Большой Московский собор 1666–1667 гг.

Величие Московского собора 1666‒1667 годов. Подготовительные причины к созванию этого собора. Краткая его история. Деятельность собора.

Между церковными соборами, бывшими когда-либо в России, особенное значение имеет в истории Большой Московский собор 1666‒1667 годов. Этот собор по справедливости носит название «Большого Собора». Он велик как по составу своих членов, так и по своей продолжительности.

В состав его членов входило множество представителей как власти церковной, так и власти гражданской. Из представителей церковной власти на нем участвовали: три патриарха – Паисий Александрийский, Макарий Антиохийский¹ и Иосаф II Московский², тринадцать митрополитов³, девять архиепископов⁴ и пять епископов⁵, затем, множество архимандритов, игуменов⁶, протопопов и других духовных особ и русских и иноземных⁷. Из представителей же гражданской власти в нем по временам принимали живое участие сам царь Алексей Михайлович, и весь его царский синклит, состоящий из князей, бояр, окольничих, думных дворян, дьяков и других придворных сановников⁸.

Не менее знаменит этот собор и по своей значительной продолжительности. Начавшись в феврале, или даже январе месяце⁹ 1666 года, собор этот закончился в конце 1667 года, приблизительно в первой половине сентября месяца, и следовательно, с некоторым перерывами продолжался более, чем полтора года.

Таким образом, и по составу своих членов, и по своей продолжительности, Московский собор 1666‒1667 годов представляет из себя крупное и выдающееся событие в истории Русской церкви.

Такое крупное историческое событие, конечно, не могло быть случайным явлением: должны быть какие-нибудь подготовительные причины, которые бы вызвали его.

Какие же были эти причины?

Чтобы решить этот вопрос, мы считаем нужным обратиться к состоянию русской церкви в XVII столетии.

Никогда русская церковная жизнь не отличалась таким сильным оживлением, как именно в это столетие.

Одним из главных вопросов, интересовавших русское общество того времени, был вопрос об исправлении богослужебных книг и церковных обрядов.

Наши богослужебные книги уже с давних пор отличались своею крайнею неисправностью. Эта неисправность выражалась, с одной стороны, в разнообразном содержании одних и тех же богослужебных книг, а с другой, в массе грубых погрешностей в каждой из них.

Первое зависело от того, что источником наших богослужебных книг были не одни только греческие книги, но и книги южно-славянских церквей. Книги же этих церквей иногда во многом отличались от греческих богослужебных книг. Отсюда в наших богослужебных книгах, переведенных с книг различных православных церквей, неизбежно должно было появиться множество разногласий и в чинах, и уставах, и в стихах и молитвах¹⁰.

Что же касается грубых ошибок в наших богослужебных книгах, то они зависели, частью, от переводчиков и переписчиков, а частью, даже и от некоторых злоумышленных лиц. Переводчиками наших книг были или греки, или славяне, но первые плохо знали язык славянский, а вторые – греческий. Отсюда, по выражению ученика Максима Грека Нила Курлятева, выходило то, что «прежние переводници» перевели богослужебные книги «ино гречьски, ово словенски, и ино сербски и другая болгарскы»¹¹.

Многие из ошибок в богослужебных книгах своим происхождением обязаны были и переписчикам. Последние часто, в одном случае, делали пропуски, в другом, наоборот, допускали свои добавления в виде пояснения, вроде, напр., того, что в евангелии Матфея 5:22: «рака бо речется сирски оплеван»¹². Иногда они неправильно разделяли слова в первоначальном сплошном славянском тексте, иногда, при письме под диктовку, смешивали созвучные слова, и писали, напр., вместо «помогая» – «помахая», вместо «видеста очи» – «видеста отцы»¹³ и т. под.

Наконец, много погрешностей внесли в богослужебные книги и злоумышленные лица. Так, по свидетельству митрополита Геннадия, жидовствующие еретики часто искажали книги применительно к своему учению, а по свидетельству инока Вассиана Патрикеева, многие монахи, желая доказать право монастырей владеть вотчинами, нередко «из святых божественных книг выкрадывали святых отец писание, и на то место вносили полезные себе свидетельства»¹⁴.

Сказанное о неисправности богослужебных книг в XVII века может быть отнесено и к церковным обрядам. И в этих последних замечалось крайнее разногласие между собою: в одних, напр., местах употребляли одни обряды, в других – другие. Это зависело прежде всего от того, что церковные обряды к нам переходили из Греции, а так как в этой последней, часто, в разное время и в разных местах употреблялись различные обряды, то и неудивительно, что это разнообразие переносилось и в русскую церковь. Вот почему в это время, наряду с троеперстием, мы встречаем на Руси и двоеперстие, наряду в пятипросфорием – и седмипросфорие, и т. под. Но с другой стороны, в этом разнообразии церковных обрядов отчасти были виноваты и сами русские люди, нередко допускавшие новшества и прямые непохвальные вольности в обрядах¹⁵.

Таким образом, и богослужебные наши книги, и церковные обряды, в XVII веке были в крайнем неисправлении и разногласии между собою.

Лучшие и благомыслящие люди того времени видели это, видели они также, что делу ее может помочь и самое печатание богослужебных книг, ибо разногласие и погрешности в этих книгах оставались и после их напечатания. Но от чего же это происходило?

От того, что самые оригиналы, с которых печатались книги, были полны разногласия и погрешностей. Очевидное дело, что прежде, чем начать печатать богослужебные книги, нужно сначала пересмотреть и поправить самые их оригиналы. И вот, на протяжении всей первой половины XVII столетия мы видим целый ряд попыток к исправлению богослужебных книг и церковных обрядов. Но эти попытки не заходили далее исправления богослужебных книг и церковных обрядов по добрым славянским переводам, и на основании русской церковной практики¹⁶.

Конечно, такое исправление не могло привести к благим результатам: в богослужебных книгах и церковных обрядах по-прежнему оставалось «многое некое и преизлишно... разгласие»¹⁷. Сами издатели книг откровенно сознавались в неисправности своих изданий, и просили себе прощения. Так, напр., в конце потребника (1639 г.), изданного при патриархе Иоасафе I, говорится: «молим вы, о христоименитии всякого чина отец и братию, егда поюще и славяще по сим книгам Христа Бога нашего и Пречистую Его Матерь и всех святых, и аще что узрите в их нашим забвением или неведением просто что и не исправлено или погрешено от неразумия, то простите нас грешных, потрудившихся о сих, а не кляните, ниже уничижите, зане забвение и неразумие над всеми хвалится»¹⁸.

Таким образом, исправление богослужебных книг и церковных обрядов по добрым славянским переводам, и на основании русской церковной практики, не привело ни к каким благим результатам. Нужно было найти более правильный и надежный способ исправления. Такой способ указал еще в XVI столетии преподобный Максим Грек. Способ этот состоял в приведении наших богослужебных книг и церковных обрядов в полное соответствие с греческими богослужебными книгами и обрядами.

Как ни хорош был этот способ исправления, но он шел вразрез с основными воззрениями русского общества XVII столетия. Дело в том, что у нас на Руси к этому времени составился неправильный взгляд, с одной стороны, на православие греков, а с другой, на свое собственное православие.

«У греков по этому взгляду вера пестра: по взятии турским султаном Царьграда, православие у них погибло, и они теперь, под личиною православия содержат ереси: латинскую, кальвинскую и армянскую»¹⁹.

Такое падение православия среди греков зависело, главным образом, будто бы от того, что они печатали свои священные и богослужебные книги в латинских городах – Риме, Париже и Венеции, и латиняне при этом, будто бы получали возможность помещать в греческие книги свои ереси²⁰.

Но если православие затемнилось и исказилось разными латинскими «прелестями» среди греков, то оно сохранилось во всей своей чистоте и неизменности в русском московском государстве. Здесь, во «всесветлой России»²¹ православие сияет, аки солнце посреди круга небесного»²². Как охранительница чистого, ничем не помраченного православия, Москва есть третий и последний Рим²³. Падет православие на Москве, падет оно и во всей вселенной. А за совершенным падением православной веры, во вселенной должны последовать пришествие антихриста и кончина мира.

Понятно, что при таких воззрениях русского общества XVII столетия, всякое исправление богослужебных книг и церковных обрядов по греческим книгам и обрядам, есть только искажение чистого православия, есть введение в него всевозможных латинских ересей, приближающее человечество к роковым событиям – пришествию антихриста и кончине мира. Естественно, что сторонники таких воззрений должны были сильно восстать против подобного способа исправления богослужебных книг и церковных обрядов.

Так на самом деле и было.

Лишь только патриарх Никон решился привести в полное соответствие русские церковные книги, чины и обряды с современными греческими, как против него восстали ревнители русской церковной старины. Это были видные попы и протопопы на Москве – Иоанн Неронов, Аввакум, Даниил, Логгин и Никита. Недовольные лично патриархом за то, что он устранил их от участия в церковном управлении²⁴, и в то же время будучи горячими поборниками родной церковной старины, они выступили с протестом против реформаторской деятельности Никона. Всюду и всем они проповедывали, что Никон не правит, а только портит книги, что он «остави совершенно веру христианскую, приятъ же зловерие жидовское и ересь ариеву, несториеву, македониеву, диоскорову, аполинариеву, маркионову, маркелову, и совершенно возлюбил ересь богоотметную римскую, и равен есть патриарх с папою Петром Гугнивым еретиком, яко христоименитую веру во всем с латыною соедини, и явный есть христианский гонитель и папеский ревнитель»²⁵. Сбываются, говорили они далее, слова Свящ. Писания: «Яко в последние времена отступят нецыи от веры, внемлюще духовом лестчим и проч., а нигде тово нет, чтоб в последние времена исправлять веру. Отступят рече, и от истины слух отворотят, и к баснем уклонятся. И другое писание глаголет: поклонятся прелести вси живущии на земли и проч.»²⁶.

Такая проповедь расколоучителей производила глубокое и неотразимое впечатление на мистически настроенный народ²⁷. Последний не мог не верить их фанатической проповеди, так как, по-видимому, все говорило в их пользу: с одной стороны, все эти попы и протопопы пользовались необыкновенным почетом и уважением при дворе²⁸, и в народе слыли за людей «зело искусных» в слове Божьем и отеческих писаниях²⁹, а с другой стороны, разные народные бедствия как бы подтверждали их проповедь. Народ наш всегда считал общественные бедствия наказанием Божьим за грехи. А тут, как на грех, Россию постигли разные бедствия: моровая чума, неурожаи, страшные морозы, бури и т. под.³⁰ Как после этого было не верить проповеди московских попов и протопопов!... И вот, многие отделяются от церкви, и образуют свое собственное раскольничье общество.

Такое удаление многих из церкви Божьей, конечно, не могло ускользнуть от внимания высшей церковной власти. Патриарх Никон прекрасно сознавал, какое великое зло приносят церкви московские расколоучители, и он решился раз навсегда отделаться от этих столпов раскола: всех их он выслал из Москвы в разные места на заточение³¹. Аввакум отправлен был, по его собственным словам, «в Сибирь»³². Даниил, протопоп костромской, по расстрижении, послан в Астрахань. Логгин, протопоп муромский, по лишении сана, отправлен в свой город Муром³³. Протопоп Иоанн Неронов, по лишении скуфьи, сначала содержался в Московском Симоновом монастыре, потом послан был в Спасо-Каменский вологодский, а оттуда в Кандалакшский монастырь³⁴. Можно думать, что и остальные два попа – Лазарь Романовский и Никита суздальский, не были оставлены в Москве, и также были разосланы по своим городам.

Разослав, таким образом, главных расколоучителей по отдаленным уголкам России, патриарх Никон значительно тем самым ослабил появившийся раскол. После такой расправы с расколоучителями уже никто не мог выступить с открытою проповедью раскола. В сильном ослаблении раскола сознавались даже и сами зачинщики раскола. Так, Неронов в письме к протопопу Стефану Вонифатьеву, от 27-го февраля 1654 года, писал между прочим: «увы мне, яко погибе благоговейный от земли и исправляющаго в человецех несть, и несть творяи благое, несть до единого»³⁵, т.е. нет более ревностных защитников и последователей раскола.

Но такое положение раскола было непродолжительно. Скоро, благодаря интригам бояр, пал сам патриарх Никон. Его падение было торжеством для раскола. Видные деятели последнего снова появляются в Москве. Таковы были протопопы – Аввакум и Иоанн Неронов. Снова они начали, не стесняясь ничем, хулить и восставать «на исправления святаго Символа и книг новопечатных, на сложение трех первых перстов в знамении крестом, на крест четвероконечный, на просфорах воображаемый, на греческие книги, на святейшие четыри патриархии и на иная благочиния церковные»³⁶. Их проповедь на Москве не осталась без результатов. Они нашли себе здесь ревностных последователей и среди духовенства, и в боярских теремах, и среди самого простого народа.

Среди московского духовенства видными распространителями раскольнического суеверия были Феодор, диакон Благовещенского собора³⁷, Спиридон, архимандрит Покровского монастыря³⁸, Феоктист, игумен Златоустова монастыря³⁹, Серапион, Симоновский уставщик⁴⁰ и многие другие. Все эти лица и словом, и писаниями, старались всюду пропагандировать учение своих видных учителей.

И в боярских теремах Аввакум и Иоанн Неронов находили себе ревностных последователей. Здесь преимущественно их учение воспринимали женщины. Таковы были, напр., знаменитая боярыня Феодосья Морозова, сестра ее – княгиня Евдокия Урусова⁴¹; боярыня Анна Петровна из фамилии Милославских⁴² и др. Как богатые особы, они оказывали всем нуждающимся материальную помощь: ходили по городским улицам, по богадельням и темницами, всюду всем подавали руку помощи⁴³. Естественно, что при такой своей филантропической деятельности, они легко могли склонить многих на сторону своих раскольнических убеждений.

Немало было видных последователей раскола и среди простого народа. Здесь на себя обращают особое внимание юродивые. Таковы были, напр., «блаженный Киприан», многострадальный Феодор, и трудник неленостен Афанасий⁴⁴. Всюду, по Москве, они проповедывали «доброту древнего благочестия», часто даже бегали за царской колесницей, и смело кричали царю: «добро бы, самодержавный, на древнее благочестие вступити»!⁴⁵

Проповедь всех этих проповедников раскола имела большой успех на Москве: раскол свил себе здесь прочное и крепкое гнездо.

Но пределами Москвы раскол не ограничился: зло широко и далеко разлилось и по другими, часто даже отдаленным, местам России. Здесь, в провинции, главными пропагандистами раскола были лица преимущественно духовного сословия. Таковы были, напр., Александр, епископ Вятский⁴⁶, Антоний, архимандрит муромского Спасского монастыря⁴⁷, Серий Салтыков, старец из Бизюковского монастыря⁴⁸, монах Ефрем Штемкин, подвизавшийся на пользу раскола в дремучих нижегородских лесах⁴⁹, старцы соловецкие – Герасим Фирсов⁵⁰, Епифаний⁵¹, и очень многие другие. Все эти лица, так или иначе – кто письменно, кто проповедью, кто материальною поддержкою других, всецело служили общему делу раскола.

Итак, в период между патриаршества, раскол в России достиг самых колоссальных размеров. Отцы собора 1666‒1667 годов так рисуют картину тогдашнего состояния раскола: «грех ради наших, Божьим попущением супостата же нашего диявола ратованием, мнози невежди, не точию от простых, но и от священных, ови от многлго неведения божественных Писаний и жития растленна, ови же и по образ благоговения и жития мнимого добродетелного, являющеся быти постни и добродетелни, полни же всякого немысльства и самомненного мудрования, иже мнящеся быти мудрии объюродеша, ови же мнящеся и от ревности (и таковы имуще ревность, но не по разуму), возмутиша многих души неутверженых, ови убо устно, ови же писменно, глаголюще и пишуще, якоже возшепта им сатана. Нарицают бо книги печатные при святейшем Никоне патриарсе быти еретические и чины церковные, яже исправишася с греческих книг и обычаев, с древних российских книг; крайнего архиерея, святейшего Никона, патриарха бывшего Московского, злословят, имяны хульными нарицают ложно, и весь архиерейский чин уничижают, ибо возмущают народ буйством своим, и глаголют церкви быти не церкви, архиереи не архиереи, священники не священники; и прочая многая их таковая блядения».

Такое сильное распространение раскола обратило на себя внимание верховного правительства. Благочестивый царь Алексей Михайлович, «огнем ревности святыя раждежен сый», подобно «благоверному царю Константину и прочим... благочестивым царям», для попрания нового врага церкви – раскола, «повеле собору бити... в царствующем преименитом и богоспасаемом граде Москве»⁵².

Итак, появление и распространение старообрядческого раскола в начале второй половины XVII столетия было первою и главною побудительною причиною к созванию Большого Московского собора 1666‒1667 годов.

Но это была не единственная причина созвания указанного собора.

Появившийся раскол имел и все благоприятные условия для своего дальнейшего развития. Эти условия крылись в различных беспорядках русской церковной жизни XVII столетия.

Беспорядки замечались:

а) с одной стороны, в церковном управлении и суде

б) с другой, в богослужении

с) наконец, в религиозно-нравственном состоянии духовенства и мирян.

А. 1) В церковном управлении в XVII столетии замечался крайний недостаток как центрально-правительственного, так и епархиального надзора. Первый недостаток зависел от того, что русские епископы того времени не всегда собирались ни ежегодные соборы для совещания об общих нуждах и потребностях современной церковной жизни⁵³

2) Второй же – от того, что русские епархии были слишком обширны, тогда как число архиереев было очень ограниченно⁵⁴.

При таком положении вещей, раскол, конечно, мог свободно и успешно разливаться по лицу земли русской, не встречая для себя никакого препятствия.

Если присмотреться к церковному суду того времени, то и там можно найти много данных для развития и распространения раскола. В самом деле, все духовенство, не исключая и архиереев, в исковых делах по Уложению царя Алексея Михайловича, судилось светскими судьями в монастырском приказе⁵⁵. Эти светские судьи нередко применяли духовных подсудимых, нередко, в продолжении долгого времени, влачили их из палаты в палату, из одного суда в другой. Забитое и подавленное притеснением боярского суда духовенство, конечно, не могло уже более пользоваться уважением в среде народа. Последний не иначе относился к нему как только с презрением и насмешками. А отсюда уже недалек был шаг к тому, чтобы окончательно порвать всякие связи с духовенством и церковью, и идти в раскол... С другой стороны, и сами священнослужители, не находя другого исхода из своего жалкого положения, часто убегали к раскольникам, и нередко делались у них видными пропагандистами раскольнических суеверий.

