Глава V. Время Петровское

Время Петровское, <связанное в основном с> разрывом с прошедшим, провело это начало и в область изучения истории России. По-видимому, и в этой области все старое должно… быть брошено, и… начаться новое. Так смотрят у нас многие, и даже такой серьезный ученый, как профессор Бестужев-Рюмин в своем курсе «Истории» ведет научную разработку русской истории только со времени Петра и даже отцом русской истории признает иноземца ближайших послепетровских времен, известного уже нам Миллера – академика и русского историографа.

В действительности было иначе. С Петровских времен мы видим два направления в разработке русской истории. Старое направление упорно и долго продолжается, и для него Синопсис служит руководящим трудом. Новое направление поражает сначала совершенной безжизненностью, а затем неестественным направлением в область отдаленных, малоплодных исследований о призвании князей, исследований, приносивших одну пользу – ознакомление с общими научными приемами науки. Наконец, оба эти направления иногда объединялись, и сила русского чувства и русского таланта выражалась в <…> исторических трудах, в которых совмещались и русское понимание дела, и западноевропейская научность.

Разрыв Петра с прошедшим был великим ударом и для изучения русской истории, и последствий этого удара не мог исправить даже гений нашего Преобразователя.

Заботы Петра о составлении «Русской истории». Дьяк времен Алексея Михайловича Грибоедов, как видно по всему, сам взялся за посильное составление «Русской истории» и сам нашел для нее материалы. Дьяк времен Петра – синодальный справщик Поликарпов получил в 1708 г. приказ взяться за такой же труд, получил громадные средства для этого – собранные тогда летописи; получил даже указку – исправить и дополнить киевский Синопсис; но из всего этого не вышло «Русской истории», несмотря на несомненную даровитость и трудолюбие Поликарпова. Что-то составленное Поликарповым признано было неблагоугодным¹⁷⁶.

Петр затем сузил задачу, – желал иметь просто Краткую сводную летопись. Но и эта скромная задача плохо давалась. В 1719 г. в Канцелярии Головкина составлено было извлечение из Степенной книги; но оставлено без внимания¹⁷⁷. Взялся поправить дело известный Феофан Прокопович и в 1720 г. издал «Родословную роспись князей и царей». Но вышла эта «Роспись» не лучше вышеуказанного канцелярского труда. О ней метко и совершенно справедливо заметил черниговский архиепиской Филарет: «Родословная роспись князей и царей. – Сибирь, 1720, по отзыву сочинителя, стоившая ему многих трудов, сама по себе ничего не стоит»¹⁷⁸.

В 1722 г. Петр поручил обер-прокурору Скорнякову-Писареву сочинить Книгу–летописец, вероятно, тоже Сводную летопись, но и из этого поручения ничего не вышло¹⁷⁹.

Манкиев. И тем печальнее была эта новая неудача, что в то время уже существовал новый труд по русской истории, даже согласный с теми требованиями, какие предъявлял Петр Поликарпову, – труд, даже посвященный Петру; но нет основания думать, чтобы он состоял в какой-либо прямой связи с заботами Петра о русской истории¹⁸⁰. Напротив, есть основание думать, что он явился по частному, личному почину и, несомненно, находился в тесной связи со старой русской исторической работой, именно с Синопсисом. Это сочинение под заглавием «Ядро российской истории»… приписывается русскому послу в Швеции князю Хилкову, но в действительности составлено его секретарем Манкиевым или Манкеевым. В 1715 г. труд этот уже был окончен¹⁸¹.

Манкиев, как это и признано, несомненно, был малоросс, и еще более, чем авторы Синопсиса, чувствовал потребность искать… отраду в прошедших судьбах Родины. Он вместе с Хилковым был в плену в Швеции во время Северной войны. В этом томительном уединении он занялся исправлением и дополнением киевского Синопсиса. Манкиев старался снять наслоение в Синопсисе польских известий и заменить их русскими летописными. Кроме того, он выдвинул историю Московского единодержавия, т. е. продолжил прагматическое изложение Синопсиса после татарского нашествия и довел свою «Историю» по одним спискам до 1670 г., по другим и в печатном издании – до 1712 г. Все эти исправления и дополнения автор выполнил с замечательным знанием русских летописей, и если бы это сочинение сделалось известным вовремя, то, без всякого сомнения, оно вытеснило бы Синопсис и содействовало бы более быстрому развитию нашей науки. Но над ним, как и над другими русскими трудами, тяготело иноземное разумение нужд России. Сочинение Манкиева издано было только в 1770 г.

Труды Байера. Русской историей, как всей русской жизнью, более и более овладевали иноземцы. В начертанной Петром, но открытой после его смерти Академии наук двигателем исследований минувших судеб России поставлен был немец Байер – человек великой западноевропейской учености, но совершенный невежда в области русской исторической письменности, не ознакомившийся даже с русским языком.

