Глава III. Иностранные писатели

В актах содержится более богатый материал для изучения внутреннего быта, чем в летописях. Сочинения иностранных писателей о России дополняют данные актов и нередко освещают явления нашего внутреннего быта с совершенно новой точки зрения. И летописи, и даже акты изображают нам большей частью явления в каком-либо роде особенные, выходящие из ряда обыкновенных. Было время, когда и всякая история понималась, как собрание фактов замечательных, любопытных, т. е. выходящих из ряда обыкновенных, повседневных. Теперь иной взгляд на эти вещи. И в истории, и в отдельных группах памятников мы больше всего желаем найти то, что было постоянно, каково было состояние общества, а не одно необычайное в его исторической жизни. В этом отношении сочинения иностранных писателей имеют весьма важное и часто незаменимое значение. В них мы находим подробные описания обыденного строя жизни, например, как русские люди проводили время, как одевались, что ели и пили, в каких домах жили и т. п. Все это трудно находить в летописях и даже в актах по той простой причине, что для русских людей все это было обычно, известно и мало имело интереса как предмет для описания. Для иностранцев, напротив, эта-то обыденная сторона русской жизни была интересна и нова, а также более доступна как всюду бросающаяся в глаза. Только в новейшее время эта сторона иностранных известий заменяется уже с успехом нашими археологическими данными. Раскопки, памятники, остатки построек, одежд, домашней утвари при оставшихся по этой части письменных документах дают нам возможность и независимо от свидетельства иноземцев узнавать наш старый, обыденный строй жизни. Далее, иностранцы, писавшие о России, часто были более образованные, чем наши домашние исторические свидетели, поэтому они бывали более способны анализировать явления нашей жизни.

Эти две особенности сочинений иностранцев о России выдвигают их на видное место в ряду пособий при изучении нашей науки; но при этом не следует забывать и крупные их недостатки. В этих сочинениях чаще всего видно поразительное незнание нашей жизни и отсюда – невольное искажение фактов, а нередко – и злонамеренное искажение, чему так много способствовали не только просто чужестранство, но и то внутреннее отчуждение между нами и европейскими иноземцами, какое так давно существует и так упорно держится.

В нашем обозрении сочинений иностранных писателей мы держимся такой системы, которая намечала бы сразу качество исторического материала этих писателей и ставила бы их во взаимную, внутреннюю связь. Мы прежде всего будем показывать то жизненное значение для иноземцев, которое имела Россия, и его влияние на сочинения иностранных писателей о России.

Древние греческие и римские писатели. Многочисленность славянских племен и расселенность их на огромном пространстве не могли не обратить на себя внимания таких любознательных людей, каковы были греки и римляне. На распространение у них известий о славянах влияли тоже их космополитизм и разочарованность в достоинстве своей цивилизации. Знать весь мир и отыскивать, где люди живут счастливее, было потребностью и мечтательных греков, и практических римлян. Наконец, и греки, и римляне во времена весьма глубокой древности были связываемы со славянскими странами и живыми интересами. Греки имели колонии по северному берегу Черного моря; римляне имели близкими соседями адриатических славян, а затем во времена германских войн узнавали и о балтийских славянах. Кроме того, торговля янтарем доставляла тем и другим известия о славянских странах и восточных, и западных. Таким образом, у греков могли собираться известия преимущественно о южных и восточных славянах, у римлян – известия преимущественно о западных славянах. Самым ранним и важным свидетелем о славянах был известный греческий писатель Геродот, живший за четыре с половиной века до Рождества Христова и сообщивший в своей «Истории» поразительно полные и достоверные известия о нашей стране. Из среды римлян самым важным нужно признать Тацита (I в. после Рожд. Хр.), решавшего вопрос, к каким народам принадлежат славяне – к кочевникам или скифам, или к оседлым – германским. Немаловажное значение имеет также «География» Страбона, жившего в последнем столетии до Рожд. Хр. (за 75 л.), в которой есть известия и о странах славянских.

Греческие писатели с V и VI веков. Как ни важны все эти известия, но очевидно, что в них нельзя искать точности и обстоятельности. Действительной, большой потребности знать славян не было в те старые времена ни у римлян, ни даже у греков. Потребность эта стала возникать и делаться настойчивой только с V, и особенно с VI века, когда славяне больше и больше надвигались в пределы Римской империи и когда нужно было считаться с ними и у Дуная, и у Адриатического моря. С этого времени появляются писатели, которые заслуживают полного внимания по достоверности и обстоятельности своих сведений о славянах.

Из них первое место по времени и достоинству материала занимает Прокопий – друг и советник Велизария, близко знавший славян и имевший возможность знать многие официальные бумаги. В его «Истории» своего времени, в последних четырех главах, в которых излагается война с готфами, рассеяно немало известий и о славянах, например о разбросанности жилищ славян (очевидно южных), о единобожии в основе славянской мифологии.

Император Маврикий (582–602). В его «Стратегике» говорится о способе ведения войны со славянами применительно к их нравам, которые и рассказываются; например, говорится об устройстве их домов со многими выходами, об их искусстве прятаться в воде (очевидно, разумеются нижне-дунайские славяне).

Что Маврикий близко знал славян, это подтверждает Феофилакт Симокатта (VII в.), который в описании его царствования рассказывает о его войнах со славянами.

Император Константин Багрянородный (905–959). В своем сочинении «Об управлении» он, подобно Маврикию, указывает, как вести дела с варварами, в том числе и со славянами, но ставит этот вопрос шире – говорит не об одних военных делах, но и о мирных; поэтому и известия его обнимают более широко особенности славян и, что особенно важно для нас, он описывает наших русских славян, например, говорит о днепровских порогах и торговле по Днепру, о сборе дани русскими князьями. В другом своем сочинении – о церемониях Византийского двора он сообщает сведения о приеме русской княгини, что относится к нашей княгине Ольге.

Столь же близкое отношение к нашим событиям имеет история Льва, диакона Калойского (писатель второй половины X в.)¹²⁹. Он сопровождал Цимисхия во время его войны с нашим Святославом и описывает эту войну. Упоминает он и о завоевании Корсуня Владимиром.

Византийские историки особенно важны для нас. Византийцы близко знали славян, более других родственных нам, именно южных, и узнавали через них непосредственно и наших русских славян. Сочинение Д.И. Иловайского «Разыскания о начале Руси», исследования профессора Васильевского о печенегах, о Крещении Руси и Забелина «История русской жизни» ясно показывают, какой богатый для нас материал в сочинениях византийских писателей о делах России.