Б. Много беспорядков замечалось в XII столетии и в состоянии богослужения. Эти беспорядки были как в самом отправлении богослужения, так и в местах богослужения. В отправлении церковных служб – литургии, таинств и различных церковных чинов, нередко замечалось систематическое уклонение от определенного устава; так, напр., 9-й час иногда пелся пред литургиею, или после нее непосредственно⁵⁶. Во время великого выхода, на литургии, некоторые священники несли «святый потир левою рукою»⁵⁷. Таинство крещения часто совершалось по домам⁵⁸, причем священники иногда сами не читали молитв, но повелевали это делать диакону, или кому-либо из своих причетников⁵⁹ и т. под. И в местах общественного богослужения – в храмах того времени, нередко можно было заметить ужасный беспорядок. На полу и стенах храмов много было пыли и паутины, на престолах, в алтарях, одеяния не всегда были целы и чисты, церковные сосуды часто были в грязном виде и без покрышек, иконы не всегда размещались в должном порядке⁶⁰ и т. под.

Такие беспорядки, при отправлении богослужения, и в самых его местах, производили подавляющее впечатление на всех сколько-нибудь благочестивых людей. Последние нередко прибегали к сравнению православного богослужения с состоянием богослужения у раскольников. И это сравнение часто говорило в пользу последних. В самом деле, в то время, как у православных замечался ужасный беспорядок и в отправлении богослужения, и в самых его местах, у раскольников службы отправлялись чинно, по уставу. Их молельни и часовни отличались необыкновенным, иногда даже образцовым порядком. Наш русский простолюдин, не отличающий внешности религии от ее сущности, невольно поражался таким образцовым состоянием богослужения у раскольников, невольно получал уверение, что раскол есть истинная вера, и таким образом уходил в раскол...

С. Что касается религиозно-нравственного состоянья духовенства и мирян в XVII столетии, то и оно имело много значения в деле развития и распространения раскола по России.

Большинство русского духовенства того времени не всегда было на высоте своего высокого призвания. Главным его недугом был дух своеволия и самоуправства. Этот дух своеволия русского духовенства проявлялся и в отношениях его к высшей церковной власти, и при отправлении богослужения, и в обыденной домашней жизни.

В отношении к высшей церковной власти дух противления и непокорности проявлялся как в белом, так и монашествующем духовенстве. И то и другое духовенство нередко отказывалось слушаться приказания архиереев, презирало их запрещения, старалось освободиться от уплаты законных пошлин, епископских судов и т. под.⁶¹

Тот же дух своеволия проявлялся и при отправлении богослужения. Здесь уже духовенство ничем не стеснялось, и допускало разные неприличные вещи. Как оно было небрежно по отношению к богослужению, это видно, напр., из одной памяти патриарха Иоасафа l от 14 августа 1636 года. Вот что он, между прочим, пишет о столичном московском духовенстве: «ведомо.... великому господину святейшему Иоасафу, Патриарху Московскому и всеа Русии, от многих известися, что в царствующем граде Москве, иже бо суть в Китае, и в Белом городе Каменном, и в Древяном, и в загородных местах в соборных и в приходских святыхъ Божьих церквах чинится мятеж и соблазн и нарушение нашея святыя и православныя християнския непорочныя веры, что в святых Божьих церквях зело по скору пение Божие, не по правилам святых Апостол и святых Отец, говорят голосов в пять и в шесть, и больши, со всяким небрежением... священницы.... суть беседующе, и бесчинствующе..., и вся яже святых Апостол и святых Отец предания вотще презирающе, и мирским людем о благочинии и о укреплении христианского благопребывания не наказующе и сами бесчинствующе, а обедни служат без часов, толко отпустом начинают; а во святые дни святого Великого поста, в них же должни суть православнии христиане, яка в жатвеное время, с трудом великим и воздержанием плоды добродетелные собирати в житницу душевную, а в те великие дни службы церковные священницы совершают зело поскору, не по правилом, ни по преданию святых Отец, но по своему умышлению, и леностью и нерадением великим изнуряют время постное; а инии же бо суть, после обедни на Святой неделе и вечерни отпевают, для своих пьянственных нравов и леностью содержащеся. Такожде и в воскресные дни, и во Владычни и Богородичны и в нарочитых Святых празники, заутрени священницы поют гораздо попоздну и для позднего ради времени поют зело поскору же, и чтения, иже учинено прочитати на празники учительные народом евангелия и иныя святых Апостол и святых Отец поучения и Святых Отец жития, то все оставляют, а православным християном того ничего не прочитают, а которым чести хотящим и они такожде возбраняют, рекуще позднего ради времене⁶².

Нечего уже говорить о домашней жизни большей части духовенства XVII столетия. Здесь его своеволие доходило до крайних пределов: доводило его до полной разнузданности в жизни, и великой безнравственности.

Выдающимися его пороками были в то время пьянство и корыстолюбие.

«В духовных чинах, ― говорит в своем окружном послании в 1652 году ростовский митрополит Иона, ― укоренилась злоба сатанинская безмерного хмелна упивания»⁶³.

Тоже подтверждает и Маржерет, бывший в России в начале ХII века, когда говорит, что «духовенство русское в порядке пьянства, самого неумеренного, не уступает мирянам, если еще не превосходит их»⁶⁴.

И это пьянство было не только среди белого духовенства, но даже находило себе приют и за монастырскими стенами.

«Ведомо нам учинилось, говорится в одной царской грамоте от 1652 года, что в Московских в ближних и в дальних, в степенных и нестепенных монастырях, архимандриты, и игумены, и келари, и строители, и казначеи, и священники, и братия на монастырских погребах и по кельям у себя держат хмельное питье, вино и пиво и мед, и про монастырьской обиход и про себя в монастырских вотчинах вина сидят и пива варят, и меды ставят, и в монастыри возят, и от того хмельного питья церкви Божии бывают без пения»⁶⁵.

С пьянством в духовенстве неразрывно соединялся и другой главный порок – корыстолюбие. Чтобы можно было проводить разгульную жизнь, нужно, конечно, иметь более или менее достаточное обеспечение. И вот, недостойные священники и монахи ХII столетия идут на различные корыстные сделки: то «за мзду» преподавали тело и кровь Христову недостойным⁶⁶, то совершали незаконные браки⁶⁷, то занимались различными, неприличными для пастырей церкви промыслами, вроде, напр., винокурения⁶⁸, чернокнижия и т. под.

Если так низко стояли в религиозно-нравственном отношении пастыри церкви, то что после этого можно сказать о пасомых ... Дух непокорности и своеволия и здесь разливался широкою волною. Этот дух своеволия у мирян, как и в духовенстве, проявлялся и в отношении к духовной власти – пастырям церковным, и по отношению к богослужению, и в обыкновенной домашней жизни.

В среде русских православных в XVII столетии было немало таких лиц, которые совсем не уважали «отцов» своих духовных, и по приходам попов, и «учительных людей, наказанья» не слушали, и за «наказанье отцом духовным и приходским попом и учительным людем поругание и укоризну и безчестье и налог» делали⁶⁹. И это поругание и бесчестие пастырей церкви выражалось иногда в самой грубой форме. Припомним, напр., как новгородцы поступили во время мятежа в 1650 году с своим митрополитом Никоном, впоследствии бывшим великим патриархом, когда тот, по долгу пастыря, решился их увещевать.

«Все, ― говорит его биограф Шушерин, ― страшным гласом возопиша: сей есть самый заступникъ, изменничей и ухранитель, и абие, яко зверие, на него устремившеся, начата его немилостивно бити, овии дреколием, овии же камением»⁷⁰....

Не уважая своих отцов духовных, такие люди перестали почитать и храм Божий, и редко приходили к богослужению⁷¹. А если иногда и приходили в храм Божий, то вели себя здесь крайне непристойно. Одни во время богослужения бранились между собой, и даже доходили до драки, «а инии полагали пелены на блюдех и свечи», и собирали деньги, «рекуще на созидание церквам; инии же» притворялись малоумными, а потом их видели «целоумными; а инии» ходили «во образ пустынническом и в одеждах черных и в веригах, растрепав власы; а инии во время святого пения во церквах» ползали, «писк творяще, и велик соблазн» производили в простых человецех⁷².

Не лучше себя вели такие люди и в жизни обыденной. Порвавши всякие связи с пастырями церкви и храмом Божьим, они уже теперь ничем не стеснялись: пьянство⁷³, блуд⁷⁴ и другие, им подобные пороки, были для них делом самым обыкновенным.

Какое впечатление после этого могло производить на сколько-нибудь благочестивых людей такое религиозно-нравственное состояние русского духовенства и мирян XVII столетия?!... Конечно, самое удручающее. Считая внешнее благоповедение и порядок мерилом истинности, чистоты и неповрежденности веры, такие люди часто не могли устоять против соблазна, и нередко делались жертвою фанатичных проповедников раскола.

Таким образом, беспорядки в церковном управлении и суде, в богослужении и в религиозно-нравственном состоянии русского духовенства и мирян XVІІ века были благоприятными условиями для развития и распространения раскола.

Нужно было уничтожить все эти беспорядки церковные, дававшие расколу начала жизни и силы, подкрепления и развития; нужно было обновить всю церковно-общественную жизнь. За все это и взялись отцы Большого Московского собора 1666‒1667 годов.

Итак, появление разных беспорядков в русской церковно-общественной жизни – вот была вторая побудительная причина к созванию указанного собора.

Наконец, третьею такою причиною было дело патриарха Никона.

Уже с самого начала своего патриаршества, своею кипучею и разностороннею деятельностью Никон нажил себе целый сонм врагов в среде бояр, духовенства и фанатичных ревнителей старины. Бояре ненавидели его за то, что своим умом он затмил их при дворе, что часто, в силу особых полномочий от государя, делал властные распоряжения по управлению государством⁷⁵, и нередко громил их безнравственность, преследуя легкость и небрежность, с какою они относились к уставам церкви и некоторым благочестивыми обычаям старины⁷⁶.

Не любило Никона и духовенство: высшее – за его властное с ним обращение⁷⁷, а низшее – за то, что он требовал от него образования, и нередко наказывал его за безнравственность и нарушение церковного чина⁷⁸.

Не менее тягостен он был и для неразумных ревнителей старины, которые всею душею ненавидели его за исправление богослужебных книг и церковных обрядов⁷⁹.

Все эти враги шли к государю, и так или иначе наговаривали ему на патриарха Никона. Наговоры не остались без результата, тем более, что сам государь Алексей Михайлович стал тяготиться неограниченною властью Никона, которую он же сам предоставил последнему, и начал избегать встречи с ним. Никон понимал перемену в отношениях к нему государя. Но не видя за собою каких-либо важных преступлений, он не считал себя обязанным идти на перемирие. Начинается, таким образом, глухая борьба между царем и патриархом. До полного разрыва не доставало одного лишь удобного случая. Случай этот скоро представился.

6-го июля 1658 года царь Алексей Михайлович давал торжественный обед в честь прибывшего в Москву грузинского царя Теймураза. Патриарх, сверх обыкновения, не был приглашен к царскому столу. Мало этого, царский окольничий Богдан Хитрово, расчищавший путь для грузинского царя, два раза ударил палкою патриаршего боярина, князя Димитрия Мещерского. Никон был раздражен подобным поступком Хитрово, и требовал письменно от царя удовлетворения, но не получил его. Тогда он надеялся лично переговорить с царем в храме на ближайшие праздники – в честь Казанской иконы Богоматери (8-го июля) и Ризы Господней (10-го июля). Но царь не пришел к патриаршему богослужение ни в тот, ни в другой праздник, а посланный царем 10-го июля князь Ромодановский прямо объявил Никону о царском на него гневе, и стал даже его упрекать в принятии титула – «великого государя». Никон не вынес подобного оскорбления. 10-го июля, окончив литургию, он всенародно объявил, что отныне он уже не патриарх Московский, поставил посох Св. Петра на святительскому месте, и с простою клюкою удалился от соборного храма на Воскресенское подворье, откуда скоро выехал в Воскресенский монастырь⁸⁰.

С удалением Никона с Московского патриаршего престола, дела церкви пришли в крайнее расстройство. Враги церкви – раскольники, снова возвышают свой голос, и снова открыто рассеивают свое пагубное учение среди православных. Царь, и все духовные и светские власти видели, какое зло происходит в церкви, вследствие отсутствия патриарха, и поэтому старались поскорее разрешить патриарший вопрос. Было сделано к этому несколько попыток.

Сначала на соборе 1660 года было постановлено низложить с патриаршего престола Никона, и лишить его епископского сана, а на его место поставить нового патриарха. Но тут на защиту Никона выступили два мужа – ученый иеромонах Епифаний Славинецкий и полоцкий архимандрит Игнатий. Первый доказывал, что отрекшегося епископа не следует лишать священства, а второй говорил: «судилища... совершенного о нем... разрешити правильно, мню, отнюдь невозможно, разве по согласию с большим Собором церкви Великия Константинопольския, и со Вселенским Патриархом»⁸¹.

Голос этих двух защитников Никона был принят во внимание, а определение собора 1660 года не было приведено царем в исполнение⁸². По предложению бывшего тогда в Москве Газского митрополита Паисия Лигарида, решено было пригласить для суда над Никоном восточных патриархов. С этою целью в январе 1663 года был отправлен на Восток с царскими грамотами греческий иеродиакон Мелетий. Но патриархи не приехали, и прислали только свои ответы на царские вопросы. В этих ответах патриархи осудили все действия и поступки Никона, о которых говорилось, без упоминания самого имени Никона, в царских вопросах⁸³.

Но такие патриаршие ответы никого не могли удовлетворить на Москве, во-первых, потому что сразу же здесь была заподозрена самая их подлинность, а во-вторых, неизвестно было, как бы отнеслись восточные патриархи к делу Никона, если бы спросить их об этом прямо... Вот почему снова снаряжено было посольство на Восток с предложением патриархам прибыть в Москву для разрешения дела Никона. На это приглашение отозвались только два патриарха – Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Патриархи же Константинопольский и Иерусалимский отказались приехать по причине трудности дальнего путешествия, и по расстроенному состоянию церковных дел в своих собственных областях⁸⁴.

Итак, к созванию Большого Московского собора 1666‒1667 годов были три побудительные причины: во-первых, сильное развитие и распространение по России старообрядческого раскола в начале второй половины ХVІІ столетия, во-вторых, разные беспорядки укоренившиеся в русской церковно-общественной жизни, наконец, в-третьих, дело патриарха Никона.

Отсюда и вся деятельность указанного собора должна была направляться, с одной стороны, против раскола, с другой, на устранение различных церковных беспорядков, и наконец, на разрешение дела патриарха Никона.

Так на самом деле и было: вопросы о расколе, о церковных беспорядках и о патриархе Никона были главным и единственным предметом обсуждения отцов собора 1666‒1667 годов.

Чтобы в этом убедиться, мы считаем необходимым сделать краткий и общий очерк истории указанного собора.

Всю историю этого собора можно разделить на две части: на историю собора русских святителей 1666 года и историю патриаршего собора конца 1666 и 1667 гг.

Собор русских святителей 1666 года начался двумя предварительными заседаниями.

На первом заседании, бывшем в крестовой патриаршей палате в феврале месяце⁸⁵, отцы собора – каждый в отдельности, сочли нужным прочесть во всеуслышание Никео-Цареградский символ, в знак своего православия, и в доказательство своей правоспособности в деле суждения по религиозно-церковным вопросам. Затем, когда это было сделано, все члены единодушно признали православие греческой же русской церкви, в чем каждый из них дал особое рукописание. Из всех этих «рукописаний» был составлен особый свиток, в конце которого был приложен Никео-Цареградский символ: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя» и т.д.⁸⁶

Второе заседание, по случаю наступившего великого поста и праздника Пасхи⁸⁷, последовало только 29-го апреля. Оно происходило в царской столовой палате, в присутствии самого государя Алексея Михайловича и всего его царского синклита. Заседание было открыто речью государя.

«Насея, говорил он, домовит небесный благогобзовитую ниву православной державы нашел чистого благочестия пшеницею; но враг завистный, спящим нам, им же Богом вручися страж ея, вся куколь душевредный, его же абие ревность ваша умедлит исторгнути и искоренити, бедство будет о пшеницы, да не озизанится. Чистая есть пшеница истинное слово Божие, первее святым первозванным апостолом, таже святу Кирилла и Мефодия проповеданием в странах насеянное наших, потом великия княгини Олги рачительством утепленное и согреенное, напоследок Великаго князя Владимера уверением спасителными крещения святого водами покропленное и доволне одожденное, Богом же самым возращенное толико, якоже и плод ему нескудный в житницу небесную отдати. Куколь же есть душепагубный секрет дияволом насеянный расколы, их же тлетворное прозябение тщится чистую слова Божиа истинныя католическия веры отец святых предания искоренити пшеницу»⁸⁸.

Указавши, затем на сильное распространение раскола по России, царь молит и увещевает отцов собора, чтобы они «со всяким тщанием» прилежали о «сем деле Божии», дабы «в страшный день отмщения» они не были виновными пред лицем «Судии нелицемерного». С своей стороны и мы, говорит государь, «готовя есмы вся наша и самых нас положити на поборение по церкве Божии»⁸⁹.

В конце своей речи государь заметил, что «много мыслящим нам и прилежно пекущимся о утолении мятежа церковного.., даде нам обрести Господь в сокровище нашем царском драгий и бесценный бисер, преизрядное и преугодное орудие на искоренение расколов, богодухновенную книгу, Хризовул именованную»⁹⁰.

Затем «благоверный» государь садится на своем царском месте, повелевает сделать то же самое архиереям и боярам, и читает указанную книгу. Когда же дошел до святого символа, то встал со своего места, прочел его стоя, «и сотворил вопрос к архиереям и боляром: тако ли Символа святый и прочия догматы по написанному в Хризовуле держат?»⁹¹.

Тогда, в ответ на царскую речь, Новгородский митрополит Питирим, от лица всего собора, в речи своей «первее возносит благодарение всеблаго даровитому во Троице единому Богу» за то, что Он в лице царя Алексея Михайловича, благоволил «даровати добра, ревностна и благорачительствующа.... стража и поборника церкви»; затем благодарит самого государя и возглашает ему: «многа лета тебе, благоверному царю нашему и великому князю Алексию Михайловичу, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу, второму Константину, истинному православия расширителю, верному слуге Христову, теплому веры кафолическия рачителю»⁹².

Наконец, на последний царский вопрос, оратор отвечает, что мы «приемлем... сей неудобоценный бисер, богодухновенную книгу Хризовулы», что мы «тако верим, тако держим, якоже в ней святейшии четыри восточнии патриарси, написавше руками си и печатьми утвердивше, прислаша, и якоже твое пресветлое царское величество благоволи нам в услышание всем прочести. К сим во веки ничесоже имамы приложити, отъяти, или изменити. Инако же держащия, прилагающия, или изменяющия за врага имамы и супостаты церкве Божия их же властью, от Бога нам данною, потщимся в покорение любезно преводити, на небрегущие же о сем и жезла нашего духовныя силы не усумнимся употребити, способием прекрепкия твоея царския десницы, о еже всесмиренно молим»⁹³.

