедей Божиих, чтобы снова не прогневать Господа Бога. Если вы соделаете себя таким образом достойными милости Божией, то Господь не замедлит и явит вам милость Свою; Он избавит вас не только от «напрасной» смерти, но и от самого заболевание холерой... Я, други мои, с завтрашнего же дня буду служить божественную литургию о нашем общем здравии и ради причастников каждый день дотоле, пока вы не отговеете и не причаститесь Св. Таин все от первого и до последнего, от мала и до велика... Итак, двери милости Божией отверзаются для вас; идите же сюда, в сей св. храм, к дверям милосердия Божия и пользуйтесь им, пока еще есть время, и Господь не позвал вас к себе на суд нелицеприятный, страшный и неизбежный»...

После этого о. Владимир объяснил всем, что для предохранения себя от заболевания холерой следует всем усердно помолиться пред иконой Божией Матери Шуйской и взять от сей иконы крестик, нарочно изготовленный для ношение его «под ложечкой», а для излечения от самой болезни взять из лампады пред тою же иконой елея. Подробно объяснил он всем, какое имеют значение и св. крест, и освященный елей в настоящем случае, и как нужно пользоваться ими, как средствами к избавлению от холеры; потом он отслужил молебен с акафистом пред иконой Богоматери, освятил и медальоны, и елей и раздал все народу. И хранил Господь людей своих, уповавших на Его милость и покаявшихся в своих грехах: два года продолжалась в Мутноводской губернии холера, множество человеческих жизней унесла она, а в приходах двух сел Пятницкого и Григорьевского ее совсем не было. Два года о. Владимир и молебны служил пред иконой Богоматери об избавлении от холеры, и народ так привык к этим молебнам, что, когда кончилась холера, все просили о. Владимира продолжать служение молебнов пред этой иконой Богоматери. И икона эта сделалась самой чтимой из всех икон в храме, бралась при всех богомолиях и в дома, и на поля, и в крестные ходы на реку, и вокруг селений в известные дни, когда совершалось моление по случаю каких-либо бедствий, грозивших тому или другому селению, и особенно в память избавления от холеры. В память избавления от нее сделан был особенный большой медальон, с надписью на нем об этом событии, и повешен на икону, а самая икона украшена была дорогой серебряно вызолоченной ризой с драгоценными украшениями.

Еще 2 августа 1864 года было Высочайше утверждено «Положение о приходских попечительствах при православных церквах»; но при самом же издании этого нового законоположения, в ст. 1-й Мнения Государственного Совета было сказано, что устройство этих попечительств предоставляется распоряжению епархиальных архиереев и «к открытию их разрешается приступить не одновременно, а постепенно, и по мере удобств и возможности». Очевидно, что Государственный Совет сознавал всю трудность устройства этих учреждений при православных церквах, и потому требовал осторожности и постепенности при открытии их; предвидел, какие могут быть во многих местах затруднения к открытию их, вытекающие из самых правил сего «Положения», особенно же из §§ 5 и 6, где говорится об обязанностях попечительства и источниках денежных и вообще материальных средств для попечительств. И это постановление Государственного Совета было не напрасно: оно очень мудро предупреждало самую возможность неприятных отношений прихожан к этим новым учреждениям и особенно к духовенству и по самому существу §§ 5 и 6 «Положения» и по случаю архиерейского распоряжения об обязательном повсеместном открытии их в епархии одновременно. Эти два §§ «Положения» действительно во многих местах были главной причиной, почему в одних местах само духовенство положительно отказывалось приступить к устройству этих попечительств, а в других прихожане ни за что не соглашались на открытие их. В п. 2-м § 5-го говорилось: приходские попечительства обязаны заботиться о том, чтобы «приходское духовенство пользовалось всеми представленными ему средствами содержания, а в случае недостатка сих средств, об изыскании способа об увеличении оных», а в п. 3 того же § говорилось, что они же должны заботиться «об устройстве домов для церковного причта». В § 6-м говорилось, что если бы добровольных пожертвований в учреждаемые попечительствами кружки «оказалось недостаточным для удовлетворения всех потребностей» попечительства, то последнее «по совещании с почтеннейшими прихожанами, составляет предположение о назначении определенного сбора с прихожан, единовременного или постоянного, деньгами или натурой, для производства причту пособия или для другой надобности». Как только при чтении самого «Положения» прихожанам, доходило дело до обсуждения этих §§ сейчас же почти повсюду поднимался гвалт. «А! – начинали многие кричать: – это все для попов выдумано!... Им все мало!.. Глаза завидущие!... За все берут; земли имеют в 10 раз больше нашего... И все им мало!.. Мы еще дома для них строй... Мы себя окладывай налогами на пособие им... Не нужно нам попечительства... И без него мы жили и проживем»... И обыкновенно один за другим тотчас же прихожане уходили из церкви, куда были приглашаемы по этому делу. Вот почему более опытные и более внимательные ко всему, и предусмотрительные священники или благочинные, при самом же чтении этого «Положения», обыкновенно пункты 2 и 3 в § 5 и то место, где говорилось о сборе с прихожан в § 6-м, выпускали, чтобы не тревожить прихожан и не затормозить самое дело открытие попечительства, если желали открыть его для благоустройства своей приходской церкви или для оказания помощи бедным прихожанам в нужде. Вот почему и мудрый старец, мутноводский архиерей в свое время, делая распоряжение о приведении этого «Положения» в действие, советовал отцам благочинным и священникам действовать осторожно, осмотрительно, не спеша, пользуясь удобными к тому какими-либо случаями в положении той или иной церкви, или приходской жизни. «Лучше, – говорил он, – пусть только одно попечительство будет открыто в благочинии, да действительно будет действовать, чем десять их будет открыто, да они будут существовать лишь на бумаге... Это будут мертворожденные детища и для нас же будут бельмом на глазу». И открывались эти попечительства действительно неспешно, из года в год, то там, то сям, тогда, когда представлялся к тому удобный случай, и там, где это оказывалось возможным сделать. И действовали они скромно, по временам, когда была надобность в проявлении их деятельности в том или другом направлении. Были и такие попечительства, которые действовали беспрерывно, из года в год, и действовали «благоплодно», как выражался о них старец-архиерей; но их было слишком мало; большинство же едва проявляло свое существование таким или иным образом хоть раз в год; а некоторые и совсем замерли, так что даже и выбор членов не возобновлялся и отчетов об их действиях не представлялось.

Так это было до времени голода в Мутноводской губернии. В голодное время, когда повсюду учреждались местные попечительства о голодающих, когда и власть епархиальная, и власть гражданская, и отдел общества Красного Креста заботились о том, чтобы облегчить участь несчастных голодающих, и для того собирали всюду пожертвования и старались распределить их более или менее правильно и целесообразно, – епархиальная власть естественно обратила свое внимание на приходские попечительства и сделала их своими органами раздаяния пособия бедствующим. Тогда же на них обратила свое внимание и гражданская власть, как уже на готовые органы, чрез которые можно направить свои пособия бедствующим, и примкнула в этом случае к епархиальному ведомству: чрез земских начальников она разослала пособие во все попечительства деньгами. И ожили все, прежде казавшиеся мертвыми, приходские попечительства, и во многих местах сослужили прихожанам великую службу своей деятельностью в это время. Губернатор обратил на это особенное свое внимание и просил земских начальников поощрять деятельность этих попечительств, направляя в их распоряжение не только деньги, но и муку, крупу, корм для скота и т. п.

Прошло бедственное время, и о приходских попечительствах забыли все власти, и они опять заглохли во многих местах, как бы замерли. Так прошли целые годы. Но, вот, в одну из своих ревизий губернатору пришлось быть в селе Глинском, где только что перед этим временем был в ночное время страшный пожар, уничтоживший не только все строения в целой слободе, но и все домашнее хозяйство, скот, птицу, хлеб и прочее. Положение несчастных было ужасно: не имея ни крова, ни хозяйственных принадлежностей, ни хлеба, они жили в шалашах на своих пепелищах. Женщины с другой слободы приносили им, кто хлеба, кто что-либо из одежды, словом, что могли; но помощь эта была слишком невелика и непостоянна. Поэтому-то, когда приехал губернатор, погорельцы все бросились перед ним на колена и слезно умоляли его принять участие в их положении и оказать им помощь.

– А организована ли здесь хоть какая-нибудь помощь им? – спросил губернатор у старшины. Старшина молчал.

– Батюшка! Есть ли у вас приходское попечительство? – Обратился губернатор к священнику.

– Нет, ваше превосходительство, – ответил священник. – Приходское попечительство у нас было открыто лет тридцать тому назад, да недолго просуществовало... Всего три года и ровно ничего не сделало... А потом и не возобновлялось самое избрание членов его на последующие трехлетия... Так оно и замерло...

– Да почему же такое благое учреждение в приходе замерло?.. Признаюсь, я этого понять пе могу...

– По несочувствию к тому крестьян, особенно же волостных старшин, которые по «Положению» о попечительствах должны быть непременными членами... Есть и в самом «Положении» §§ 5 и 6, которые в этом случае служат тормозом в деле развитие деятельности попечительств, потому что дают повод людям, не сочувствующим этому делу, все перетолковывать по-своему и тем смущать народ и восстановлять его против открытия попечительств или дальнейшего существования их, если они уже были открыты.

– Не нужны нам, ваше превосходительство, эти самые попечительства, – сказал старшина. – Вот и не открываем их... А несочувствия тут никакого нет... Это батюшка напрасно говорит.

– Не нужны? – возразил губернатор. – Не нужны? А это что перед твоими же здесь глазами?.. Видишь?.. Вчера попечительство, по-твоему, было не нужно, а ныне случилась беда, и оно стало нужно, и даже крайне нужно... Понимаешь ли ты это?

– Нет, мы этих делов не понимаем...

– А!.. И после этого ты смеешь мне дерзко говорить, что оно не нужно?.. Не понимаешь, и молчи.

– Буду молчать...

– А вы, господа земские начальники, вы обращаете ли свое внимание на этот важный предмет в деле сельского благоустройства? – обратился губернатор к трем, бывшим тут, земским начальникам. – Раз вам известно, что старшины, по самому «Положению» о попечительствах суть непременные члены их, естественно вы нравственно обязаны интересоваться этим делом и оказывать, со своей стороны, всякое содействие развитию деятельности попечительств, и этим людям, которые сами же о себе говорят, что они «не понимают этих делов», разъяснять важность благотворительной деятельности попечительств.

Земские начальники при этом только лишь пожимали своими плечами и молчали.

– Вижу, господа, – сказал губернатор, что и вы мало заинтересованы этим делом... Поручаю вам, заинтересовавшись ими при виде такой ужасной картины людского несчастья и при воспоминании о бедствиях народа во время прошлого двухлетнего голода, – позаботиться о том, чтобы все, прежде существовавшие, попечительства были восстановлены, а где не были еще открыты, там окажите местным священникам всевозможное содействие свое к открытию их... Словом, призовите эти полезные учреждения к жизни и деятельности... Я вас прошу об этом... А теперь мы пока дадим батюшке для организации помощи этим несчастным, кто сколько может... Но только непременно чрез попечительство, которое ныне же следует опять воззвать к жизни избранием членов его и составлением о том приговора.

Губернатор подал священнику сто рублей, а земские начальники дали по десяти рублей каждый.

– Итак, господа, прошу вас серьезно заняться этим важным делом, – сказал снова губернатор, обращаясь к земским начальникам и подавая им руку.

– Постараемся, ваше превосходительство, сделать все возможное, – ответили земские начальники, кланяясь губернатору в знак своей покорности...

– Я надеюсь, что вы это сделаете скоро и о последующем мне потом донесете со всеми подробностями...

– Постараемся, ваше превосходительство, исполнить ваше желание, – еще раз ответили земские начальники.

И действительно, они постарались исполнить желание губернатора: в течение месяца они объехали все села, каждый в своем районе, и везде, где то нужно было, или вновь открыли приходские попечительства, или восстановили их существование. Весть обо всем этом вскоре дошла до епархиальной власти. Произошел переполох. И, вот, для того, чтобы, так сказать, парализовать действие губернатора и земских начальников в других местах, если бы губернатору вздумалось и всем прочим земским начальникам выразить свое желание в том же духе, как и этим трем, – полетел к благочинным указ о том, чтобы они немедленно, обязательно во всех приходах открыли церковно-приходские попечительства, где они еще не были открыты, или же возобновили их существование там, где они были открыты, но потом не возобновлялись выборы членов их на последующие трехлетия, и чтобы обязательно к 1-му января были представлены архиерею отчеты о действиях всех – и прежних и новых попечительств и движении их сумм. Поднялась суматоха во всей епархии по поводу этого указа. Сколько было горя духовенству и сколько хлопот отцам благочинным при исполнении этого указа! Тем не менее, указ был приведен в исполнение почти повсюду. И появились теперь целые сотни таких попечительств, которые открыты были с полным неудовольствием прихожан на такое распоряжение епархиальной власти. И начали они влачить свое жалкое существование из года в год, не имея ни средств к своей деятельности, ни лиц, сочувствующих их задачам и даже самому существованию их. И стали представляться отчеты такие, которые ясно доказывали, что многие попечительства в сущности ничего не делали: два рубля было в приходе кружечного сбора и один рубль в расходе, – что это за деятельность? А подобных попечительств было немало. Однако это же отнюдь не означает того, чтобы не было никакой пользы для самого дела благотворительности от такого принудительного и поспешного открытия приходских попечительств при всех церквях. Польза открытия их несомненна. Пусть иное из них сейчас едва влачит свое жалкое существование и всего только 2 руб. в год имеет дохода и один рубль расхода. Это еще отнюдь не доказывает того «что оно вовсе не нужно и навсегда останется таковым». Почему знать? – Быть может, завтра же это спящее попечительство проснется, это захудалое попечительство пышно расцветет и принесет прекрасный, обильный плод. Все часто зависит от обстоятельств. Если нет совсем попечительства, то и ждать нечего; а если оно есть, то можно ожидать, что оно рано или поздно, а непременно, в свое время, назначенное ему Богом, совершит какое-либо очень видное, доброе дело. Само время покажет, какому именно попечительству и что полезного суждено совершить, чтобы проявить свою деятельность в том или другом отношении. Пример такого внезапного, но пышного расцвета мы можем видеть в попечительстве села Пятницкого.

Принудительным и спешным открытием попечительства в селе Пятницком о. Владимир был весьма недоволен, потому что открытию его не только прочие прихожане, по даже и такой человек, как Петр Ефремович Филимонов, весьма не сочувствовали, особенно потому, что о. благочинный при чтении самого «Положения» о попечительствах имел неосторожность полностью прочитать §§ 5 и 6. Мысль о том, что их заставят непременно строить дома для членов причта, так глубоко засела в голову прихожан, что они решительно потом отказались от всякого участие в делах попечительства, по научению своего старшины, и даже в кружку попечительства, стоявшую в церкви, ничего не клали. И, вот, вследствие этого в отчетах этого попечительства ежегодно показывались лишь личные членские взносы самого о. Владимира да Филимонова, по 2 руб. от каждого, а расход был верен с приходом, и о. Владимир никак не мог придумать, чтобы ему такое сделать для развития деятельности попечительства на благо церкви или приходу. Составлять отчеты фиктивные, как это делали некоторые священники и что не раз советовали ему сделать многие, чтобы не краснеть за свое попечительство, ему не хотелось; привлечь к пожертвованию в пользу попечительства было некого. И краснел он за свое попечительство всякий раз, когда составлял годичный отчет, и тем более тогда, когда получал тот № Епархиальных Ведомостей, в котором печатались сведения о состоянии приходских попечительств. Не одно только его Пятницкое было такое попечительство: их было и еще немало, были даже еще худшие, например, с 50 коп. в год и прихода и расхода. Но ему-то больно было видеть свое попечительство в числе таковых именно потому, что благотворительная деятельность в его приходе на самом деле была выходящая из ряда вон: всем известны были и прекрасная богадельня и приют для девочек, но – увы! – все это делалось помимо попечительства.