Писатели арабские. С византийскими писателями имеют тесную связь писатели арабские. Византию теснили и славяне, и арабы с турками. Славяне, естественно, вступали в отношения с арабами, и целые толпы их поступали на службу к калифам еще около половины VII в. Кроме того, магометанская пропаганда в весьма ранние времена стала перекидываться через Черное море, Кавказские горы и Каспийское море в прикаспийские степи, на которых кочевали разные народцы, особенно хазары, болгары, из которых образовалось Хазарско-Болгарское царство. Но государственной и религиозной потребности славян предшествовала торговая потребность, которая едва ли не вызвала первые две потребности. Мы в свое время увидим, что уже в VII в. эта торговля между арабами и славянами существовала, а в IX в. русская торговля в Багдаде была уже обычным, а не новым явлением¹³⁰. Таким образом, и государственный, и религиозный, и торговый интересы побуждали арабов знакомиться со славянами. Из числа арабских писателей более замечательны следующие:

Ибн-Фадлан или Фоцлан (начало X в.), путешествовавший к волжским болгарам и видевший русских, торговлю и языческое богослужение которых он описывает. Особенно подробно он описывает погребальные их обычаи. Существует, впрочем, сомнение, действительно ли он описывает наших славян.

Ибн-Даста или Деста (тоже писатель X в.). В его «Топографии света» есть описание Русской земли, особенно южной, и ее торговых сношений с прикарпатскими странами.

Массуди (около половины X в.), объездивший половину Азии и Южную Европу, знакомый со многими арабскими и греческими писателями (его сочинение «Золотые луга») и имевший обычай везде разыскивать местные памятники и местных сведущих людей. У него есть известие о походе русских к Каспийскому морю (в конце IX и начале X в.) и описание их.

Эль-Надим (конец X в.) в своем «Каталоге книг» говорит о письменах разных народов, в том числе о письменах русских.

Пользоваться арабскими писателями нужно с величайшей осторожностью. Их поразительная любознательность захватывала легко и басни, и небылицы, а их столь же поразительная фантазия еще больше вызывает сомнения в достоверности их сказаний. Далее: сам арабский алфавит таков, что нередко малейшее изменение черточки дает другое слово. Наконец, еще одно затруднение: знающие арабскую литературу редко знают русскую историю, и наоборот, специалисты по русской истории очень редко знают арабский язык. Следовательно, критика сказаний арабских писателей очень трудна и не может дать надежные результаты.

Писатели западные старых времен до XII века. Круг греческих и арабских писателей, как мы видели, обнимает по преимуществу южных и восточных славян. Западноевропейские писатели, естественно, больше занимались западными ветвями славян. Но когда в жизни восточных славян совершился такой крупный переворот, как образование Русского государства, а затем и религиозный переворот – принятие Христианства, то западные писатели заговорили и об этих славянах; и чем больше выдвигалось Русское государство и Русская Православная Церковь, тем больше известий и отдельных сочинений о России появлялось и в Западной Европе.

Самым старым западноевропейским писателем, сообщающим богатые известия о славянах вообще, и в том числе о восточных, нужно признать Иордана или Иорнанда, епископа Равенского (VI в.), родом готфа. В пятой книге его «Истории восточных готфов» излагается топография славянских земель и перечисляются некоторые времена славян, которых Иордан разделяет на венетов (западных славян) и антов (восточных славян).

Дитмар или Титмар, епископ Мерзебургский, саксонец, связанный родственными узами с княжескими родами и домами немецких императоров, живший в конце X и начале XI века, в своей «Хронике» говорит много о славянах. Ближайшее его внимание вызывали западные славяне, особенно польские племена, составлявшие уже тогда государство. Борьба между ними и немцами сильно его занимала; но кроме западных славян он знал и Русское государство, знал дела Владимира и значение Киева.

И Иордан, и Титмар, можно сказать, с одной точки зрения смотрят на славян. Как Иордан прославлял готфов и дурно относился ко всем народам, поражавшим их (преувеличил мрачные дела гуннов и смешал с ними славян), так и Титмар прославляет германцев и унижает даже таких славянских деятелей, как наш Владимир и польский Болеслав Храбрый¹³¹.

Почти исключительно западными и тоже с предвзятыми мыслями, но с весьма основательными сведениями занимались два писателя: Адам Бременский (XI в.) и особенно Гельмольд (XII в.). Оба они были распространителями Христианства среди балтийских славян. Для них знание этих славян составляло жизненный интерес, и они действительно сообщают драгоценные известия об этих славянах, особенно об их мифологии. Знают они и о восточных славянах, и сообщают мельком брошенные известия о торговле с ними балтийских славян. Их сведения значительно дополняются писателем XII–XIII вв. Саксоном Грамматиком.

С XII и до половины XIII века иностранные писатели теряют для нас значение. За это время мы имеем богатство собственных летописных известий. Притом западноевропейцы тогда заняты были крестовыми походами, которые отвлекали их внимание к мусульманскому и греческому Востоку.

Только южные славяне должны были почувствовать на себе силу этого движения Запада к греческому и мусульманскому Востоку; но последовавшие затем завоевания турок уничтожили большую часть этого западного влияния на южных славян. Однако крестовые походы выработали такие явления, которые гораздо больше отразились на жизни других славян, именно западных, а затем дали себя чувствовать и нам русским. Неудачные усилия поразить отдаленных неверующих вызвали на Западе старания обращать в латинство ближайших неверных, какими были балтийские славяне, Литва, инородцы наших балтийских областей. Под эту категорию латиняне стали подводить Польшу, и особенно нашу Русь, и тем энергичнее действовали, что с латинской пропагандой во всех этих предприятиях соединялась германизация. Эти стремления латинства и германизма вызывали и сочинения. Ими проникнуты и сочинения Адама Бременского и Гельмольда. Они же вызвали с разного рода оттенками и несколько других писателей. Для нас имеют значение писатели ближайших к нам стран, которым было естественно и иногда даже необходимо сообщать сведения и о России. Таковы прежде всего старые польские хроникеры.

Писатели польские, немецкие, прусские и Генрих Латыш. Галл – писатель XII века. В его хронике главное внимание обращено на дела польские – на образование и развитие Польского государства, причем он должен был говорить о балтийских славянах, о чехах, но особенно об отношениях Польши к германскому миру. Латинянин в душе, иноземец по происхождению¹³² Галл не мог понять действительного смысла ни отношений Польши к западным славянам, ни действительного смысла борьбы ее с немцами. Он подрывал даже величие таких своих доблестных людей, как Болеслав Храбрый. Понятно, что, заговаривая о России, он не мог быть справедливым¹³³.