По окончании речи митрополита Питирима, царь поцеловал начертание Никео-Цареградского символа в книге «Хризовул», то же сделали и все присутствовавшие на заседании архиереи и бояре. После этого книга «Хризовул» Чудовским архимандритом Иоакимом была отнесена «в соборную церковь Успения Пресвятыя Богородицы». Этим второе заседание и закончилось⁹⁴.

В последующие заседания, происходившие без участия государя в крестовой патриаршей палате⁹⁵, отцы собора производили суд над видными расколоучителями. В каждое заседание призывалось по одному, или по несколько расколоучителей. Всех их отцы собора «с любовью увещевали»⁹⁶, отверзали им «умная очеса»..., толковали «божественных писаний трудности»⁹⁷, и «многими книгами древними харатейными и лепыми доводы истину»⁹⁸ изъясняли.

Труды архипастырей не были безуспешными: многие из расколоучителей принесли покаяние пред собором, хотя и не все искренно. Искренно покаялись – Александр, епископ Вятский⁹⁹, старец Ефрем Потемкин¹⁰⁰, старец Серапион¹⁰¹, игумен Феоктист¹⁰² и др. Протопоп же Григорий Неронов¹⁰³, поп Никита¹⁰⁴, и диакон Феодор¹⁰⁵ принесли лицемерное раскаяние. Всех раскаявшихся собор простил, и некоторых из них разослал по разным монастырям¹⁰⁶, кого – ради «исправления»¹⁰⁷, а кого – просто «на житье»¹⁰⁸. Но были, к несчастью, и такие, которые остались упорно нераскаянными, которые на все увещания отцов собора отвечали одними лишь хулами на все православное, и укоряли «в лице весь освященный собор»¹⁰⁹. Таковы были юрьевский протопоп Аввакум¹¹⁰ и романовский поп Лазарь¹¹¹. Первый был осужден на лишение иерейского сана и предан анафеме, а второй пока был оставлен до пришествия святейших восточных патриархов.

Наконец, на одном из последних заседаний¹¹² отцы собора составили особое наставление благочиния церковного в руководство всем богобоязливым иереям в их противораскольнической деятельности¹¹³.

В этом «наставлении» русские святители прежде всего рисуют картину современной русской церковно-общественной жизни, и здесь находят много благоприятных условий для развития старообрядческого раскола. Эти условия коренились в разных беспорядках, замечаемых и в церковно-богослужебной практике, и в современном религиозно-нравственном состоянии русского духовенства и мирян.

Сообразно с этим, отцы собора в том же «наставлении» издают различные определения касательно богослужения и религиозно-нравственного состояния духовенства и пасомых. Так, напр., архипастыри постановили, чтобы «во олтарях» церковных «было... чисто, всегда выметено и вымыто, чтобы не было сору на полу и на стенах пыли и паутин», чтобы «для крещения младенцем были... купели чистые и всегда покровенные, и лежали бы в честне месте, и воду после крещения лили бы в чистое ж место под церковь, чтобы те купели и вода освященная не была бы попираема от человек»¹¹⁴.

Касательно духовенства и мирян отцы собора «накрепко» повелевают, «чтобы священноиноцы, и священницы, и прочии иноцы и церковнии причетницы не упивались и в корчмы пити бы не ходили, и от сквернословия и срамословия и кощунства всякого удалялися; и мирских бы людей поучали, якоже священная правила повелевают, но вся воскресения по литургии раздав анафора, иже к церковному всякому пению приходити велели, и в церковь приношение, свещи, и ладон, и вино приносити завещевали, и нищим милостыню за грехи своя подавати научали, комуждо по сил от праведнаго притяжания, а не от грабления, и обиды, и проклятого мздоимания неправедного; и стояли в церквах тихо и немятежно, и пению бы и чтению внимали и Господу Богу о оставлении грехов своих молилися от всея души, со умилением, и воздыханием и со слезами»¹¹⁵ и т.д.

Затем, в «наставлении благочиния церковного», архипастыри сделали и прямые постановления касательно раскола. Так, они постановили, чтобы все истинные сыны церкви держались новоисправленных богослужебных книг¹¹⁶, просфоры употребляли с четвероконечным крестом¹¹⁷, крестное знамение совершали тремя первыми перстами¹¹⁸, аллилуйа произносили трижды, а не дважды¹¹⁹ и т.д.

В заключение всего отцы собора грозят духовными и телесными наказаниями всякому, кто их «не послушает хотя во едином чесом» из повеленного ими¹²⁰.

Таким образом, рассматривая историю собора 1666 года, мы видим, что вся его деятельность была направлена, с одной стороны, на разрешение, главным образом, вопроса о расколе, а с другой, на устранение различных церковных беспорядков, способствовавших развитию раскола. Что же касается третьего вопроса – о патриархе Никоне, то им занимались, главным образом, отцы патриаршего собора конца 1666 и 1667 годов.

Этот собор начался по приезде в Москву восточных патриархов – Паисия Александрийского и Макария Антиохийского.

Уже в конце 1665 года стало известным на Москве, что патриархи едут в Россию азиатскою дорогою¹²¹. Царь Алексей Михайлович много позаботился о том, чтобы доставить им все удобства в путешествии, и встретить их как нельзя лучше. С этою целью он посылал к ним навстречу своих послов из духовных и светских лиц, которые приветствовали их от его лица, спрашивали о их здоровье и заботились о всевозможных удобствах в их путешествии¹²².

Медленно путешествовали патриархи. Наконец, 2-го ноября 1666 года они приблизились к златоглавой Москве. Здесь их ожидала великолепнейшая встреча. В различных пунктах, при колокольном звоне, с крестными ходами, встречало их духовенство и приветствовало витиеватыми речами, народ тысячами следовал за этими «двумя светозарными светилами»¹²³. После всевозможных церемоний патриархи проследовали в отведенные им покои на Кирилловском подворье. 4-го ноября они были торжественно приняты и приветствованы государем в грановитой палате¹²⁴.

И только с 5-го ноября восточные патриархи, вместе с русскими и иноземными архиереями, занялись делом Никона. В несколько заседаний они рассмотрели все это большое дело, приглашали и допрашивали самого Никона, и наконец, 12-го декабря 1666 года низложили его с патриаршего престола, лишили епископского сана, и определили сослать его, в качеств простого монаха, в один из отдаленнейших монастырей. И 13-го декабря Никон, некогда могущественный патриарх, а теперь простой монах, действительно, должен был отправиться в ссылку в Ферапонтов Белозерский монастырь¹²⁵.

По низложении патриарха Никона, патриарший собор, по случаю наступивших праздников – в честь Московского святителя Петра (21-го декабря), Рождества, Обрезания и Богоявления Господня, на некоторое время прекратил свою деятельность¹²⁶. И только с 11-го января следующего 1667 года он снова открыл свои заседания.

Теперь отцам собора предлежало разрешить два вопроса: вопрос о патриаршей и церковной власти, и их взаимных между собой отношениях, и вопрос о поставлении на московском патриаршем престоле преемника Никону. Первый вопрос отцы собора разрешили в том смысле, что царь имеет преимущество в политических делах, а патриарх – в церковных¹²⁷, а второй – избранием 10-го февраля в Московские патриархи архимандрита Троицко-Сергиева монастыря Иоасафа¹²⁸.

По выборе нового Московского патриарха, собор до конца своих заседаний занялся, главным образом, вопросом о расколе, и устранением различных беспорядков, вкравшихся в русскую церковно-общественную жизнь.

По отношению к расколу, деятельность патриаршего собора выразилась в том, что он подтвердил определение по этому вопросу собора русских святителей 1666 года¹²⁹, опроверг основания раскольнических мнений¹³⁰, и убедительным образом доказал истинность новоисправленных книг, и положений, в них содержащихся¹³¹. С другой стороны, собор судил и видных поборников раскола, вроде, напр., Аввакума, Лазаря, Епифания¹³², архимандрита Никанора¹³³ и др. Раскаявшихся из них, собор простил, а нераскаянных ― предал анафеме. Ту же анафему он возложил и на всех подобных «непокорников» святой восточной церкви, в какое бы время они ни существовали¹³⁴.

Немало патриарший собор потрудился и в деле устранения различных церковных беспорядков, служивших хорошим подспорьем для раскола. Так, этот собор издал множество определений против беспорядков, замечаемых и в церковном управлении, и суде¹³⁵, и в богослужении¹³⁶, и в религиозно-нравственном состоянии русского духовенства и мирян XVII столетия¹³⁷.

Таким образом, сопоставляя деятельность патриаршего собора с деятельностью собора русских святителей 1666 года, мы не можем не заметить, что вся деятельность Большого Московского собора 1666‒1667 годов была направлена, с одной стороны, против раскола, с другой, на уничтожение разных беспорядков, накопившихся в русской церкви, и наконец, на разрешение дела патриарха Никона.

Полное исследование этой троякого рода деятельности Московского собора 1666‒1667 годов и составит предмет нашего исследования.

Главною побудительною причиною к созванию Большого Московского собора 1666‒1667 годов было, как мы знаем, сильное распространение старообрядческого раскола, появившегося по поводу исправления патриархом Никоном наших богослужебных книг и обрядов применительно к греческим. Такое исправление церковных книг и обрядов вызвало большое волнение в церкви: некоторые из православных отделились от нее, и стали всем и всюду проповедовать, что Никон не исправляет богослужебные книги и обряды, а только их портит.

К этой мысли расколоучители пришли таким путем. Они заподозрили православие восточных патриархов, и целость и неповрежденность греческих богослужебных книг и обрядов на том простом основании, что патриархи восточные живут под игом великого гонителя христианского имени ― турецкого султана, а греческие богослужебные книги печатаются в латинских городах – Риме, Париже и Венеции. Отсюда вывод у расколоучителей был такой: если сами восточные патриархи не могут похвалиться своим православием, если греческие богослужебные книги и чины не чужды крупных, под час даже еретических погрешностей, то отсюда само собою следовало то, что и русская церковь, постановившая на Московском соборе 1654 года править церковные книги и чины по греческим, допустила массу погрешностей и всевозможных ересей. Таким образом, по логике расколоучителей, выходило, что как греческая церковь, так по ее примеру и русская – потеряли свое чистое, ничем не поврежденное православие.

В виду таких разглагольствий расколоучителей, отцам Большого Московского собора 1666‒1667 годов предлежала двоякая задача: с одной стороны, подтвердить православие греко-русской церкви, а с другой, произнести суждение о подобных фанатичных проповедниках, которые, по неразумной ревности к сохранению всякой русской церковной старины, отделились сами от православной церкви, увлекли за собою и других, и образовали свое собственное раскольничье общество. Сообразно с этою своею двоякою задачей отцы собора и поступают: с одной стороны, они утверждают православие греко-русской церкви, а с другой, произносят решительный и окончательный суд над расколоучителями, и всеми их последователями.

Православие греко-русской церкви отцы собора утверждают таким образом:

а) сначала они выставляют положение, что означенная церковь православная

б) затем, это общее положение они подтверждают всевозможными доказательствами

с) и наконец же это стараются сделать более или менее известным народу при помощи некоторых сочинений.

А. Общее положение о православии греко-русской церкви отцы собора сначала поражают в своем ответе на следующие три вопроса, предложенные ими самим себе:

1) как нужно думать «о святейших патриарсех греческих: константинопольском, александрийском, антиохийском и иерусалимском, – суть ли они православнии, живуще под властью великого гонителя имене христианского?»¹³⁸

2) далее: праведны ли и достоверны печатные и древние рукописные греческие книги, «их же святейшии гречестии патриарси и вси священницы во всяком священнослужении употребляют?»¹³⁹

3) и наконец, как должно думать о Московском соборе 1654 года, постановившем исправлять богослужебные книги и чины по греческим, и можно ли его признавать «за праведный собор?»¹⁴⁰

На все эти три вопроса отцы собора единодушно отвечали, что они исповедуют православными и «святейших Греческих патриархов», и «греческие печатные и древние рукописные богослужебные книги. Исповедуют они также православным и тот собор, который был «в богоспасаемом преименитом царствующем великом граде Москве при благочестивейшем и богохранимом великом государе..., царе и великом князе Алексее Михайловиче, всея Великия и Малыя и Белыя Росиа самодержце, и при святейшем Никоне патриарсе, и царского пресветлого величества при всем его синклите в лето от создания мира 7162, от рождества же по плоти Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа 1654»¹⁴¹.

То же положение о православии греко-русской церкви отцы собора выражают и в отрицательной форме, когда дают повеление, чтобы никто не верил ложной повести Димитрия толмача о белом клобуке, присланной им из Рима к архиепископу новгородскому Геннадию¹⁴².

В этой повести говорится, что белый клобук был пожалована «в почесть царем Константином Великим святому Сильвестру, папе римскому. Когда же православие пало в Риме, клобук этот был перенесен в Царьград. Но и здесь белый клобук был только до времени святейшего патриарха Филофея. Последнему явились царь Константин и папа римский Сильвестр, «и глаголали: первый Рим паде аполинариевою ересью, а зде, во втором Риме, в Царьграде вера иссякнет агарянским насилием, в третьем же Риме, в Москве, там благочестие просияет паче первых царств, и то наречется светлая Россия от Бога: тамо пошли белый клобук, да похвалятся сынове рустии». И клобук был, действительно, перенесен в Россию: сначала в Новгород, а потом в Москву¹⁴³.

Из этой повести о белом клобуке выходило, что греческая церковь потеряла православие; потеряла его и русская церковь, так как она со времени Никона решительно во всем следовала примеру первой. В виду этого отцы Большого Московского собора 1666‒1667 годов признали эту повесть о белом клобуке «лживою и неправою»¹⁴⁴.

Б. Итак, отцы собора показали, что греко-русская церковь православна. Но этого еще было недостаточно. Нужно было еще доказать это общее положение, нужно было показать, что сами раскольники неправы в своем учении, и что наоборот, русская церковь осталась православною и после допущенных ею исправлений церковных книг, чинов и обрядов. Так отцы собора и поступают. С одной стороны, они опровергают различные основания, приводившиеся раскольниками в пользу своих мнений, и тем косвенно доказывают истинность своего учения, а с другой – приводят и положительные основания в пользу того же своего ученья.

Все основания раскольнических мнений можно разделить на два вида: на основания исторического характера, и основания, имеющие характер простого раскольнического объяснения или рассуждения.

Между раскольническими основаниями исторического характера видное место занимают определения Стоглавого собора 1551 года. На определениях этого собора раскольники основывали некоторые свои неправые мнения, вроде, напр., мнений о двуперстии для крестного знамения, о сугубой аллилуйа и т. под.¹⁴⁵ В виду этого, отцы собора 1666‒1667 годов сочли за необходимое рассмотреть постановления Стоглавого собора «о знамении честнаго креста, сиречь о сложении двою перстов, и о сугубой аллилуйи», и о других церковных обрядах, сделавшихся впоследствии догматами раскола¹⁴⁶, а также и определить, насколько была справедлива клятва этого собора, возложенная им на всех, противящихся его определениям.

Рассмотрели все это отцы Большого Московского собора, и пришли к такому заключению, что многие определения Стоглавого собора были постановлены «нерассудно, простотою и невежеством», и что самая клятва этого собора была изречена «без рассуждения и неправедно»¹⁴⁷. Такая неправильность некоторых определений Стоглавого собора, по мнению отцов собора 1666‒1667 годов, происходила от того, что сам «Макарий митрополит», председатель Стоглавого собора, «и иже с ним, мудрствоваша невежеством своим безрассудно, якоже восхотеша сами собою, не согласяся с греческими и древними харатейными словенскими книгами, ниже со вселенскими святейшими патриархи о том советоваша и ниже свопросишася с ними»¹⁴⁸.

В виду такой неудовлетворительности и неправильности некоторых постановлений Стоглавого собора, отцы Московского собора 1666‒1667 годов сделали такое определение: «мы, православнии патриарси..., и весь освященный собор, тую неправедную и безрассудную клятву макариеву, и того собора, разрешаем и разрушаем, и той собор не в собор, и клятву не в клятву, но ни во что вменяем, якоже и не бысть»¹⁴⁹.

Такое определение собора 1666‒1667 годов, конечно, не могло удовлетворить неразумных ревнителей старины. Среди них могло возбудиться сомнение относительно того, имел ли право Большой Московский собор отменять постановления Стоглавого собора? В виду этого отцы собора 1666‒1667 годов признали необходимым сделать особое «увещание о бывшем соборе в лето 7059 (от сотворения Mиpa, 1551 от Рожд. Хр.), в царство царя Иоанна Васильевича всеа России»¹⁵⁰.

В этом «увещании» отцы Большого Московского собора доказывают право одного собора отменять, или изменять, постановлена другого, сравнительно меньшего собора. Это право доказывается, с одной стороны, многими «указаниями» и «образами» из священного Писания Ветхого и Нового Завета, а с другой, и практикою церкви.

Многие «указания и образы», взятые из Священного Писания, по мнению отцов собора доказывают, что «святая церковь» может «на лучшее преспевати...., аще соборне и обще, аще от части»¹⁵¹. В пример «указаний» в Ветхом Завете отцы приводят слова «премудрого Соломона: им же несть совета, падут, яко листвие, спасение же во мнозе совет есть», и в Новом Завете слова апостола Петра: «вся убо друг другу повинующеся, стяжите смиренномудрие»¹⁵². Немало из священного Писания отцы собора приводят и «образов» или примеров исправления. Таким примером исправления в Ветхом завете был, напр., Моисей, «иже тестя своего Иофора послушавый совета, нечто полезному от него навыче, еже той не сведяше»¹⁵³. В Новом Завете часто взаимно исправляли и друг другу повиновались сами первоверховные апостолы: так, апостол Павел уступил и повиновался апостолам Петру и Иакову в Иерусалиме, равно также и св. Апостол Петр в Антиохии повиновался апостолу Павлу, «внегда зазре ему со языки ядущему»¹⁵⁴.

И в церковной практике, замечают отцы собора, можно указать много примеров того, что «узаконоположенная от прежде бывших соборов прочии последи их обличаху и исправляху несовершенне изложенная от них правила»¹⁵⁵. Так, собор Неокесарийский 15-м своим правилом завещал везде иметь по семи диаконов, хотя бы город был и очень велик. На это отцы 6-го вселенского собора заметили, что Неокесарийский собор неправильно понимал повествование книги Деяний апостольских о семи диаконах: апостолы, по замечанию отцов вселенского собора, заботились тогда «не о служащих.... божественным тайнам мужей»..., как это понимал Неокесарийский собор, «но о служащих в трапезах, им же бе поручено строение общие потребы тогда собиравшихся»¹⁵⁶...