При таких условиях ученому историографу можно было работать только в области глубочайших русских древностей или, точнее сказать… древностей северных народов. Только <в этой области> могла найти себе приложение громадная эрудиция ученого немца. Байер действительно и немало сделал в этой области. Так, он написал исследование о древней географии России и соседних стран из сочинений северных писателей; о географии Константина Багрянородного; о начатке и древних пребывалищах скифов и, наконец, знаменитое сочинение о призвании князей, т. е. о происхождении русской государственности и русской культуры из норманнского, т. е. германского мира¹⁸².

Этот результат научных исследований отвечал основному плану Петровских преобразований; но он был еще более результатом немецких национальных вожделений касательно России. Что же касается научности этого результата, то, как увидим ниже, ее здесь было меньше всего при всем богатстве ученых приемов Байера. Результат этот был даже крайне вреден науке русской истории, потому что авторитетно отрезал путь к изучению того же предмета с русской точки зрения.

Труды Миллера. Преемником Байера по исследованию русского прошедшего и последователем его норманнской теории был другой немец – известный нам Миллер; но он был менее горд в своем немецком сознании, более податлив на обрусение, поэтому практичнее понимал свою задачу и гораздо больше принес пользы русской науке, несмотря на меньшую свою даровитость и гораздо меньшую ученость.

Миллер усердно изучал русский язык (хотя это и далось ему не с большим успехом), поэтому он мог легче войти в область русской письменности. Волей и неволей исполняя свое назначение содействовать распространению знаний по русской истории, он стал писать статьи по русской истории <сначала> для немцев и издавал на немецком языке Сборник русской истории, а затем стал писать и для русских и издавал русский журнал под заглавием «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащия».

Занявшись историей Сибири, Миллер, как мы уже знаем, вошел в богатую область актов, в которой оставался и до конца дней своих. Большая часть этих трудов требовала содействия русских сил. Миллер пользовался ими и этим тоже исполнял свое назначение в Академии наук и в русском обществе.

Ниже мы увидим, что заставило Миллера вступить решительно на этот путь, и как он еще больше оказался русским деятелем и издавал «Русские памятники и русские исторические сочинения».

Татищев. Миллер всегда у нас будет вспоминаться с уважением, как неутомимый труженик в области русской истории, но это не был отец русской истории, как его назвал К.Н. Бестужев-Рюмин. Отцом русской истории, если его нужно отыскать непременно, был другой человек с несомненными признаками богатырских сил и богатырских замыслов – известный Татищев. В нем совместились и старое, и новое направление в изучении нашего прошедшего, и он первый поставил такие широкие задачи для истории России, до каких не додумывался ни один наш ученый иноземец прошедшего столетия, исключая самого Шлецера.

В высшей степени замечателен… путь, каким Татищев шел к уразумению научных задач русской истории.

Питомец и страстный последователь Петра, гордый знанием и воззрениями западноевропейскими, <он> постепенно смирялся и проникался русским духом, и по мере этого все больше и больше изучал родное прошедшее.

О Татищеве написано много. Покойный Соловьев написал о нем исследование, помещенное в Архиве Н.В. Калачова¹⁸³. В 1861 г. Нил Попов издал о нем объемистую книгу под заглавием «Татищев и его время»¹⁸⁴. Дополнительные бумаги проектов Татищева изданы при Академии наук покойным Пекарским¹⁸⁵. В 1875 г. К.Н. Бестужев-Рюмин напечатал в «Древней и Новой России» большое исследование о Татищеве¹⁸⁶. Наконец, в прошедшем (1883) году академик А.А. Куник составил перечень сочинений Татищева и материалов для его биографии, изданный в «Записках Академии наук»¹⁸⁷.

В.Н. Татищев родился в 1686 г. и в 1704 г. поступил на военную службу артиллеристом. Назначенный заниматься горным делом, он несколько раз <был послан> за границу, в 1714 и 1717 г. – в Германию, а с 1723 по 1726 г. – в Швецию и Голландию, главным образом, для отыскания и найма мастеров горного дела. Горное дело давало ему специальное знание монетного дела, и в 1727 г. он был назначен управлять монетным делом в Москве. Но то же горное дело доставило ему специальные знания и по другой части. Занятия горным делом на Урале доставили ему средство к изучению дел наших восточных инородцев; и он два раза был важным административным лицом на юго-восточной нашей окраине – с 1734 по 1737 г. управлял башкирскими и калмыцкими делами, а с 1741 по 1744 г. был астраханским губернатором. С 1745 г. и до самой смерти в 1750 г. он жил в своем подмосковном имении – с. Болдине.