– Не беспокойся, не тревожься о таких пустяках, – говорила ему не раз жена. – Ведь не по твоей же вине наше попечительство влачит свое жалкое существование: не по твоей инициативе оно открыто; не ты был и причиной того, что все прихожане разом стали против него и упорно не хотят принимать никакого участие в его деятельности. Это начальству нашему наука вперед не делать подобного рода распоряжений спешных и принудительных... Я даже понять не могу того, как не стыдно печатать в Ведомостях отчеты о подобного рода попечительствах. Ведь это значит, врагам открытия попечительств давать в руки оружие воевать против них...

– Что делать?... Что делать?.. Не печалиться об этом я не могу... Но все-таки надеюсь, что со временем и наше попечительство так или иначе, а непременно проявит свою плодотворную деятельность...

– Так тем лучше, если у тебя есть такая надежда... Жди благоприятного к тому случая, а тогда и действуй энергичнее, нагляднее для прихожан и благотворнее для церкви и прихода... Предоставь все времени...

– Да, нужно предоставить все времени и воле Божией.

И надежда не обманула о. Владимира. В скором времени попечительство села Пятницкого неожиданно проявило свою деятельность в том именно направлении, в каком никогда о. Владимир и не думал видеть его самую плодотворную деятельность: оно устроило прекрасные дома для членов причта и исходатайствовало назначение казенного жалованья причту. Но об этом мы скажем здесь особо.

В дореформенное время каждый из членов причта считал своей обязанностью прочно устроиться на месте, и действительно устраивался так, что у него и дом был свой собственный и все сельскохозяйственные заведения, и садик и огород, а иногда и сажалка или небольшой пруд для разведения рыбы. Все это каждый устраивал более или менее фундаментально, прочно и не жалея на то средств, потому что считал все это неотъемлемой собственностью своей и семейства своего, и вполне уверен был, что в случае его смерти, сын его или дочь, брат или сестра, или кто-нибудь из его родственников непременно будет владельцем всего его имения, вследствие существовавшей тогда, так называемой, наследственности священно-церковно служительских мест. И жили тогда на одном и том же прародительском корне целые роды преемственно, и служили Св. Церкви Божией целые десятки лет, а иногда и сотни беспрерывно. В 1867 и 1868 году последовали одно за другим изменения в порядке определения на священно-церковно служительские места и обеспечение заштатных и сиротствующих лиц духовного звания: наследственность мест была уничтожена. Прежний порядок определения на эти места был признан неправильным и нетерпимым более потому, что будто бы при таком порядке на лучшие в епархии места поступали не лучшие часто воспитанники семинарии, а те из худших, кои имели право на «наследование», и многие места часто предоставлялись тем из этих «худших» воспитанников, которые соглашались взять за себя невесту, наследницу места; и потому многие требовали совершенной отмены такого порядка. Но при этом забыто было, что «от Господа исправляются стопы мужу» (Притч.20:24) и еще: «от Господа сочетавается жена мужу» (Притч.19:14), след., если тот, или другой юноша поступал на то или другое место и брал за себя замуж ту или другую девицу, значит, такова на то была воля Божия: Господь указывал каждому и место его служения Ему и невесту. Забыто было и то, что часто лучшие воспитанники семинарии сами, добровольно, без всяких указаний начальства, шли на худшие места в епархии, потому что искали себе не тепленького местечка, а труда для Господа и служение Ему во смирении и нищете, и опять-таки потому именно, что такова на то была воля Божия, благая и совершенная, которой они всецело предавали себя. Иногда поступление молодых людей на то или другое место совершалось столь неожиданно для них самих, что они не могли не видеть в этом явной воли Божией на то и преклонялись пред определением Божием смиренно, неся свой крест в течение всей своей жизни с полной покорностью воле Божией, и служа Господу Богу на одном и том же месте без мысли о том, что они достойны лучших мест и могут проситься об определении их на таковые места. У нас в сей же повести есть два примера неожиданного для них самих поступления на священнические места таких молодых людей, которые, прекрасно окончив курс семинарии, имели право рассчитывать на то, что они поступят на лучшие места в епархии, возьмут за своими невестами богатое приданое и будут жить богато. Один из них, именно родитель о. Владимира, с сумкой за плечами и палкой в руках зашел в село Пятницкое ночевать и решился здесь остаться навсегда, другой, дядя его, приехал в село Никольское к матери своего ученика попросить деньжонок, и тоже решился остаться там. Что могли они сами себе же сказать, после такого решения. «Пришел, увидел, с одной стороны, бедность большую, а с другой – добрые порядки и обычаи в семье, умилился сердцем и решил, что здесь Господь указал мне и место служения моего и невесту». Второй же мог сказать подобное этому: «Приехал к барыне за деньгами на выдачу сестры замуж, неожиданно попал на похороны священника, увидел горе семьи осиротевшей, умилился сердцем и решил, что Господь судил мне быть приемником умершего священника». Не красавицу Клавдию при этом избирает он в спутницы своей жизни, а смиренную Лизу. Ни о деньгах, ни о приданом не было при этом речи ни тут, ни там. Не ясно ли, что все это было пределом Божиим, а не принуждением каким-либо и не прельщением какими-либо благами жизни?... Итак, прежний порядок не был чем-либо противоканоническим или несогласным с волей Божией. В нем нехорошо было то, что в ту пору существовали обязательные отношения к заштатным и сиротствующим членам семьи, отношение иногда очень тяжелые и неопределенные, порождавшие множество семейных неприятностей. Однако же и эти отношение вытекали естественно из самого существа дела в хозяйственном отношении: вместе с местом, поступавший на него, получал в полное свое владение и дом, и все хозяйственные постройки, и обзаведение, и скот, и всякую птицу, словом все, что бы при доме, а дом-то иногда был «полная чаша». Естественно, все это должно было бы составлять достояние всей семьи по законному праву о наследстве: во всем этом имели свои наследственные доли не только вдовы и сироты, но даже и дети, уже пристроенные к месту. И если все это отдавалось в полное владение сына или зятя, смотря потому, кто поступал на место, то на нем и лежала нравственная обязанность заботиться о содержании осиротевшей семьи, уступившей ему все свое, наследственное по закону достояние. Притом, нужно еще и то сказать, что все эти члены семьи не задаром ели тогда хлеб в доме: в ту пору ведь духовенство везде само занималось всеми сельскохозяйственными, как домашними, так и полевыми работами, и все члены такой семьи работали круглый год и дома, и в поле, как мужчины, так и женщины, как старые, так и малые, так что многие члены причта даже не имели нужды в работниках и работницах, и совсем не нанимали их. Все было тогда свое собственное, родственное, семейное, все для своих и все делалось своими. И жили тогда многие куда как лучше, довольнее во всем, счастливее, чем теперь живут очень-очень многие, бобыли бобылями не только заштатные, вдовствующие и сиротствующие, но и местные члены причтов, поступающие на места без всяких обязательств и берущие за женами приданое. Была и бедность; но ее переносили терпеливо, великодушно, с полной покорностью воле Божией. Зло же все от такого порядка замещение священно-церковно служительских мест происходило именно от того, что обязательные отношение поступающего к осиротевшей семье не были урегулированы, определены законом и ограждены, с одной стороны, от излишней притязательности, а с другой – от злоупотребления своим правом владеть общим достоянием.

Но ведь каждая монета, говорят, имеет две стороны – лицевую и оборотную. Так и здесь было две стороны. Поступавший на место по обычному наследственному праву избавлялся от тяжелой, часто весьма печальной необходимости на первых же порах своей жизни скитаться по квартирам, перебираясь иногда из одной курной крестьянской избы в другую, строить себе дом и обзаводиться всем хозяйственным инвентарем, и тратить на это и свои средства, и свои силы в течение двух-трех, а иногда и более лет, самых дорогих для церковно-приходской и школьной деятельности молодого человека. Поступавший же, как прежде выражались, на «голую кочку», должен был все это переиспытать, сделать и испить эту горькую чашу до дна, особенно если приходилось при этом строиться в долг и потом уплачивать его в течение нескольких лет, отказывая себе во всем. Это положение было отнюдь не легче того, в каком находились лица, поступавшие на места по наследственному обычному праву, дававшие обязательства и получавшие за это все наследственное достояние в свои руки.

С вышеупомянутыми реформами прежний порядок канул в вечность, новый же поставил духовенство в еще худшее положение, чем в каком находились в прежние времена люди, поступавшие на «голую кочку», или чем в каком тогда находились заштатные и сиротствующие. Последние теперь лишены были всяких средств к своему существованию, за исключением тех немногих лиц, которые могли получать пенсию, а последующим законоположением 16 апреля 1869 года лишены были даже права жительства на церковных усадебных землях, если наличный причт добровольно не уделит им частички этой земли для жительства на ней. Но и первые, т. е. штатные члены причтов, теперь поставлены были в очень тяжелое положение: строиться было необходимо, а между тем им грозила постоянная опасность, в случае своей смерти и несогласия причта дать занятую землю для жительства осиротевшей семье, – оставить свою семью без своего собственного теплого угла или поставить ее в печальную необходимость переносить все свои постройки на другое место, куда-либо «на задворки» или «на загуменье», где из милости дадут местечко. Понятно, что при таком порядке вещей, у каждого уже дума не лежала к тому, чтобы благоустроить свой дом так же капитально, как благоустроились причтовые дома в прежние времена. Истрать все – и силы свои молодые, и средства, задолжай, испей горькую чашу, а будешь ли долго жить в этом доме, и, тем более, будет ли после него семья твоя жить в нем? – Это одному Богу ведомо. Из огня, да в полымя, по русской пословице, попало духовенство с этими реформами его быта. И завопило оно, что при таком порядке вещей единственное средство к благоустроению домашнего его быта это – постройка церковных домов для всех членов причта при каждой церкви. И начальство, как епархиальное, так и высшее, сознало это, и потому стало заботиться о том, чтобы при церквях были устрояемы для членов причта церковные дома на средства местные, изыскиваемые прихожанами или церковно-приходскими попечительствами, иногда даже с пособием от казны в виде бесплатного отпуска леса на постройку этих домов. Но дело это шло туго почти повсюду: проходили годы за годами, прошли целые десятки лет, а во многих епархиях едва-едва можно было насчитать десятки таких домов, устроенных для причтов. Притом же, постройка церковных домов и пользование ими оказались «дамокловым мечем», повисшим над главами духовенства, жившими в них: с одной стороны, в случае смерти члена причта, жившего в нем и не имевшего в тоже время своего собственного дома, семья его оказывалась выброшенной на улицу чрез какие-нибудь шесть недель после его смерти, а с другой – это облегчало многим, непостоянным и неуживчивым людям возможность перебегать с места на место, и развило в среде такого духовенства скитальчество, а в результате опять то же бездомничество, и семья на улице, после их смерти, и без денег, и без достаточного сельскохозяйственного имущества, которое бы можно было продать, чтобы иметь кусок хлеба. А вопли о необходимости постройки этих домов все неслись и неслись со стороны молодых людей, поступавших на места, и тех послуживших уже людей, которым «не сидится на месте», которым везде все плохо, – да нехорошо, которые уже раза два или три перебежали с места на место, ища себе лучшего; найти-то его не нашли, а разориться, разорились. И вняло этим воплям мутноводское епархиальное начальство и издало указ, каким предписывалось всем причтам, где при церквах не было церковно-причтовых домов, немедленно образовать строительные комитеты, составить планы и сметы на постройку таковых домов и представить их в консисторию, а на образование необходимых для того капиталов отчислять ежегодно, в течение 4 лет, из остатков кошельковой суммы от 10 до 20%. Такого рода указ получен был, в копии, и о. Владимиром спустя всего только два дня после того, как он отослал к благочинному отчет о деятельности своего «мертворожденного детища» – церковно-приходского попечительства с 6 р. всей суммы на приходе и в расходе и с 0 в остатке к следующему году.

– Господи Боже мой! – невольно воскликнул он, прочитавши этот указ: день ото дня все не легче... То навязали открытие приходского попечительства, а теперь заставляют обязательно строить церковные дома для членов причта. И где же для этого средства? В 4 года отчислять от 10 до 20% из остатков церковных кошельковых сумм: ведь это значит от 1 до 2 руб. в год,.. с 4 или 8 рублями построишь дома... Полное незнание нашего положения и состояния наших церковных доходов... Ведь есть же в консистории отчетные ведомости, из коих видно, что во многих церквях в остатке бывает к новому году 2 или 3 рубля... Неужели они там вовсе этого не видят? Что же тут сделает комитет в 4 года? Да и откуда ныне самой церкви взять доходы, когда почти все главные праздники, когда бывает много народу, разобраны, заняты разными сборами совершено посторонними?. На что, на что ныне не собирают в наших церквях?..

– Не понимаю, – сказала ему мать. – Чего ты, Володя, волнуешься?.. Стоит ли беспокоиться?.. Ну, предписали вам устроить комитеты: и устрой и пусть будет через 4 года всего капитала 4 или 8 рублей... Пусть и печатают из года в год ваши отчеты с 20 к. или 30 к., с 1 р. или 2 р. отчислением «курам на смех», как говорят, тебе-то что?..

– Ах, мамаша!.. Вы не так смотрите на дело. Я люблю и желаю всем сердцем, чтобы всякое дело действительно делалось: а здесь выходит одна только насмешка над делом, когда на самом деле ничего сделать нельзя...

– Открой комитет, и более ничего...

– А как открыть его?.. Вы знаете, как народ возбужден против самого вопроса о постройке этих домов?.. Если приходское попечительство с трудом можно было открыть, то чего же будет стоить открытие этого комитета, когда прямо здесь приказывается и планы, и сметы составить и представить и деньги церковные отчислить на составление капитала?..

– Да тебе и нужды нет все это объявлять народу... Составь комитет сам из трех или четырех лиц вот тебе и все... Никому даже об этом не объявляй, чтобы никого не тревожить.

– Так именно и придется сделать... Скажу об этом одному только Петру Ефремовичу...

Так именно и сделал о. Владимир: написал благочинному рапорт, что комитет составлен из таких-то лиц, но ни плана, ни сметы на постройку домов он представить не может, потому что весь капитал к концу четвертого года может ровняться 8–10 рублям, а на постройку их нужно, по меньшей мере, 3,000 рублей... Видно, не один он написал подобным образом, а и многие другие, потому что в скором времени последовал другой указ, которым предписывалось капитал составить в 15–20 лет... И стал он потом из года в год писать, что в строительный комитет поступило 1 руб. 50 коп. или 2 рубля... И печаталось на всю Россию сведения о таких капиталах в Епархиальных Ведомостях. Но и с этими комитетами было то же, что и с попечительствами: они имели в счете своего капитала рубли или даже копейки, пока не наставала действительная, осознанная всеми, нужда в постройке дома для того или другого члена причта, а как только она осознавалась, начиналось дело и являлись тысячи рублей, по русской пословице, которая говорит: «Нужда деньгу родит». Толчок был дан, комитеты были открыты, и каждый из них лишь ждет своего времени, чтобы проявить свою деятельность... И комитет села Пятницкого дождался своей очереди, хотя сам он ничего не придумал, а был, так сказать, поставлен на ноги и толкнут вперед проснувшимся приходском попечительством, по особенной на то воле Божией и особенному благоволению Божию к церкви, причту и приходу села Пятницкого.