Точно также 6-й вселенский собор отменил и постановление Карфагенского собора, узаконяющее причащаться «святым тайнам Христовым», по подобию вечери Господней, после вкушения пищи¹⁵⁷. И не только правила соборов, но и апостольские правила и узаконения святые отцы на последующих соборах изменяли и исправляли к лучшему¹⁵⁸.

Вообще же, замечают отцы собора 1666‒1667 годов, много можно указать в практике церковной примеров того, что »от прежних святых убо соборов не добре некая забвения ради, или иного делма случая изложенная, от последних соборов без всякого зазора обличена и добре исправлена быша»¹⁵⁹.

Итак, один собор может изменять и отменять постановления другого, сравнительно меньшего собора.

В частности, обращаясь к Стоглавому собору, отцы собора 1666‒1667 годов находят, что по сравнению с их собором, этот собор будет меньшим собором, так как он никем не засвидетельствован, не сносился даже с восточными патриархами, и на своих заседаниях не имел их местоблюстителей, как бы это должно быть по церковным правилам, и в силу тогдашней номинальной зависимости русской церкви от греческой¹⁶⁰. Правда, на этом соборе присутствовал сам царь, но присутствие царя еще не дает ему права на звание великого и вселенского собора: таким он был бы лишь только тогда, когда бы на нем присутствовали многие епископы, и сами патриархи непосредственно, или чрез своих местоблюстителей, «а без верховных вселенских архиереев совета поместнии же и сами верховнии ничтоже смеяху творити о себе, якоже свидетельствует второе правило карфагенского собора»¹⁶¹...

Таким образом, отцы Большого Московского собора 1666‒1667 годов имели полное право отменить некоторые неправильные постановления Стоглавого сбора «о кресте» и об «аллилуйе, и о согбении перст, и о символе, и о прочих вещах, писанных на оном соборе»¹⁶², как постановления собора сравнительно меньшего.

Другим основанием исторического характера для раскольников, было житие преподобного Евфросина. Это житие раскольники приводили, главным образом, в пользу своего неправого мнения о двоении аллилуйи¹⁶³. В виду сего, отцы собора 1666‒1667 годов сочли необходимым рассмотреть и это раскольничье основание, и сделать на него веское опровержение. Обращаясь к содержанию самого жития, отцы собора нашли здесь и «несказанную хулу на святую и живоначальную Троицу»¹⁶⁴, и исторические неверности, и явные внутренние противоречия. «Велия и несказанная хула на святую и живоначальную Троицу» в житии преподобного Ефросина заключалась в том, что списатель этого жития, «толкуя аллилуйа», от лица Богоматери высказывает такие мысли, которые «и писанию предати немощно, а вроде, напр., того, что «глаголет воплотившегося Бога Отца, и паки глаголет воплотившегося Святаго Духа, и паки и воскресша Бога Отца и Святаго Духа»¹⁶⁵.

Что же касается исторических неверностей жития, то их отцы собора видели в самом путешествии Евфросина в Царьград, где он, будто бы, слышал от вселенского патриарха Иосифа и в великой соборной церкви возглашение сугубой аллилуйаи. Прежде всего, замечают отцы собора, Евфросин не мог путешествовать в Константинополь, «зане времена тогда не такова быша, владеша бо тогда турки Болгариею, и Сербы, и всем западом до Дуная и до Черного моря, и ратоваша тогда на христианы великими и лютыми ратми».

Но если даже допустить, что преподобный Евфросин путешествовал в Царьград, то и тогда получится некоторая несообразность, ибо как он мог видеть вселенского патриарха Иосифа, который, по сказанию летописцев, жил совсем в другое время, чем в какое жил сам Евфросин?!... Допустим даже и это, допустим, что преподобный Евфросин виделся с патриархом Иосифом, и слышал от него двоение аллилуйи, то и тогда, говорят отцы собора, не следует придавать никакого значения свидетельству последнего, ибо этот патриарх был «на осмом соборе во Флорентии», и был сторонником латинства; притом же, «по божественному писанию, единого человека свидетельство не приемлется... аще и ангел с небес будет»¹⁶⁶.

Отцы собора указывали, затем, в житии Евфросина и явные внутренние противоречия: так, его списатель, ратуя за сугубую аллилуйа, в тоже время в других местах жития замечает, что «вся церкви по всей земли законно глаголаша издревле трижды аллилуйа», что «издревле взяся троити святая аллилуйа», или что «глаголющии трижды аллилуйа, в четвертое: слава Тебе Боже, просияша мнози в чудесех». И таких противоречий в житии Евфросина можно найти очень много: «прилежно... прочитая» это житие, по замечанию отцов собора, может «уразуметь вся сия и больша сих»¹⁶⁷.

После таких критических замечаний на житие преподобного Евфросина, отцы собора имели уже полное право сказать, что «сие смущение, еже глаголати аллилуйа дважды, таже: слава Тебе Боже», произошло «от сонного мечтания списателева», но не от самого Евфросина, ибо если бы последний стоял за двоение аллилуйи, то он должен был бы об этом сказать в своем «последнем поучении», между тем, как он «ничесо же завеща братии монастыря своего, ниже писа что о том в тестаменте своем»¹⁶⁸.

В доказательство справедливости употребления сугубой аллилуйи, раскольники ссылались еще на преподобного Максима Грека, который будто бы стоял за двоение аллилуйи на том основании, что св. Игнатий Богоносец слышал в среде ангелов возглашение сугубой аллилуйи¹⁶⁹.

Отцы собора находят и это основание раскольников несправедливым. Неверно, говорят они, что св. Игнатий Богоносец слышал двоение аллилуйа в среде небожителей, ибо ангелы ему явились «не о аллилуйи», но «о божественном псалмопении, сиречь о антифонах». Затем, и сам преподобный Максим Грек не мог приводить такого свидетельства в доказательство справедливости двоения аллилуйи, ибо он был человеком весьма мудрым, и не мог писать подобных весообразных вещей¹⁷⁰.

В пользу истинности другого своего главного положения –двуперстия для крестного знамения и благословения, раскольники приводили свидетельства, известные с именем св. Мелетия и блаженного Феодорита, а также и свидетельство сочинения, помещавшегося в начале Следованной Псалтири и других богослужебных книг¹⁷¹.

Но и все эти свидетельства отцы собора 1666‒1667 годов признали неосновательными. Прежде всего, говорили они, раскольники неправильно поняли свидетельство св. Мелетия, ибо «святый Мелетий три первые персты показа ради трех ипостасей святыя Троицы, и паки тыя три персты совокупи ради единого Божества, и бысть знамение, а не инако бысть показание перстов от святого Мелетия»¹⁷².

Что же касается свидетельства блаженного Феодорита, то оно было найдено отцами прямо подложным, и приписанным последнему, в которыми «суемудрыми и сокровенными еретиками». В самом деле, говорят отцы собора, «велико истязание о том» свидетельстве «было во святой гор Афонской в лето 7156-е, подобно якоже и в царствующем великом граде Москве бысть крепкое истязание от преосвященных великороссийских митрополитов, и архиепископов и епископов, во Святом Дусе собравшихся в лето 7174-е, и не обретеся в Феодоритове книзе таковое писание»¹⁷³.

Наконец, относительно сочинения, помещавшегося в начале Следованной Псалтири и других церковных книг, отцы собора прямо заметили, что оно «сложено от некоторого раскольника и скрытого еретика арменския ереси, и напечатася невежеством и нерассудно»¹⁷⁴, а потому и недостойно никакого доверия со стороны православных христиан.

Кроме оснований исторического характера, у раскольников были еще и другие основания, имевшие характер собственного их объяснения, или рассуждения.

Так, напр., чтобы оправдать свое двоение аллилуйи, раскольники говорят, это слово «аллилуиа», и значит «слава тебе Боже». Произнося два раза слово «аллилуйа» с прибавлением «слава Тебе Божиа», они, таким образом, возглашают трижды «слава тебе, Боже», и тем самым прославляют Святую и живоначальную Троицу.

На такое рассуждение раскольников отцы собора сделали простое замечание, что своим трояким возглашением слов – «слава тебе Боже», раскольники прославляют только Троицу в Божестве, но не прославляют Его единства: «неведением» исповедуют они «токмо Троицу просто, а единицу ни»¹⁷⁵.

Подобное же основание раскольники приводили и в пользу другого своего положения – двуперстия для крестного знамения и благословения. Так они рассуждали, что двумя перстами – указательным и средним, они изображают божество и человечество в Иисусе Христе, а тремя остальными – первым, четвертым и мизинцем, вместе соединенными, изображают Святую и Живоначальную Троицу. Но на это отцы Большого Московского собора остроумно заметили раскольникам, что изображая тремя неравными перстами Святую Троицу, они тем самым исповедуют и неравенство в Ней самой, подобно тому, как это делают «ариане, и несториане, и духоборцы, и аполинаряне и прочие проклятии еретицы, зане онии сице исповедаша несравнение и разделение во святей Троице: Отца болша названиа, а Сына меньша, и Духа святаго еще менша и яко раба»¹⁷⁶.

Таким образом, все основания раскольнических мнений, и основания исторического характера, и основания, имеющие характер простого раскольнического рассуждения, оказались крайне несостоятельными.

Опровергнувши раскольнические основания, отцы собора 1666‒1667 годов в тоже время опровергнули и все ложные мнения раскольников, опирающиеся на этих основаниях, и таким образом, косвенным образом доказали то, что истину нужно искать не в расколе, а только в учении греко-русской церкви. Но такого косвенного доказательства православной русской церкви было, конечно, еще не достаточно. Нужно было положительным образом доказать, что эта церковь осталась вполне православной и после допущенного ею исправления церковных книг, чинов и обрядов. Так отцы Большого Московского собора и делают: с одной стороны, они утверждают истинность и неповрежденность новоисправленных богослужебных книг, а с другой, положительным способом доказывают справедливость содержавшихся в этих книгах разных честных положений и выражений, против которых восставали ревнители мнимой церковной старины.

Все новоисправленные книги, по мнению раскольников, полны всевозможных ересей, а потому и русская церковь, употребляющая эти книги в своем богослужении, является, по их мнению, не чуждою разных еретических погрешностей.

На такое раскольническое обвинение отцы собора замечают, что в богослужебных книгах русской церкви нет ничего «стропотного, или развращенного, или вере нашей православной противного»¹⁷⁷. И в доказательство этого положения, они приводят разные основания.

Прежде всего, говорят отцы собора, бывший патриарх Никон предпринял исправление церковных книг не сам собою, «но советом благочестивейшего государя..., царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержца, благословением же и советом святейших вселенских патриархов, и согласием архиереев всего российского государства и всего освященного собора»¹⁷⁸. Затем, самое исправление совершалось по надежным первоисточникам – по греческим и древнеславянским харатейным книгам¹⁷⁹. И наконец, что особенно важно, сами отцы собора, в присутствии государя и всего его царского синклита, подробно рассматривали новоизданные богослужебные книги, сравнивали их с греческими и древнеславянскими рукописными книгами, показывали эти первопечатные книги московским священникам, и ничего не нашли в них неправого и противного православной вере¹⁸⁰.

Доказавши истинность и неповрежденность новоисправленных богослужебных книг, собор 1666‒1667 годов уже тем самым доказал и справедливость всех тех частных положений и выражений, которые заключались в этих книгах, и были предметом порицания у раскольников. Но собор не ограничивается только общим доказательством истинности этих положений, служивших предметом разногласия между русскою церковью и расколом: он входит и в более подробное рассмотрение, и основательное доказательство каждого из этих положений.

Возражения раскольников, главным образом, касались следующих положений: чтения 8-го члена символа веры¹⁸¹, возглашения аллилуйи¹⁸², перстосложения для крестного знамения и благословенья¹⁸³, чтения молитвы Иисусовой¹⁸⁴, почитания формы животворящаго креста¹⁸⁵ и совершения круговых хождений во время некоторых священнодействий¹⁸⁶.

На эти раскольнические возражения отцы собора дали полный и обстоятельный ответ.

Так, относительно 8-го члена символа веры, отцы заметили, что русская церковь ничуть не погрешила, когда определила читать этот член символа, без прибавления слова «истинного». В самом деле, говорят они, еще на первых двух вселенских соборах «святый символ был написан по-гречески без пролога истинного». То же чтение символа приняли и подтвердили и все последующие соборы – вселенские и поместные. Не удивительно после этого, если и во всех богослужебных книгах – и греческих, и древнеславянских, было то же самое чтение символа веры, в чем отцы собора имели случай убедить как самих себя, так и всех московских священников, бывших в то время на соборе¹⁸⁷.

Что касается троякого возглашения аллилуйи, с прибавлением слов – «слава Тебе Боже», то и в этом случае русская церковь, по замечанию отцов собора, поступила вполне правильно. Здесь она руководствовалась, прежде всего, «древним преданием» о троении аллилуйи, полученным ею «от святых Апостолов и святых богоносных отцев и вселенских учителей¹⁸⁸, а также и свидетельством «многих греческих и словено-российских древних рукописных харатейных¹⁸⁹ книг, в которых заповедовалось «глаголати аллилуйа трижды», и «в четвертое: слава тебе Боже»¹⁹⁰. Наконец, таким возглашением аллилуйи, по замечанию отцов собора, русская церковь «славословит» и «исповедует» «Бога в Троице и во единице», а именно: тройным произнесением слова «аллилуйа», имеющего хвалебное значение¹⁹¹, она славит и величает Отца, Сына и Святаго Духа, а словами – «слава Тебе Боже», знаменует, «яко Троица един Бог есть, а не три бози».

Такое прославление троичности и единства в Божестве встречается и в других церковных песнопениях. Так, в ангельской песни словами – «святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный», прославляются все три лица Святой Троицы – Отец, Сын и Святый Дух, а словами – «помилуй нас и – едино божество: един бо Бог Троица, а не три», тоже и в Херувимской песни: «свят, свят, свят Господь Саваоф»...; «трижды свят ради триипостасного Божества, и: Господь Саваоф – ради единого существа»¹⁹².

Не погрешила русская церковь и в своем определении касательно перстосложения для крестного знамения, когда повелевает всем православным христианам «знаменатися знамением честнаго и животворящаго креста тремя первыми персты десныя руки, совокупивше я во имя Отца, и Сына и Святаго Духа»¹⁹³. В этом случае церковь, прежде всего, прислушивается к древнему преданию, полученному ею «от святых славных и всехвальных Апостолов и от святаго священномученика Игнатия Богоносца, третиаго патриарха антиохийского и наследника святых Апостолов, и от вселенских учителей», словом, прислушивается к тому самому «не писанному преданию», о котором «свидетельствует и святый Василий Великий в слове 27-м ко святому Амфилохию, епископу иконийскому»¹⁹⁴.

Неизменное и твердое сохранение этого предания, русская церковь видит и среди всех народов христианских, «иже суть во православии от востока и до запада», и даже среди своих сынов «мужей-поселян», которые всегда и «неизменно из древнего обычая знаменуются треми первыми персты»¹⁹⁵.

Затем, указание на троеперстие для крестного знамения находится и в очень многих «старых славено-российских харатейных книгах»¹⁹⁶, по которым исправлены были новопечатные книги. Наконец, святая церковь, по замечанию отцов собора, повелевает употреблять троеперстие для крестного знамения и с тою целью, чтобы наглядно показать, что она верует и исповедует «в Божеств Троицу и единицу: сиречь, яко святая Троица един Богъ есть триипостасный и единосущный». И действительно, три первые перста могут знаменовать троичность в Божестве, самое же их соединение – Его единство, так что в общем получается наглядное выражение той истины, что «Бог ― в Троице», и в то же самое время – «во единице»¹⁹⁷.

Что касается именословного перстосложения для благословения, то и тут, по замечанию отцов собора, нет ничего погрешительного. В самом деле, «указательный» и «великосредний» персты правой благословляющей руки, из которых первый «простерт», а второй ― «мало наклонен», вместе «знаменуют» слово – «Иисус», два же перста – «глаголемый палец и близосредний», наклоненные, и друг с другом соединенные вместе ― «знаменуют букву X»; последний палец, мизинец, «простертый» и «мало наклоненный» ― изображает букву «с», а вместе с двумя вышеуказанными перстами – слово «Христос». Таким образом, по разумению отцов собора, в именословном благословении церковь изображает имя Господа нашего Иисуса Христа, и следовательно, вполне этим оправдывает слова Божии, обращенные в Ветхом Завете к отцу верующих – Аврааму: «и в семени твоем», т.е. Иисус Христе, «возблагословятся вси язы́цы»¹⁹⁸.

Раскольники упрекали церковь православную также и в том, что наряду с одною формою молитвы Иисусовой – «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», она употребляет и другую форму той же молитвы – «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»¹⁹⁹.

На этот упрек отцы собора заметили, что и в такой форме Иисусовой молитвы нет ничего еретического. Причину большого употребления церковью молитвы – «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас», отцы видят в том, что эта «молитва древняя и общая церкви»²⁰⁰, и что она «по... преданию», перешла от «святых и богоносных отцев», как это «видится и писано во многих древних греческих и славено-российских харатейных книгах»²⁰¹. Наконец, эта молитва, по замечанию отцов собора, «вящше прилична и больши честь приносит» Господу нашему Иисусу Христу, так как Он здесь исповедуется и Сыном Божьим, и истинным Богом, а именно: словами – «Господи, Иисусе Христе», мы исповедуем Его Сыном Божьим, «зане един Иисус Христос есть Сын Божий, а не ин», а словами – «Боже наш, помилуй нас»..., «исповедуем, яко Христос есть истинный Бог наш» также, как «и Отец и Дух Святый»²⁰², и таким образом, эта молитва является «мечом секущим на еретика арианы»²⁰³, и на всех тех, которые, отстаивая только форму молитвы – «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», дают повод подозревать, не мудрствуют ли они, и не исповедуют ли Христа также, как «и Арий, точию Сына Божия быти по благодати, а не Бога истинна, единосущного Отцу»²⁰⁴.

Не мало порицаний ревнители мнимой старины высказали по адресу православной церкви и по вопросу о почитании формы животворящаго креста. Они начали проповедывать, что церковь допустила еретическое новшество, когда наравне с осмиконечным крестом, она почитает истинным и крест четвероконечный. Особенно же они не могли терпеть изображения четвероконечного креста на печатях просфор.

Но на все эти порицания отцы собора заметили, что церковь и в этом случае поступила вполне правильно. Крест четвероконечный, как и осмиконечный, есть вполне истинный крест, как об этом свидетельствуют такие великие светильники и учители веры, как Афанасий Великий, Иоанн Дамаскин и другие²⁰⁵.