Несколько более был способен понимать, по крайней мере, дела польские, другой ближайший к Галлу по времени польский хроникер – краковский епископ Викентий Кадлубек (ск. в 1223 г.). Его «Хроника» начинается собственно IX в. и оканчивается началом XIII в. Он очень был занят мыслью возвеличить свою родину, за что до позднейшего времени и пользовался великой славой. Его даже считали первым польским летописцем, пока не открыли (в конце XVIII в.) «Хронику» Галла¹³⁴. Желая больше возвеличить свою родину, Кадлубек обратился к древнейшим временам славянства. Это, естественно, заставляло его обозревать древнейшую историю всех славян и уяснять их единство. У него собрано чрезвычайно много баснословия (связывает славян с Александром Македонским и т. д.); но среди басен есть у него и серьезные вещи. Он ведет расселение славян от другого средоточия, чем наш Нестор, – от северных склонов Карпат и истоков Вислы, что признается имеющим силу¹³⁵.

Движение латино-германской пропаганды дальше на северо-восток выдвинуло писателей, которые еще ближе подходили к делам России. Уже оба вышеупомянутых писателя занимаются немало соседней с их родиной Литвой. Но эта страна вызывала такое же, если не большее, внимание немцев-крестоносцев, надвигавшихся на нее. О ней много говорит немецкий хроникер Дюсбург (XIII–XIV вв.), «Хроника Ордена крестоносцев» которого обнимает время с 1190 по 1326 г. Дюсбург говорит, собственно, о западной части Литвы, так называемой Пруссии. Еще ближе к нам по месту жительства и по содержанию рассказа ливонский писатель Генрих Латыш начала XIII века, в хронике которого – драгоценные известия о первоначальных делах Ливонского ордена и об отношении к нему местного населения Литвы и особенно полоцких князей¹³⁶.

Писатели времен татарского ига – итальянские, арабские. Величайшее бедствие России – татарский разгром, повлекший татарское иго, вызвало злоумышления против нее и ближайших соседей, и отдаленных наших зложелателей. Во главе их стали папы и хотели разделить с татарскими ханами власть над Россией, наложить на нее духовное свое иго. Они непосредственно общались с нашими князьями, например с Александром Невским и Даниилом Галицким, и поднимали против нас ближайших наших соседей – шведов, ливонских рыцарей, Литву и даже посылали к татарам посольства в тех же видах.

Последнее обстоятельство дало начало ряду писателей о России за это время. Таковы:

Плано Карпини – папский посол (половины XIII в.) к татарам по делам религиозным. Он ехал через Галицию, где велись сношения с папой по делам Унии, знал дела галицкого князя Даниила, видел в Орде Ярослава Всеволодовича.

Рубруквис – посол Людовика IX к хану тоже по делам религиозным (половины XIII в.). За послами Папы и Людовика пошли представители торговой Венеции, сносившейся с татарами через Черное и Азовское моря.

Из среды их самое важное значение имеет Марко Поло (писатель второй половины XIII в.), объездивший многие азиатские владения татар и сообщивший драгоценные географические сведения о странах наших тогдашних владык и об их делах (упоминает и о России).

Некоторое значение имеет Барбаро (около половины XV в.), описавший свое путешествие в Азов и Контарини, бывший даже в Москве в 1473 г. на обратном пути из Персии.

Время татарского ига вызвало вновь внимание арабов к нашей стране. Из многих писателей того времени особенной славой пользуется географ Абульфид (XIV в.), у которого есть древние известия, например о походе русских к Каспийскому морю (IX–X вв.).

Писатели времен усиления Московской государственности. Со второй половины XV века, когда Россия стала активно объединяться и свергла татарское иго, она, как известно, стала более и более обращать свое внимание и силы на Запад и вступать – чем дальше, тем больше в сношения с западноевропейскими государствами. Прямой путь ей в этом направлении пролегал через Польшу, с которой, кроме того, у России были большие счеты из-за Западной России. Таким образом, возвеличивание России и направление русских дел составляли для Польши ближайший интерес. Польские писатели не могли не обращать на это внимание, и как ближайшие свидетели не могут не иметь для нас важного значения. Кроме того, они тоже в качестве ближайших свидетелей записывали дела Литовского княжества, особенно после соединения его с Польшей, т. е. с 1386 г., а Литовское княжество состояло, главным образом, из русских областей. Наконец, <немаловажно>, что Польша с конца XIV в. стала быстро возрастать и приобретать большое значение для западного славянства. Таким образом, польские хроникеры после татарского ига <представляют> для нас <большой интерес>. В числе <хроник> особенно замечательны следующие.

Краковский каноник и воспитатель детей литовско-польского государя Казимира Иоанн Длугош, или по-латыни – Longinus (умер в 1480 г.). Его «Польская история», доведенная до того же года, замечательна не только тем, что автор ее, вращаясь при дворе и имея доступ к Королевскому архиву, много мог сказать, но и тем, что, как человек не хитрый и не очень даровитый, он иногда гораздо правдивее излагает дело, чем многие из его соотечественников. Так, он во многих местах признает силу и даже правду за русским населением бывшего Литовского княжества. Этому направлению помогала, конечно, сильная любовь к Литовскому княжеству самого Казимира.

Совсем другим направлением отличается Мартин Кромер (умер в 1589 г.), тоже придворный каноник, а потом епископ Вармийский. Его «Хроника о начале и делах поляков» (De origine et rebus polonorum), доведенная до начала XVI века, мало самостоятельна и уже сильно проникнута латинским и польским фанатизмом. Достоинство ее в том, что даровитый ее автор хорошо упорядочил и не без критики разобрал древние и позднейшие события Польши и, как много занимавшийся дипломатией, показал большое знание сношений Польши с другими государствами. «Хроника» Кромера имеет большую славу в нашей литературе и особенно – в западноевропейской. Слава эта заслужена главнейшим образом необыкновенно хорошей латынью, которой она писана.

Гораздо большее значение по замыслу и дельности исполнения заслуживает другое сочинение Кромера. Это «De statu et de moribus» и проч. Poloniae. Тут изложена внутренняя история Польши, хотя и схоластическим способом. Оно составляет подражание и поправку донесений папских нунциев, описывавших то же самое. Часть этих донесений издана в новейшее время в Париже под заглавием: «Relacye nuncynszow Apostolskich», 2 тома. – 1864 г.

XVI век, когда в Литовско-Польском государстве происходило величайшее брожение разнородных элементов и делались попытки найти лучший путь исторического движения, дал нам нескольких писателей, выделяющихся новым направлением.

Мартин Вельский (ск. в 1599 г.) – светский человек. Кроме «Всемирной хроники», перешедшей в наши хронографы, он написал еще «Польскую хронику», в которой так смело говорил о вредном влиянии на Польшу латинского духовенства, что оно отказывалось похоронить его. Под влиянием этой вражды духовенства сын Мартина Иоаким сгладил эти шероховатости в «Хронике» своего отца, продолжил ее и переиздал в таком виде. Первое издание ее 1554 г. – очень редко. В новых изданиях «Хроника» доведена до 1580 г.