На всех местах своего служения Татищев неизменно попадал под суд. Под судом он прожил и последние годы своей жизни. Был оправдан перед самой смертью. Причинами такой превратности в жизни Татищева были: его странный взгляд, который он прямо высказал Петру, что дурно брать взятки, но не дурно принимать благодарность за особые, усиленные труды в пользу правого дела; его крайне неуживчивый характер, который постоянно затрагивал чужие самолюбия и производил тем больше раздражения, что Татищев при все том оберегал государственные интересы и преследовал в других злоупотребления. Мы… увидим, что жестокие превратности преследовали его и в научной области.

Занимаясь горным делом, Татищев должен был собирать географические сведения о местностях, где бы находить руду и открывать заводы. Географические данные заняли его, и он от русской географии естественно перешел к русской истории и стал собирать и изучать русские исторические памятники – летописи, акты, вещественные памятники. Богатство этого материала пленило его, и он задумал написать «Русскую историю». Татищев читал много книг русских и иностранных и поручал делать выписки и переводить из тех иностранных книг, языков которых не знал, как-то: греческих, латинских книг. Задачи истории он понял весьма широко и основательно. Он понял важность в исторической жизни народа религиозной стороны, дела научного просвещения, торговли и т. п. и все это, по мнению Татищева, нужно было обнимать философским взглядом. Приступая с этими понятиями к изложению истории, Татищев, естественно, должен был обратить внимание на сделанные уже опыты русской истории. Как образцы перед ним были: с одной стороны – Синопсис, с другой – исследования Байера. Татищев поддался тому и другому образцу в том смысле, что смело вошел в широкую область отдаленных русских древностей, но затем действовал со значительной самостоятельностью. В Синопсисе он признал совершенно неосновательной связь скифов, сарматов с библейскими лицами. Он сразу понял, что авторитетами для древних славянских времен могут быть Геродот и затем греческие писатели VI в. Этим он, по-видимому, поставил свои исследования в зависимость от ученых немцев нашей Академии наук; но в действительности показал себя еще более независимым от них, чем от Синопсиса. Он отвергает норманнско-германское происхождение нашей государственности и культуры, находит самобытные зачатки их в Новгородской государственности и новгородских дорюриковских князьях, а первых наших князей выводит из Финляндии, притом через родство их с самобытными новгородскими князьями. В этом главном пункте русских древностей Татищев частью последовал Синопсису, который согласно с позднейшими летописями старается придать естественность призванию князей; но Татищев не пошел за Синопсисом отыскивать в Пруссии родину призванных князей, а направился за Байером, но не дошел до Скандинавии, а остановился в Финляндии. Этими научными трактатами занят первый том «Истории» Татищева. Исключение составляет только 4-я его глава, в которой напечатана известная нам Иоакимовская летопись, служившая для Татищева главнейшей опорой его теории призвания князей и вместе с тем – началом его исследований о письменных источниках истории, что заняло еще следующие три главы – V, VI, VII, к которым нужно причислить и четвертую, VIII, где разбирается вопрос о летосчислении¹⁸⁸.

Научными трактатами первого тома и закончилось прагматическое изложение «Русской истории» Татищева. Дальше, со времени призвания князей, Татищев в изложении исторических событий пошел совсем другим путем. Вместо прагматического изложения он решился сделать то, что давно делали наши летописцы, и о чем хлопотал Петр I, – он решился составить Полный летописный свод и обставлял его лишь своими подстрочными примечаниями. Такой Свод он и сделал в четырех последующих книгах, в которых летописный рассказ доведен до 1577 г. и приложено еще Житие Феодора Иоанновича.

Кроме этого труда Татищев еще обдумал широкий план изучения русской истории и географии или, точнее, план собирания материалов и составления подготовительных работ для всестороннего изучения России всеми наличными силами русской администрации. История, география, этнография, статистика, – все то, чем теперь занимаются многочисленные наши ученые общества, – все это входило в план Татищева. И это не было делом фантазии. Татищев сам, по мере сил, осуществлял этот план и даже составил Словарь России, доведенный до буквы «Л», т. е. оканчивающийся буквой «К», в котором совмещались эти разнообразные сведения. В 1738 г. он представил этот обширный план в Академию наук, и, по-видимому, тем более мог рассчитывать на благосклонный прием, что в правительстве Анны Иоанновны его должны были ценить как человека, много содействовавшего восстановлению самодержавия этой государыни. Но все это ни к чему не привело. Проект Татищева оставлен без внимания. Мало того, Татищева ждали новые неудачи.

В 1739 г. он привез в Петербург свою «Историю» и давал многим читать. Сам Татищев передает, что одни его осуждали за недостаток философского взгляда, красноречия, другие – за посягательство на текст летописный. «История» его надолго осталась неизданной.