Что же касается, в частности печатей на просфорах, то и здесь, по мнению отцев, удобнее и лучше изображать крест четвероконечный, ибо печати на которых изображен «животворящий крест», с подножием, адамовою головою и надписью: «се агнец Божий, вземляй грехи всего мира», не соответствуют назначению просфор. Последние имеют не одинаковое назначение: из одной только просфоры вынимается часть «в воспоминание Господне», и пресуществляется «словесы Господними, глаголемыми от священника, и наитием и действом святого Духа». Эта часть и будет агнцем Божьим. Из других же просфор вынимаются части в честь «пресвятыя Богородицы» и святых, или за живых и умерших православных христиан. Эти части уже «не глаголются агнец Божий и не прелагаются в тело Владычне, или в телеса святых, но токмо дары суть, и приношения, и жертвы и умоление...., во оставление и прощение грехов душ или живых, или мертвых»²⁰⁶. Понятно, что для таких просфор печати с осмиконечным крестом, и надписью: «се агнец Божий, вземляй грехи всего мира», уже не будут иметь никакого смысла.

Наконец, раскольники порицали русскую церковь за то, что во время некоторых священнодействий она допускает круговое хождение не налево по солнцу, но направо против солнца.

Отцы собора на это замечают, что если церковь и допускает противосолонное круговое хождение при совершении таинств крещения и брака, при перенесении плащаницы на утрени, в великую субботу, и мощей ― на освящение храмов, то в этом случае она руководится следующими основаниями: во-первых, «обычаем святыя восточныя церкве», которая служит для нее всегда первым и единственным образцом, а во-вторых, тем обстоятельством, что посолонное круговое хождение, при указанных священнодействиях, не согласно с таковым же хождением при совершении других церковных чинов; так, напр., при хиротонии диакона, священника, или архиерея обхождение святой трапезы с хиротонисуемым бывает не налево, по солнцу, но направо против солнца; малый вход с евангелием, и великий вход со святыми дарами, чин каждения во святом алтаре вокруг святой трапезы и в церкви, также бывает не по солнцу, но направо против солнца. Зачем, после этого, такое разнообразие, замечают отцы, когда во святой церкви должно быть во всем полное согласие?!...²⁰⁷

С. Итак, отцы Большого Московского собора и отрицательными и положительными доводами, вполне доказали православие русской церкви, исправлявшей свои богослужебные книги, чины и обряды по греческим.

Но всего этого было еще недостаточно: нужно было все рассуждения собора касательно православия греко-русской церкви сделать более или менее известными народу. Так отцы собора и делают: с одной стороны, они издают от своего лица²⁰⁸ книгу «Жезл Правления..., утвержения... наказания... и казнения», служившую к опровержению раскольнического учения²⁰⁹, а с другой, одобряют к употреблению книгу «Скрижаль», весьма полезную в деле уяснения церковно-богослужебных обрядов, и положительного доказательства православия греко-русской церкви²¹⁰.

Еще 7-го мая 1666 года отцы собора постановили издать такое сочинение, которое бы основательно опровергало все раскольнические мнения²¹¹. Составление такого сочинения было поручено известному ученому того времени Симеону Полоцкому, который действительно, взялся за этот труд 18-го мая того же года²¹². Результатом труда этого ученого и была книга «Жезл Правления»²¹³, которая была отпечатана в первый раз в начале июля 1667 года²¹⁴.

По своему содержанию она представляет полное обличение тех главных раскольнических мнений, которые заключались в челобитных попов Никиты и Лазаря²¹⁵ – этих вторых филистимлян, которые «хулами нестерпимыми уничижали Бога, и святыя Его, и всю церковь – возлюбленную невесту Христову, не точию усты проклятыми, но и писанми своими богомерзкими»²¹⁶.

Благодаря такому своему содержанию, эта книга вполне отвечала церковным нуждам того времени. И отцы собора не затруднились рекомендовать ее для чтения всем, сомневающимся в православии греко-русской церкви, и желающим вполне разрешить себе вопросы «о святом символе, о трегубой аллилуйе, о сложении перстов, сиречь о знамении честнаго креста, и о других пунктах учения, служивших предметом разногласия между православною церковью и расколом²¹⁷.

Но если «Жезл Правления» весьма пригоден для опровержения раскольнического учения, то другая книга ― «Скрижаль»²¹⁸, была весьма полезна для уяснения церковно-богослужебных обрядов, и положительного доказательства православия греко-русской церкви.

В деле уяснения церковно-богослужебных обрядов, весьма важно главное содержание Скрижали, которое представляет из себя полное изъяснение божественной литургии и других священнодействий²¹⁹. Здесь, напр., говорится, что «знаменуют» собою «святая соборная апостольская одушевленная церковь с вещественною церковью, в ней же божественные тайны совершаются; что божественный жертвенник, и благословенная трапеза, на ней же бескровная жертва всеблагому Богу приносится; что катапетасма трапезная, литон священный, фимиатон с фимиамы, и священноначалнические с священническими ризы, в няже священницы облекшеся таинственне священнодействуют; что хлеб и вино их же ове убо в пречистое тело Христово действом всесвятого Духа пресуществуется, ово же в пречистую кровь Христову прелагается; что амвон церковный, олтарь божественный и церковный, священные сосуды, и прочая премногая таинственная священнодейства, на божественной литургии совершаема»²²⁰.

Что касается положительного доказательства православия греко-русской церкви в тех пунктах учения, которые были предметами порицания у раскольников, то в этом случае имели важное значение дополнения, напечатанные при Скрижали. Таковы, напр., послание вселенского патриарха Паисия, с ответами на вопросы Московскаго патриарха Никона об исправлении церковных книг, чинов и обрядов, ответ патриархов – Макария Антиохийского, Гавриила Сербского, и митрополитов – Григория Никейского и Гедеона Молдавского, на вопрос патриарха Никона о крестном знамении, слово монаха Дамаскина в неделю крестопоклонную, слово «о еже коими персты десныя руки изображати крест», рассуждение навплийского протоиерея Николая Малакса об именословном перстосложении для благословения, сказание монаха Максима Грека «о еже како подобает известно и твердо блюсти символ, сиречь исповедание православныя веры»²²¹ и т. под.

Понятно, что при таком своем содержании книга «Скрижаль» могла много принести пользы во время Большого Московского собора, когда русское общество, дорожившее церковными обрядами, не знало их смысла и таинственного значения, и вследствие этого, всякое исправление в церковном богослужении считало нарушением православия. Вот почему отцы указанного собора сочли необходимым одобрить эту книгу для чтения, и повелеть православным христианам иметь «ю в велицей чести ради многих богословских разумов и таин церковных, яже» она «имать и содержит в себе». Но при этом, замечают отцы, чтение этой книги может принести пользу только людям разумным, искусным в понимании таинственного учения. Невежды же пусть не приступают к ее чтению, чтобы не омрачить им своего разума, и таким образом не погибнуть, подобно Никите, Лазарю, Аввакуму и другим расколоучителям²²².

Итак, собор 1666‒1667 годов вполне утвердил православие греко-русской церкви. Он высказал общее положение о православии этой церкви путем отрицательным и положительным, доказал это положение, и все это постарался сделать более или менее известным народу при помощи двух сочинений – Жезла Правления и Скрижали.

Так собор исполнил свою первую задачу по отношению к расколу.

Одним утверждением православия греко-русской церкви не ограничивалась деятельность отцов Большого Московского собора по отношению к расколу: им предлежала и другая задача – произвести решительный и окончательный суд над всеми раскольниками.

Так отцы собора и делают:

а) с одной стороны, они производят суд над вождями раскола, как первыми виновниками нарушения церковного мира

б) а с другой – произносят проклятие и на всех тех, которые бы оказались последователями этих расколоучителей и сделались непокорными святой Церкви и ее определениям.

А. Суд над расколоучителями, по недостатку исторических данных, мы будем излагать не в хронологическом порядке, но в строго систематическом, т.е. будем излагать весь судебный процесс каждого расколоучителя в отдельности том порядке, какой указан в соборных деяниях, причем не оставим без внимания и тех расколоучителей, о суде над которыми известно из других исторических источников.

Первым из расколоучителей был приглашен на суд собора Вятский епископ Александр.

Человек малообразованный²²³, он подозрительно относился к исправлению Никоном церковных книг, чинов и обрядов. Но будучи епископом Коломенским, он не высказывал еще своих раскольнических убеждений, и сам даже подписал определения Московского собора 1656 года, который одобрил новоисправленный «требник» и книгу «Скрижаль», подверг проклятию всех, употребляющих двоеперстие для крестного знамения, и в частности, осудил видного расколоучителя Иоанна Неронова и его единомышленников²²⁴.

Однако же такое двусмысленное положение епископа Александра продолжалось недолго. Скоро патриархом Никоном с коломенской кафедры, он был переведен на вновь открывшуюся кафедру вятскую. Это перемещение на новую кафедру, сделанное против воли самого Александра, и послужило благоприятным поводом к обнаружению им своих раскольнических убеждений²²⁵. Теперь уже он открыто действует в пользу раскола: завязывает сношения с видными вождями раскола²²⁶, некоторым из них дает у себя, в келье приют²²⁷, пишет сочинения о двуперстии для крестного знамения²²⁸, «о прилоге истинного» в символе веры²²⁹, подает царю челобитные, в которых многими «свидетельствами» доказывает, что новопечатные книги полны всевозможных ересей²³⁰ и т. под.

Деятельность такого лица, как епископ Александр, конечно, много могла послужить к распространению и усилению раскола. Отцы Большого Московского собора прекрасно это понимали, и потому приняли все меры к возвращению Александра на путь истины. Приглашенный на собор, он был спрошен: «признает ли он себя автором того сочинения», в котором он порицал «святаго символа благоисправление,... новопечатных книг праведное напечатание, и иных чинов церковных благоустроение?» Александр не отрекся от своего сочинения, но только просил отцев собора самым делом убедить его в том, что новопечатные книги и исправленный символ веры чужды всяких погрешностей. При этом все свои недоумения по разным церковным вопросам, он выразил в пятидесяти одном вопросе²³¹.

Отцы собора с удовольствием выслушали его недоумения, и как истинные «учители и пастыри» церкви, они начали ему изъяснять истину «многими книгами древними харатейными и лепыми доводы». Увещания отцов собора повлияли на епископа Александра: просвещенный благодатью Божьею, он принес раскаяние пред собором, и в знак своего раскаяния написал особый «покаянный свиток», и вручил его «всему освященному собору». В этом «свитке» епископ Александр исповедует сначала православие греко-русской церкви, а затем говорит, что он «приемлет» и лобзает новопечатные книги и исправленный символ веры, «приемлет» также и троеперстие для крестного знамения, так как во всем этом он убедился при помощи тех древнеславянских и греческих книг, которые были показаны ему отцами собора. После этого он «сподобился прощения», и «к тому не по мятежницех, но по истине побораше»²³².

Раскаяние епископа Александра нельзя признать вполне искренним. В кругу приближенных к себе лиц, он иногда с горечью воспоминал о своем покаянии пред собором²³³. Такое его тайное сочувствие расколу, можно думать, было впоследствии известно и отцам собора, и сторонникам раскола. По крайней мере, не напрасно отцы собора на заседании 28-го мая 1667 года постановили обратиться к государю за разрешением того, как им поступить с епископом Александром: отправить ли его в Вятку в качестве епископа, или же послать его в какой нибудь вятский монастырь «на препитание»²³⁴. Не напрасно также и диакон Феодор свидетельствует об Александре, что он «каяся до смерти о прежнем своем поползновении, заеже сообщися с ними»²³⁵, т.е. отцами Большого Московского собора....

Вслед за епископом Александром предстал пред собором юрьевский протопоп Аввакум.

Ни один из первоначальных деятелей раскола не действовал в пользу своего дела так смело и открыто, с такою энергиею и самопожертвованием, как протопоп Аввакум. Это был по истине апостол, столп и утверждение раскола!... Всюду, куда бы судьба ни заносила Аввакума, он словом и писаниями старался служить делу раскола, всюду он изрыгал «хулы на святаго Символа исправление, на трех первых перстов в креста воображении сложение, на исправление книжное, и на исправителя, на согласие пения церковного». Везде он клеветал на московских священников, что они будто бы не веруют во Христа вочеловечившегося, не признают Его воскресения, не считают Его равным Отцу и проч. и проч.²³⁶

Большой Московский собор не мог не обратить внимания на деятельность такого ревностного и фанатичного проповедника раскола. И вот, 1-го марта 1666 года, Аввакум был привезен с Мезени, и пока был помещен под начало в Пафнутьев монастырь. Прежде, чем поставить протопопа на суд, отцы собора послали к нему увещателей, которые говорили ему: «долго ли тебе мучить нас? Соединись с нами, Аввакумушко!» Но глух был протопоп ко всем подобным увещаниям. Он даже «с большою бранью» написал в то время «сказку», и послал ее к отцам собора «с дияконом ярославским с Косьмою, и с подьячим двора патриарша»²³⁷.

После того протопоп Аввакум был представлен на суд собора. Напрасно отцы увещевали его покориться святой церкви ― не покорился сей «клеветник и мятежник», но даже «злобу злоб прилагая», укорил «в лице весь освященный собор, вся неправославными нарицая». За такие порицания и противление, святой церкви собор осудил его на лишение иерейского сана и предал анафеме, и 13-го мая 1666 года Аввакум, действительно, был расстрижен в московском Успенском соборе²³⁸. Через два дня он был сослан в Никольский Угрешский монастырь, откуда в самом начале сентября того же года был переведен в более отдаленный от Москвы ― Пафнутьев Боровский монастырь.

30-го апреля 1667 года Аввакум снова был привезен в Москву по распоряжению государя и отцов собора. Два раза уговаривали его покоряться св. церкви чудовский архимандрит Иоаким и архимандрит из Ярославля Сергий. Но тщетны были труды этих увещателей: Аввакум по-прежнему оставался твердым в своих раскольнических убеждениях²³⁹.

Тогда 17 июля²⁴⁰ 1667 года он был снова представлен на суд всего «освященного собора». Сами восточные патриархи, при посредстве толмача, взялись увещевать расколоучителя. Но на все увещания он не обращал внимания, и продолжал отстаивать свое учение. Видя закоренелость Аввакума, патриархи в заключение всего сказали ему: «...ты упрям; вся наша Палестина, и Серби, и Албансы, и Волохи, и Римляне, и Ляхи все.... тремя персты крестятся; один... ты стоишь на своем упорстве и крестишься двема персты; так не подобает».

Но и это указание на практику вселенской церкви не подействовало на Аввакума, твердо убежденного в правоте своих взглядов.

«Вселенскии учителие, – отвечал он патриархам, – Рим давно упал, и лежит невосклонно, и Ляхи с ним же погибли, до конца враги быша христианом; и у вас православие пестро; от насилия Турского Магмета, немощни есте стали; и впредь приезжайте к нам учиться; у нас Божьею благодатью самодержство, до Никона отступника в нашей России у благочестивых князей и царей все было православие чисто и непорочно и церковь не мятежна. Никон – волк с диаволом, предали тремя персты креститься, а первые наши пастыри, якоже сами двема персты крестились, и благословляли по преданию святых отец наших Мелетия Антиохийского, Феодорита, блаженного епископа Кирского, Петра Дамаскина и Максима Грека; еще же и московский поместный бывый собор при царе Иване, также слагая персты, креститися и благословляти повелевает, яко же прежнии святии отцы Мелетий и прочии научиша. Тогда при царе Иване быша знаменоносцы Гурие и Варсонофие, казанские чудотворцы, и Филипп, соловецкий игумен, от святых русских».

Когда же члены собора заметили Аввакуму, что и святые отцы в простоте своей могли ошибаться в таких неважных для спасения делах, как церковные обряды, то он решительно вышел из себя: начал бранить, «сколько мог», и отцов собора, и в заключение сказал им: «чист есмь аз и прах прилепший от ног своих отрясаю пред вами, но писанному: лучше един творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных».

Ослепленный религиозным фанатизмом, Аввакум затем начал разыгрывать пред отцами собора роль юродивого. Он отошел к дверям и повалился на бок, с словами: «посидите вы, а я полежу». Когда же ему заметили, что так неприлично вести себя пред патриархами и «всем освященным собором», то Аввакум ответил: «мы уроди Христа ради; вы славни, мы же безчестни; вы сильни, мы же немощны»²⁴¹.

После этого допроса, на суде собора Аввакума некоторое время еще держали то в Москве, то недалеко от нее ― в Никольском Угрешском монастыре. Во все это время от лица собора было сделано несколько попыток к увещанию Аввакума: к нему являлись то архимандриты, то сами святители, как, напр., Павел, митрополит Крутицкий, и Иларион, архиепископ Рязанский, и всеми мерами старались уговорить его (Аввакума) покориться определениям святой церкви²⁴².

Из всех таких попыток по своей торжественности особенно замечательна была та, которая была сделана 5-го августа 1667 года. В этот день, по распоряжению государя, святейших патриархов и всего «освященного собора», посланы были три архимандрита – Филарет Владимирский, Иосиф Хутынский и Сергий Ярославский, для допроса Аввакума «о святей апостольской восточной церкви, и божественных тайнах и о чинех, и о святейших патриархах, и о священном соборе, и о новосправных печатных книгах, и о символе святыя православныя веры, и о трегубой аллилуйа, и о сложении первых трех перстов и о четвероконечном кресте».

На все предложенные вопросы Аввакум письменно ответил: «церковь православна, а догматы церковные от Никона еретика, бывшего патриарха, искажены новоизданными книгами, – первым книгам, бывшим при пяти бывших патриархах, во всем противны, в вечерни, и в заутрени, и в литургии, и во всей божественной служб не согласуют.... А про патриархов слышал я от братий духовных, что у них в три погружения не крестятся, но обливаются по-римски, и крестов на себе не носят, и в сложены перст знаменующеся, слагая три персты, Христово вочеловечение отмещут, и сие есть все неправославно, но противно святей соборной и апостольской церкви. А я держу православие бывшее и преже Никона патриарха, и книги держу писменные и печатные, изданные от пяти патриархов: Иова и Ермогена, Филарета, Иоасафа и Иосифа московских и всеа Русии, и выше их от митрополитов и архиепископов и епископов московских и всеа Русии, и хощу собором, бывшим при царе Иване Васильевиче, прав быти, на нем же был и Гурий наш Казанский чудотворец, с сими книгами живу и умираю»²⁴³.

Таким образом, все попытки собора обратить Аввакума на путь истины оказались напрасными: расколоучитель остался верен своим убеждениям.... Собор передал его в распоряжение гражданской власти, которая в конце августа 1667 года отправила его в «заточение» в Пустозерск²⁴⁴).

Подобно Аввакуму, ревностным пропагандистом раскола является «из Суздаля града соборные церкве Рождества Пресвятыя Богородицы» поп Никита.