Подобной оригинальностью, но в другом роде, отличается «Хроника» жмудского каноника Матвея Стрыйковского, изданная под заглавием: «Kronica Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiey Rusi». Доведена до 1579 г. Стрыйковский до поступления в духовное звание был военным человеком, много странствовал по Литве и Западной Руси, много видел и, как человек отзывчивый, откликался на нужды и права той и другой. Летописи и вообще памятники Литовского княжества увлекли его, и он не раз проникался русским духом. Но он так странно написал свою «Хронику», что подорвал доверие к ней. Проза и стихи равно служили ему для изображения событий. Он перечисляет много летописей русских и даже литовских, но не дает ни описания их, ни точных выписок из них. Стрыйковского, впрочем, больше нужно обвинять в легкомыслии, нежели в намеренной лжи.

В высшей степени замечательны еще отрывки из сочинений Михалона Литвина или, как его называет польский писатель Лелевель, Михаилы Литвина. Отрывки эти носят заглавие «Michalonis Litvani de moribus Tartarorum, Litvanorus et Moscorum fragmina decem». Писаны отрывки Михалона в половине XVI столетия для молодого тогда литовско-польского государя Сигизмунда Августа. Разочарование этого писателя-литвина в благах польской цивилизации доходит до крайних пределов. Он усматривает лучшие порядки жизни не только у нас, русских, но даже у татар. Важнее всего, что он становится при этом на такую точку зрения, с которой яснее всего видны язвы польской жизни и здоровая русская основа, – именно на точку зрения блага простого народа. Вот классическое место, выражающее эту его главную мысль: «Татары превосходят нас не только воздержанием и благоразумием, но и любовью к ближнему. Они сохраняют между собой взаимное расположение и оказывают друг другу добро; справедливо обращаются и с рабами, хотя имеют их только из чужих стран. Несмотря на то, что этих рабов приобретают они войной или куплей, они не держат их в рабстве долее как до семи лет, по слову Писания (Исх.21:2). А мы держим в беспрерывном рабстве людей своих, добытых не войной и не куплей, принадлежащих не к чужому, но к нашему племени и вере, сирот, неимущих, попавших в сети через брак с рабынями; мы злоупотребляем нашей властью над ними, мучая их, уродуя, убивая без суда, по малейшему подозрению. Напротив того, у татар и москвитян ни один чиновник не может убить человека даже при очевидном преступлении, – это право предоставлено только судьям в столицах»¹³⁷...

Любопытно еще мнение Михалона о евреях. «В эту страну, – говорит он, – собрался отовсюду самый дурной из всех народов – иудейский, распространившийся по всем городам Подолии, Волыни и других плодородных областей; народ вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает деньги, подписи, печати, на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы; самое дурное поколение племени халдейского, как свидетельствует Священное Писание, поколение развратное, греховное, вероломное, негодное»¹³⁸.

Сочинение Михалона, кроме старого издания 1610 г., издано в подлиннике и с русским переводом в Архиве... историко-юридическом Н.В. Калачова, 2-я кн., 2-я пол.

Еще более близкое отношение к русским делам имеют следующие сочинения польских писателей.

Во второй половине XVI века (с 1576 г.) на польской земле сошлись и стали действовать заодно два даровитейших человека, по-видимому, совершенно противоположных направлений. Это, во-первых, чужеземец для поляков, семиградский князь Стефан Баторий, избранный в польские короли, – крупный военный и государственный талант, неверующий в душе, но для широких политических целей ставший на значительное время поборником иезуитов как лучшей, по его мнению, объединяющей силы; во-вторых, выдающийся артиллерист своего времени и еще более замечательный образованный человек и гуманист гетман Ян Замойский, веровавший в благотворность чистой польской культуры и потому сторонившийся иезуитов и основавший свою Академию не иезуитского характера. Оба они сошлись на замысле сломать могущество России, соединить ее с Польшей и затем обратить собранные воедино эти славянские силы против турок. Из кружка людей, вращавшихся около этих необыкновенных лиц, выделились два писателя, сочинения которых имеют для нас особенное значение.

Это, во-первых, Райнольд Гейденштейн – секретарь Батория и Замойского. Он составил описание войны Батория с Иоанном IV (Commentarii de bello Moscovitico) и издал его еще при жизни – в 1584 г. Затем он стал составлять «Историю Польши» – описал время Сигизмунда Августа, приставил это начало к своему описанию Московской войны и продолжал описание событий последующего времени до 1602 г. Этот труд, в котором Московская война составляет 3, 4, 5 и 6 главы¹³⁹, издан уже спустя много времени после смерти автора (в 1620 г.), именно в 1672 г. В новейшее время – в 1857 г. он издан на польском языке в Петербурге в двух томах; готовится еще издание Археографической комиссией в подлиннике и с переводом на русский язык.

Именно у этого автора изложен план завоевания России Баторием. У Гейденштейна план этот оказывается запоздавшим для времени Иоанна IV, с которым воевал Баторий, и слишком ранним для времени самозванческих смут, когда он, несомненно, осуществлялся. Но, без всякого сомнения, начало этого замысла совпадает с началом войны Батория, если только не предшествует ей, как это <указано в> других источниках, которые отчасти увидим ниже, – в «Инструкции», данной Поссевину, и в проекте, злостно приписываемом Иоанну немцами Элертом и Крузе.

Вот два места касательно этого плана у Гейденштейна: «...Когда Иоанн IV умирал, то, – говорит автор, – силы Москвы были сильно истощены; представлялась весьма счастливая возможность возвратить назад Смоленск и другие области, забранные силой или изменой; не было ничего невероятного в том, что возможно будет присоединить к Польше или иначе переустроить для блага всего Христианства, и все Московское государство, столь громадное, столь могущественное и столь полезное для борьбы с турками»¹⁴⁰. В другом месте Гейденштейн излагает тот же план яснее и подробнее. Сказав, что смерть Иоанна и начавшиеся после нее раздоры между боярами представляли большие удобства для завоевания России и что Польский сейм, боясь усиления королевской власти, этому противодействовал, автор продолжает: «Король, не желая так легко бросать столь важное дело, открыл переговоры с папой, с князьями итальянскими, с Венецией и Флоренцией. Для этих сношений он обратился к посредству Поссевина и с этой целью вновь послал в Рим своего племянника кардинала Батория. Везде он указывал на настоящее положение дел в Москве и доказывал, что теперь-то именно пора основать на Севере сильное государство, соединив Москву с Польшей, и что таким образом устроится сильная преграда для турок; Христианство не будет бояться этих поганских орд, а вера Римско-Католическая распространится. Поэтому он просил, чтобы ввиду выгод, имеющих произойти от сего для всего Христианства, христианские государства помогли ему денежной помощью... Смерть короля прервала эти переговоры»¹⁴¹.