Перед смертью Татищева, в 1748 г., академик Миллер, хорошо понимавший ценность Татищевских бумаг и, между прочим, важность их для его Сибирской истории, хлопотал, чтобы Академия приняла меры к охране для потомства бумаг и рукописей Татищева, уверял, что Татищев согласится на эти меры и сам вызывался ехать к нему за этим. Академия оставила без внимания и это предложение. Между тем, вскоре после смерти Татищева в Болдине случился пожар, и все книжное и рукописное богатство Татищева сгорело. Уцелело лишь то, что было в чужих руках.

И за это несчастье Татищеву пришлось отвечать. Только уже при Екатерине, по настойчивости того же Миллера, сочинения Татищева стали появляться на свет. В 1769–1774 гг. при Московском университете изданы три книги: один том «Ученых трактатов» и два тома «Летописного свода», а в 1784 г. издан в Петербурге четвертый том «Истории» или третий «Летописного свода», – до Иоанна III. Издание сделано по дурному списку и издано плохо. Но и на этом не <заканчиваются> злосчастия Татищева. Из плана татищевской «Истории», помещенного во Введении к его «Истории», известно было, что он предполагал изложить историю дальше Иоанна III, что должна была быть еще часть его «Летописного свода». Этой части нигде не оказывалось. Только в 1843 г. Погодин нашел эту часть в своих рукописях, и она издана в 1848 г. Московским обществом истории и древностей.

Печальная судьба долго тяготела над сочинениями Татищева и в области научной критики. И немецкие ученые, и многие русские с ожесточением относились к «Истории» Татищева.

Ожесточение это вызывала не одна Иоакимовская летопись, подрывавшая немецкую теорию призвания князей, и в этой части действительно мифическая, но и его «Летописный свод», в котором есть немало фактов, не находящихся в известных нам летописных списках; и так как татищевское Собрание летописей сгорело, проверить его «Свод» нельзя, <что и дает основание предполагать> его достоверность. Шлецер напал на Татищева со всей силой своего ученого авторитета. Ему последовал в этом, как и во многих других случаях, Карамзин. Даже в новейшее время К.Н. Бестужев-Рюмин в одном примечании своего исследования о летописях выразился, что на Татищева нельзя ссылаться¹⁸⁹.

Подобная судьба, даже еще более печальная, постигла и современника Татищева, Посошкова, старавшегося подобно Татищеву найти примирение старого и нового в своих идеалах касательно внутреннего строя русской жизни в самой низменной среде – в крестьянстве и также, как Татищев, вынужденного стать в конце концов на русскую точку зрения и едва ли за это не поплатившегося. Посошков в своем сочинении «О скудости и богатстве» старается быть поборником Петровских преобразований, но невольно рисует зло этих преобразований – господство иноземцев. В сочинении «Обличение раскольников» он – враг их и, по-видимому, поборник Петровских просветительных начал, но в действительности он защитник русской веры от иноземного влияния и обличитель вольнодумства времен Петровских. Над сочинениями Посошкова тяготела еще более печальная судьба. Они только благодаря М.П. Погодину вышли на свет Божий¹⁹⁰.

Но правда, хотя и медленно, давно уже стала пробиваться и восстановлять значение и Татищева, и Посошкова. Еще в прошедшем столетии один из талантливейших русских исследователей по русской истории – Болтин отозвался о Татищеве с великим уважением. Покойный Соловьев и во многих местах своей «Истории», и в особой, упомянутой статье о Татищеве со всей силой научности ниспроверг подозрения касательно добросовестности Татищева и выставил в надлежащем свете его значение. «Заслуга Татищева, – говорит Соловьев в своей статье о нем, – состоит в том, что он первый начал дело так, как следовало начать: собрал материалы, подверг их критике, свел летописные известия; снабдил их примечаниями географическими, этнографическими и хронологическими; указал на многие важные вопросы, послужившие темами для позднейших исследований; собрал известия древних и новых писателей о древнейшем состоянии страны, получившей после название России; одним словом, указал путь и дал средства своим соотечественникам заниматься русской историей. Кто посвятил себя научным исследованиям, тот знает, как важны первые указания на предмет, на его различные стороны, как бы мнения первого указателя ни были неправильны, тот оценит великие заслуги Татищева как первого указателя; не говорю уже о том, что мы обязаны Татищеву сохранением известий из таких списков летописи, которые, быть может, навсегда для нас потеряны»... В заключение этой статьи Соловьев выражается еще сильнее. «Татищеву, – говорит он, – наряду с Ломоносовым принадлежит самое почетное место в истории русской науки, как науки в эпоху начальных трудов»¹⁹¹.