– Ваше приходское попечительство все также бездействует, спит, как и прежде? – сказал о. Владимиру брат его о. Константин в январе 1900 года, возвращавшийся домой от о. благочинного и заехавший к нему. О. благочинный читал мне отчет о действиях вашего попечительства, или, лучше сказать, о бездействии его, и удивляется тому, как это ты до сих пор не пробудишь его и не возбудишь его жизнедеятельность хотя в одном каком-либо направлении.

– Погоди, брат! – ответил о. Владимир. Без воли Божией ничто в нашей жизни не совершается. Значит, время еще не пришло для того, чтобы наше попечительство проявило свою жизнедеятельность. Но я верю, что такое время настанет, и тогда наше попечительство не только проявит свою жизнедеятельность, но и сотворит плод мног.

Как раз именно в этот же самый день и суждено было Господом оправдаться этой вере о. Владимира. Перед вечером к нему пришел Петр Ефремович Филимонов.

– Батюшка! – сказал он, получивши благословение. – Я к вам пришел с самыми благими вестями.

– Очень рад... Да вы и всегда ходите ко мне с таковыми.

– Дело очень важное и спешное... Проведение мимо вашего села новой линии железной дороги совсем уже утверждено правительством, с весны начнется самая постройка зданий на ней и проведение полотна ее, а теперь, пока заранее будут приготовляться все строительные материалы... Разбиты уже и участки ее, приехали на свои пункты и инженеры, и подрядчики... Участок 24 назначен в деревне Ивановке, всего ведь в семи верстах от нас, а так как там нет ни одного порядочного домика для квартиры, то два инженера и один подрядчик приехали сегодня в наше село и наняли себе квартиры у меня...

– Это очень хорошо... Это даст возможность нашему народу наняться на какие-нибудь работы...

– Конечно. Но суть дела не в этом... Проезжая мимо вашей церковной земли, они обратили свое внимание на камень, находящийся у вас в Зарытом Верху, как крупный, так и мелкий... Говорят, что такой камень им годится для мостовых сооружений, потому что он очень крепок и удобен для кладки. Они осмотрели его во многих местах, и оказалось, что он везде одинакового достоинства...

– И они желают им воспользоваться?.. Дай Бог!

– Да они непременно желают купить его, и дают небывалую у нас цену... По пяти рублей с кубического сажня за право выломать его... Разработку же и подвоз его они будут производить сами...

– Это очень хорошо... А сколько им нужно камня?

– Им нужно его до 1000 куб. саж... Но они вообще желают взять его столько, сколько то окажется возможным, потому что перевозка его по строящейся линии в летнее время для них ничего не будет стоить, и они отправят его в отдаленные места, где окажется надобность в нем...

– Прекрасно,.. прекрасно.... Нужно будет с ними войти в договор по этому предмету...

– Так-то так. Но вы знаете вашу консисторию, как она медленно ведет дела да везде свои крючки вставляет... Им нужно, чтобы это дело было решено как можно скорее, так чтобы в течение 2-х месяцев им можно было и выломать камень, и подвезти его к месту отправление его далее по линии железной дороги... И вот тут-то запятая.

– Но ведь как же это можно сделать?... Дозволить им разработку камня без разрешения начальства нельзя, а разрешение получить можно нескоро... Значит, все дело может быть упущено...

– Именно так... А чтобы этого не случилось, я придумал вот что: привлечь к этому делу наше спящее приходское попечительство, и притом, именно по тем самым пунктам 2 и 3 злополучного для нас с вами § 5 «Положения» которые теперь служат главными тормозами всему...

– Значит, вы задумываете произвести постройку церковных домов для членов причта?.. Тогда это дело нужно будет провести чрез строительный комитет... Благо епархиальное начальство наше так интересуется деятельностью этих комитетов.

– А, батюшка!.. Сгинь он совсем этот комитет! Ему будет дело, когда мы получим денежки; а теперь дело нужно вести именно чрез попечительство, потому что не комитетам, а попечительствам законом предоставлено право заботиться об устройстве домов для причта и ходатайствовать, в данном случае, о ломке камня на церковной причтовой земле для получение средств к постройке этих домов.... Притом, нужно же нам с вами позаботиться о поднятии значения попечительства в глазах и прихожан, и начальства.

– Совершено справедливо. Но ведь вы знаете отношение прихожан к вопросу о постройке домов. Сейчас же все завоют, и ничего не выйдет...

– А зачем мы их будем прежде времени посвящать в это дело и понапрасну тревожить?...

– Как же иначе можно будет все сделать?

– Очень просто. Ведь для ходатайства пред начальством не потребуется ни приговора какого-либо, ни журнала собрания членов попечительства, ни подписи всех членов под прошением... Как прошение, так и проект условия с подрядчиком мы подпишем трое: вы, как председатель, церковный староста, как непременный член, и я, как временный член... Таким образом мы пока сохраним в тайне вопрос о постройке домов...

– Действительно, так сделать можно... В таком случае мне нужно будет видеться с подрядчиком...

– Конечно... А чтобы не терять время, пойдемте сейчас же ко мне... Там все уладим...

О. Владимир сейчас же собрался и пошел с Филимоновым к подрядчику и инженерам. Оказалось, что все они люди очень хорошие. Старший инженер даже предложил о. Владимиру свои услуги дать ему один из готовых уже планов на постройку домов вместе со сметой, каковые сделаны были им для железнодорожных зданий, но остались не представленными, куда следует, за пропущением срока к представлению их. Такое предложение значительно должно было подвинуть дело вперед, и потому о. Владимир с благодарностью принял его. На следующее утро все было оформлено, и о. Владимир отправился к своему благочинному затем, чтобы он сделал на прошении соответствующую надпись о выгодности условий, которые предположено было заключить с подрядчиками.

– Вот какое дело задумали вы сделать! – воскликнул о. благочинный. Зараз вы хотите вывести из бездействия и попечительство свое и строительный комитет. Дай Бог! Я этому очень рад. Сегодня же я посылаю на почту и ваши бумаги отошлю.

– Пожалуйста... Время играет здесь очень важную роль. От него зависит даже все...

– А я советовал бы вам не дожидаться разрешения, и начать ломку камня теперь же, потихоньку... Ведь вам раз уже было разрешено его ломать... И теперь, конечно, разрешат... Со своей стороны, и я в рапорте своем пропишу, что от времени будет все зависеть: можно и воспользоваться случаем получить деньги за камень и построить на них дома; можно и упустить этот удобный случай...

– Сделайте милость припишите это...

– А вы возьмите-ка вот эту отчетную ведомость, да перепишите ее пока... Помогите мне... А я напишу рапорт по вашему делу... Вот у меня и будет все готово к отправлению на почту.

О. Владимир переписал ведомость, а о. благочинный написал рапорт и сделал надпись на прошении, и почта была готова и отправлена. А чрез неделю получено было и разрешение консистории заключить законный контракт с подрядчиком на ломку камня: а деньги, вырученные за камень, употребить на постройку трех отдельных домов для членов причта. Случилось так, что на следующий день городской нотариус приехал в Пятницкое для того, чтобы подрядчиком у него написаны были разные другие договоры его с землевладельцами и крестьянами на поставку кирпича, извести, песку и разных других строительных материалов. Это дало возможность и о. Владимиру в тот же день заключить с подрядчиком контракт нотариальным порядком, без поездки для того в город и без траты на то времени.

Прошло после того всего только два дня, и обстоятельства совершенно изменились. Возвратившийся из своей поездки по разным местам, подрядчик заявил Филимонову, что верстах в 4–5 от Пятницкого он нашел такой прекрасный гранит, который вполне пригодится на устройство мостовых устоев на реках, и что разработка этого гранита для него в десять раз будет выгоднее, чем копка камня в селе Пятницком, и потому предлагал Филимонову взять на себя исполнение его подряда в Пятницком.

– Знаете ли что, любезнейший Петр Ефремович, скажу я вам, – говорил подрядчик, – я могу от вашего подряда и не отказываться... У меня есть опытные десятники, которые и без меня сделают... Но мне не хочется отвлекать их от этого нового, очень выгодного, дела, где и мое, и их присутствие будет постоянно необходимо... Поэтому-то я и предлагаю вам взять на себя исполнение моего подряда здесь... Вы не бойтесь ничего: ни придирок при приеме вашего камня не будет, ни неприятностей никаких... Я его сдам; а я здесь свой человек, уже более десятка лет имеющий подряды на поставку каменных строительных материалов, и знаю толк в них... Ваш камень настолько хорош, что и одного сажня не могут забраковать... Дело это для вас будет очень выгодно: от 4 до 5 рублей с кубика вам будет пользы, а себе я выговорю у вас всего только по 1 руб. с кубика.. Нажить от четырех до пяти тысяч в два месяца это что-нибудь да значит для вас; а хлопот здесь будет немного...

Филимонов сообразил, что действительно взять исполнение этого подряда будет очень выгодно; но не хотел его взять лично на себя, чтобы не навлечь на себя каких-либо нареканий со стороны общества. Подумавши, он пришел к той мысли, что всего будет лучше в настоящем случае всю операцию с поставкой камня совершить чрез приходское попечительство. Сейчас же после того он отправился к о. Владимиру вместе с подрядчиком; приглашены были к нему же и церковный староста, и старшина, и некоторые из почетнейших прихожан и членов попечительства, сообща обсудили дело и было решено принять предложение подрядчика и немедленно приступить к работам, чтобы до наступление весенней распутицы успеть поставить камень, сдать его и получить деньги. Так и сделано было. И какое вышло из этого добро! Свои же приходские люди теперь получили хороший заработок на целых два месяца, условившись с попечительством выломать камень и доставить на место с уплатой им по 8 рублей с кубического сажня, по окончании всей работы. И, вот, к весне у каждого домохозяина, благодаря этому, было в руках от 50 р. до 200 рублей: и подати, и разные повинности все были уплачены, и семена для посева яровых полей были куплены, кто в том имел нужду, и скотина вся уцелела, не была продана весной, как это прежде бывало, и лошадки не задаром два месяца ели корм. Попечительство от этой операции получило чистой пользы по 5 р. с кубика, всего же за 1500 куб. саж. 7,500 р. Столько же было получено и церковью или причтом за право выломать камень. И эти деньги все были распределены прекрасно. Прежде всего, чтобы поднять значение попечительства в глазах прихожан, попечительство отделило из своей прибыли 1,500 р. на помощь бедным прихожанам, особенно же вдовам и сиротам: кому куплены были лошадь или корова, кому перестроена изба, кому выданы были семена для посева яровых полей, кому нанята была десятина земли, за кого уплачены подати и разные другие повинности, словом, для каждого из бедных было сделано то, в чем он после Пасхи особенно нуждался, но сделано было непосредственно самим же попечительством. И поняли теперь все, что такое приходское попечительство, и как может быть дорога его помощь бедным, оказанная им вовремя. Остальные 6,000 р. были распределены так: 1,000 р. отчислены в пользу церкви на исправление ее ветхостей, 1,000 р. на приют для обеспечения содержанием двух сироток, как стипендиаток попечительства, 500 р. на богадельню для обеспечение одной нищей, как стипендиатки попечительства, 1,000 р. на постройку двух зданий для школ грамоты в двух деревнях и покупки одного, уже готового, в третьей деревне, а 2500 р. оставлены были в распоряжении попечительства, как основной капитал его для употребления с него на разные нужды попечительства в последующие годы. Из суммы же, полученной церковью или причтом ее за право выломать камень, 5,000 рублей было употреблено на постройку трех домов для членов причта, а 2,500 р. положены вечным вкладом на имя церкви с обращением % в пользу причта. Дома были построены хорошо, уютно и удобно на местах свободных от построек наличных членов причта, так что никто не был этим стеснен.

– О, любезный Петр Ефремович! – сказал о. Владимир Филимонову, когда эти дома были готовы и освящены: какой вы великий благодетель всех нас!.. Не будь вас, нам и в голову никому не пришло бы воспользоваться теми сокровищами, которые целые века и тысячелетие таились в недрах нашей земли. Мы обыкновенно привыкли верхоглядничать и часто совсем не видим того, что у нас находится под ногами. При рассуждениях об улучшении своего быта все манны с неба себе ждем, а забываем то, что ведь и манну-то евреи собирали не где либо, а на самой же поверхности земли. И вот, у нас часто лежат в недрах земли те сокровища, которые, как манна небесная, могли бы пропитать нас, попираются нашими ногами, лежат неразработанные... Или, будьте вы корыстолюбивы, сколько денег вы нажили бы лично для себя, обративши внимание свое на сокровища, лежавшие в недрах нашей земли, и взявши на себя все дело поставки камня! Ведь и за 2 руб. за кубик мы тогда отдали бы камень... даже и за 1 руб. отдали бы, лучше что-либо получить, чем ничего... А теперь какое вы благо сделали для всех: и для нас, и для церкви, и для прихожан... О, дай Бог вам еще много лет здравствовать и получить царствие небесное!

– Более, батюшка, ничего теперь и не желаю, как только именно удостоиться милости Божией по смерти...

– Благодарю вас,.. благодарю вас... Но я пока буду жить и поживать в своем скромном домике на прародительском корне, пока Бог велит... А дом священнический пусть пока отдается внаймы с обращением дохода с него в пользу церкви и попечительства в равных частях... Даже, если и буду я жить в нем впоследствии, буду жить, как квартирант... Пусть после меня другие пользуются им, как хотят... Начальник будущей нашей железнодорожной станции уже был у меня, смотрел помещение, и согласен взять его за 25 рублей в месяц, потому что он человек семейный, и находит для себя очень неудобным жить при станции с семейством вдали от церкви, школы женской и лавок... Притом же, с ним будет жить и тесть его, человек состоятельный, религиозный и добрый, для которого нужна отдельная комната, как для старца, нуждающегося в покое... Пусть эти люди живут, да живут здесь, пока Господь велит...

– Это батюшка, с вашей стороны жертва... 300 рублей ведь что-либо значили бы для вас. Но Господь вас за эту жертву вознаградит тем же.

В это мгновение в уме Филимонова блеснула мысль попробовать счастья, войти от имени попечительства с ходатайством к епархиальному начальству о назначении казенного жалованья причту села Пятницкого.

– Воистину, батюшка, Господь вознаградит вас, и попечительство не останется в долгу пред вами. Одно дело доброе для причта оно сделало; теперь мы попытаем счастья сделать другое: подадим прошение о назначении нашему причту казенного жалованья.

– Что вы, Петр Ефремович!.. Да разве это возможно?..

– Отчего же невозможно?.. Попробуем счастья; а там, что Бог даст... Подадим прошение... Ведь за это нас с вами не повесят... Нужно только возбудить об этом вопрос; а то Господь поможет все это сделать...

И Филимонов не ошибся: поданное приходским попечительством прошение было архиереем принято, как пример заботливости о своем причте того самого попечительства, которое прежде «спало» целые годы, как пример первый еще в епархии. Прошению дан был ход, и Св. Синодом в том же году назначено было причту села Пятницкого казенное жалованье в следующем размере: священнику 294 р., диакону 147 р. и псаломщику 98 р., всего 539 рублей в год, к великой радости всего причта, который сейчас же, как только получено было об этом известие, отправился в церковь и отслужил там благодарственный Господу Богу молебен, а Филимонову за возбуждение об этом вопроса поклонился до земли.