Кроме этих известий у Гейденштейна рассказан весь ход войны Батория с Иоанном IV, и иногда весьма подробно, например о взятии Полоцка, Великих Лук, и особенно об осаде Пскова. Здесь изложена и топография Пскова и его история.

Об осаде Пскова мы имеем другое сочинение – «Дневник» этой осады, веденный на месте в польском лагере неизвестным лицом, тоже очень близким к Замойскому и Королевской канцелярии, и замечательный большой долей беспристрастия. Автор этого «Дневника» отдает полную справедливость мужеству псковитян и их военному искусству. Есть у него драгоценные известия об Иоанне IV, его трусости. Есть известие, что в одном казацком русском отряде был Ермак Тимофеевич (для того времени известие ошибочное). Также важна приложенная к этому «Дневнику» обширная переписка по делам этой войны и заключения мира. Есть, между прочим, одно в высшей степени замечательное письмо, в котором Иоанну IV приписывается намерение пробиться к Балтийскому морю.

Борьба между Россией и Польшей вызвала еще задолго до времени Иоанна IV и Батория сношения России с другой страной – Австрией, которая не могла равнодушно смотреть ни на усиление Польши, ни на усиление России и потому постоянно вмешивалась в их борьбу. Благодаря этому из Австрии вышел целый ряд писателей, бывших в России в качестве членов посольской миссии или собиравших у себя сведения о России. В официальной сфере своей деятельности они действовали, как австрийцы, т. е. во вред и России, и Польше; но в своих сочинениях о России они сравнительно с писателями из других народностей занимают нередко самое видное место. Зная славян в своем отечестве, они справедливее и гораздо с большим знанием излагают и дела русские.

Ряд этих писателей открывает собой важнейший из иностранных писателей барон Герберштейн – посол австрийского императора, бывший в России два раза, в 1517 и 1525 гг. при Василии Иоанновиче. Он знал славянский язык, мог понимать русских и читать русские летописи и другие письменные памятники и действительно читал их. Его сочинение «Rerum moscoviticarum commentarii» – драгоценное собрание дельных и обстоятельных известий о России и древних, и позднейших, до его времени. Он, например, сильно вдумывался в историю происхождения Русской государственности и собирал русские предания и мнения об этом. Он даже записывал целые памятники, например Судебник Иоанна III.

Кобенцель – рыцарь немецкого ордена – посол от австрийского императора (Максимилиана II) к Иоанну IV. Был в Москве в 1576 г. В своем донесении об этом посольстве он описывал необыкновенную власть царя, а <также> необыкновенное послушание ему со стороны подданных, легкую для него возможность собрать громадное войско, громадные богатства страны и самого князя. Между прочим, указывает на проект царя вести торговлю солью по Балтийскому побережью. Как член немецкого ордена, автор весьма был заинтересован, чтобы представить императору опасность движения Иоанна в Ливонию.

Барон Мейерберг, или Августин фон Майерн, австрийский посланник во время малороссийской войны при Алексее Михайловиче (1661–1663). В сочинении <Мейерберга> «Iter in Moscoviam» находится, между прочим, обстоятельное описание двора Алексея Михайловича и личности этого государя. Он, подобно Кобенцелю, обратил внимание на своеобразные отношения в России между государем и подданными и раскрыл перед глазами западноевропейцев невиданную ими картину, как государь (Алексей Михайлович) с неограниченной властью представляет образец человека самых высоких качеств, не посягавшего ни на чью честь, ни на чье достояние. У Мейерберга есть карты Москвы, Украины.

Георг Корб (1698–1699). Сопровождал австрийского посла к Петру по делам союзной войны против турок. В сочинении «Diarium itineris in Moscoviam» находится описание ужасной расправы Петра со стрельцами, а также известие об Азовских походах.

Спокойствием и желанием знать действительное положение дел отличаются и писатели самого дружественного России государства – Гольштинии.

Самым важным представителем в литературе этого благорасположенного к нам государства был Олеарий, бывший в гольштинском посольстве в России 1633 и 1636 гг., т. е. во времена Михаила Федоровича. Это одно из самых полных и подробных описаний нравов и обычаев русских и древнего, и его времени, с немалым числом географических карт, изображений городов.

Из ряда этих писателей – австрийских с одной стороны и гольштинских – с другой резко выделяются писатели двух следующих категорий.

До сих пор две главные силы управляют судьбами Западной Европы – протестантство и иезуитское латинство. Перед этими силами нередко отступают не только частные интересы того или другого государства, но даже интересы целых национальных групп. Современный социализм пытается подорвать эти силы и занять их место; но в действительности и сам социализм развивается под влиянием одной или другой из этих сил. Протестантский социализм миролюбивее в жизненной практике и шире по идее; латинский социализм, наоборот, одностороннее по задаче, легче привязывается к чуждым ему интересам, но зато злее и неистовее в жизненной практике. Если теперь еще так велики эти две силы – протестантская и латинская, то в прежние времена они были еще больше, и яснее отражались на делах людей, в том числе на сочинениях иностранных писателей о России.

И свободолюбивое протестантство в лице англичан, и мрачно деспотическое иезуитство сошлись на том, чтобы подчинить Россию; Англия – своей торговле, иезуиты – своему папству. Само собой разумеется, что при такой задаче те и другие должны были смотреть на Россию, как на материал, который необходимо пересоздать, потому что в нем все дурно.

Самые крупные представители этих двух направлений в рассматриваемом отделе литературы нашей науки сошлись между собой даже по времени. Один из них – иезуит Поссевин был в России в 1581–1582 гг., другой – англичанин Флетчер в 1588 г., и предмет для обоих был тем богаче, что они были в России: один – под конец жизни Иоанна IV, другой – вскоре после того, т. е. при Феодоре Иоанновиче.