Наконец, и К.Н. Бестужев-Рюмин счел себя обязанным исправить свою ошибку. В обширном своем исследовании о Татищеве, упомянутом уже нами, он воздает Татищеву должное и ставит его в положение первоначальника русской истории. В основе это тот же взгляд Соловьева. «Даже для историка нашего времени почти удовлетворителен, – говорит Бестужев-Рюмин в одном месте своего исследования, – круг явлений, который Татищев считал подлежащим ведению исторической науки. «История» Татищева, памятник многолетних и добросовестных трудов, воздвигнутых при условиях самых неблагоприятных, долго оставалась непонятой и неоцененной... Теперь уже никто из ученых не сомневается в добросовестности Татищева»... В конце статьи Бестужев-Рюмин подобно Соловьеву сравнивает Татищева с Ломоносовым. Наконец, указав на то, что труды Татищева дают ему право на вечную благодарную память, он говорит о его «Истории»: «...Он поставил науку русской истории на правильную дорогу собирания фактов; он обозрел, насколько мог, сокровища летописные и указал дорогу к другим источникам, он тесно связал историю с другими, сродными ей знаниями»¹⁹².

Из протоколов заседаний Академии наук видно, что и это учреждение готовится воздать должное Татищеву. К предстоящему столетнему юбилею Татищева (в 1886 г.) Академия наук предполагает издать его сочинения¹⁹³. Восстанавливается также и значение Посошкова. Кроме усиленных забот об этом Погодина, на Посошкова обратили внимание и другие. Его сравнивает с Татищевым и разбирает К.Н. Бестужев-Рюмин в указанном исследовании о Татищеве. Есть и специальное исследование о Посошкове г. Царевского (Казань, 1883).

В отзывах, восстанавливающих значение Татищева, не достает надлежащего указания на то, какое великое зло сделано историческому развитию науки русской истории тем, что труд Татищева не явился в свое время, а стал делаться доступным изучению только через 30 лет после того, как был привезен в Петербург, а последняя часть его – даже с лишком через 100 лет. Говорить ли еще о том, как сильно двинуто было бы наше научное дело, если хотя бы отчасти стал исполняться вовремя план Татищева всестороннего изучения России. Приходится с грустью признать, что немецкая научность затормозила русскую научную разработку нашей истории. Впрочем, нам нужно повторить оговорку, которую мы уже делали, говоря о Байере. …Виновата была, собственно, не научность, а тот иноземный, национальный элемент, который направил ее на ложный путь, именно, немецкий элемент, составлявший выдающуюся силу, образовавшуюся при Петре. Принцип «брать все иноземное, учиться всему у иноземцев и для этого призывать в Россию побольше иноземцев» неизбежно повел к тому, что набралось к нам больше всего немцев; и как только безжизненно опустилась могучая рука Петра, заставлявшая всех быть слугами России, так немцы, естественно, стали заправителями русских дел, господами. Время Анны Иоанновны и Бирона было естественным последствием и жестокой критикой направления Петровских преобразований. Эту злую русскую судьбу должна была испытать на себе и наука русской истории.

Ораторы славили свержение иноземного ига со вступлением на престол Елизаветы Петровны. Русские люди оживали и заявляли русские замыслы и дела. Впереди стояла женщина, выросшая в русском горе и среди самых простых людей, но как дочь Петра она питала любовь к нему и его преобразовательным планам, т. е. способна была примирять Петровские преобразования с потребностями русской жизни. Между тем «История» Татищева, совмещавшая в себе и Петровскую научность, и русское направление, оставалось в пренебрежении. Это одно из тысячных доказательств, что науку легко придавить, загубить, но поднять, воскресить очень и очень нелегко.

Во время Елизаветы – время, счастливое для научных русских трудов, наука русской истории заявила себя прежде всего борьбой между немецкими и русскими воззрениями, борьбой, которую, по всей справедливости, можно назвать позорной.

Споры о призвании князей. Миллер, Тредьяковский и Ломоносов. Тот самый Миллер, который в 1748 г. так усердно и безнадежно хлопотал о спасении для потомства сокровищ татищевского Собрания рукописей и книг, в следующем 1749 г. поднял самым неожиданным образом бурю своими немецкими воззрениями в такое русское патриотическое время. В день тезоименитства Елизаветы Петровны 6 сентября 1749 г. Академия наук постановила иметь торжественное заседание, на котором предположено сказать речь, и эту речь поручили составить русскому историографу Миллеру. Миллер написал речь о происхождении народа и имени российского, в которой развивал следующие положения.

1. Отвергал, подобно Татищеву, связь русской истории с библейской, что, как нам известно, проводилось в Синопсисе.

2. Русские – пришельцы на своей земле, на которой до них жили финны.

3. Славяне выгнаны с берегов Дуная и расселились в пределах финнов.

4. Скандинавы и варяги – один и тот же народ: от них русские получили свое название и царей.