Но и этим ходатайством деятельность попечительства еще не закончилась. Оно вошло еще с ходатайством, куда следовало, о бесплатном отпуске казенного леса из ближайшей засеки на постройку двух зданий для школ грамоты в деревнях, получило просимое и устроило для этих школ прекрасные здания. И все пять школ в приходе были теперь обеспечены жалованьем из тех казенных сумм, которые отпускаются из государственного казначейства на содержание церковных школ, благодаря стараниям г. обер-прокурора Св. Синода Константина Петровича Победоносцева: обе матушки, как учительницы церковно-приходских школ, стали получать по 300 р. в год каждая, а три учительницы школ грамоты по 120 р. в год каждая. О. Владимиру местное отделение епархиального училищного совета хотело, как законоучителю, назначить жалованья по 100 р. в год; но он от получение его отказался, благодаря Господа и за то, что мать и жена его, как учительницы, получают но 300 рублей в год.

В крепостное право, которое мы хорошо знаем и помним, сельскому духовенству во многих отношениях жилось лучше, чем как оно стало жить впоследствии. Материальное обеспечение его, вместе с уничтожением крепостного права, очень-очень поколебалось, потому что и благосостояние самого крестьянства вместе с тем не только поколебалось, но, можно сказать, рушилось. В крепостное право у каждого крестьянина, за весьма немногими исключениями, из года в год стояли на гумнах скирды хлеба – годовалые, двухгодовалые и даже трехгодовалые, двор полон был всякой живности, и коровки три-четыре было у каждого крестьянина и овечек тридцать-сорок, и лошадок пять-шесть, а у иного и более десятка, и свинок с десяток, и курочек десятков пять-шесть. И семьи тогда были все большие. А теперь скирдов уже нигде почти не видно и живности всякой на дворах мало. Куда все девалось, когда нужно было бы теперь ожидать, по крайней мере, впятеро лучшего повсюду благосостояния по той уже одной причине, что прежде крестьянин изо дня в день работал на своего помещика даром, а теперь что ни день, то плата от 60 к. до 1 р., смотря по времени года, – куда все девалось? Все пролетело сквозь пальцы: семьи поразделились, хозяева и их домочадцы пропились, прокурились, и прожглись – погорели многократно, благодаря тому же пьянству и поголовному табакокурению без всякого опасения везде, и дома, и во дворе, и в сараях, и на гумнах, несмотря на то, что повсюду у них под ногами горючий материал – навоз и солома. Естественно, что вместе с постепенным обнищанием крестьянства, и вещественные даяния прихожан членам своего причта с десятилетиями должны были все более и более ухудшаться. Прежде, бывало, в праздники Рождества Христова и Крещенья каждому члену причта давали где по поросенку, где по курице, везде по ковриге хлеба и по пирогу, а теперь едва в пятидести дворах дадут одну курицу на весь причт в праздник Крещения, едва дадут по пирогу в праздник Рождества Христова каждому члену причта, больше стали теперь давать лепешки. Прежде, бывало, в те же праздники везде матушке бабы пошлют в дар по нескольку горстей льна или замашек, а ныне об этом даре даже и не слышно. А сколько собиралось хлеба, пирогов, зерна и яиц на Пасхе и новины в осеннее время? Все это тогда продавалось и служило большим подспорьем к денежным средствам, получавшимся от прихожан. А эти последние средства каковы были тогда? Почти те же, что и теперь, несмотря на то, что количество домов в каждом приходе значительно увеличилось. Зато жизнь тогда была дешевле и всего собственного в каждом доме члена того или другого причта было вдоволь: если теперь в год прожить в селе на самый худой конец стоит 400–500 рублей, тогда и 100 руб. не худо было давать для домашнего обихода. И если жили тогда многие плохо, бедно, то это, главным образом, зависело от того, что все денежные средства шли на содержание детей или родственников в духовно-учебных заведениях.

Не только с каждым десятилетием, но и с каждым годом все более и более выступала наружу нужда в обеспечении православного духовенства казенным жалованьем. И в обществе, и в литературе постоянно раздавались голоса о необходимости изменить способы содержания духовенства, избавить сельское духовенство от унизительного для него, постыдного «побирушничества», или собирания с прихожан курами, яйцами, зернами, льном и разными другими разностями, уничтожить взимание платы за совершение таинств и возвысить самое значение его, как пастырей и служителей церкви, а для того назначить ему жалованье из сумм государственного казначейства. Но голоса эти и вопли самого духовенства в своей собственной среде оставались гласом вопиющего в пустыне дотоле, пока, наконец, г. обер-прокурор Св. Синода Константин Петрович Победоносцев не вошел по сему предмету с особым представлением к покойному Государю Императору Александру Александровичу, который повелел отпускать из государственного казначейства ежегодно известную сумму вновь в распоряжение Св. Синода на выдачу жалованья духовенству, начиная с беднейших приходов, постепенно, дотоле, пока оно не будет назначено всем. Вечная память ему и царство небесное за такое благо для духовенства, честь и слава, долгоденствие, милость Божия, вечная признательность наша и наших преемников при жизни, всегдашняя молитвенная память и вечное блаженство по смерти великому благодетелю духовенства Константину Петровичу Победоносцеву за это трудное и дерзновенное с его стороны ходатайство пред покойным Государем за православное русское духовенство! Слава и благодарение Господу Богу за расположение сердца царева к нуждам этого духовенства! Жалованье для духовенства это есть великая милость к нему и Божия, и царская. Скоро ли может сельский священник собрать 294 руб. копейками от прихожан и скольких горьких слез иногда стоит ему этот сбор с них на свои нужды? А тут, прошло полугодие, получай из казначейства зараз 147 рублей и сейчас же исправляй все свои нужды; это великое дело, великая помощь ему в жизни. Поэтому-то не иначе, как с чувством великой благодарности к Богу и покойному Государю, и великой признательностью к Константину Петровичу Победоносцеву духовенство принимает самую первую весть о назначении ему казенного жалованья, и потом постоянно возносит свои молитвы к Богу и за покойного Государя, и за Константина Петровича.

– Будем, други мои, молиться за своих великих благодетелей – государей императоров, Константина Петровича Победоносцева, Св. Синод и наше епархиальное начальство, – говорил о. Владимир своим сослужителям диакону и псаломщику; назначение нам жалованья есть ни что иное, как великая милость Божия к вам и великая заслуга пред нами тех, кто его нам даровал. Но, вместе с тем, мы должны быть теперь особенно внимательны и к своим отношениям к прихожанам... Прошу вас ни с кого, ничего не просить... Дадут нам, будем за это благодарить давших; не дадут по бедности или еще почему-либо, не будем роптать на них: наш Господь за таковых уже воздал, казна за них дала...: Немного мы потеряем от того, что нам кто-либо не даст ничего в праздник, при хождении со крестом, или при совершении какого-либо таинства; зато много больше получим чрез это – жалованье, которое дает нам возможность без скорби и вздохов сердечных, без займов и унижений исправить ту или другую нашу нужду, как только мы получим зараз из казначейства свое жалованье...

Так действительно и было. Причт села Пятницкого и прежде отличался своей снисходительностью к тем, кто или мало давал ему за труды или совсем ничего не давал ему; а теперь он тем более стал снисходителен ко всем: не только ни единого слова не говорил, но даже и вида своего неудовольствия на это никто не подавал ни одному прихожанину. И, по милости Божией, такое отношение даже и не вредило их материальным средствам: без всяких напоминаний не давшие за что-либо в свое время отдавали им потом при первой же возможности к тому, по естественному чувству благодарности к ним и за совершение у них требы, и за их ласку к ним. Прошел год, и они увидели, что обычные доходы их за это время не только не уменьшились, но увеличились, несмотря на то, что они многих похоронили безвозмездно, многих поминали до сорокового дня на каждой литургии безвозмездно же, а иных и повенчали всего только за I рубль или 2 рубля вместо издавна установленных у них 5 рублей за свадьбу, 1 рубля за погребение и 1 р. за поминовение в течение сорока дней, по заведенному порядку.

– Вот видите, други мои, сказал о Владимир своим сослужителям по истечении года, когда сведен был итог годового причтового дохода, – видите как Господь, так сказать, осязательно, наглядно, вознаграждает верных своих служителей за их бескорыстие... Со многих мы ничего не получили в вознаграждение за свои труды, а по истечении года оказалось, что мы за прошлый год получили братских доходов на 80 р. более против предшествовавшего года... Таким образом, даже помимо полученного нами жалованья, мы получили больше, чем ожидали...

– Это совершенно верно, – заметил о. диакон. – Я заметил, что с тех пор, как вышел указ, чтобы во время говения не собирать по-прежнему за исповедь, правило, записку и теплоту и молитву отдельно, а иметь только лишь общую кружку, куда бы каждый по усердию своему клал за все однажды в пользу всего причта, у нас и этот доход не уменьшился против прежнего... А ведь как против этого указа многие восставали, как были недовольны им и как старались обойти его!.. Господь любит бескорыстие и награждает за него таким или иным образом... Только мы часто не хотим этого понять... Спасибо вам, батюшка, что вы при настоящем случае обратили наше внимание на это обстоятельство...

– Спасибо и вам обоим, что послушались меня и в течение года никому ни единого слова не сказали, когда кто-либо ничего не давал нам за труды.. Господь любит и бескорыстие, и мир между нами, и послушание...

– А меня, батюшка, простите, – сказал псаломщик, кланяясь о. Владимиру в ноги. – Я грешный пред вами человек... Я пороптал на вас в прошлом году, когда вы говорили нам об этом... Боялся, что доходы наши наполовину уменьшатся... Сделал это по неразумию.

– Господь вас да простит, – ответил ему о. Владимир, благословляя его и целуясь с ним. Я слышал про ваш ропот, но вы сами видели, что я никогда и виду вам не подал, что слышал про него... Я так именно и смотрел на это, как на неразумие, и был вполне уверен, что неразумию вашему скоро будет положен конец. И слава Богу, что он наступил теперь... Я этому очень рад и против вас ничего не имею в сердце своем...

– Я понимал это, батюшка, и мне тяжело было целый год томиться, ждать до настоящего дня удобного к тому случая, испросить у вас прощение в этом...

– И это хорошо... Слава Богу, что вы так относились к этому, а не закоснели в своем ропоте на меня...

Но если положение штатного духовенства в последнее четыредесятилетие так изменилось к худшему, это требовало помощи правительственной в виде назначение ему жалованья от казны, то тем более изменилось к худшему положение заштатного духовенства и сиротствующих в последние три десятилетия. Лишенные прежних способов своего обеспечения, сжитые по местам с своих «насиженных» – отцовских, дедовских и прадедовских гнезд и усадеб очень многие из них положительно не знали, где главу свою преклонить и оставались без куска насущного хлеба. Нам самим случалось видеть согбенных семидесяти-восьмидесятилетних старцев, бывших причетников, ходящими по улицам города с сумой и просящими милостыню, стариц, вдов диаконских и причетнических, поступающими в кухарки, девиц, дочерей священнических, диаконских и псаломщических, служащими в горничных в таких иногда домах, где кроме грубости, невежества и нахальства они ничего не могли встретить. Нужда гнала всех их туда или сюда и заставляла или милостыню, ходя с сумой, просить или кухарками и горничными служить. Из епархиального попечительства пособие давались не всем, да и то в ничтожном размере от 5 до 15 р. в год на целую семью; кассы эмеритальные и взаимно-вспомогательные учреждены были не везде, да и выдавали так же немного и не всем; пенсия положена была лишь тем священникам и диаконам или их вдовам, кто в священном сане прослужил не менее 35 лет. Плач, вопли, стоны и воздыхания были неразлучными спутниками многих и многих в старости, вдовстве и сиротстве. И дошли вопли и слезы несчастных до слуха Господа Вседержителя, и вложил Он в сердце г. обер-прокурора Св. Синода Константина Петровича Победоносцева искреннее желание облегчить участь несчастных посредством назначения им пенсии и единовременных пособий на будущее время. И явился на свет Божий устав о пенсиях и единовременных пособиях духовенству, Высочайше утвержденный 3-го июня 1902 года. О, какой это знаменательный день для всего православного русского духовенства, день навсегда памятный для него, день радостный, день вожделенный!... Долго духовенство ждало этого дня и наконец дождалось его, как дня, возвещавшего ему и о милости Божией к нему, и о царском благоволении. По получении радостной вести об этом, духовенство везде немедленно торжественно прославило за это Господа Бога пением на благодарственном молебне величественной песни «Тебе Бога хвалим», и везде вознесло в это время свои усердные молитвы за своих благодетелей – Государя Императора, Константина Петровича Победоносцева и весь Св. Синод. Повсюду духовенством составлены были адреса Государю Императору и учреждены были стипендии в память этого славного события при духовно-учебных заведениях.

Теперь ждет своей очереди еще один очень важный вопрос, требующий неотложного его разрешения, это вопрос о призрении тех, кто вышел за штат, овдовел и осиротел до 18 июня 1902 года т. е., кто доселе страдал и уже исстрадался. Новый пенсионный устав имел в виду лишь обеспечение будущих старцев, вдов и сирот; а тех, кто до его создания был уже таковым, он не коснулся. И эти несчастные по-прежнему остались без средств к жизни и часто среди улицы – без теплого угла. Неотложно требуется организовать скорую помощь и этим несчастным. И опять взоры всех обращаются к тому же благодетелю духовенства, Константину Петровичу Победоносцеву. Но и духовенство служащее, по долгу милосердия и чувству любви христианской должно придти к этим несчастным на помощь. И попечительства епархиальные теперь должны заботиться не о том, чтобы копить капиталы, из года в год все более и более увеличивая их, а о том, чтобы все то, что только поступит в их распоряжение в течение года, распределить между несчастными благоразумно, целесообразно и беспристрастно, не руководясь при этом своим родством или кумовством с тем или другим из них, как это часто бывало во многих местах.

– Прекрасное дело этот пенсионный устав, – говорил о. Владимир брату своему Константину в тот же самый день, как получен был № 25 «Церковных Ведомостей» 1902 года: но жаль, что он касается только лишь нас, служащих теперь и имеющих в будущем выходить за штат, и наших же вдов и сирот, да ведь и то не всех, а тех, кто прослужил не менее 20 лет. А что же те несчастные, которые вышли за штат до 18 июня или овдовели и осиротели до этого времени?.. Они остаются в прежнем положении нищеты и скитальчества...

– Что же делать? – ответил о. Константин. Закон обратной силы не имеет... Так это всегда бывает, что он имеет в виду будущее, а прежнее остается по–старому... Хорошо, что и это сделано...

– Конечно, хорошо; но нельзя же и этих несчастных оставить в том же положении... Тем более, что они уже пострадали и исстрадались, нуждаются в утешении, и призрение их составляет насущную потребность времени... Неотложная потребность... Хотя бы только от 5 до 10 тысяч рублей в год назначили к отпуску из государственного казначейства в пользу их на каждую епархию, и то было бы хорошо...

– Вероятно средств нет на это...

– Средств нет? Стоит только уничтожить отпуск казенных сумм на разные потехи и затеи нашей «монопольки» только лишь развращающие народ; вот и средство для такого доброго дела... Деньги эти теперь тратятся зря, на потворство лености, праздности и рассеянности и разным страстям...

– Вот это, действительно, верно.