Сочинение Поссевина <…> «Antonii Possevini ex societate lesu Moscovia sive de rebus Moscoviticis et acta in conventu legatorum Regis Poloniae et magni ducis Moscoviae», изд. 1586 г. <…> много раз потом издавалось и переводилось на другие языки. Необыкновенно талантливый иезуит, имевший возможность присматриваться к делам русским еще прежде, во время своей нунциатуры в Швеции, получил теперь для этого громадные средства, во время пребывания в России в 1581 и 1582 гг., когда находился то в стане Батория, то ездил к Иоанну IV и вел беседы с ним. Его описание войны с Баторием, особенно описание городов Новгорода, Пскова, Смоленска, его описание жизни Иоанна в Старице и потом в Москве поражают большим знанием дела. Он сумел даже выведать от толмача подробности трагической смерти сына Иоаннова – Иоанна же, убитого отцом. Зная близко дела русских, сохраняя в свежей памяти поражения их от Батория и бедствия от своего неистового царя – Иоанна IV, Поссевин разрушает мнение прежних писателей о могуществе России. Но он подобно другим признает и богатство, и силу царя Московского, на изучение которого употребляет большие старания. Все это привело иезуита к убеждению, что через русское правительство много можно сделать для подчинения России папе, но как проницательный человек ясно видел, что скоро этого сделать нельзя и нужны особые приготовления, в числе которых самые важные – школы в духе латинства и обращение в Унию православных Западной России.

Дела Поссевина в России освещаются особенно сильно проектом Батория сокрушить эту державу для интересов Запада и латинства в частности, а также данной Поссевину папской «Инструкцией», напечатанной, между прочим, Археографической комиссией в изд. ее: «Historica Russiae monumenta», т. I, № CCXII.

Флетчер – посол английской королевы Елизаветы к Феодору Иоанновичу. Если иезуит Поссевин мог много знать о России, вращаясь между поляками, нахлынувшими с Баторием на русскую землю, то подобное же удобство было и у Флетчера. В то время, когда он был в России, уже с лишком 40 лет англичане разъезжали по ней, овладевали ее торговлей, много узнавали из ее дел, давно вели записки о России в английской торговой компании. Так, член ее, принимавший на себя иногда и звание английского посланника – Горсей составил очень обстоятельное сочинение о России: у него, между прочим, есть весьма важное указание на перемену в Иоанне после женитьбы на Марии Черкасской, в родных которой он нашел ревностных исполнителей своего тиранства. Среди этих-то обстоятельств явился в Россию Флетчер, да еще некоторое время был задержан в Вологде – торговом городе. Такой писатель, конечно, мог написать очень дельную книгу о России, и действительно, записки Флетчера – превосходный сборник сведений о русской природе, русской торговле, финансах, управлении. По местам у него рассеяны драгоценные известия, иногда существенные: об опричнине, судебном поединке, юродивом Николе. Не без основания многие сравнивают записки Флетчера по дельности их с «Записками» Герберштейна. Но что касается его основного взгляда на Россию, то никакой иноземец не высказывал его резче Флетчера или, лучше сказать, он лучше всех выражает основной взгляд иноземцев на Россию. Россия пребывает без познания Бога, без писанного закона и без правосудия – вот его основной взгляд на Россию. И это писалось в то время, когда Россия живо помнила и глубоко чтила такого необыкновенного мыслителя и психолога в области религиозной и гуманиста в жизни, как Нил Сорский; когда недавно еще сошли со сцены известный нам просвещенный собиратель Четьих-Миней митрополит Макарий, могущественные двигатели нравственного оживления России Сильвестр и Адашев; не говорим уже о Максиме Греке, Курбском; говорилось это тогда, когда Россия имела уже два судебника, в которых ясно, твердо проповедовался основной принцип лучших законодателей мира: суд всем общий и равный. Иноземец не мог выбраться из области тяжелых впечатлений от внешних, поражавших его суровых явлений русской жизни. Но удивительно, что его не поразили такие явления как то, что величайший русский тиран Иоанн IV тщеславился тем, будто бы он сам не русский, а иноземец римлянин, и что у этого тирана самым изобретательным палачом был англичанин Бомелий. Не обратил образованнейший, свободолюбивый англичанин внимания даже на то, что в то время, когда он был в России, в ней еще не было закрепощения крестьян и что весьма недавно в этой самой, не знавшей будто бы Бога, закона и правды России, во имя христианской любви раздавался протест против существования в ней рабов, <который> не был пустым словом или единичным голосом. Известно, что упомянутый Сильвестр отпустил на волю своих рабов, и они по <своей> воле жили у него.

Писатели ливонские. В том же XVI столетии стала возникать новая группа писателей, которая по направлению своему и знанию дела примыкает к Поссевину, а особенно – к Флетчеру, но по своему особому положению должна занять особое место в литературе нашей науки. Это писатели ливонские и примыкающие к ним по делам Ливонии.

Движение наше к Балтийскому морю повело к столкновению с Ливонским орденом, особенно сильно выразившемуся в так называемой Ливонской войне при Иоанне IV. Множество пленных немцев было уведено внутрь России и размещено по разным городам, особенно в Москве. Они-то составили зерна иноземных у нас колоний и опору при последовавших наплывах к нам всякого рода иноземцев, приобретавших нередко влияние на наши дела. Из среды этих иноземцев тоже выходили писатели.

Крузе и Таубе, послы от Ливонского ордена к Иоанну IV в 1557 г., потом пленные в Москве в 1560 г., далее с 1567 г. русские служилые люди, устроившие дело Магнуса, наконец, в 1571 г. передались польскому королю Сигизмунду Августу. В 1572 г., находясь на польской службе, они оба задумали оправдать свою измену перед Орденом и изложили это оправдание в виде письма к магистру Готгарду Кетлеру. Оправдание себе они нашли в жестокостях Иоанна IV, которого и описывают. У них подробно описывается история переселения Иоанна в Александровскую слободу и жизнь в ней. Вероятно, чтобы возбудить больше ненависти к Иоанну, они приписывают ему намерение устроить гибель всего Христианства Польши, Литвы и особенно Ливонии. Но при всем своем пристрастии авторы как очевидцы дел Иоанна заслуживают большого внимания. Они, например, рассказывают, что когда Иоанн уступил желанию народа править им и приехал в Москву из Александровской слободы, его нельзя было узнать – так он изменился.

Гофф, бывший в заключении в Москве 13 лет при Иоанне IV и потом каким-то образом высвободившийся из России. Он описал жестокости Иоанна <…> так резко, что сочинение его, изданное без указания года и места издания, принадлежит к числу самых обличительных. Само собой разумеется, что сочинения тех иноземцев, которые жили в Москве или даже занимали влиятельное положение, отличались большим спокойствием и беспристрастием, хотя у всех их основной взгляд на Россию тот же, что и у вышеупомянутых писателей. Но они входят уже в новый период иностранных писателей о России.

Разноплеменные писатели Смутного времени. Смутное время в России было временем наплыва в нее уже не отдельных <…> лиц и даже не отдельных групп, а целых масс иноземцев. Им открыты были все дела России, и они забирались в самые отдаленные и глухие места. Многое поражало их; многое из своих дел они считали достойным исторической памяти и потому одни сами записывали виденное и узнанное, другие разносили вести во все концы европейской земли и вызывали любознательных людей на сочинение статей и книг о России. Почти все национальности Европы выставили писателей об этом бедственном времени России.