Этот расколоучитель и словом и писанием всюду старался действовать в пользу раскола. Но особенно много зла он причинил святой церкви своею обширною челобитною, которую готовил подать самому государю. Эта челобитная еще в неоконченном виде ходила в среде приближенных автору лиц, и производила неотразимое впечатление на всякого, кому приходилось ее прочитывать. Правительство обратило на это свое внимание. В самом начале 1666 года оно арестовало Никиту с челобитною, и представило его на суд Большого Московского собора.

Отцы Собора, в присутствии самого Никиты начали читать его челобитную, и во время ее чтения замечали, что он похулил святых отцов, и учителей церкви – Дионисия Ареопагита, Василия Великого, Кирилла Александрийского и Григория Богослова, назвавши некоторые их изречения, помещенные в книге «Скрижаль», еретическими. Похулил и самую эту книгу за то, что она «поучает во время великого входа на литургии святого Василия и святого Иоанна Златоустого, даром преносимым не творити богодостойные чести, яко не пресуществовавшимся в тело и кровь Христову».

Похулил Никита и патриарха Никона, утверждая, что он «остави совершенно веру христианскую, приятъ же зловерие жидовское и ересь ариеву, несториеву, македониеву, диоскорову, аполинариеву, маркионицкую, маркелову, и совершенно возлюби ересь богоотменную римскую»; похулил также и святейших греческих патриархов, архиереев, иереев и весь греческий народ, славянские новопечатные книги «и многая иная гаждения и хулы написа в своем богомерзком свитце».

По прочтении челобитной, отцы собора спросили Никиту: «его ли есть свиток сей?» Подсудимый отвечал в утвердительном смысле. Тогда отцы предложили новый вопрос: «тако ли он держит и верует, якоже написа в свитце?» Никита отвечал: «не иначе».

После того отцы, собора начали «отверзати» ему «умная очеса», «являти его невежества», и «толковати божественных Писаний трудности». Но поп Никита, подобно «аспиду, затыкающему ушеса своя на глас обавающего», не хотел и слушать увещаний святителей, и лишь только укорял и порицал их в лицо, выставляя себя более сведущим в «божественных писаниях».

На все его укоризны и порицания отцы собора, как «добрии врачеве», не обращали внимания, и по-прежнему продолжали молить и увещевать его обратиться на путь истины. Но все было напрасно: Никита стоял на своем.... Видя его упорное ожесточение, отцы собора постановили изгнать его из «полка церкве Христовы», и предать анафеме как его самого, так и писания его «злохулныя». И 10-го мая 1666 года соборный приговор приведен был в исполнение. Никита был лишен иерейского сана, предан проклятию и затем сослан в Никольский Угрешский монастырь²⁴⁵.

Но не по душе было Никите заточение в монастырь, и он решился принести притворное раскаяние. Не прошло и месяца со дня расстрижения, как он прислал государю челобитную, в которой изъявлял свою готовность во всем подчиниться «архиереем Божьим, и всему о Христе собору», почему просил государя повелеть последним простить его и разрешить. Царь внял просьбе Никиты, и 2-го июня 1666 года, «по государеву... указу и по памяти из патриарша розряду», игумен Угрешского монастыря Викентий допрашивал Никиту, и на допросе он показал, что приносит будто бы чистосердечное покаяние, обещается впредь «на прелестные свои слова паки не возвращатися, а во всем последовать «соборной святой апостольской церкви и всему освященному собору»²⁴⁶.

После этого допроса Никита шлет на имя собора два послания, из которых одно было написано 21 июня 1666 года²⁴⁷. В этих посланиях расколоучитель говорит о своем «сердечном сокрушении», просит прощения у «всего священного собора», и обещается впредь держаться такого «исповедания»: «святейшии патриархи гречестии: константинопольский, александрийский, антиохийский, иерусалимский, православнии суть. Книги печатные и рукописные, по которым славословие Божие они, святейшие патриарси, исправляют, православии суть. Архиереи Российстии православии суть. Книги новоисправленные приемлю, о святом символе веры, как ныне глаголется во святей собора и апостольстей церкви, не сумняюся, крестное знамение в сложении трех первых перстов приемлю. О руке архиерейской благословящей не блазнюся. Книгу Скрижаль и вся писанная Божественная писания приемлю», и т. д.

Прочли эти «покаянные свитки» Никиты отцы собора, и возвеселились«велиею радостью», подобно ангелам, «радующимся и о едином грешнике кающемся», и воздали «славу умягчившему камено жестокое сердце Богу, моляще купно, да и прочие мятежники обратить на стезю покаяния».

Но не вдруг отцы собора разрешили Никиту от клятвы, и сочетали его «общению верных». Они подвергли его довольно продолжительному «искусу», чтобы узнать, не притворное ли он принес покаяние²⁴⁸...

И только, после долгого времени, когда Никита не переставал просить о прощении, 21 апреля 1667 года его снова позвали на суд собора. Здесь, в присутствии «святейших патриархов», Никита «принес повинную челобитную», отказался от своего прежнего лжеучения, и обещался тоже исповедывать, что и «соборная церковь содержись».

Отцы собора вняли слезным молениям ревнителя старины: разрешили его от клятвы, присоединили к стаду «верных овчат» Христовых, но без возвращения ему священного сана²⁴⁹. При этом отцы потребовали от Никиты публичного покаяния, что им и было исполнено²⁵⁰.

Насколько было неискренне покаяние Никиты, это видно из того, что и впоследствии, во времена Стрелецкого мятежа, он сильно ратовал за раскол, и за оскорбление царской чести 11 июля 1682 года сложил свою буйную голову на плахе²⁵¹....

Между первыми расколоучителями видное место занимал также и диакон московского Благовещенского собора, «что у великого государя на сенях», Феодор Иванов²⁵².

Своею деятельностью в пользу раскола, он обратил на себя внимание правительства, которое пред самым началом Большого Московского собора, в декабре месяце 1665 года, предало этого расколоучителя на увещание Павлу, митрополиту Крутицкому. Пять недель жил Феодор у последнего, а затем переведен был в московский Покровский монастырь. Во все это время, до начала собора, как сам митрополит Павел, так и другие архиереи, съезжавшиеся в то время на собор, уговаривали диакона Феодора отказаться от своего лжеучения²⁵³. Но расколоучитель по-прежнему оставался при своих убеждениях...

Когда частные увещания не подействовали на Феодора, его повели на суд собора. И 11-го мая 1666 года ревнитель старины предстал пред собором архипастырей. Отцы предложили ему вопрос: признает ли он восточных патриархов православными, или нет? Феодор отвечал, что восточные патриархи не православны, ибо допускают обливательное крещение и троеперстие для крестного знамения, и в доказательство справедливости своих слов, ссылался на «Прение» старца Арсения Суханова «с греки», и на свидетельство Иконийского митрополита Афанасия, который будто бы в разговоре с уставщиком Симонова монастыря Серапионом, заметил, что у них, на востоке, обливательное крещение, и что проклят тот, кто совершает крещение чрез погружение. При этом Феодор представил за своею печатью и самый список сочинения «Прения Арсения с греки».

Спросили затем расколоучителя: признает ли он российских архиереев православными, или нет?

«Бог.... вас архиереев знает, – отвечал Феодор, – потому нудите... и учите противно догматом церковным».

Наконец, спросили его: какого он мнения об исправленном символе, трегубой аллилуйа и о троеперстии для крестного знамения?

«Вся сия, ― отвечал он, ― прелестью сатаниною чрез Никона суть развращена», и при этом подал собору свое «письмо» в защиту сугубой аллилуйа, двуперстия и символа веры до исправления.

Тогда отцы с любовью начали увещевать Феодора, и доказывать ему, что все церковное исправление велось «благочестно, по преданию святых отец», и «благодатно Пресвятаго и Животворящаго Духа». Но напрасны были увещания отцов: расколоучитель упорно отстаивал свои убеждения. Тогда «освященный собор, видя его непокорение», определил извергнуть его «из недр... церковных, и яко уд гагреною растленный отсещи, да не прочия здравые повредить уды». И 13-го мая 1666 года соборное определение было приведено в исполнение: в Московском Успенском соборе, во время божественной литургии, диакон Феодор был извержен из сана, отлучен от церкви и предан проклятию, а на третий день сослан был в Никольский Угрешский монастырь²⁵⁴.

В монастыре Феодор скоро заболел и просил себе отца духовного. Начальник стражи донес об этом в Москву. Царь и отцы собора приказали игумену Угрешского монастыря Викентию допросить Феодора, и потом, если покорится святой церкви, исповедать и приобщить его. 2-го июня 1666 года игумен Викентий, действительно, допросил расколоучителя, и на допросе он показал, что просит прощения у царя и «у освященного собора», и впредь обещается «на прелестные свои словеса паки не возвращатися, а во всем» последовать «соборной святой церкви и всему освященному собору».

Через несколько времени Феодор написал и послал в Москву особое покаянное письмо с просьбою освободить его из темницы, и не разлучать «с бедною женою... и с малыми детьми»²⁵⁵.

26-го августа 1666 года государь, обрадованный рождением ему сына Ивана Алексеевича, приказал освободить Феодора из темницы и привезти его в Москву. А на следующий день, 27-го августа, расколоучитель был позван в крестовую патриаршую палату, и здесь пред лицем всего собора он снова принес покаяние, и обещался принимать новоисправленный символ веры, троеперстие для крестного знамения, трегубую аллилуйа, и вообще все то, что «напечатано в новоисправленных печатных книгах».

Но отцы не вдруг простили Феодора: ради «совершенного покаяния и исправления», они послали его в Покровский монастырь, «иже на дому убогих».

Осторожность отцов была не излишнею, и в Покровском монастыре Феодор скоро стал высказывать свои раскольнические убеждения. Тогда отцы собора предали его на увещание Павлу, митрополиту Крутицкому, у которого он прожил два месяца, после чего опять был водворен в Покровском монастыре. Увещания митрополита Павла, по-видимому, мало подействовали на Феодора: скоро он тайно бежал из монастыря, захвативши из своего дома жену и детей, и скрылся, неизвестно куда²⁵⁶.

Но попытка Феодора скрыться не удалась. Он был найден²⁵⁷, и отдан под начало в Троицко-Сергиев монастырь. Отсюда вызван был в Москву, и 4-го августа 1667-го года в последний раз предстал пред лицем освященнаго собора²⁵⁸. Напрасно отцы собора увещевали его обратиться на путь истины. Феодор остался при своих убеждениях, и даже назвал неправославными патриархов, архиереев и весь «освященный собор», и похулил все церковные исправления. После этого допроса Феодор был предан «градскому» суду, которым и осужден был на отсечение «хулного и клеветного языка» и на дальнее заточение²⁵⁹.

Но не все расколоучители были подобными Аввакуму, Никите и Феодору. Были между ними и такие, которые внимали увещаниям отцов собора, и впоследствии приносили пред ними искреннее и чистосердечное раскаяние. Таков был напр., монах Ефрем Потемкин, постриженник Бизюкова монастыря.

Ревностною своею деятельностью на пользу раскола в пределах нижегородских, он обратил на себя внимание Большого Московского собора, и 23-го марта 1666 года нижегородским воеводою Лопухиным был отправлен в Москву на суд собора. На соборе отцы спросили Ефрема: справедливо ли, что он многих прельстил, и отвлек «от святыя православные отеческие церкви», хулит новоисправленный символ веры и новопечатные книги, проповедует о пришествии антихриста, и о имеющем скоро быть семилетнем голоде, порицает троеперстие для крестного знамения и «архиерейское благословение»? Выслушал Ефрем вопросы отцов собора, и вдруг, просвещенный благодатью Святого Духа, пришел «в чувство», познал свое заблуждение «от пути спасения», от ужаса вострепетал и содрогнулся, и обливаясь горькими слезами, принес раскаяние пред отцами. И в доказательство истинности своего обращения, он написал особую покаянную грамоту, каковую и вручил всему освященному собору.

В этой грамоте Ефрем высказывает сначала свою покорность собору, веру «во святую и соборную и апостольскую церковь», затем просит прощения у отцов собора в том, что порицал троеперстие для крестного знамения, благословение именословное, новоисправленный символ веры и предсказывал о семилетнем голоде, неправильно понимая пророчество Даниилово; кается также и в том, что будучи строителем в Болдине монастыря, в день Пятидесятницы среди церкви прочел только одну молитву, что живя в лесу, он несколько лет кряду не причащался святых таин и не имел духовного отца и т. под. В заключение всего Ефрем говорит: «аще ли покаяние мое сие и обещание ложно явится, да наследую иудино удавление и ариево расседание, гиезиево прокажение, за утаение имения ананину и сапфириву клятву и смерть горькую».

Отцы поверили искренности раскаяния Ефрема Потемкина, но в то же время потребовали, чтобы он отправился в Нижний Новгород, Балахну и другие города и селения, где он прежде сеял семена раскола, чтобы везде читал свою покаянную грамоту, опровергал свое прежнее ложное учение, и увещевал всех, им прельщенных, обратиться «к святой соборной и апостольски церкви». Чистосердечно раскаявшийся Ефрем согласился исполнить это требование отцов собора, которые в то же время назначили ему в спутники, в качестве свидетелей покаяния, старца Знаменского монастыря Филарета и диакона Василия.

Но не успел Ефрем с своими спутниками отправиться в нижегородские пределы, как к освященному собору поступила челобитная от родных – матери (Марины) и сестры Ефрема, бывших в то время старицами Новодевичьего монастыря. В своей челобитной они просили отцов собора не посылать Ефрема «в помяненный путь, с таковым прелестей его обличением, последовательно же и самого себя посрамлением и укорением».

Прочитавши эту челобитную, отцы усомнились в истинности раскаяния Ефрема, и потому снова пригласили его на заседание собора, и предложили ему вопрос: не он ли посоветовал своей матери и сестре написать и подать подобную челобитную?!.... Но Ефрем и устно и письменно подтвердил, что он не причастен этому делу.

После этого допроса Ефрем, с своими спутниками – старцем Филаретом и диаконом Василием, отправился в нижегородские пределы. Во всех местах, где прежде сеял плевелы раскола, он читал свою покаянную грамоту, обличал раскольническое учение и увещевал всех, им прельщенных, покориться святой соборной и апостольской церкви²⁶⁰.

Исполнивши, таким образом, повеление собора, Ефрем с своими спутниками снова возвратился в Москву и представил собору особое донесение о своем путешествии. Прочитавши это донесение, отцы собора возрадовались о таком «нелестном покаянии Ефрема», признали его достойным прощения, и назначили особый день для торжественного принятия его в церковь. В назначенный день в Московском Успенском соборе, после литургии, Ефрем со слезами прочел всенародно свою покаянную грамоту²⁶¹, и сподобился услышать от освященного собора такое прощение: «мы, весь освященный архиерейский собор, слыша твое народное посреде святыя Восточныя кафолическия церкви многоплачевное покаяние, приемлем тя, яко блуднаго сына, любезне и облекаем в первую благолепоту церковную, ея же ты своим суемудрием, наипаче же неведением, совлечеся, и по благодати Пресвятаго и Животворящаго Духа, даннеи нам, разрешаем и прощение подаем данною нам благодатью от первого Архиерея, Спасителя нашего, глаголющаго сице: его же аще свяжете на земли, будет связан на небеси, и егоже аще разрешите на земли, будет разрешен на небеси. Сего ради, надеющеся сим словесем, соборне даем прощения, глаголюще ти: Бог простит, Бог простит, Бог простит!» После этого Ефрем был послан «на житие» в Новоспасский монастырь²⁶².

Среди расколоучителей были и такие, которые сознав свое заблуждение, сами добровольно являлись на суд собора, и просили разрешить их от клятвы, и сопричислить к верным чадам святой церкви. Таков был иеромонах Бизюкова монастыря Серий Салтыков, «бывший раскольник и мятежник православно-кафолическия церкви»²⁶³.

Явившись добровольно пред лицем собора, он горько возрыдал «о своем прегрешении», и представил собору особую покаянную грамоту. В этой грамоте иеромонах Сергий говорит, что прежде он сильно смущался относительно всего церковного исправления, совершенного при патриархе Никоне. Теперь же, проверивши новоисправленные книги с древнеславянскими рукописными и греческими книгами, он пришел к тому заключению, что «вся исправленная... во святом Символе веры и во сложении перстов, и прочее во святих книгах исправление... суть права и истина». В виду этого он отказывается от прежних своих самомнений, обещается впредь до конца жизни держаться всего новоисправленного, с готовностью даже за это пострадать до смерти, и словом и делом обличать всех непокорников святой соборной и апостольской церкви.

Вслед затем, вероятно, по требованию отцов собора, Сергий представил последним свое письменное исповедание. В этом исповедании он говорит, что признает православными и восточных патриархов, и греческие богослужебные книги, и Московский собор 1654 года. В заключение же повторяет то, что прежде говорил в своей покаянной грамоте, т.е. что принимает и содержит все то, что «содержит святая церковь и святый собор». После этого отцы увидели, что Серий Салтыков приносит истинное и чистосердечное раскаяние, почему постановили простить его, и разрешить от той клятвы, которой он подлежал «самым делом», как «я сообщник» раскольников, и послать его «на свое обещание» в Дорогобужский Бизюков монастырь²⁶⁴.

Подобно иеромонаху Сергию, пред освященным собором принес покаяние другой расколоучитель – старец Серапион, бывший прежде смоленским протопопом.

11-го мая 1666 года на соборе диакон Феодор, в доказательство справедливости своего мнения о неправославии восточных патриархов, ссылался, между прочим, на разговор иконийского митрополита Афанасия с уставщиком Симонова монастыря Серапионом. Это дало повод отцам собора привлечь к суду и этого последнего. И 15-го мая 1666 года, по распоряжению собора, крутицким митрополитом Павлом, Серапион был допрошен касательно его разговора с иконийским митрополитом Афанасием. На допросе Серапион показал, что в разговоре с ним, Афанасий будто бы заметил, что у них, на востоке, младенцев крестят чрез обливание, символ веры читают, как и в новоисправленных славянских книгах, и для крестного знамения употребляют троеперстие.

Через два дня после этого допроса, 17-го мая, Серапиона позвали в крестовую патриаршую палату. И здесь, перед лицем всего собора, он торжественно заявил, что признает православными и благочестивыми святейших греческих патриархов, похваляет их богослужебные книги и веру, принимает новоисправленный символ веры, троеперстие для крестного знамения, обещается подчиняться определениям «освященного собора», и просит себе прощения. Но при этом заметил, «а что в нынешних новоисправленных книгах при чтении прилучится мне под сомнением которое слово, и о том должен есмь вопрошати святого собора, вас великих Божьих архиереев, а о себе мудрствовать не буду». Эта последняя заметка дала повод отцам собора заподозрить Серапиона в неискренности его раскаяния. Вот почему ради совершенного исправления, они послали его в Макарьевский Желтоводский монастырь²⁶⁵.

Среди первых расколоучителей видное место занимал также и романо-борисоглебский поп Лазарь.