– А вот что, любезный братец, скверно: духовенство наше служащее уж слишком апатично относится к участи этих несчастных как теперешних, так и будущих. Ведь я вот только что вернулся с епархиального съезда. Известие о новом пенсионном уставе получено было во время съезда; прислан был из Петербурга и самый устав, напечатанный только как проект, внесенный в Государственный Совет. Как только прочитали этот проект в заседании, сейчас же многие уже заговорили о том, что теперь будто бы касса эмеритальная нам более не нужна и нужно ликвидировать ее дела... Несчастные! Сейчас же и вообразили себе эти ликвидаторы, что они сами и их семейства уже застрахованы от нищеты новым уставом... Новый устав ведь дает ¹/₃ пенсии тем, кто имеет в счете своей службы не менее 19¹/₂ лет. А что же получают те, которые имеют в счете только 5–10 или 15–19 лет? Ничего... И может ли быть кто-либо уверен в том, что он дослужит до 19¹/₂ лет? Да и для того, кто прослужит 19¹/₂ и более лет, даже и все 35 лет и будет получать одну треть или две трети, или полную пенсию, неужели лишними будут 100, 200 или 300 р. эмеритального вознаграждения в год? Ведь пенсия-то увеличиваться не будет в течение многих десятков лет; а жизнь-то с каждым десятилетием все будет становиться дороже и дороже... Через 20-то лет 300 р. пенсии будет значить то же, что теперь 100 рублей. Помнишь, когда мы с тобою были еще в духовном училище, калач или пеклеванку покупали к завтраку за 1 копейку; а ныне они продаются уже по 3 копейки... Говядина была самая лучшая 7 к. за фунт, а ныне такую и за 17 коп. не купить... Цены на все растут с каждым годом.

– Конечно, так... И мысль о мнимой ненужности эмеритуры на будущее время и о ликвидации ее есть ни что иное, как безумие...

– А, к сожалению, такой мыслью одной безумной головы заражаются десятки других голов тупоумных, мнящих себе быти мудрыми, лезущих на задор с пеной у рта, шумящих, кричащих во все горло до охриплости... Грустно и обидно за самое сословие свое, что у нас есть такие люди. Нет! Не ликвидировать дела кассы, а увеличить взносы свои в нее следует; не отвращать взора своего от тех, которые прежде издания нового пенсионного устава дошли до нищеты и скитальчества, а нужно протянуть им свою руку помощи, увеличить взносы наши в епархиальное попечительство и заставить его обязательно раздавать в течение каждого года все то, что оно получает и от своих капиталов, и от церквей, и от духовенства. Грустно и обидно, что наше епархиальное попечительство все лишь копит капиталы в ту пору, как сотни несчастных протягивают к нему свои руки, прося у него милостыни и приюта.

И о. Владимир действительно загрустил, замолк и даже чая не стал пить. И не он один так относился горячо к этому делу. Есть много и других людей такого же рода, печалящихся об участи несчастных и понимающих самую суть каждого дела; но они теперь на съездах больше молчат, чем говорят, потому что тупоумные шумаки заклюют их, если они станут говорить не так, как они сами говорят. И в нашу духовную среду в последние годы вкралась шумиха деревенской сходки: кто больше шумит, тот и впереди.

Почти одновременно с уничтожением крепостного права у нас в России уничтожена была, так называемая, откупная система, и по проекту некоего высокопоставленного поляка Огрицки, оказавшегося впоследствии политическим преступником, открыта была вольная продажа питий, так называемая «дешевка». Со злонамеренной целью «споить Россию» придуман был этот проект врагами России, поляками, стоявшими в то время на верхних ступенях петербургского чиновничества; ими же он проведен был чрез все подлежащие инстанции власти и введен в жизнь. Цель эта была достигнута. Вся Россия быстро покрылась целою сетью кабаков и трактиров. Не было селения, где бы не было пяти-десяти кабаков: по большим дорогам чуть не в каждом доме были открыты кабаки, так как проезд извозчиков по ним в ту пору был весьма велик. И вот естественное следствие этого: народ потянулся в кабаки и вскоре вдался в пьянство. Не прошло и десятка лет существование «дешевки», как народ уже спился с кругу: пили старики, пили взрослые, пили подростки, пили и дети, пили и женщины и девицы, за неимением денег, пьяницы тащили из дома в кабаки все, что попадалось им под руку, и печеный хлеб, и зерно, и птицу всякую, и яйца, и прядево, и кабачники ничем не брезговали, все принимали за бесценок и продавали пьяницам водку; иные из пьяниц целые дни не выходили из кабаков, превратились в тунеядцев, буянов и истязателей в своем доме не только своих жен и детей, но и своих отцов и матерей. Целые толпы таких пьяниц и озорников безбоязненно и беспрепятственно начали ходить по улицам городов и селений с шумом и безобразными песнями с вечера и чуть не до утра, не давая покоя мирным и честным жителям. Дошло до того, что правительство, наконец, начало принимать свои меры к уменьшению числа кабаков и трактиров посредством увеличения цены на патенты. Число кабаков, вследствие таковой меры, действительно стало все более и более сокращаться, но пьянство от того не уменьшалось, а с каждым годом все более и более увеличивалось, особенно в базарные дни в городах, местечках и торговых селах: здесь народ стал распивать водку без зазрения совести повсюду на улицах и площадях, на виду у малых детей и своих собственных, и обывательских. Нечего уже и говорить о том, каким вредом такое пьянство отражалось на домашнем хозяйстве народа, и как нравственно чрез то разлагалась семейная жизнь, и самая семья распадалась: это понятно само собой, потому что от такого поголовного пьянства нечего более и ожидать, как полного разорения хозяйства и расстройства семейного быта. Нечего говорить много и о том, сколько происходило повсюду пожаров от того, что пьяницы с своими «цыгарками» в зубах валялись везде, где попало, среди такого горючего материала, как солома, сено и навоз на дворах: это тоже понятно само собой. Всего прискорбнее было то, что от такого пьянства безмерно увеличилось в России число всякого рода преступлений, развились нахальное попрошайничество, нищенство, бродяжничество, отчуждение от Церкви Божией и св. ее уставов, разные виды сумасшествия, самоубийства и вырождение целых поколений. Громко из года в год, из месяца в месяц, а иногда из недели в неделю, в течение последних трех десятилетий православное духовенство возвышало свой голос с церковных кафедр против распространения этого великого зла для России. Но глас его долго оставался гласом вопиющего в пустыне. Наконец-то уже в конце истекшего столетия, правительство пришло к мысли совершенно уничтожить «дешевку» и ввести в России монопольную систему продажи водки, постепенно вводя ее в разных губерниях и областях, с открытием «казенных лавок» в определенных только местах и в ограниченном числе, и с совершенным уничтожением «распивочной» продажи ее в лавках, но с разливкой ее и в мелкие посуды – так называемые «сотки» и «полусотки». Устроены были большие казенные склады в некоторых только городах, ректификационные заводы и лавки, стоившие больших денег; учрежден был особый штат служащих при всех этих заведениях; открыты особые акцизные управления; закрыты все прежние питейные заведения. И явилась на свет Божий «монополька».

Что же принесла с собою эта пресловутая «монополька», введение которой духовенство ожидало с нетерпением, возлагая на нее большие надежды? Одним радость, другим тревоги и слезы, а пастырям церкви новую, великую печаль и новые неприятности. Пьянство она несомненно сократила, но того зла, того соблазна, который царил в среде народной в последние годы «дешевки», она не уничтожила, мало того, по местам она даже сделала его нагляднее. Там, где совсем не было открыто винных лавок, добрые люди, особенно же женщины и дети увидели теперь свет Божий и возрадовались тому, что все в доме трезвы, занимаются своим делом и заботятся о своем хозяйстве, не тащат ничего из дома, не буйствуют и не пропадают по целым дням или ночам, если и выпьют иногда, то немного. Зато там, где лавки были открыты, слезы и горе сделались спутниками жизни всех тех добрых людей, которые живут вблизи этих лавок, потому что им теперь, даже и в селениях, приходится ежедневно видеть ужасные сцены пьянства, безобразия и всякого соблазна перед своими домами на улицах. Лишь только приближается время открытия этих лавок, каждый день целые толпы босяков и пьяниц собираются пред этими лавками на улице и, как волки голодные, с нетерпением ждут, когда отворится дверь лавки, потом идут вереницей, толкая и давя друг друга, в лавку, покупают сотки, полусотки, бутылки и целые четверти водки, и сейчас же, тут же, на улице начинают распивать ее, собираясь для того целыми партиями около обывательских домов: шум, гам, брань, сквернословие и драки между ними часто начинаются с самого же утра и в базарные дни продолжаются чуть не до утра же. Что должны увидеть, услышать и перечувствовать ни в чем тут неповинные люди, обыватели этих домов? А страх за то, что какой-либо из этих пьяниц заберется на двор или зайдет куда-либо сзади двора с своей «цыгаркой» в зубах, заронит там огонь или от той же цыгарки или от спички, да «подкурит» дом или надворные строения, – сколько он приносит мучений и причиняет слез этим людям, имеющим несчастье жить в соседстве с «монополькой», выгнавшей всю эту безобразную толпу на улицу, к их домам? О, часто положение этих людей бывает несносно, потому что местные власти не только не прекращают всех этих уличных безобразий, но как будто и не видят их, проходят мимо них с закрытыми глазами, а бывают случаи, что и сами «городовые» и «урядники» тут же вместе с другими пьянствуют и чинят безобразия. В «откупное» время все «кабаки» находились вне городов и селений: не мешало бы и теперь все «лавки» вынести за черту городов и селений. В прежнее время пьяниц забирали с площадей и улиц городов в «часть», держали там до утра, а едва рассветало «выгоняли» на городские улицы с метлами и тачками и заставляли мести и чистить их, и это производило такое действие; что, раз попавши в это злачное место, в другой раз каждый уже боялся попасться туда, ползком полз мимо домов и заборов, да добирался до дома: не мешало бы и теперь всю эту «монопольную рать» немедленно забирать, куда следует, протрезвлять и потом употреблять на принудительные общественные работы, чтобы отучить их от уличной распивки водки и уличных всякого рода безобразий.

Уже одно выступление зла из прежних трущоб на улицы и площади городов и селений, во всей его неприглядной наготе, на соблазн невинным и старым, и малым, есть ничто иное, как великое горе для пастырей Церкви, обманувшихся в своих надеждах на «монопольку». Если и каждому истинному христианину прискорбно видеть все эти безобразные уличные сцены или слышать о них; то пастырям Церкви тем более это прискорбно, ибо они должны будут отвечать пред Богом за такие постыдные деяние своих духовных чад. Но горе их еще более увеличивается оттого, что вместе с «винными лавками» появились на свет Божий, так называемые, монопольные «чайные», открываемые на отпускаемые казной средства, такие «чайные», в которых часто с утра и до поздней ночи против самых же церквей Божиих, даже и во время богослужения, свиристят, как выражается народ, разные граммофоны, забавляя праздную публику и привлекая ее сюда своим «свиристанием», – и в которых для потехи тех же праздных людей устраиваются «чтения» с туманными картинами, подчас такие, что только «руками разведет» каждый благоразумный человек, слушая их. Дело в том, что когда народное пьянство и разгул во времена «дешовки» и «трактирного промысла» достигли своего апогея, не признанные к тому «просветители народа» возопили и в трубы затрубили и в литературе, и в обществе, что будто бы все это зависит от того, что для народа нет разумных развлечений, – и что для отвлечения народа от этих пороков следует устраивать народные театры, клубы с играми в бильярд и карты, чайные, цирки и разные другие места развлечений, где бы могли даваться спектакли, открываться чтения с туманными картинами, вечера с танцами и музыкой, граммофонами, фонографами, аристонами и т. п. И вот, многие из «интеллигентов» провинциальных и захолустных вообразили себе, что действительно все это так, и, вступивши в члены, так называемых, «Попечительств о народной трезвости», начали в школьных зданиях или «чайных» устраивать «чтения» с туманными картинами, вечера с танцами и музыкой и разные игры, и давать спектакли, поставляя на сцену то «Власть тьмы», то «Воскресение», то «Василису Мелентьеву». Не пьяницы шли туда, а молодежь городская и деревенская потянулась на эту приманку. Деревенские «кавалеры» облеклись в «спинджаки», а молодые женщины и девицы в модные платья, и обзавелись «кавалерами», чтобы вместе ходить на разные потехи и затеи «просветителей народа». И нравственность народная быстро-быстро покатилась по наклонной плоскости. И явилось зло еще злейшее, чем пьянство. И сердца пастырей Церкви были поражены глубокой скорбью при виде этого нового зла.

И о. Владимиру пришлось испить чашу этого горя и войти в столкновение с «просветителями народа», появившимся в его приходе. Как ни хлопотал он о том, чтобы в селе Пятницком не была открываема монопольная «винная лавка», не успел в этом: «лавка» была открыта, а при ней вскоре открыта была и «чайная», в которой явились и граммофон, и фонограф, и аристон. В качестве служащих при этих заведениях явились городские «интеллигентные» женщины и девицы, которые для пущей важности прикатили в Пятницкое, вместе с акцизным чиновником, на велосипедах, и пошла потеха: начали они то в волостном правлении, то в чайной устраивать «чтения» с туманными картинами, вечера с танцами и музыкой, елки и маскарады; завели хоры песенников и песенниц; стали обучать «кавалеров» и «дам» танцам и т. п. И молодежь 16–20 летняя потянулась туда и увлеклась всеми этими «разумными развлечениями» так, что стала где-то потом пропадать на целые ночи, и совсем вышла из послушания родителей. Однако дни воскресные и праздничные она чтила, боясь о. Владимира, который зорко следил за тем, чтобы молодежь проводила эти дни свято. Первый год прошел сравнительно еще тихо. Но, вот, в соседстве с Пятницким является некая г-жа Ермолаева, или «Ермолаиха», как ее величал народ, прогоревшая мутноводская купчиха, бывшая некогда актрисой. Несмотря на то, что имение ее уже было заложено и перезаложено, она еще раз заложила его и построила в своем имении «народный театр», обзавелась декорациями и вместе со своими двумя сестрами и двумя племянниками начала организовывать труппу из крестьянских парней и девиц. На святках она уже поставила у себя на сцене «Власть тьмы» и «Василису Мелентьеву», и вся местная «интеллигенция» воскурила пред нею фимиам за эту «услугу народу», и в газеты полетели о том корреспонденции. Вот сия-то г-жа «Ермолаиха», сблизившись с Пятницкими «монополистами», вздумала в четверг на Пасхе 1903 года дать спектакль для народа в селе Пятницком, поставив на сцене «Власть тьмы» и «Василису Мелентьеву».

– Но где же мы дадим спектакль у вас? – спросила она своих приятельниц, в первый день Пасхи приехавших к ней с визитом на свободе от своих занятий.

– Где же? – ответила одна из них. – В чайной будет и тесно, и душно; в волостном правлении неудобно и тесно... Конечно, нужно дать его в какой-либо школе...

– А поп ваш согласится ли на это?.. Ведь он у вас страшный фанатик и обскурант, как я слышала о нем.

– Вот еще!... Вам-то он откажет?... Попросите его...

– Хорошо. Я завтра приеду к вам и попрошу его...

На следующий день г-жа Ермолаева приехала в Пятницкое, и едва только о. Владимир пришел домой от обедни, она явилась к нему.

– По очень важному делу, батюшка, я пришла к вам, – сказала она о. Владимиру. – Я надеюсь, что вы мне ни в каком случае не откажете в моей просьбе...

– Чем могу быть вам полезен? – спросил ее о. Владимир.