5. Опровергалось мнение Синопсиса о славянском происхождении варягов и доказывалось тождество Руси и варягов, т. е. скандинавов.

В среде академиков, недавно с пренебрежением отстранивших хлопоты Миллера о сочинениях Татищева, роли переменились, и речь Миллера вызвала такое мнение большинства их: «Миллер во всей речи ни одного случая не показал, – писали академики, – к славе российского народа, но только упомянул о том больше, что к бесславию служить может, а именно: как их (т. е. русских) многократно разбивали в сражениях, где грабежом, огнем и мечом опустошили, и у царей их сокровища грабили. А напоследок удивления достойно, с какой неосторожностью употребил экспрессию, что скандинавы победоносным своим оружием благополучно себе всю Россию покорили»¹⁹⁴.

Миллер пожаловался на этот отзыв. Назначено было новое рассмотрение его речи, продолжавшееся с лишком четыре месяца – с октября 1749 г. до 8 марта 1750 г. В этом рассмотрении принял живое участие известный профессор элоквенции Тредьяковский, и написал довольно пространную диссертацию, в которой излагал следующие главные положения.

Он перебирает свидетельства, откуда произошли россы и в каком они отношении к славянам, т. е. что такое мы – россы и славяне; как эти два названия явились и как они могут совмещаться? Он перебирает свидетельства ученых о россах, ищет россов в Шотландии, в Туркестане, в военном крике: рази! рази! в слове: рассеяние по толкованию Прокопия названия славян – споры, причем Тредьяковский имеет в виду часто Синопсис, об авторе которого отзывается с уважением; но все это признает неосновательным и даже выражает отчаяние, что все это завело его в клюковатейший лабиринт и оставило еще в темнейшем тупике. Наконец, найдя в Несторовой летописи по разным спискам (Кенигсбергскому и Никоновскому) то, с чего следовало бы начать, именно, что сперва жили славяне, а потом призвали варягов-руссов, восклицает: «...прочь ты Араксов рос, ты Страбонов роксолан, вы русые волосы, ты громкий на войне крик, напоследок и ты самое разсеяние! Ибо хотя все вы в своем роде изрядны, но не настолько, сколько сие непоколебимое – от тех варягов находников прозвашась Русь... прежде бо Новгородстии люди нарицахуся словене». В заключение Тредьяковский, как и Миллер, видит варягов в скандинавах. Для предосторожности, однако, он говорит, что положения диссертации Миллера вероятны, а не то, что непреложны, и предложил исправить и смягчить резкие места в речи Миллера, но не потому, что, как сам выразился, положения Миллера только вероятны, а совсем по другой причине, которая ясно показывала, что он стоит на стороне Миллера. «Благопристойность и осторожность, – говорит он, – требуют, чтобы правда была предлагаема некоторым приятнейшим образом: давно уже ведомо из Теренция, римского комика, что нагая истина (что ж делать? сие есть одно из состояний оплакуемыя человеческия слабости) ненависть раждает, а гибкая на все стороны поступка, только ж бы беспорочная, ибо чаще такая услуга бывает противным образом, а особливо в надежде получения, гибкая, говорю я, и удобообращающаяся поступка приобретает множество другов и благодетелей»¹⁹⁵.

Не так посмотрел на это дело знаменитый Ломоносов. Он не думал ни прикрывать нагой¹⁹⁶ истины, ни приобретать друзей и благодетелей удобообращательной поступкой, а накинулся на Миллера и с громадной силой своего таланта, и с необузданностью своего права. Он стал громить Миллера за предпочтение иностранных свидетельств отечественным, за неуважение к Нестору. Он становится на почву Синопсиса, защищает связь россов с библейским россом, единство роксолан и россов; громит, зачем Миллер устранил предков славян скифов, совершивших столько славных дел; находит унижение в том, что Миллер заставляет чухнов давать нам имя, а шведов – царей. Варягов, подобно Синопсису, Ломоносов выводит из Пруссии – славянской страны. Для большего поражения Миллера Ломоносов прибег даже к орудиям своей специальности – химии. По тому поводу, что Миллер, хотя и осторожнее Байера, заподозривает Сказание летописей о проповеди у нас апостола Андрея, Ломоносов говорит, что это оскорбление Петру, учредившему орден Андрея Первозванного, и прибавляет: «...Жаль, что в то время, (когда Байер писал трактат о русских древностях) не было такого человека, который бы поднес ему (Байеру) к носу такой химический проницательный состав, от чего бы он мог очнуться». Порошок этот и почувствовал Миллер.

Диссертация его была запрещена, и печатные ее экземпляры почти все уничтожены. Сам Миллер в значительной степени действительно очнулся. В этой борьбе он как бы получил русское крещение – занял вскоре более скромное положение, а именно положение издателя «Русского исторического журнала», издателя «Русских исторических памятников и сочинений» и собирателя русских актов.