Первейшие и главные участники в этой Смуте поляки выставили следующих писателей:

В редактированном мною 1 т. Русской исторической библиотеки Археографической комиссией изданы:

1. Дневник похода в Россию первого Самозванца, писанный лицом, сопровождавшим этого Самозванца.

2. Дневник событий Смутного времени с 1603 по 1613 г., заключающий в себе главным образом сведения о делах второго (Тушинского) Самозванца.

3. Дневник похода польского короля Сигизмунда III к Смоленску и осада им этого города.

Гетман Жолкевский описал свой поход из-под Смоленска к Москве и дело избрания в русские цари королевича Владислава. Во втором (русском) издании записок Жолкевского приложены многие важные документы – грамоты, письма и, между прочим, записки иезуита Велевицкого, разъясняющие само появление первого Самозванца.

Маскевич – участник в походе первого Самозванца – тоже составил очень дельные записки.

Писали дневник послы, бывшие на свадьбе первого Самозванца и одновременно с ним подвергшиеся разгрому.

Написала свой дневник даже известная авантюристка Марина <Мнишек>. Во всех этих дневниках – большое обилие фактов. Есть между ними и довольно беспристрастные, как записки Жолкевского, Маскевича; но особенно важные данные извлекаются из сравнительного их изучения.

Шведы выставили Петрея, который несколько раз был в России и обстоятельно описал и древние русские времена, особенно время Годунова и первого Самозванца. Еще более важное значение имеет сочинение Буссова, которым пользовался Петрей и которое по недоразумению долго известно было под именем Бера. Автор долго жил в России, пишет спокойно и с первого взгляда – весьма беспристрастно.

Голландцы выставили особенно замечательного писателя из евреев – Исаака Массу, который долго жил в Москве (1601–1609), собрал много сведений о Смутном времени, о времени Годунова, которого очень не любил. Имеет значение также голландец Гаркман, писавший тоже о Смутном времени, хотя не везде самостоятельно. По-видимому, он лучше знал дела при втором Самозванце (Изданы оба Археогр. комиссией).

Германские немцы выставили купца из Аренсбурга Паерле, который приезжал в Москву с товарами к свадьбе первого Самозванца и был задержан. У него подробное описание двора этого Самозванца и разгрома его. Французы выставили Маржерета, который переходил от одного народа к другому – служил русским, шведам, полякам, самозванцам, но, несмотря на такую изменчивость в делах жизни, написал очень умное сочинение о Смутном времени. Не упоминаем об англичанах, австрийцах, итальянцах, писавших о России того времени.

Иностранные писатели Смутного времени имеют особенно важное значение. Россия тогда <…> раскрывалась перед глазами многочисленных иноземцев. Следовательно, они больше, чем когда-либо, могли многое видеть сами, быть очевидцами событий; между тем, наши русские свидетели того времени не легко могли записывать совершавшиеся события. Наконец, иноземцы в это время были часто главными двигателями наших событий. Это подрывает достоверность их сказаний, но часто дает возможность изучать их цели, планы касательно России.

Писатели после восстановления Русской государственности. После восстановления у нас государственности иноземцам нельзя было в таком числе и с такой волей изучать все в России, как в смутные времена; но зато само русское правительство более и более вступало в сношения с Европой и держало у себя иноземцев на постоянной службе. Сочинения о России поэтому появлялись по-прежнему.

Кроме известных уже нам за это время Олеария, Мейерберга, Корба, можно еще упомянуть о следующих: о шведе Пальме, бывшем послом при заключении Столбовского мира и описавшем его, о враче Алексея Михайловича – англичанине Коллинзе, который описал время своего лекарства (1659–1667). («Моровая язва в России», отзыв о прекрасных качествах Алексея Михайловича). За это время мы имеем и особого рода исторических свидетелей, <таких как> серб Крыжанич, бывший в Москве при Алексее Михайловиче и сосланный в Сибирь. Крыжанич был великим славянским патриотом, искал в России осуществления своих славянских идеалов и написал большой трактат, каким должно быть славянское, самобытное государство. Во-вторых, имеем Павла, архидиакона Антиохийского патриарха, Макария, бывшего в Москве по делу Никона. Павел описал свое путешествие и пребывание в Москве. Главный предмет – придворные и церковные обрядности.

Малороссийская война вызвала много сочинений и польских, и русских, каковы поляки: Коховский, Рудавский и русские Ерличь, Самуил Величка и много безымянных писателей об этом времени.

Во все время XVII столетия мы видим старые интересы России и старых, особенно живо заинтересованных, исторических свидетелей. Россия стремилась больше всего прямо на Запад. Польша и Австрия должны были обращать на нее главнейшее внимание. Затем, в северо-восточном направлении от Москвы – государственный интерес к России возбуждается в Швеции, а затем торговый – в Голландии и Англии. На юго-запад от Москвы старый интерес существовал в Италии – торговый и религиозный, затем религиозный восточный и, в частности, вследствие столкновения с турками поднимается, хотя и слабо, славянский вопрос.

Писатели времен Петра. Со времени Петра историческое движение России направилось другими путями и вызывало иные интересы и иное внимание иноземцев. После некоторого колебания, выразившегося в выполнении старых задач, каковы походы Азовские и турецкие, Петр дал решительное преобладание движению русской жизни к Балтийскому морю. Этим вызван в Швеции величайший интерес к России, а при этом движении России к Балтийскому морю задача Петра преобразовать Россию по западноевропейскому образцу вызвала к ней особенное внимание и германского мира. Наконец, эта же задача открывала широко двери в Россию всяким иноземцам, давала им здесь прочное и даже господствующее положение. Понятно, что при таком обороте дел вся Европа обращала на Россию напряженное внимание, особенно германский мир, и внутри России могли составляться сочинения иноземцев с основательным знанием дела. Такие сочинения и должны занять первое место в литературе нашей науки по этому отделу.

Сочинения служилых в России иноземцев. Таков дневник русского служилого иноземца Патрика Гордона (с 1655 по 1698 г.), особенно богатый подробностями за время Азовских походов, в которых он участвовал.

Таковы письма известного, ближайшего к Петру иноземца Лефорта, богатые данными для характеристики лиц, окружавших Петра.

Таково сочинение о России пленного шведа Страленберга, долго остававшегося в России. У него важные известия о состоянии Сибири, в которой он жил.

Такова полемика, вызванная враждебными России статьями воспитателя царевича Алексея – немца Нейгебауера, которого опровергал по поручению Петра барон Гюйсен – новый воспитатель царевича, занявшийся затем сообщением верных известий о России в иностранных журналах.