– Мы в четверг вечером даем здесь спектакль для народа... Дайте нам для этого одно из школьных помещений... Особенно желательно было бы женской школы...

– Никогда... Ни за что в свете не дам ни одного...

– Это почему же?.. Нет резонной причины...

– А потому, во-первых, что эти здание принадлежат церкви... Во-вторых, потому, что церковные школы – это суть малые храмы, где дети учатся богопознанию и богопочитанию... «Храм мой, храм молитвы наречется» (Мф.21:13), сказал Господь наш Иисус Христос даже о той части храма Иерусалимского, где стояли язычники... Тем более церковная школа есть храм молитвы, а не место для ваших затей и потех.

– Только?.. Немного и неубедительно...

– Да, относительно этого предмета я ограничусь этим. А я вот о чем вас спрошу: кто вы такая? – Христианка православная или басурманка, что на Пасхе хотите давать спектакль, да притом еще, в такой день, когда у нас в церкви, по случаю празднования иконы Божией Матери «Живоносный Источник» будет вечером совершаться всенощное бдение, и народ должен быть весь в церкви?.. Весьма сомневаюсь в вашем христианстве.

– Да неужели вы и этого не знаете, что спектакли на Пасхе разрешены правительством?

– Да разрешены; но не для нашего народа... И хотя разрешены, но христианин православный не должен в эти дни ходить в театр... Пусть туда идут жид, магометанин, индус, японец, китаец и другие, неверующие во Христа, которым до наших христианских праздников нет дела... А христианин, даже и неправославный, если Пасха наша совпадает с инословной, не должен туда идти, ибо он должен свято чтить дни Божии...

– А еще что скажете мне?.. То, что вы, как фанатик, как обскурант, не сочувствуете самой идее нашей?..

– Вы не ошиблись, Идея ваша самая пустая, ложная и преступная... За нее вы дадите ответ пред Богом, святые дни которого вы хотите осквернить...

– Вы не пастырь Церкви, а «гасильник света»...

– Вот как!.. А вы кто?.. «Просветители» народа?..

– Да, мы «просветители» темных народных масс...

– Ошибаетесь. Вы «развратители» народа...

– Как? Вы невинные развлечение народные признаете за развращение народа? Какое мракобесие!

– Да, сударыня, признаю. Я и дни, и ночи забочусь о том, чтобы научить своих пасомых истинной вере и истинному благочестию, и по милости Божией, в 16 лет своего священства достиг того, что у меня в воскресные и праздничные дни все ходят в церковь и к утрене, и к обедне, и к вечерне, за исключением немногих записных пьяниц; а вы хотите отвращать народ от хождения к богослужению: разве это не развращение народа?... Вы хотите дать спектакль под день храмового праздника во время всенощного бдения: разве это не развращение народа?... Пасха наша праздник праздников и торжество есть всех торжеств христианских; а вы хотите один из святых дней ее осквернить своими потехами и заставить людей вместо Христа угождать диаволу: разве это не развращение народа? Я забочусь о том, чтобы все имели в сердце своем страх Божий, благоговение, целомудрие и прочие добрые христианские чувства во всякое время; а вы хотите наполнить их сердца сладострастием и прочими сквернами греховными; разве это не развращение народа?.. «Просветители» темных народных масс!.. Да кто вы таковы? Кто дал вам право на это? Вас самих еще нужно просвещать: вы сами блуждаете во тьме неведение истины, во тьме греховных страстей... Я здесь просветитель своих духовных чад, и никому другому не позволю «просвещать» их... Я Богом поставлен здесь для этого; а вас сатана сюда толкнул, чтобы вы приняли «вид ангела светла», как и он сам принимает его (2Кор.11:14), чтобы «прельстити, аще возможно, и избранные» (Мф.24:24). Вы понятие никакого не имеете о том, что нужно для народа, и суетесь в «просветители» его... Идите от меня... На вашем спектакле, если вы его здесь устроите, не будет ни одной овцы моего духовного стада: за это я могу ручаться смело...

– А вот увидим, что будет... Все твои овцы прибегут к нам... За это я могу ручаться смело.

– Посмотрим... Посмотрим...

Барыня разозлилась и ушла, хлопнув дверью. О. Владимир был крайне взволнован, с трудом выпил один только стакан чаю и отправился в приход. Хотя он и сказал с твердой уверенностью, что ни одной овцы его духовного стада не будет на спектакле, если он будет устроен барыней в четверг на Пасхе, однако же его брало опасение, как бы кто-нибудь из босяков и записных пьяниц нарочно, разными ухищрениями, не был барыней или монополисткой туда завлечен именно для того, чтобы доказать ему, что хоть одна заблудшая овца, да пришла на спектакль. Это крайне смущало его, потому что это послужило бы потом для других дурным примером. И он решился на следующий же день на литургии сказать свое грозное обличительное слово против, так называемых, невинных развлечений народа и против новомодных «просветителей темных народных масс», и в конце слова просил всех, умолял не ходить на спектакль, если он будет дан этими «просветителями» у них в селе, в четверг, во время всенощного бдения. «Я, как отец, как пастырь ваш, прошу и умоляю вас не ходить туда... Если же кто из вас не захочет послушаться сей моей просьбы, тому я строго запрещаю ходить туда... Если кто пойдет туда, на того я прогневаюсь гневом праведным и предам его епитимии... Но я сам грешный человек, и если я прогневаюсь на такового, то как прогневается на него Господь наш Иисус Христос, единый безгрешный, проливший за нас честную свою кровь на Кресте, прогневается за то, что таковой грехом своим против 4 заповеди в эти дни второе будет распинать Его (Евр.6:6) пред всеми нами?.. И если я предам такового эпитимии, то какому же наказанию Господь предаст его на страшном своем суде?.. О, дети мои! Берегитесь лютых волков, входящих в ваше стадо под видом «просветителей» ваших, кто бы они ни были и когда бы ни появились среди вас со своими прельщениями... Берегитесь, ибо «страшно есть еже впасти в руце Бога Живаго» (Евр.10:31)... Особенно прошу тех из вас быть осторожными и не поддаваться соблазну, которые имеют несчастную привычку к вечеру напиваться и валяться около «монопольных» заведений... Смотрите, как бы вас туда не завлекли хитростью или не затащили силой для того, чтобы вы посрамили всех нас, все наше стадо духовное... Горе вам будет тогда!..» Так о. Владимир закончил свое слово, которое произвело на всех глубокое впечатление. И Господь помог доброму и ревностному о спасении душ своих пасомых пастырю: спектакль в четверг вечером нарочно был дан г-жею Ермолаевой в «чайной»; но – увы и ах! – напрасно ждала она посетителей из духовных чад о. Владимира. Ни один из прихожан церкви села Пятницкого не был на спектакле. Присутствовали на нем одни только «монополистки» да те друзья-приятели ее, которые вместе с ней же приехали в Пятницкое из ее имения.

– Удивительно, – говорила с досадою Ермолаева, – удивительно, какую великую власть над народом имеет этот поп фанатик... Ни одной души из его прихожан здесь нет...

– Хоть бы босяков и пьяниц, которые здесь валяются около «лавки» и «чайной», как-нибудь зазвать сюда, – сказала ей в ответ одна из «монополисток». – Ведь ты же собственно о том и хлопочешь, чтобы дать разумные развлечение этому люду, который потому и пьянствует, что доселе не испытал еще никакого высшего наслаждения...

– Ах, это прекрасная мысль!.. Пойдите и пригласите их всех сюда... Ну, там, в случае надобности, пообещайте им дать завтра по «сотке» за мой счет.

«Монополистка» пошла приглашать «несчастных» просила их, увещевала и сулила им по «сотке»; но все было напрасно: ни один из них не пошел.

– Нам поп не велел ходить, и мы не пойдем, – сказал один из них очень твердо. – Мы и так согрешили: а то еще грех ко греху приложим... Нет, не нужна нам твоя сотка. Мы завтра и на свои денежки купим сотки три-четыре.

– Поди ты к самому дьяволу! – резко ответил «монополистке» другой пьяница. – Поп «питимью» наложит на меня...

– Да ведь ты же все равно в церковь к нему не пошел, а валяешься здесь, – возразила «монополистка».

– Ну, что ж?.. Не пошел, валяюсь, потому что я пьян, а пьяному в церковь ходить не след... Проваляюсь здесь, просплюсь дома, а завтра и в церковь готов к утрене и обедне... Не впервой авось так-то валяться, да к утру просыпаться, как ни в чем не было... В церковь я завтра пойду, а в киатер ноне не пойду... Пойти в церковь, значит, пойти к Богу, а пойти в киатер, значит, пойти в гости к самому диаволу... Нет. Я в ад идти не хочу... Убирайся ты от меня, пока в рожу тебе не дал.

Поражение Ермолаевой было полное. Обида нестерпимая. Посрамление неожиданное. Скандал небывалый в ее жизни и практике. «Какой-нибудь деревенский попишко – и так посрамил меня своей борьбой с моими просветительными начинаниями в его приходе. Неужели я ему уступлю? Нет... А проповедь его против всех нас, просветителей и благодетелей народа? Неужели я ее оставлю без внимания и преследования его за это по суду?.. Нет. Это значило бы унизить себя пред самой же собой». Так шипела Ермолаева, возвращаясь ночью домой и рассуждая сама с собой. Всю ночь потом она не спала от досады и тревоги: злоба на о. Владимира душила ее. Едва потом наступило утро, как она уже поскакала в город к чинам акцизного управления и членам местного попечительства о народной трезвости со своими воплями и жалобами на о. Владимира. Поднялся среди этих людей гвалт: все считали себя лично оскорбленными его проповедью.

– Этот Пятницкий попишко давно уже всем надоел своими выходками и скандалами то с училищным советом, то с земской управой, то с местным попечительством по продовольствию голодающих, – кричал один из членов попечительства о народной трезвости, – теперь с нами еще затеял такой скандал... Нужно его поучить.

Решено было всеми «поучить» о. Владимира за его проповедь, да и «проучить», чтобы он вперед не совал своего носа туда, куда его не просят. В тот же день была написана, подписана всеми и отослана к архиерею жалоба на о. Владимира, с просьбой преследовать его уголовным порядком в публичном оскорблении всех их в проповеди. Городскому протоиерею Беневоленскому, как опытному в подобного рода делах, духовному следователю поручено было консисторией произвести «самое строгое и обстоятельное следствие по прописанному в жалобе». И, вот, о. Владимир попал под следствие. Но, слава Богу, он не пострадал от того много. О. Беневоленский и сам имел такой же взгляд на «невинные народные удовольствия», как и о. Владимир, поэтому и следствие направил сразу на путь оправдания о. Владимира. В своем следствии он прекрасно, обстоятельно выяснил, что, 1) о. Владимир в своей проповеди нападал не на личности, а на порок – на современное, совершенно ложное направление умов, полагающих спасение народа от пьянства и разгула в воскресные и праздничные дни не в совершенном закрытии винных лавок в эти дни, а в устройстве разного рода развлечений для народа, и что никого в своей проповеди он по имени не называл и даже самого слова «монополисты» не употреблял, 2) спектакль давался под день храмового праздника во время всенощного бдения, и долг пастыря церкви требовал от о. Владимира того, чтобы он возвысил свой голос против спектакля в этот день, 3) г-же Ермолаевой и «монополисткам» известно было, что в этот день вечером будет всенощное бдение по случаю храмового празднества, а они все-таки избрали этот день нарочно, и, 4) на сцене поставлены были «Власть тьмы» и «Василиса Мелентьева» – пьесы, вредно действующие на народную нравственность. Благодаря такому направлению дела, о. Владимир был по следствию оправдан, но все-таки ему было сделано «строгое внушение быть впредь осторожным при произнесении проповедей, особенно же в тех случаях, как и в настоящем, когда дело будет касаться современных общественных порядков и условий общественной жизни». О таковом решении дела обоим сторонам было объявлено указами консистории чрез местных отцов благочинных.

– Благодарю Тебя, Господи, за то, что ты удостоил меня пострадать за истину, подобно св. Твоим апостолам, – сказал о. Владимир, осеняя себя крестным знамением, по прочтении этого указа.

– Ничего-таки, – сказал главный зачинщик жалобы по прочтении того же указа. – Хоть мы и немногого достигли, а замарали формуляр этого попика-выскочки.

– Но этого мало, – сказала Ермолаева, бывшая в эту пору у своего благоприятеля: нам все-таки нужно доказать ему свое право и свою силу... Мы дадим в Пятницком спектакль, назло ему на Троицын день...

– Прекрасная мысль. А чтобы привлечь его прихожан, мы обставим спектакль всевозможными приманками... Я приеду к вам сам и все устрою... Я возьму с собою два оркестра музыки, духовой и инструментальный... Куда не шли на это пятьдесят рублей.

– А я возьму с собой оба хора своих песенников и песенниц, накуплю гостинцев – пряников, подсолнухов, орехов, греческих стручков и т. п., куда не шли на это двадцать рублей... Пусть поп позлится...

– А что дадим мы?.. Я думаю, что следовало бы тогда поставить на сцене «Воскресение» и опять «Василису Мелентьеву» на зло же ему...

– Прекрасно... Поставим их...

Как сговорились друзья-приятели, так и сделали. Но они в расчетах своих опять ошиблись. О. Владимир еще за два дня до Троицы узнал о новой их затее и парализовал все их зловредные действие на его прихожан. Так как, по заведенному издавна обычаю, на Духов День должно было совершаться богомолье на полях села Пятницкого, а жители этого села желали еще, чтобы вместе с тем совершено было молебствие и по случаю засухи, с обхождением со св. иконами вокруг всего села, то о. Владимир и воспользовался этим случаем.

– Други мои! – сказал он на Троицын день после обедни. Завтра у нас будет двойное богомолье – и обычное на полях, и нарочитое по случаю засухи. Поэтому сегодня будет всенощное бдение. Прошу вас всех, от мала и до велика, быть ко всенощной и помолиться о ниспослании дождя... В «чайной» опять будет спектакль с музыкой и гостинцами; но вы никто не ходите туда, чтобы своим грехом не навести гнев Божий на всех нас.

– Не пойдем, кормилец! – ответили все. – Дождь нужен нам.

Сказали все так и, действительно, не пошли. Напрасно гремела музыка; напрасно пелись разные песни с пяти часов пополудни около «чайной», ни единая душа не вышла послушать их. Но, вот, в шесть часов заблаговестили ко всенощной, и толпы людей со всех сторон потянулись в церковь…

– Это что такое? – встрепенулся приятель Ермолаевой, когда ударили в колокол. – Почему сегодня будет всенощная?

– Завтра здесь будет богомолье на полях и в селе по случаю бездождия... Два богомолья зараз, – сказала «монополиста».

– Опростоволосились мы... Я и забыл, что на Духов День в селах везде бывает богомолье... Опять неудача.