При малейшем самозабвении Ломоносов опять подносил ему свой химический порошок. «Злой рок хочет, – писал Миллер президенту Академии в 1757 г., – чтобы г. Ломоносов как будто сотворен для причинения огорчений многим из нас и в особенности мне, хотя я не даю ему ни малейшего повода... Он присвоил себе решительный суд над тем, что печатается в «Ежемесячных сочинениях»¹⁹⁷.

Очнулся от этих громовых ударов и Тредьяковский, впрочем, опять странно. В последних 50-х годах он пришел в совершенное отчаяние от неудач в области словесности, от насмешек со стороны врагов, главным образом, от Ломоносова, и перестал ходить в Академию. Вот как он описывает свое состояние: «Ненавидимый в лице, презираемый в словах, уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами, изображаемый чудовищем и проч., всеконечно уже изнемог я в силах к бодрствованию, чего ради и настала мне нужда уединиться»¹⁹⁸. В этом уединении он и занялся главным образом русской историей, и в следующем, 1758 г., окончил¹⁹⁹ три рассуждения о трех главнейших древностях российских, а именно:

1. О первенстве славянского языка перед тевтоническим.

2. О первоначалии россов.

3. О варягах руссах словенского звания, рода и языка.

В этих рассуждениях Тредьяковский и славян, и россов связывает с Библией и распространяет по всей Европе. Эрудицию он показал громадную – приводит множество писателей. Но главные его основания древности, первенства и господства славянороссов взяты из филологии. В ней он находит самое простое и удобное средство все объяснить. Название древнейших обитателей Восточной Европы скифов происходит, по его мнению, от скитания, сарматов – от замаратов или царьметов; кельты это – желты, варяги – предварители. Мало того, даже Испания – значит Выспания, (от польск. Wyspa – остров) и Каледония – Хладония²⁰⁰.

Все это кажется нам чудовищным и, вероятно, вызывало великое презрение в Ломоносове; но не один Тредьяковский творил эти грехи. Знаменитый ученый Байер делал вещи не лучше, когда слово Москва производил от мужского монастыря, а Псков – от псов²⁰¹.

«История России» Ломоносова. Живой, общественный интерес, какой возбудила речь Миллера, и долговременные пререкания из-за нее естественно заставляли многих призадумываться над состоянием науки русской истории и вызывали желание найти человека, который мог бы написать эту «Историю» в духе русском, достойном времени Елизаветы Петровны. Человек этот сам собой обозначился. Это было время силы и славы великого русского человека – Ломоносова, необыкновенного ученого в области естествознания, словесности и даже русского поэта. Он принимал участие в споре с Миллером или, вернее сказать, был главным обличителем его немецких тенденций, которые подстерегал и обличал до конца дней своих: к нему и обратились с предложением написать «Русскую историю». Тогдашний покровитель русского просвещения и, в частности, Ломоносова, И.И. Шувалов, кажется, был главным виновником этого предложения.

С.М. Соловьеву, написавшему статью о Ломоносове, известны были документы о занятиях Ломоносова русской историей с 1751 по 1753 г., когда Ломоносов давал в них отчет, показывал, что читал и сколько листов выписок сделал в то или другое время. Новейшее исследование материалов для «Истории» Ломоносова открывает немало новых подробностей, как вел дело и что сделал для русской истории Ломоносов.

Еще в 1749 г., т. е. сейчас же после того, как Миллер хлопотал о спасении научных сокровищ Татищева, Ломоносов был уже в сношениях с Татищевым и даже сочинил для «Истории» Татищева дедикацию, т.е. посвящение будущему преемнику Елизаветы, наследнику Петру Феодоровичу. В 1751 г. у него уже был готов план своей «Истории», а в 1753 г. доносил, что «Историю» свою предполагает закончить к концу этого года. В действительности «История» была закончена только в 1763 г., а издана уже после смерти Ломоносова (ск. в 1763 г.) в 1766 г., и то только 1-й том, до смерти Ярослава, с одними цитатами без примечаний, которые Ломоносов предполагал издать после.

Существовали еще две части его «Истории»: 1 – до Батыева нашествия, 2 – до освобождения от татар при Иоанне III, но они не были изданы и существуют ли где, неизвестно. Написал еще Ломоносов и в сентябре 1757 г. посылал И.И. Шувалову «Сокращенное описание самозванцев и стрелецких бунтов» и извещал тогда же о своем старании привести к окончанию «Сокращение о жизни царей Михаила, Алексея и Феодора», но дальше ничего неизвестно ни об этих оконченных сочинениях, ни об оканчивавшихся²⁰².