Таковы записки фельдмаршала Миниха и более важные – адъютанта его Маштейна, доведенные до 1744 г.

Сочинения иноземных послов. За служилыми русскими иноземцами следуют сочинения членов иностранных посольств, которые должны были напрягать нередко все силы к изучению России, входившей более и более в систему европейских держав.

Таковы, кроме записок известного нам Корба, записки тайного французского агента в Москве Навиля в 1689 г., у которого мы находим любопытные известия о правительстве времени царевны Софии, и, между прочим, о Василии Голицыне, который, по свидетельству этого писателя, был необыкновенно образован и задумывал освобождение крестьян от крепостной зависимости.

Брауншвейгский резидент Вебер (1714–1720) дает нам богатую картину внутренних преобразований Петра. Гольштинский министр Бассевич, и особенно гольштинский камергер Беркгольц, долго пребывавший в России, оставили драгоценные записки о России того времени. Дневник Беркгольца особенно дорог тем, что в нем описана обыденная русская жизнь того времени.

Записки испанского посла герцога Лирии (Временник Петра II), донесения английского резидента Рондо и письма его жены; депеши французского посланника Шетарди, игравшего немаловажную роль при Елизавете, записки Фридриха II имеют большое значение как сочинения <…> современников, которые старались не только много знать, но и понять смысл узнанного. Наконец, многочисленные иноземцы занялись изучением русской истории и писали целые системы, например «История России» Рульера, Левека, Леклерка и множество исследований отдельных эпох.

С сочинениями иноземных писателей о России любопытно сопоставить однородные с ними описания чужих земель русскими людьми, например «Путешествие игумена Даниила в Святую землю», «Путешествие новгородского архиепископа Антония в Царьград», указанное нами «Путешествие Афанасия тверитина в Индию», «Путешествие свящ. Иоанна Лукьянова во Святую землю»¹⁴². В сочинениях этих русских путешественников всякий может увидеть поразительную прямоту взгляда на вещи и гуманное отношение к чужим людям. Исключения из этого рода сочинений могут представлять «Повесть об осьмом соборе» и «Проскинитарий» Арсения Суханова, но и они не чужды вышеуказанных качеств¹⁴³.

Издания и исследования иностранных писателей о России.

1) Извлечения из известий византийских историков, касающихся России, сделаны еще в прошедшем столетии Штриттером. 4 т. 1770–1775 гг.

2) В 1825 г. Языков издал Собрание путешествий к татарам.

3) В 1841 г. Старчевский издал в Берлине Собрание сочинений иностранных писателей XVI в. «Historiae Ruthenicae Scriptores exteri…».

4) Археографич. Ком. тоже издала 2 т. писателей Смутного времени (Петрей Буссов – в подлиннике) и в новейшее время 1 т. польских дневников и Сочинения Массы и Гаркмана.

5) Покойный Устрялов сделал собрание сочинений важнейших иностранных писателей того же Смутного времени под заглавием «Сказания современников о самозванцах», 2 т.

6) Некоторые иностранные писатели изданы в «Чтениях Московского общ. ист. и древн.». Так, например, там изданы Олеарий, Паерле, Пьерри и др.

7) В 1874 г. редактор (бывший) «Древней и Новой России», а теперь «Историч. Вестника» г. Шубинский предпринял издание иностранных писателей о России XVIII века и издал 2 т., в которых помещены депеши и письма супругов Роандо и записка Миниха.

8) Где и когда изданы иностранные собрания этих писателей – и отдельно каждого из них, – показано в Каталоге Императорской Публичной библиотеки Russica¹⁴⁴.

Нужно при этом заметить, что в нашей Императорской Публичной библиотеке – богатейшее в мире cобрание сочинений иностранных писателей о России. Особенно много потрудился в деле собрания этих сочинений бывший директор этой Библиотеки барон М.А. Корф.

9) Библиографическое обозрение иностранных писателей о России до XVIII века. с изложением содержания некоторых из них сделано Аделунгом. Труд его переведен на русский язык и издан в Чтениях Московского общ. истор. и древн. за 1862–1863 гг. и 1 кн. за 1864 г. Там же приложены справочные указатели и, между прочим, Указатель изданий иностранных писателей.

Иностранные писатели были предметом и ученых исследований.

Так, писатели древние до XII века исследованы Макушевым¹⁴⁵. Писатели времени Московского единодержавия исследованы Ключевским в его сочинении «Сказания иностранцев о Московском государстве»¹⁴⁶.

В этой же области изыскания сделаны профессором Е.Е. Замысловским в его исследовании о сочинениях барона Герберштейна¹⁴⁷. Исследование составляет часть его обширного труда по этому предмету. Труд входит в область исторической географии, и о нем мы будем говорить в своем месте.

Религиозные воззрения иностранцев на Россию XVI и XVII вв. исследованы в магистерской диссертации бывшего студента С.-Петербургской Духовной Академии Рущинского. Издана она Московским обществом ист. и древн. за 1871 г. и в небольшом числе отдельной брошюрой.

Самое полное обозрение иностранных писателей и самое удобное для справок – это отдел иностранных писателей в «Истории России» профессора К.Н. Бестужева-Рюмина. Иностранные писатели у него расположены в хронологическом порядке с подразделением на группы – то по эпохам нашей истории, то по народностям писателей. По местам указываются выдающиеся черты писателей, помогающие удержать их в памяти. Но, наверное, можно сказать, что только самая счастливая память может удержать это множество имен авторов и их сочинений, какое находится в книге К.Н. Бестужева-Рюмина. Этот его обзор иностранных писателей драгоценен для справок, но не для изучения по нему сочинений иностранных писателей.

Сочинения весьма многих иностранных писателей о России изложены в виде научных исследований отдельных периодов русской истории с уяснением предшествовавших событий или составляют научное изложение всей истории России до их времени, притом истории по преимуществу внутренней.

Таким образом, в этих сочинениях мы имеем опыты научного изложения нашей истории. Но в литературе нашей науки, в которой мы <ставим задачу> главным образом проследить уяснение научного русского сознания по отношению к своему прошедшему, иностранные сочинения о России не могут иметь значения первых опытов научной обработки нашей истории. На развитие нашего русского научного сознания до новейших времен они не имели никакого влияния по той простой причине, что не были в России известны. Некоторое, слабое исключение могут составлять греческие и польские писатели, немало известные составителям наших хронографов, особенно Второй и Третьей редакций, а также составителю свода Густынской летописи и, как увидим, составителю Синопсиса. Знали еще составители хронографов Герберштейна и Павла Иовия. Наконец, влияние западноевропейских писателей, именно шведских, можно усматривать, и то лишь с некоторой вероятностью в сочинении Котошихина, о котором тоже речь будет ниже.