Всенощная шла в церкви своим порядком, а спектакль в тоже время шел в «чайной» для своих только людей своим порядком. Но «Бог поругаем не бывает» (Гал.6:7): Он и верных рабов своих защищает и преступников Его св. заповедей наказывает иногда в пример другим. Едва отошла всенощная и народ успел дойти до домов своих, пошел маленький дождь. Но, вот, в ту самую пору, как в «чайной» неистово кричали «браво, браво, bis!», топали ногами и аплодировали Ермолаевой, вдруг блеснула яркая молния, и раздался страшный удар грома. Молния чрез форточку влетела в «чайную», ударила в печь разбила ее вдребезги и вылетела в трубу. «Чайная» загорелась. Произошел страшный переполох. Все бросились к двери, но в сенях многие сейчас же попадали и произошла свалка, от которой человек двадцать переломали себе руки и ноги, разбили носы и получили ушибы разных частей тела. Объятые паническим страхом, песенники и песенницы без оглядки бежали теперь домой без шапок и платков под дождем и грязью. И сама виновница всех затей, Ермолаева вслед за ними бежала до постоялого двора, где находились ее лошади. В самое короткое время, в какие-нибудь 15–20 минут и «чайная» – и «винная лавка» объяты были пламенем со всех сторон и сгорели дотла со всем, что в них находилось, и «монополисты» лишились всех своих пожитков, остались в том, в чем были. Можно себе представить, какое потрясающее впечатление произвело это событие на всех жителей села Пятницкого: все увидели в этом явное проявление гнева Божия на нарушителей покоя субботняго дня и благодарили Господа за то, что Он их избавил от пожара в то же самое время, несмотря на то, что соседние постройки стояли с горевшими рядом, пелена с пеленой. Само собою попятно, что о. Владимир воспользовался этим случаем и на следующий день в своей проповеди показал всем, как Господь приемлет молитвы своих верных чад, щедрит и милует их и как наказывает преступников св. Его заповеди о покое субботняго дня, и просил всех не только помнить это событие, но и детям, и внукам своим впоследствии поведать о нем. Даже и приятель Ермолаевой и то невольно соглашался с тою мыслью, что это событие есть наказание Божие и вразумление их.

– Ну, – сказал он Ермолаевой, – это событие ошеломило меня... Невольно приходится воскликнуть с богоотступником Юлианом: «Ты победил, Галилеянин!»... Так оно внезапно, грозно и вразумительно.

– Ну, уж и Галилеянина сюда примешали! – возразила Ермолаева. – Просто напросто, духота, сквозняк и присутствие медных труб оркестра около печи были причиной притяжения молнии.

– Однако!.. Пролетевшая над нашими головами молния могла бы всех нас попалить и побить... Видно, Господь еще не хочет нашей погибели, а лишь вразумляет нас и других...

– Кого-нибудь, но не меня... А я все-таки завтра дам спектакль...

И Ермолаева не вразумилась. На следующий день она, действительно, в своем народном театре собиралась дать спектакль. Собрались уже и песенники и песенницы; прибыли из Пятницкого и оба оркестра музыки; пришла в театр и сама Ермолаева, чтобы прорепетировать некоторый сцены, музыкальные пьесы и песни. Еще бы час, и спектакль начался. Но Господь не допустил Ермолаеву еще один день Его осквернить своими затеями. В ту самую пору, как все хотели приступить к репетиции, вдруг, совершенно неожиданно для всех, поднялась буря, а потом спустя каких-нибудь 10–15 минут пошел редкий, но крупный дождь.

– Должно быть, Галилеянин нам хочет помешать, – сказала в это время Ермолаева дерзко и кощунственно.

Вдруг блеснула страшная молния и раздался столь ужасный удар грома, что все были им оглушены и попадали наземь, почувствовав ожоги в разных частях тела. Молния ударила прямо в сцену и зажгла ее. Попадавшие со стен керосиновые лампы разбились вдребезги, и керосин разлился по сцене, усилив пламя. Все, однако, успели вскочить и, обезумев от страха, бежали из театра без оглядки. Театр сгорел дотла. Ермолаева получила сильный ожег правой руки, по которой у нее проскользнула молния.

– Ты победил, Галилеянин! – невольно воскликнула она, прибежавши домой и упавши на колени пред иконой Спасителя. Прости меня.... Я оставлю свое безумие.

Театр вновь не строился, и всякие театральные и другие «монопольные» потехи более не возобновлялись ни в селе Пятницком, ни в поместье Ермолаевой: ибо теперь для всех ясно было, что Господь гневается на них.

В половине января 1904 года о. Владимир получил указ консистории, коим давалось ему знать, что архиерей назначил его благочинным церквей местного округа и требовал его в консисторию для исполнения обычных формальностей при вступлении в эту должность. Находя, что эта должность будет совсем не по характеру его и поведет к расстройству его собственных дел и по церкви, и по приходу, и по школам, и по домашнему хозяйству, он решился отказаться от этой должности, и с этой целью немедленно отправился в Мутноводск, чтобы там лично просить архиерея об увольнении его от этой должности. Приехал он на станцию железной дороги и сейчас же наткнулся на следующую сцену, которая до глубины души возмутила его. В зале III класса пред великолепно написанной иконой Пресв. Богородицы, именуемой «Скоропослушницей», поставленной в величественном резном, сплошь вызолоченном киоте, между большим подсвечником и иконой, на ступеньках пьедестала сидел какой-то мужчина лет 40–45, не то мещанин, не то крестьянин, в шапке и с трубкой в зубах, и дым при курении выпускал из своего рта «колечками» вверх, как раз на самую икону. Едва только о. Владимир успел издали помолиться пред св. иконой Богоматери, как в залу ввалила целая толпа разных железнодорожных «чинов» и служащих на станции, из коих один только начальник станции был без фуражки, а остальные все шествовали вереницей, друг за другом в фуражках. Оказалось, что это было высшее железнодорожное «начальство», приехавшее сюда для ревизии, за которым следовали гурьбой все железнодорожные служащие, свободные от срочных занятий в это время и заинтересованные ревизией.

– Это что такое здесь? – неистово заревел главный начальник, обращаясь к начальнику станции и дерзко указывая рукой, на св. икону.

– Икона Пресв. Богородицы «Скоропослушницы», выписанная нами с Афона, – ответил ему начальник станции.

– Вижу, что это она: подпись есть.. А это что такое? – снова заревел «начальник», указывая на сидевшего пред иконой. Какой-то «болван» сидит и курит перед нею... А вы знаете циркуляр, которым велено все иконы вынести из вокзалов на платформы и поставить там в особо устроенных для того часовенках, шкафах или будках, как хотите назовите их, чтобы подобные «болваны» не курили перед ними?.. Почему этот циркуляр не исполняется?.. Вынести ее отсюда вон...

– Но у нас здесь более 50 человек служащих и их семейных. До церкви семь верст, и потому у нас здесь совершается для всех всенощная пред этой иконой под все воскресные и праздничные дни... На платформе ее совершать нельзя.

– А мне до этого дела нет... Чтобы циркуляр был исполнен... Вынести... Можете ко всенощной приносить икону сюда... Наконец, можете тут устроить «загородку» ее, если не хотите выносить ее на платформу... Слышите?

Начальник станции молча поклонился приказывавшему это сделать, и вся толпа потом двинулась далее: а «болван» как сидел пред иконой с трубкой в зубах, так и остался на том же месте и продолжал выпускать «колечки».

– Послушай, любезный, – сказал о. Владимир, обращаясь к нему, – кто ты такой: христианин, или турок, или жид?

– Христианин, а то кто же? – ответил «болван».

– Православный, или старообрядец, или сектант?

– Настоящий православный, как и ты сам... Мы тож в Бога веруем по-православному и в церковь ходим...

– Но ведешь себя не по-православному, следовательно, живешь не по вере православной, и вера твоя ничто... Ты сидишь здесь пред св. иконой, задом к ней, в шапке и куришь табак...

– А что ж такое? Ты видел, что сейчас здесь и господа были, начальство само было, и все в шапках?.. А мы разве не люди? Здесь не церковь твоя, а вокзал на железной дороге.

– Знаю. Но ты, друг мой, забываешь то, что когда начинали строить этот вокзал, сюда крестным ходом принесены были св. иконы из трех соседних сельских церквей, и основание его было совершено по чиноположению церковному, а когда он был выстроен, тогда таким же образом было здесь совершено освящение его... Если св. церковь освятила его, то это уже не то, что какой-нибудь сарай или балаган... Это есть как бы малый храм или молитвенный дом... Здесь в каждой комнате св. иконы, и совершается вечернее богослужение для всех живущих здесь, которые не имеют возможности быть в церкви... Ты слышал это?.. Здесь сидеть или ходить в шапке православному христианину, тебе ли или другому, не подобает...

– А мы с господ пример берем: они тут и едят в шапках.

– Пример нужно брать хороший, а не дурной... Это не оправдает тебя пред Богом... А куришь ты пред самой св. иконой, неужели тоже по примеру этих господ...

– Да и они тут тоже ходят по залу и курят, а ведь это все едино, комната одна... Захотелось курить – и закурил...

– Пусть так. Но я тебе вот что должен сказать: во-первых, табакокурение, как страсть, как похоть злая, есть великий грех пред Богом и великая погибель для души человеческой, потому что курящие обыкновенно не считают этой страсти за грех, не раскаиваются в нем и умирают со грехом не раскаянным, не очищенным в этой жизни, во-вторых, курение пред св. иконой или под нею, как твое, есть великое преступление...

– Какое же тут преступление? Ведь не душу загубил...

– Нет, друг мой!.. Именно ты душу загубил этим, и не чужую, а свою собственную... загубил тем, что ты оскорбил своим поступком Божию Матерь, наругался над ее св. иконой. Если ты хочешь убедиться в этом и видеть, сколь велико твое преступление, я расскажу тебе, а вместе с тобой и всем другим, кто из присутствующих здесь пожелает слышать это, – расскажу историю чудного прославления той иконы, с которой сделана эта копия, присланная сюда с Афона...

– Ну, расскажи, когда есть охота... Послушаем...

– Икона эта, друг мой, издавна находилась в Дохиарской обители св. архангелов на стене братской трапезы над дверью, чрез которую иноки входили в трапезу и выходили из нее, а трапезники чаще всех и входили, и выходили. В 1664 г. один из трапезников, по имени Нил, зажег однажды лучину и проходил с ней чрез эту дверь в трапезу. Вдруг он услышал слова, исшедшие от иконы: «На будущее время не приближайся сюда с возженною лучиною и не копти Моего образа». Нил счел эти слова за шутку над ним кого-либо из братии, и потому оставил их без внимания и по-прежнему ходил мимо иконы с возженной лучиной. Но вскоре он слова услышал голос от иконы: «Монах, недостойный этого имени! Долго ли тебе так беспечно и так бесстыдно коптить Мой образ?» При этих словах Нил вдруг ослеп и впал в расслабление. Дни и ночи стал он теперь со слезами молиться пред этой иконой о прощении ему его согрешения, и вдруг в одно время услышал голос: «Нил! Услышана твоя молитва, – ты прощен и зрение опять дается тебе. Когда получишь эту милость от меня, возвести братии, что Я их покров, промышление и защита их обители. Пусть и все православные христиане обращаются ко мне в нуждах, и Я не оставлю никого. Всем с благоговением ко Мне прибегающим Я буду предстательство, и молитвы всех будут исполнены Сыном и Богом Моим ради Моего ходатайства пред Ним, так что с этой поры икона Моя будет именоваться Скоропослушницей, потому что Я скорую буду являть милость и исполнение прошений всем, прибегающим к ней». Нил после того действительно получил исцеление и от слепоты, и от расслабления своего, и св. икона Богоматери с того времени прославилась чудесами, бывшими от нее, более всех других икон чудотворных, находящихся в разных обителях на Афоне... Вот как, друг мой, чудесно прославилась та св. икона, с которой списана эта копия.

– Да, подлинно чудесно.

– Пойми же ты теперь, что если трапезник Нил, ходивший мимо св. иконы с возженной лучиной по небрежности своей, был за это осужден и наказан слепотой и расслаблением всего тела, то во сколько же раз ты преступнее его и достойнее осуждения и наказания за то, что ты коптишь св. икону Богоматери не дымом от лучины, а дымом адским дьявольского зелья, и сидишь под ней в шапке и задом к ней, как какой-нибудь басурманин? А ведь если кому-либо следует особенно усердно молиться здесь пред этой св. иконой, то именно нам, пассажирам, отправляющимся в путь, неведомый для нас по своим последствиям. Дойдем ли мы благополучно до своего места и возвратимся опять сюда, или же нет, – это одному Господу Богу известно. Быть может друг мой, мы с тобою последние часы своей жизни доживаем и проводим здесь предсмертное свое время. Сколько ныне случается несчастий на железных дорогах? Одна минута, поезд слетел под откос или потерпел крушение на полотне, и нас может не быть на свете. Подумай же ты, как опасно умереть без покаяния, да еще в таком нерадении о своей душе и прогневлении Бога, как твое?.. Ведь икона-το эта мудро здесь поставлена не для того только, чтобы перед ней молились одни железнодорожные служащие и их семейные, а вместе и для того, чтобы всякий, отправляющийся в неведомый ему по своим последствиям путь, молился пред иконой о благополучном своем путешествии и возвращении.

– Что и говорить!.. Мудро поставлена?.. Если сломать־ себе руку или ногу, так и без машины сломаешь...

– Это, друг мой, верно. Но если, по слову Спасителя нашего, даже и один «волос главы нашей не погибнет без воли Отца Нашего небесного» (Лк.21:18, Мф10:29), то тем более не погибнет рука или нога. Поэтому, если постигает нас подобное несчастие, то за что-нибудь да постигает как наказание нас...

– Да-а-а... Постигает, как-то странно промычал «болван», встал и вышел вон из вокзала в смущении, но с трубкой в зубах, только что вновь набитой и закуренной.

Каково же было удивление всех, бывших в вокзале, когда минут через пятнадцать два человека ввели этого «болвана» в вокзал с переломленной левой рукой, рассеченными губами, выбитыми двумя зубами и разбитой спиною, тяжело стонавшего.

– Наказала меня грешного... Наказала Матерь Божия, – сказал он со слезами. – Дайте мне попросить у нее прощение, помолиться пред ее иконой, приложиться к ней, а потом и ведите меня в приемный покой... Теперь ни курить больше совсем не буду, ни в шапке ходить здесь или сидеть...

Оказалось, что этот несчастный, ходя по платформе, поскользнулся и упал сначала навзничь, а потом на бок и попал между платформой и рельсами, так что едва не был задавлен паровозом, маневрировавшим в это время.

Весть об этом происшествии быстро распространилась по всей станции, и все поспешили в вокзал III класса. Собралось сюда же и начальство все, и свое, и приезжее.

– А ведь эта рука, друг мой, – сказал несчастному о. Владимир, – та самая у тебя, которой ты дерзко держал трубку.

– Да, батюшка, она самая... Наказан я... Наказан.

В эту минуту и приезжий главный начальник вдруг почувствовал страшную боль в своей правой руке. «А ведь и эта рука есть та самая, которой я дерзко указывал на икону... Как бы она не разболелась», – подумал он.

– Батюшка! – сказал он, обращаясь к о. Владимиру. – Мы все тут более или менее грешны в неуважении к св. иконе Божией Матери... Не можете ли вы отслужить нам молебен пред этой иконой?..

– С великою радостью, – ответил ему о. Владимир.

Молебен был отслужен. Начальник по секрету сообщил о. Владимиру о боли в своей руке и просил его помазать ему руку елеем из лампады пред иконой.

На обратном пути о. Владимир увидел, что пред иконой устроены были подвижные ширмы очень прилично и удобно, так что, если кому из пассажиров желательно было помолиться пред иконой или приложиться к ней, он мог свободно это сделать.

– Вот это хорошо сделано, – сказал он начальнику станции. Однако что же мы за православные христиане, если от нашего же неуважения к св. иконам их стали загораживать ширмами или выносить на платформы?.. Обасурманились мы. И за это непременно постигнет гнев Божий всех нас снова... Дело к тому идет.