Из описи книг, оставшихся после смерти Ломоносова, можно видеть тот объем материалов и пособий, какие Ломоносов изучал для своей «Истории» России. Великий естественник и словесник погрузился в изучение греческих, римских и западноевропейских писателей о древних временах славянского мира, т. е. Ломоносов, очевидно, решился взвесить силой своего таланта и своей европейской образованности груз немецкой учености Байера, Миллера и др. Проверка эта открыла широкое поле для самостоятельных соображений и выводов великого русского человека. Еще авторы Синопсиса и за ними Татищев сознавали единство славянских племен и собирали древнейшие известия о славянах вообще. Ломоносов пошел по их следам, но открыл более глубокое начало, связывающее всех славян, начало, удерживаемое нашей наукой до сих пор, – единство мифологических явлений славянского мира. Точно так же, перебирая разные теории своих предшественников о начале нашей государственности, о призвании князей, Ломоносов понял силой своего русского ума, что правда на стороне тех его предшественников, как авторы Синопсиса, которые ищут наших призванных князей в Поморской стране – в Пруссии. Наши позднейшие летописцы, останавливающиеся на этой же окраине славянского мира, а также Адам Бременский и Гельмольд, несомненно, знакомые Ломоносову, давали ему достаточное разъяснение этого дела. В свое время мы увидим, что новейшие изыскания в нашей науке приводят к тому же выводу – к призванию князей из Поморской страны не прусской, а славянской. Словом, вся область русско-славянских древностей давала Ломоносову богатые средства установить свой, русский взгляд на вещи, и он здесь воздвиг себе довольно прочный памятник.

Совсем другое положение было для Ломоносова в области чисто исторической… – русской летописной письменности, в которой даже неутомимый Татищев ограничился «Сводом» разных редакций летописей. Ломоносов знал, почему Татищев так сузил свою задачу. Сочинения Татищева – и первый том, и «Летописный свод» были ему известны. Знал он и то, как другие превращали летописный рассказ в прагматическое изложение. Ему были известны не только Синопсис, но и Манкиев (в рукописи), и даже Грибоедов. Он отдался было изучению сырого материала. Но громада неразработанного материала подавляла даже его силы. Он решился бросить эту мозольную работу и надеялся проникнуться сразу духом летописного изложения событий. В одном своем донесении 1753 г. он пишет, что читал летописи, не делая выписок, «чтобы общее понятие иметь пространно о деяниях российских»²⁰³. Понятие это сложилось ближе к русским образцам: Манкиеву, Синопсису и Грибоедову. Страдальцу от иноземцев, певцу русской славы сроднее было направление этих авторов. Он подобно им пошел путем возвеличения России, но привнес и тут свою самобытную особенность. Он стал искать в древних временах России осуществления хорошо знакомых ему доблестей греческого и римского миров. Даже в самом ходе русской истории он видел сходство с историческим развитием Рима. «Владение первых (римских) королей соответствует самодержавству первых самовластных великих князей российских; гражданское в Риме правление подобно разделению нашему на разные княжения и на вольные городы; потом единоначальство кесарей представляет(ся) согласным самодержавству государей московских». С.М. Соловьеву²⁰⁴ кажется странным такое сопоставление нашей истории с римской и греческой; однако в нашей литературе последнего времени существует и общее сопоставление нашей государственности с римской и, как увидим, обстоятельное специальное исследование, в котором некоторые формы быта Новгорода и Пскова сближаются с формами греческими и римскими.

Неизвестно, какие воззрения высказывал Ломоносов в своих сочинениях по русской истории о временах удельных и о временах татарского ига, а также в очерках времен самозванческих и жизни царей: Михаила, Алексея и Феодора. Об утрате или безвестности этих сочинений нельзя достаточно высказать сожаления. Мы не раз еще увидим, что наши русские историки постоянно стремились к уяснению времен московских, как к центру тяжести русской истории. Тяга эта, очевидно, сказывалась и в Ломоносове при всей широте его образования, естественно, увлекавшего в область древностей, и при всей трудности для него занятий по русской истории.

Не подлежит действительно сомнению, что занятие историей было слишком далеко от специальных знаний Ломоносова, было начато им слишком поздно и не могло дать удовлетворительного результата. Сознание немощи в этом деле сказалось в донесениях Ломоносова о своих работах по русской истории, донесениях, носящих характер извинений, оправданий в запаздывании этих работ. Отразилось это сознание и на современниках Ломоносова, именно в том, что труд его издан был, да и то не весь, только после его смерти. Впрочем, тут действовали и другие причины. В Академии наук тогда уже был новый представитель немецких воззрений на русское историческое развитие, известный Шлецер, отравлявший последние годы жизни Ломоносова и вызывавший с его стороны самые желчные отзывы.