Он написал обширное сочинение, которое чрез подъяка Феодора Трофимова подал государю, с целью обратить внимание последнего на мнимые новшества и ереси, содержащиеся будто бы в новопечатных книгах²⁶⁶. Это сочинение было читано на соборе 1666 года в присутствии самого Лазаря.

При чтении сочинения отцы собора заметили, что Лазарь, «аки волк», нападает «на всех пастырей церковных во архиерейстем сане», называя их «отступниками благочестия», «прелестниками» и соблазнителями православных христиан; клевещет на архиереев, что будто бы они «разбойнически заняли свои святительские престолы силою имения злата и серебра и человеческою помощью и ухищрением»; проповедует также, что и все новые обряды и чины церковные они заимствовали от армян, римлян и жидов. Отцы собора с любовью обратились к попу Лазарю, и начали увещевать его отказаться от таких своих хулений и порицаний на верховных пастырей церкви». Но напрасны были просьбы и увещания отцов: Лазарь не только не вразумился, но и «весь освященный собор» укорил и назвал его неправославным.

Отцы и после такой хулы расколоучителя не теряли надежды обратить его на путь истины, и потому не подвергли Лазаря окончательному духовному наказанию, а дали ему некоторый срок на размышление, и отложили его дело до приезда в Москву святейших восточных патриархов.

В ноябре 1666 года последние прибыли в Москву, и поп Лазарь в том же месяце снова был вызван на суд собора. Снова отцы собора стали просить и увещевать расколоучителя отказаться от своих убеждений, и покориться святой соборной и апостольской церкви. Но и снова он не пришел «в покаяние» и «во всем упорствовал», и назвал неправославными как самих «святейших патриархов», так «и весь освященный собор». По-видимому, и теперь собор не подверг наказанию Лазаря, и решился ждать его обращения...

17-го июля 1667 года он опять был вызван на суд собора вместе с бывшим протопопом Аввакумом. Но и на этот раз Лазарь остался твердым в своих раскольнических убеждениях. Видя такое его крайнее упорство, собор лишил его священного сана и предал проклятию²⁶⁷.

Но и после этого собор делал попытку обратить Лазаря на путь истины. 5-го августа того же года три архимандрита²⁶⁸ от лица собора допрашивали его «о святей апостольской восточной церкви, и о божественных тайнах, и о чинех, и о святейших патриархах, и о священном соборе, и о новосправных печатных книгах, и о Символе святыя православныя веры, и о трегубой аллилуйи, и о сложении первых трех перстов и о четвероконечном кресте».

И на допросе Лазарь показал, что «святая соборная апостольская церковь истинная есть, а в ней... совершаемые тайны смутны суть, а почему смутны, тому всему поданы у него письма прежде сего, а святейшия патриархи с преосвященными митрополиты и архиепископы и епископы и весь освященный собор смущены, потому что многия чины и уставы внесли в соборную церковь сопротивны апостольскому и отеческому преданно, и новоизданные печатные книги раздорны суть, не святы и нечестны и неправы, с старыми печатными книги не сходны во многих статьях», и т.д.

Из такого показания Лазаря отцы заключили, что он самый упорный и неисправный раскольник, и потому решили передать его в распоряжение гражданской власти, которая и осудила его 27-го августа 1667 года на «отсечение хульного и скверного языка», и на заточение «в далечайшие страны» – в Пустозерский острог²⁶⁹.

Способником и единомысленником Лазаря был патриарший подъяк Феодор Трофимов. Подобно первому, он писал на новопечатные справленые книги, и о Символе православныя веры, и о трегубой аллилуйе, и о крестном воображении, и о чинех церковных многа злохуления.

Раскольническая его деятельность обратила на себя внимание отцов Большого Московского собора, и в 1666 году он был вызван на суд собора. Но и здесь, на суде, подъяк Феодор не отказался от своих раскольнических убеждений, и обозвал весь собор неправославным.

В июле 1667 года Феодор снова предстал «пред великим господином святейшим Иоасафом, патриархом Московским», и пред всем «освященным собором». Но и на этот раз расколоучитель не только упорствовал в своем «злохульном и злонравном писании», и ни в чем не повинился, но даже порицал всех членов собора, называя их неправославными. После этого собор предал его анафеме, а гражданская власть отправила его в заточение в острог Пустозерский. Впоследствии Феодор Трофимов сознал свои заблуждения, прислал в Москву «покаянный свиток» и получил разрешение от клятвы²⁷⁰.

Почетное место среди первых главарей раскола занимал также и иеромонах Григорий Неронов, бывший протопоп московского Казанского собора.

Это был «велий ратник и хулитель.... на исправления святаго Символа и книг новопечатнех, на сложение трех первых перстов в знамении крестом, на крест четвероконечный на просфорах воображаемый, на греческия книга, на святейшия четыри патриархи и на иная благочиния церковная».

Вызванный на суд собора 1-го июля 1666 года, Неронов отказался от раскола, и в доказательство искренности своего обращения к истине, представил собору особое покаяние «рукописное». Но это покаяние, по-видимому, было не совсем чистосердечное, по крайней мере, 31-го августа того же года за церковный «мятеж, и к освященному собору непокорение», Неронов, по указу государя и по приговору отцов собора, был отослан под строгое начало в Иосифов Волоколамский монастырь....

В монастыре впоследствии расколоучитель узнал, что восточные патриархи осудили главного врага раскола ― московского патриарха Никона. Это обстоятельство дало повод Неронову думать, что патриархи, осудив Никона, станут на сторону раскольников. Поэтому он и решился перевести свое дело на суд вселенских патриархов: он шлет им пространный донос на своих главных врагов – Симона, архиепископа Вологодского, Павла, митрополита Сарского и Подонского, и бывшего московского патриарха Никона. Но скоро Неронову суждено было разочароваться в своем предположении. Оказалось, что патриархи не только не стали на сторону раскольников, но даже предали их проклятию.... Идти против авторитета восточных патриархов было уже не в духе Григория Неронова... И вот он шлет на имя патриаршего собора особое покаянное послание, в котором просит себе прощения во всем, в чем «по несмысльству и неразсуждению» он и доселе прекословил, враждовал всуе и не покарялся». В тоже время просит государя дать ему «во обитание местечко, на упокой его старости». На этот раз Неронов принес чистосердечное покаяние, и был послан на житье в Переяславский Данилов монастырь²⁷¹.

Деятельным помощником Неронова в деле распространения раскольнических суеверий был его ученик Феоктист, бывший когда-то игуменом московского Златоустовского монастыря.

И этот расколоучитель обратил на себя внимание Большого Московского собора. В самом начале 1666 года Феоктист был вызван с Вятки в Москву, и после частного допроса²⁷² представлен был на суд собора. На суде он покаялся, и представил отцам собора особое «молебное писание». В этом «молебном писании» он высказывает основания, почему он держался старообрядчества, отказывается от своего прежнего «мудрования», заявляя, что он держался его не по «лукавству», но по «простоте» своего «сердца», обещается «держать» то, что «держит от Сиона пришедшая святая соборная и апостольская восточная церковь», и просит себе прощения, но при этом прибавляет: «аще в чем, яко человеку, и паки усомнитимся, по писанному: яко да не похвалится всяка плоть пред Богом, требую отселе вашего святительскаго рассуждения, и к милости вас, великих Божьих архиереев, с говением и страхом прибегати, разрешения прося о вещи, о ней же усумнитися буду». Эта прибавка, а также и указание Феоктистом на основания своих раскольнических убеждений, дали повод отцам заподозрить искренность его раскаяния, и по указу государя, 16 июля 1666 года он был сослан «под крепкое начало» в Никольской Песношский монастырь.

Недолго Феоктист был «под началом» в Песношском монастыре. Скоро он послал на имя собора второе «молебное писание», в котором просил отцов собора не сомневаться в искренности его покаяния, ибо он не одно имеет в своем «писании, и не другое держит в разуме». Говорил также, что «приемлет и лобызает» новоисправленные богослужебные книги, и «держит» все, что «приятъ святая соборная и апостольская восточная церковь», отказывается от своего прежнего «мудрования», и во всех своих прегрешениях просит себе прощения, «усердно преклонив колени и главу ко всему преосвященному собору».

«Молебное писание» Феоктиста убедило отцов в искренности его раскаяния, и указом государя, от 25 октября 1666 года, он был вызван в Москву, получил прощение от собора, и 5-го ноября того же года был послан на житье в Покровский монастырь, «что на убогих дому», где в скором времени и умер²⁷³.

Кроме того, пред собором принесли покаяние и получили прощение²⁷⁴ – бывший архимандрит Спасского Муромского монастыря Антоний, иеромонах Аврамий, строитель Лысковского Богородицкого монастыря в Нижегородском уезде, и иеромонах Иван Курочка, бывший строитель Спасского монастыря в том же уезде.

Антоний известен главным образом своею литературною деятельностью в пользу раскола. Он написал сочинение о сложении перстов для крестного знамения и благословения, и особую челобитную государю в защиту старых церковных обрядов. Эти сочинения послужили ближайшим поводом для отцов собора привлечь Антония к суду.

Предварительно, по указу государя, и по грамоте из патриаршего разряда, в апреле 1666 года расколоучитель был допрошен во Владимире архимандритом Рождественского монастыря Филаретом, и на допросе показал, что он, Антоний, «о церковных догматех развращенная не говаривал, и людей никакому лживому учению не учивал, и християн от православныя веры никого ничем не прельщал», если же он писал «о крестном изображении», то «писал себе для в домости, а не ради развращения веры, хотя уразумети лутчее». При этом прибавил, что «в божественных догматех и в служении святыя божественныя литургии» он следует книгам, изданным при святейшем патриархе Никоне.

Вероятно, что после этого допроса Антоний был послан под начало в Боровский Пафнутьев монастырь. Отсюда он был вызван в Москву, и 30-го мая 1666 года предстал пред собором, раскаялся в своих прегрешениях, и представил отцам собора «покаянный свиток». В этом «свитке» Антоний просит себе «у освященного собора прощения и разрешения» во всем, что «от неведения и от ненаучения» он писал на новоисправные печатные книги; обещается впредь держаться этих последних книг, и во всем повиноваться вселенским патриархам и российским архиереям. Но и после этого собор не простил Антония вполне, а «для исправления и совершенного покаяния» послал его в Кириллов Белозерский монастырь²⁷⁵.

30-го же мая 1666 года пред собором предстал другой расколоучитель – строитель московского Богородицкого монастыря в Нижегородском уезде, иеромонах Аврамий.

Спрошенный отцами относительно своего «суемудрия», он показал, что действительно, до сих пор он читал «символ веры по прежнему», и служил по старым служебникам, а не по новым, так как привык служить по старым. Но в то же время дает обещание и «символ веры: говорить, и всякую службу исправлять по новосправным печатным книгам», святейших же «вселенских патриархов» и российских архиереев исповедывать православными, «во всем» следовать преосвященному собору, и тому же учить и других людей.

На другой день, 31 мая, отцы собора допросили свидетелей по делу Аврамия – иеромонаха Троицкой пустыни Арзамасского уезда, Фаддея, и иеромонахов Макарьевского Желтоводского монастыря – Нила и Гавриила. Вс эти три свидетеля на допросе показали, что Аврамий действительно «служил в церкви не единогласно», и «по старым служебникам», а про новоисправленные книги говорит, что их «перепортил святейший Никон патриарх с старцем Арсением греком по своему умышлению». При этом свидетели показали, что Аврамий не только сам не отправлял богослужения по новопечатным книгам, но запрещал даже это делать и другим. В виду такого показания свидетелей, отцы собора усомнились в искренности раскаяния, принесенного Аврамием 30-го мая, и определили отправить его под начало в Троицко-Сергиев монастырь, откуда впоследствии он был переведен в Покровский монастырь, что «на убогих дому»²⁷⁶.

Единомышленником и сторонником Аврамия был иеромонах Иван Курочка, бывший строитель Спасского монастыря в Нижегородском уезде.

Об этом расколоучителе собор узнал, вероятно, вследствие показания одного из свидетелей по делу Аврамия – иеромонаха Фаддея, который пред собором 31-го мая 1666 года, между прочим, заметил, что в одно время, «будучи в селе Мурашкине, в Троицком монастыре на обеде у стариц Спасского монастыря, черный поп Иван Курочка, да старец Феоктист кузнец, Троицкого монастыря белый поп Никита, говорили про книги новосправные печати посмешные слова, а он... строитель Аврамий смеялся, сопщаяся с ними ж».

Вызванный на суд собора, иеромонах Иван Курочка принес пред отцами собора покаяние, и в доказательство искренности своего обращения к истине представил им собственноручный «покаянный свиток». В этом «свитке» он исповедует православными четырех вселенских патриархов и их богослужебные книги, принимает новопечатные славянские книги, проклинает и «оплевывает» свое прежнее «неразумное мудрование», и просит себе у «священного собора» во всем прощения²⁷⁷.

Есть еще указания и на других расколоучителей, о которых Большой Московский собор имел суждение, но которые, по всей вероятности, не принесли покаяния.... Таковы были – старец Кожеозерского монастыря Боголеп Львов, старец Савватий Башмак и старец Богородицкой пустыни, «что на Инзе реке», Герман.

Отцы собора 1666 года узнали, что живущий в Кожеозерском монастыре старец Боголеп Львов ведет соблазнительную для многих жизнь, и творит «мятежи и расколы». Это дало им повод вызвать его на суд собора. Послано было за расколоучителем несколько грамот, но ни одна из них не имела действия, старец Боголеп почему-то не был прислан в Москву²⁷⁸, и вероятно, остался нераскаянным раскольником.

Точно также отцам собора стало известно, что находящийся в ссылке в Кириллове монастыре старец Савватий Башмак прислал на имя «великого государя» челобитную, где доказывал последнему, что новые справщики на печатном дворе «неисправно ведают» церковные книги. Неизвестно, какое отцы сделали распоряжение относительно Савватия, и не видно также, чтобы этот последний принес покаяние в своих прегрешениях²⁷⁹....

Что касается старца Богородичной пустыни, «что на Инзе реке», Германа, то он был прислан в патриарший разряд 26-го марта 1666 года. А 2-го и 5-го апреля того же года он был допрошен на соборе, и на допросе дал довольно неопределенный и уклончивый ответ, что живя в пустыни, он «меж дел своих келейное свое правило исправлял, пел часовник и псалтырь, которые у него в келье были, прежней печати, а новосправных книг он не видал, и про них не говаривал, толко... про них слышал от приходящих людей, а никакого... противления про новосправные книги от него не бывало». Прямого осуждения своих раскольнических убеждений Герман не высказал, и не попросил также себе прощения у «освященного» собора. В виду сего последний определил послать его под самое «крепкое» начало в Никольский Угрешский монастырь²⁸⁰.

Кроме отдельных личностей, на защиту раскольнической доктрины выступил даже один из знаменитых русских монастырей – монастырь Соловецкий. Раскольническое движение в этом монастыре производило неотразимое впечатление на народные массы, которые увлекались примером соловецких иноков, этих постоянных поборников веры и благочестия, переходили на сторону раскола..

Крупное раскольничье движение в Соловецком монастыре, конечно, не могло не обратить внимания Большого Московского собора... И вот отцы этого собора принимают все зависевшие от них духовные меры к подавлению этого движения: с одной стороны, они посылают в монастырь особых увещателей, а с другой, и сами лично в заседаниях собора допрашивают некоторых более видных представителей соловецкой братии.

В конце августа 1666 года, «по указу великого государя и по благословению всего освященного собора», в Соловецкий монастырь, для увещания тамошней братии, отправился архимандрит Спасского ярославского монастыря Сергей. Вместе с ним назначены были ехать: поп московского Успенского собора Василий Феодоров, иеромонах Богоявленского монастыря Иоасаф, иеродиакон Адриан и некоторые другие²⁸¹.

Увещатели получили от собора на имя соловецкой братии особое письменное «повеление о принятии новоисправленных книг и чинов»²⁸². В своем «повелении» отцы собора говорят, что их собор составился «на хулящих святые книги святые восточные церкве греческого языка и чины ее, яко да в согласии оныя вси будем понеже по писанию, егда святыя и божественные церкви без пакости и немятежно в мире бывают, тогда нам вся благая строения от Бога бывают подаемы мир и умножение плодов, и на враги одоление, якоже в 3-х книгах Моисеевых глаголет: аще по заповедем моим ходите и повеления мои хранити, дам вам дождь во время свое, и земля даст плод свой, и дам мир земле вашей, и рать не пройдет сквозь ню, и прочая; аще ли ослушаетеся Меня и заповедей Моих не сохраните, то наведу на вы меч и предам вас в руцу врагом вашим, и прочая.

В виду такой благотворности мира церковного, а также и «по завещанию Господню, иже мир имети завещавающу учеником и апостолом своим между собою, и не токмо сие, но и другия в мир вводить», они, отцы собора, всюду посылают особых лиц, которые бы увещевали отделившихся от церкви соединиться с нею, и составить одно тело под единой главой – Христом». В частности, в Соловецкий монастырь они, отцы собора, посылают архимандрита Сергия, увещания которого соловецкие иноки должны выслушать, и беспрекословно соединиться со святою церковью: да будут «в соединении с нею, якоже во едином телеси мнози удове, под единого главою Христом». В случае же неповиновения братии соборному «повелению», отцы наперед предают упорных проклятию: «аще ли в чесом не повиноватися начнут», ― говорится в «повелении», – «сих, по данней нам благодати от Святаго Духа, по седмому вселенскому собору, с нимъ же святая правила облобызающи, приемлем и держим святых Апостол и шести вселенских соборов; к сим же и поместных девяти, яко от единого Святаго Духа вдохновенных, их же они проклята, проклинаем, их же отвергоша, извергаем, и их же отлучиша, отлучаем, и им же запретиша, запрещаем, дóндеже аще обратятся и покаются»²⁸³.

4-го октября 1666 года архимандрит Сергий с товарищами прибыл в Соловецкий монастырь, и в тот же день приступил к увещанию братии. Но ни увещания Сергия и его товарищей, ни прочитанное им «соборное повеление», не подействовали на соловецких монахов. Они с упорством отстаивали свои раскольнические убеждения, и 6-го октября вручили даже увещателям особую «сказку», в которой просили «благочестивого великого государя», чтобы он «помиловал» их, соловецких иноков, и оставил их «в прежнем благочестии». Если же «великий государь царь», в заключение всего говорили иноки, «на нас грешных фиял гнева своего излиет, лучше нам убогим временною смертью живот во веки получить, нежели начальников своих, преподобных отец наших Зосимы, и Саватия, и Филиппа митрополита московского и всеа Русии, и прочих святых предания оставити»²⁸⁴.

Таким образом, миссия архимандрита Сергия не принесла желанных результатов. Побывши несколько дней в Соловецком монастыре, он поспешил с товарищами выехать в обратный путь²⁸⁵....