– Да, батюшка, ответил ему начальник станции: ибо и люди образованные служат соблазном для простых людей и «пастыри церкви растлили виноград Господень». (Иер.12:10), позволяя себе и курить здесь, и в шапках ходить, и даже пищу принимать за общим столом, не снимая шапки.

– Увы! Действительно есть таковые, особенно из молодых... Я сам видал это, и глубоко о том скорблю.

– Удивительное дело... Понять не могу, отчего это зависит такое отчуждение очень-очень многих от нашей церковности как людей интеллигентных, так в особенности лиц духовного звания – учителей и воспитанников духовно-учебных заведений, которых я постоянно видал на вокзалах в одном губернском городе, не хуже какого-нибудь «болвана» сидящих пред иконами или даже под самыми иконами на диванах в фуражках и покуривающих папироски?...

– Зло это идет от нашей знатной барской интеллигенции вследствие неправильного ее воспитания в детстве... Обратите свое внимание на то, в чьих руках в последние три-четыре десятилетия было воспитание барских детей в раннем детстве?.. В руках бонн, гувернанток и гувернеров, по происхождению иностранцев, по вероисповеданию инославных, для которых православные наши нравы, обычаи и обряды не имеют иного значения, как предмет глумления над ними, для которых и священные лица нашей церкви суть никто иные, как лица, по их мнению, достойные осмеяния, для которых и самые церкви наши православные не имеют никакого иного значения, кроме предмета, также достойного осмеяния, потому что все в наших церквах для них чуждо, кажется смешным, нелепым, что мне не раз самому приходилось слышать от этих воспитателей и воспитательниц детей в нашем же Мутноводске.... Возможно ли ожидать, чтобы такого рода англичанки, француженки, немки, польки, или французы, немцы и итальянцы могли внушить воспитываемым ими детям хотя какое-либо уважение к нашей Православной Церкви, ее пастырям, уставам и постановлениям, или к нашим православным обрядам и обычаям?.. Кроме отчуждения их от всего этого они ничего иного не могли внушить им и вложить в их молодые, невинные сердца и словом своим, и примером своей жизни... А где же мать и отец, – где семья?.. О, они в стороне: поручив дело воспитания этим людям, они как бы считают себя не вправе вмешиваться в него, и дети часто по целым неделям и месяцам не видят своих родителей... За семьей следует школа: она что делает? Она ныне только учит, а не воспитывает детей... Не было ничего посеяно в младенчестве и детстве, кроме терний, в сердцах детей, не выйдет ничего доброго, истинно православного и в последующие возрасты жизни их, в юности и мужестве... Вот отсюда-то и выходит то, что мы в знатной и ученой молодежи видим полное пренебрежение к нашей церковности.

– Если это можно сказать о знатной молодежи; то нельзя того же сказать о незнатной. Многие из этой последней воспитаны были в детстве самими же родителями и русскими гувернантками; однако же и они не лучше тех...

– Да, но не все. Это можно сказать только о той молодежи, которая мнит себя быть мудрой, считает себя за интеллигенцию; но на самом деле состоит из разных недоучек, а известно, что недоучки хуже, чем неученые, потому что они надмеваются умом своим и, не рассуждая ни о чем, жадно стремятся к подражанию знатной интеллигенции в образе ее жизни, нравах, привычках, удовольствиях и даже самых пороках. И эти-то терния вырастают в сердцах их и заглушают доброе семя, в юности посеянное в их сердцах.. За этой мелкой интеллигенцией следуют наши дети – воспитанники наших духовно-учебных заведений... От них ничего иного, кроме самого искреннего уважение к церковности, нельзя бы было и ожидать; но – увы! – и они ныне ударились в погоню за светкостью еще от дней первой юности своей, от дней пребывания в училище. А школа наша? Она тоже ныне только учит, а не воспитывает наших детей, и они предоставленные сами себе, гонясь за светскостью и не видя в самих своих воспитателях истинного примера уважения к нашей церковности, мало-помалу привыкают к отчуждению от нее... После этого что же говорить о тех людях, которые выходят из простого народа на вид и разыгрывают роль интеллигентов?.. Кроме обезьянства от них нечего ожидать: они глупо перенимают все от мелкой интеллигенции... А от них потом и простой народ все перенимает дурное, особенно те, которые хоть раз побывали на фабриках, заводах и портах на работах и заразились там разными пороками...

– Да. И зло это все растет и растет.

– И будет расти подобно тому, как оно росло в конце XVIII и в начале XIX столетий, дотоле, пока Господь не вразумит всех нас каким-либо особым посещением своим, как посетил Россию в 1812 году... И мне кажется, что это время близко: Япония хитрит, мудрит и готовится к войне, которую рано или поздно, но непременно объявит нам... И, вот, тогда-то, как это случится, мы встрепенемся и к Богу обратимся всем сердцем и Церковь Его святую познаем, и к уставам и постановлениям ее приложимся... Грешный человек, но у меня есть предчувствие новой какой-либо беды для России. В газетах я недавно прочитал печальное известие о том, что на устройство русского театра в Варшаве отпущено из казны, кажется, 400,000 рублей, и это в ту пору, как наши русские, православные церкви при посольствах и миссиях находятся в самом жалком, плачевном состоянии, просят и не допросятся ревнители православия денег на постройку церквей в разных городах за границей, где нужно возвысить значение нашего православия пред иноверцами-иноплеменниками... Первая мысль моя, по прочтении такого известия была, следующая: «Это не к добру... 400,000 руб. вытащат у нас 400.000,000 рублей...» И я жду, жду беды...

– Помилуй Бог!..

– Конечно, так... Помилуй Бог!.. Однако же, если уже этому суждено быть, то дай, Господи, чтобы все совершилось во славу Божию и Св. нашей Православной Церкви и на нашу пользу душевную, и чтобы мы все уразумели время посещения Божия нашей страны и шествие Его во языцех...

По возвращении своем домой о. Владимир в первый же воскресный день, во время своего собеседования с народом между утреней и литургией, рассказал всем о том, свидетелем какого происшествие он был на станции железной дороги и убедительно просил всех везде являть себя миру истинными православными христианами и не перенимать никаких дурных навыков и обычаев у людей, не являющих себя таковыми. Для предохранения же своей молодежи от заражения разными дурными примерами, он советовал отцам семейств не отпускать своих детей в так называемые отхожие промыслы, на фабрики, заводы и шахты, где они в короткое время развращается до мозга и костей и нередко делаются зловредными членами своей родной семьи, негодными членами общества и погибшими овцами стада Христова. «И зачем, по какой нужде, други мои, – сказал он наконец, – нужно вам отпускать своих детей в отхожие промыслы в такую пору их жизни, когда всего более вам нужно было бы удерживать их дома около своего семейного очага? У вас есть клад, которым вы не хотите или не умеете пользоваться для своего благосостояния, есть дар Божий, которым вы в этом случае пренебрегаете: это ваша собственная земля, ваша кормилица и поилица, как вы ее называете, и земля разных землевладельцев, окружающая вашу землю. Обратите только свое внимание на то, сколько у нас земли остается не вовремя вспаханной, не вовремя проскороженной, не вовремя продвоенной, не вовремя засеянной, сколько сотен десятин поспевшей ржи ежегодно стоят не сжатых вовремя, с наклонившимися до земли колосьями, из которых сыплются на землю и преподают задаром зерна, сколько и прогнивает ежегодно хлеба на полях оттого, что он не был свезен с них вовремя и попал под дожди? А отчего это происходит? Оттого, что у нас здесь не достает рабочих рук. Посудите сами, други мои, чего стоят все эти потери для вас и для землевладельцев? От несвоевременного ухода за землей и несвоевременного посева много зависит и недостаточность самого урожая, и прорастание разных сорных трав между хлебными растениями, а следовательно, и недоброкачественность родившегося. От несвоевременной уборки хлебов зависит то, что у нас ведь половина родившегося пропадает – то выклевывается птицами, то высыпается из колосьев, то прорастает от дождей. От 100 до 200 человек у вас ежегодно уходят на сторону самых молодых сил. Будь они здесь, и они помогли бы вам все во время сделать и все во время убрать: тогда этих потерь не было бы. Тогда не было бы у вас и ущерба в самых заработках ваших у землевладельцев: теперь поневоле они должны бывают приглашать сюда посторонних людей, вот уже несколько лет сряду приходящих к нам на два месяца в числе тех же самых 100 или 200 человек, которых вы отпускаете на сторону; а тогда им в этом не было бы нужды, и все заработки были бы одни только ваши. Это большая для вас потеря, которой вы не понимаете по своей близорукости. Ведь, посудите сами, землевладельцу что ни день, то расход, а получит ли он что-либо в прибыток или нет, это одному Господу Богу ведомо; вам же рабочая пора что ни день, то клад, прибыль, ибо вы за каждый день получаете вознаграждение от 80 к. до 1 руб., смотря по работе. Сочтите же, сколько вы теряете за четыре рабочие летние месяца, отпуская своих детей на сторону? Ведь от 80 до 100 руб. на каждого человека. Шуточное ли это дело! А что со стороны, взамен этого, приносят вам ваши дети? Ведь всего 10–15 рублей за все лето, да и то, так сказать, своих же, потому что не менее того же вам всякий раз стоит их проводить на сторону. Благоразумно ли это? Выгодно ли это?.. А нравственный вред сколь велик? Молодые жены «отходников» остаются здесь в тоске и томлении в разлуке с мужьями, а сами «отходники» там, на стороне; мало-помалу приучаются к пьянству, азартным играм, не хождению с церковь и распутству, и приносят оттуда с собой очень нередко «дурную болезнь» которой заражают всю семью. Какая это для семьи беда? Но она не единственная. Непочтение родителей следует за ней; разрушение семейного мира и счастья супружеского, отчужденность от Св. Церкви и ее уставов часто сопутствуют нарушению великой заповеди Божией, за исполнение которой вам обещаны и долголетие, и счастливая жизнь на земле, т. е. пятой заповеди. Вот еще недавно приходил ко мне один старец почтенный с жалобой на сына своего, который, побывавши несколько раз на шахтах, теперь покоя никому не дает в доме и уставов Св. Церкви нашей знать не хочет: посты считает глупостью и выдумкой попов, требует в постные дни мяса и как ему не дают его, бунтует каждый день, исповедь и Св. Причащение считает лишними, отца величает «старым хреном» и «идолом», мать «ведьмой» и «старой каргой», жену «паскудой» и другими скверными именами, детей «щенятами», отца и и мать угощает пинками, жену бьет и истязает, детей клянет... И счастье семейное разрушено... И где он научился всей этой дьявольской мудрости? И один ли он таковой?.. О, чада мои возлюбленные!., о, други мои! Берегите свой домашний очаг, держите детей около себя и не пускайте их в отхожие промыслы. Держитесь крепко за свою кормилицу и поилицу, матушку землицу, и возделывайте ее в поте лица своего со страхом Божиим, во славу Божию и на пользу свою и других. Летом у вас дела много и своего, и землевладельческого, но ведь и зимою вы можете не быть без дела: обратитесь к забытым вами занятиям своих отцов, дедов и прадедов, вот у вас и дело будет хорошее на всю зиму. Вспомните, чем они тогда занимались зимой? Они плели лапти простые и «расписные», и целыми десятками возов каждую неделю отправляли из нашего села в город и торговые села. Они делали сани, салазки, ведра и шайки, и также целыми десятками возов отправляли их в город для продажи. И получали они от этой зимней работы немалую прибыль. А вы зачем бросили эти работы? Примитесь за них, и благо вам будет. Трудитесь и зиму, и лето, и Бог мира будет с вами: в семьях ваших водворятся мирная жизнь и благосостояние».

– О, батюшка! Если бы все священники так то, как вы, разъясняли своим духовным детям вред отхожих промыслов и возможность жить безбедно честным трудом на своем коренном месте, сколько бы зла не было в среде народной там, где теперь есть «отходники»? – сказал Петр Ефремович Филимонов. Спасибо вам, что вы вразумляете своих чад духовных.

– Мне кажется, Петр Ефремович, что правительству давно бы следовало обратить самое серьезное свое внимание на этот предмет и строго воспретить уход на эти промыслы из тех селений земледельческих, где есть нужда в рабочих руках.

– Спасибо тебе, кормилец наш, – сказал в это время один почтенный старец, – все то, что ты нам говорил, есть правда истинная, и нам следует послушаться тебя.

Прошла после того всего только одна неделя, и предчувствие о. Владимира сбылось: было получено правительственное известие, напечатанное в газетах, о прекращении дипломатических сношений между Россией и Японией, а потом объявлена была и война. Как только прочитал в газетах о. Владимир Высочайший манифест о войне, сейчас же преклонил свои колена пред иконой Спасителя, и долго слезно, усердно молился пред нею, прося Господа даровать русским скорую и решительную победу над японцами и другими врагами России явными и тайными, смирить гордость дерзких язычников, обличить лицемерие и коварство англичан и американцев, подзадоривших их на войну с Россией, обратить их самих от тьмы заблуждений к свету истины Христовой и сохранить от всех напастей во время войны как наших русских, остающихся в Японии, так и тех из японцев, которые приняли веру православную христианскую.

– Как вы думаете, мамаша, – обратился он потом к матери, – ведь хорошо бы было нам завтра же, в день Сретения Господня, когда весь народ будет в церкви, помолиться о даровании нашему воинству победы над врагами? Хорошо все делать вовремя. Пока впечатление сильно и чувство горячо, усерднее все помолятся. Но ведь мы связаны по рукам и по ногам распоряжениями нашего начальства не служить молебнов дотоле, пока не получится о том указ консистории и не вышлются манифесты... А когда это будет? Разве недели через две?.. Как же быть?..

– Мне кажется, Володя, – ответила мать, – это можно будет устроить так: завтра же молебен отслужить на площади пред церковью как будто по желанию приходского попечительства, а когда получится манифест, тогда в церкви... Можно и к пожертвованию всех пригласить на нужды войны... Это выйдет хорошо.

– Ах, мамаша! Вас сам Господь надоумил дать мне такой совет... Так можно сделать без опасения попасть в ответ за неисполнение распоряжения начальства.

Так и было сделано. На следующий день о. Владимир сказал прекрасное слово по случаю объявления войны, вызвавшее у всех слезы, и пригласил всех к усердной молитве и пожертвованию на нужды войны, кто чем может. После литургии подняли из церкви св. иконы и усердно все помолились на площади пред церковью. На нужды войны мужчины пожертвовали деньгами 150 рублей, а женщины холстиной, бельем, полотенцами, онучами, варежками, чулками, нитками, дерюжками, попонами, шерстяными галстуками и одеялами не менее, как на 300 р. Приходское попечительство от себя пожертвовало 50 р. Все это было потом немедленно отправлено в Мутноводск в отдел общества Красного Креста. А 21 февраля был в церкви прочитан манифест и совершено молебствие.

Отрадно сознавать; что недремлющее око Всемогущего постоянно надзирает все нуги наши и непрестанно печется о нас и ведет ко спасению многоразличными путями, то благодетельствуя нам, то наказуя нас, то испытывая нас в твердости нашей веры и уповании на Него. Отрадно сознавать и то, что есть в нашей православной церкви пастыри добрые, пастыри смысленые, пастыри и своим словом и примером своей жизни назидающие свою паству и ведущие ее ко спасению. Но поистине прискорбно то, что есть пастыри и иного рода. Должно помнить им всегда слова св. ап. Павла: «достойно ходите звания, в неже звани бысте». (Еф.4:1).

М. Малеонский

Воскресенской ц., в г. Белеве, Протоиерей Михаил Бурцев.