Явившись в Москву, архимандрит Сергий не сразу доложил собору о результатах своей поездки в Соловецкий монастырь. Только уже в 1667 году, на одном из заседаний, он официально заявил отцам собора, что все соловецкие иноки не послушались его, архимандрита, отказались повиноваться «благочестивейшему самодержцу и всему священному собору», и даже дали «ему, архимандриту Сергию, сказку» о своем желании остаться при прежних богослужебных книгах²⁸⁶.

Так была сделана со стороны собора попытка к увещанию всей соловецкой братии.

Но этим отцы собора не ограничились. Они вызывали в Москву, и лично сами допрашивали некоторых из более видных представителей этой братии.

Первым вызван был в Москву в начале 1666 года сам настоятель соловецкого монастыря, архимандрит Варфоломей. Он стоял во главе умеренных соловецких старообрядцев, которые постоянно колебались, не зная, которой стороны держаться, и готовы были склониться в ту сторону, которую укажут обстоятельства времени.

В апреле или мае месяце 1666 года²⁸⁷, по требованию, вероятно, отцов собора, Варфоломей представил последним свое «исповедание». В этом «исповедании» он признает православными и восточных патриархов, и греческие богослужебные книги, и Московский собор 1654 года, определивший исправлять славянские богослужебные книги по греческим; «приемлет» и исповедует также православными и книгу Скрижаль, и тот «символ православныя веры», который содержит «соборная апостольская церковь»²⁸⁸.

Но этого еще было мало. Варфоломей не только представил собору свое вполне православное исповедание, но даже 13-го июля того же года принес пред отцами собора полное раскаяние в том, что до сих пор был на стороне старообрядцев. При этом Варфоломей оправдывался, что к этому он был вынужден условиями соловецкой жизни, ибо еще при его предместнике, архимандрите Илье, старообрядчество было утверждено в монастыре братским приговором. Да и теперь соловецкие иноки, по словам Варфоломея не отказались от старых обрядов, а прислали даже чрез него на имя собора особую челобитную, каковую он тут же и передал отцам собора²⁸⁹.

31-го мая на соборе был допрошен соловецкий инок Игнатий, приехавший в Москву вместе с своим настоятелем, архимандритом Варфоломеем. Отцы собора спросили Игнатия: какого он мнения о вселенских патриархах, о греческих и новопечатных славянских богослужебных книгах, о новоисправленном символе веры, о троеперстии для крестного знамения и т. под. На все эти вопросы отцов старец отвечал, что он «приемлет без всякого прекословия и сомнения» все то, что содержится в новопечатных исправленных книгах²⁹⁰.

Кроме Варфоломея и Игнатия, принадлежавших к умеренной партии соловецких старообрядцев, на соборе были допрошены и некоторые представители более крайней партии. Таковы были старец Герасим Фирсов, архимандрит Никанор, иеромонах Амвросий, иеродиакон Пахомий и старцы Никита и Епифаний. Старец Герасим Фирсов был одним из главных деятелей соловецкого старообрядческого движения. Он действовал в пользу раскола не только словом, но и письменно. Известно, что он написал сочинение в пользу двуперстия для крестного знамения, и распространял это сочинение среди соловецких обитателей²⁹¹....

Вызванный на суд собора 1-го июля 1666 года, Герасим Фирсов показал, что в Соловецком монастыре никаких новых церковных чинов и обрядов не вводилось главным образом потому, что на это не было ни указа великого Государя, ни повеления московских духовных властей, ни распоряжения самого соловецкого архимандрита. Сам же он, Герасим, еще летом 1665 года «говорил архимандриту Варфоломею, чтобы он велел служить по новым служебникам», но архимандрит, будто бы, ему ничего не сказал, а келарь и казначей даже начали его за это бранить... Относительно же своих собственных убеждений Герасим Фирсов заметил, что он признает и троеперстие для крестного знамения, и крест четвероконечный, обещается читать и символ веры так, как он напечатан «в новосправных печатных книгах».

Отцы собора, по-видимому, не ожидали, чтобы такой видный и закоренелый расколоучитель сразу принес покаяние, и потому усомнились в искренности его раскаяния. Ты, говорили они Герасиму: «прежде сего мудрствовал и писал многие письма про новосправные печатныя книги, и книгу Скрижаль и прочих, и ныне почему ты так «скоро обещаешься все держать по новосправным печатным книгам? Не из страха ли и не по лести ли все это ты делаешь?»

«Ей, истинно тако и не лестно, отвечал Фирсов, и не страха ради исповедую тако, како соборная апостольская церковь прияла ныне, и в новосправных печатных книгах напечатано и скрижалех и истинно и право то исповедую, и тако держати обещаюсь».

При этом Фирсов дал также обещание сделать опровержение и на все свои письма, которые он писал неведением на новосправные печатныя книги²⁹².

Отцы собора в этот раз еще не уверились в искренности покаяния Герасима Фирсова, и потому снова вызвали его к себе на суд 12-го июля 1666 года. Теперь Фирсов не только не оказался горячим защитником старых чинов и обрядов, но наоборот, горько возрыдал «о прежних своих хулах и мятежах», и слезно просил у отцов собора прощения. Последние простили его, но еще не вполне, и «наставления ради» послали его под начало в Иосифов Волоколамский монастырь²⁹³.

18-го августа того же года предписано было архимандриту Иосифова монастыря Савватию допросить Герасима, когда он, по своему обещанию напишет «на своя прелести..., обличительное писмо», и представит его собору? И Герасим на допросе отвечал, что против новых церковных порядков он ничего не писал. Если же он и писал о сложении перстов «десныя руки, им же воображаем крестное знамение», и то он писал от божественного писания, и что из которых книг «взято, их же соборная и апостольская церковь приемлет, то в тех тетратех и помечено»; и, следовательно, на основании указанных в сочинении источников сами отцы, и без особого опровержения самого сочинения, увидят, где правда и где ложь в этом сочинении. Если же окажется, что в своем сочинении он в чем-нибудь по неведению погрешил, то он уже и прежде просил, и теперь просит у великого государя и у освященного собора во всем себе прощения. Впрочем, Герасим Фирсов решительно не отказывался опровергнуть свое сочинение. При удобных обстоятельствах он всегда готов исполнить свое обещание.... В заключение же своего показания он снова высказывает свою покорность святой апостольской церкви и всему освященному собору²⁹⁴.

Отцы собора были, конечно, недовольны отказом Герасима написать опровержение на свое сочинение, и потому не освободили его из-под начала. В таком подначальном состоянии он был, вероятно, до самого конца своей жизни. Так можно заключать из следующего: в половине 1667 года Герасим Фирсов тяжко заболел, и желал исповедаться и причаститься святых таин. Архимандрит Иосифова монастыря Савватий не знал, как ему в этом случае поступить, и потому за разрешением своего недоумения обратился в Москву. По решению собора, 21-го сентября того же года приказано было архимандриту допросить Герасима: «истинное ли и не ложное покаяние» он приносить церкви Божьей и освященному собору, и если ответит, что истинное и неложное, то исповедать его, причастить святых таин, и в случае смерти, похоронить в Иосифове монастыре.

Нужно полагать, что соборный ответ застал еще Герасима в живых, и он умер верным сыном православной церкви, ибо в соборных деяниях о нем замечено, что он «в мире уснув и почил о Господе»²⁹⁵.

Другим видным представителем партии строгих соловецких старообрядцев был архимандрит Никанор. Три раза его вызывали в Москву на собор, и только в начале 1667 года Никанор выехал в столицу, куда прибыл, вероятно, в марте, или апреле месяце того же года²⁹⁶.

20-го апреля 1667 года он в первый раз предстал пред святейшими патриархами и всем освященным собором, и был спрошен отцами собора относительно того, какого он мнения о новоисправленном символе веры, о троеперстии для крестного знамения, «о божественной аллилуйе и о молитве Иисусове». В ответ на все эти вопросы Никанор представил отцам свое письменное исповедание, в котором, между прочим, говорилось: «аще и смущен бех доныне в неведении, ныне же Божьею благодатью услышав от пресвятейших патриархов, от пресвятейшего папы и патриарха Паисия александрийского и судии вселенского, и от пресвятейшего патриарха Макария антиохийского и всего востока, и от святейшего патриарха Иоасафа московского и всея Росии, и от преосвященных митрополитов, архиепископов и епископов, и от всего освященного собора, без сомнения приемлю, якоже исправлено, и верую и исповедую сице: верую во единого Бога Отца (следует весь символ с православным чтением). К сему же аллилуйя трижды, в четвертое – слава тебе Боже: аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже. Знамение крестное на лицы своем воображаю тремя первыми персты. Крест четвероконечный приемлю, яко истинный есть крест. И молитву Иисусову глаголю сице: Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. И прочая исправленная святейшими патриархи и преосвященным собором вся усердно приемлю, и без сомнения держати обещаюся»²⁹⁷.

На следующий день, 21-го апреля, архимандрит Никанор снова был позван на суд собора, вместе с прибывшими с ним из Соловецкого монастыря старцами – иеромонахом Амвросием, иеродиаконом Пахомием и монахом Никитой. Все они просили себе у отцов собора прощения в том, что прежде сомневались касательно новоисправленного символа веры, трегубой аллилуйя, троеперстия для крестного знамения и т. под. Все они давали обещание, с одной стороны, содержать все то, что содержит «соборная и апостольская церковь», а с другой, приводит на путь истины и всех тех, кого они прельстили своим «суемудрством».

Отцы собора простили архимандрита Никанора и его спутников, благословили им носить греческий клобук, и летом 1667 года отпустили их в Соловецкий монастырь.

Но раскаяние Никанора и его спутников не было искренним. Явившись в свой монастырь²⁹⁸, они не только не исполнили своего обещания, данного ими соборе 21-го апреля 1666 года, не только не увещевали соловецких иноков отказаться от старообрядчества, но даже сами просили себе прощения у братии, сбросили с себя греческие клобуки, и «на прежнее свое противление возвратились»²⁹⁹.

Что касается старца Епифания, то он еще до начала раскольнических соловецких волнений оставил монастырь, странствовал по северному поморью, и всюду на пути сеял семена раскола. Явившись в Москву, он подал государю свое сочинение, где восставал против мнимых еретических учений, утвердившихся, будто бы, в русской церкви со времени патриарха Никона³⁰⁰.

За это свое сочинение Епифаний был привлечен к суду собора, и 17-го июля 1667 года он предстал пред святейшими патриархами и всем Священным собором. Отцы спросили Епифания: признает ли он православными святейших вселенских патриархов, и принимает ли все то, что содержит «святая соборная апостольская восточная церковь», как, напр., новоисправленный символ веры, трегубую аллилуйя и т.п.? На все эти вопросы Епифаний не только отвечал отрицательно, но и в лицо «укорил» святейших патриархов «и весь освященный собор». Тогда отцы собора начали его увещевать покориться определениям святой церкви. Но напрасны были увещания отцов: Епифаний оставался при своих раскольнических убеждениях.... Видя его закоренелость, отцы собора определили лишить его иночества, предать проклятию, и как мирянина, отправить его на суд гражданской власти³⁰¹.

Но и после этого отцы собора не теряли надежды возвратить Епифания на путь истины. 5 августа того же года он был допрошен тремя архимандритами³⁰², и на допросе дал такое показание: «соборная... апостольская церковь была истинная, а ныне смутилась, и божественныя тайны и чины ее были истинны, а ныне смущены, а вселенские... патриархи были православны, а ныне у них вера мала, и в перстном сложении Христа во плоти пришедша отмещутся, а преосвященные... митрополиты и архиепископы и епископы были православны, а ныне смутились, а почему смутились и то... писано в книге ево, какову подал великому государю, а новоизданные книги худы и прокляты, и символа православныя веры, и трегубой аллилуйи, и четвероконечного креста, и в сложении трех перст во ображении креста, как напечатано в новоисправных книгах, не приемлет и впредь приимать не хочет»³⁰³.

После такого показания Епифания, уже не оставалось никакой надежды возвратить его в лоно церкви Христовой... И по распоряжению гражданской власти, старец Епифаний 27-го августа 1667 года лишен был «скаредно глаголива языка», и сослан в заточение «в далечайшие страны» – в Пустозерск.

Б. Окончив суд над расколоучителями, бывшими первыми виновниками нарушения церковного мира, отцы собора в то же самое время осудили и подвергли проклятию всех тех, которые бы сделались последователями этих расколоучителей, и непокорными святой церкви и ее определениям.

Это проклятие отцы формулируют таким образом: «аще... кто не послушает повелеваемых от нас, и не покорится святой восточной церкви и сему освященному собору, или начнет прекословити и противитися нам, и мы таковаго противника данною нам властью от всесвятого и животворящего Духа, аще ли будет от освященного чина, извергаем и обнажаем его всякого священнодействия и проклятию предаем, аще же от мирского чина (будет), отлучаем и чужда сотворяем от Отца и Сына и Святаго Духа, и проклятию и анафеме предаем, яко еретика и непокорного, и от православного всесочленения и стада, и от церкве Божия отсекаем, дóндеже уразумится и возвратится в правду покаянием. А кто не уразумится и не возвратится в правду покаянием и пребудет во упрямств своем до скончания своего, да будет и по смерти отлучен, и часть его и душа с Иудою предателем и с распеншими Христа жидовы, и со Арием и со прочими проклятыми еретиками. Железо, камение, и древеса да разрушатся и да растлятся, а той да будет неразрешен и нерастлен, и яко тимпан во веки веков, аминь»³⁰⁴, из этого изречения отцов собора видно, что клятва ими возводится только на непокорников святой церкви и ее определениям.

Но кто же эти непокорники святой церкви?

Чтобы точнее их определить, отцы собора говорят, что «клятва и проклятие... возводится ныне точию на Аввакума бывшего протопопа, и на Лазаря попа и Никифора, и Епифанца старца соловецкого, и Феодора диакона» «за... их ложное писание, и неправедное обличение и смущение», а также – и на прочих их единомысленников и единомудренников и советников их, дóндеже пребудут в непокорении»³⁰⁵.

Из этих слов отцов видно, что соборная клятва исключительно падает лишь на тех, кто подобно Аввакуму, Лазарю, Епифанию, Никифору и Феодору, будет повинен и в «ложном писании», и в «неправедном обличении и смущении», т.е. кто сохраняя старые обряды, будет в то же время, подобно указанным расколоучителям, отрицать православие греко-русской церкви, хулить ее священнослужителей, и порицать все ее богослужение, совершаемое по новопечатным книгам³⁰⁶.

Но эту клятву отцы собора не возводят на тех, кто стал бы употреблять старые церковные обряды, без всяких хулений на иерархию, таинства, чины и обряды православной церкви. Это видно, напр., из того, что отцы позволяют употреблять молитву Иисусову и в прежней форме – «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», но с единственным условием «не прекословить» против новой ее формы – «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас», не считать последнюю форму еретическою, и не прекращать из-за этого общения с церковью³⁰⁷.

Точно также отцы собора рассуждали, без сомнения, и об употреблении других старых церковных обрядов. Так должно думать потому, что отцы были вполне согласны с епистолиею вселенского патриарха Паисия к бывшему Московскому патриарху Никону, и даже утвердили эту «епистолию»³⁰⁸. А в этой последней патриарх Паисий, между прочим, писал: «если случится, что и какая-нибудь церковь будет отличаться от другой какими-либо порядками, не важными и не существенными для веры, или такими, которые касаются не главных членов веры, а незначительных, каково, например, время совершения литургии, или (вопрос о том): какими перстами должен благословлять священник и под; то это не должно производить никакого разделения, если только сохраняется неизменно одна и таже вера. Сказавши затем, что в разных церквах были разнообразные обычаи и это все-таки не производило разделений между церквами, и они не считались ни еретическими, ни раскольническими, Паисий продолжает: «не следует нам и теперь думать, будто извращается наша православная вера, если кто-нибудь имеет чинопоследование, несколько отличающееся от другого в вещах несущественных, или в членах веры: лишь бы соглашался в важных и главных с кафолическою церковью»³⁰⁹.

Руководясь таким взглядом патриарха Паисия на церковные обряды, отцы Большого Московского собора не могли, конечно, возложить клятву на тех, которые исполняя старые церковные обряды, в то же самое время не прекращали общения и с православною церковью.

Если же на кого отцы и возложили клятву, то только на тех ревнителей старины, которые оставаясь при старых церковных обрядах, в то же время дерзают отрицать православие греко-русской церкви, хулить ее богоучрежденную иерархию, и порицать все книги, чины и обряды этой церкви.

Таким образом, собор 1667‒1667 годов вполне исполнил свою вторую, и последнюю задачу, по отношению к расколу: он (собор) не только произвел суд над первыми вождями раскола, но и подверг проклятию и всех их последователей, которые подобно своим учителям, оказались бы непокорниками и злостными хулителями святой православной церкви.

Но не один раскол был предметом обсуждения отцов Большого Московского собора; последние обратили внимание и на все те нестроения и беспорядки в русской церковно-общественной жизни, которые так или иначе способствовали развитию и распространению раскола Эти нестроения и беспорядки замечались в церковном управлении и суде, в богослужении, и в религиозно-нравственной жизни духовенства и мирян ХІІ века.

Отсюда и все соборные определения дисциплинарного характера касаются:

I) церковного управления и суда

II) богослужения

III) и религиозно-нравственной жизни духовенства и мирян.

В церковном управлении отцы собора заметили крайний недостаток как церковно-правительственного, так и епархиального надзора.

Первый недостаток зависел от того, что в России не соблюдалось то апостольское и соборное правило, «яко да в коейждо стране и епархии творити архиереем соборы дважды в лето, или, нужды ради, поединожды, церковных ради вещей исправления».

«Во здешных странах великороссийского государства, говорят отцы собора, не обыкоша архиереи собиратися часто, и соборы творити, и исправляти священнические распри и прочая, учинившая толики раскольники и мятежники, и возмутиша все государство, и многие души погибоша, и вмале было не весь народ прельстили и от православныя веры возвратили ко безместным делом и еретическим мудрованием». В виду сего отцы определяют, чтобы архиереи «всего российского государства» почаще собирались «в царствующий град Москву», советовались между собою и исправляли «нуждные церковные вещи»³¹⁰.

Недостаток же епархиального надзора зависел от того, что русские епархии в ХII столетии занимали весьма обширные территории. Управляя такими епархиями, архиереи с трудом могли следить за религиозно-нравственным состоянием своих пасомых. Отцы собора обратили на это явление свое особенное внимание. Прочитавши, по предложению самого государя, грамоту Московского собора, бывшего при царе Феодоре Иоанновиче, об учреждении патриаршества и «устроении» других «архиерейских престолов» в России, отцы с радостью узнали, что еще тогда было определено в русской церкви быть одному патриарху, пяти митрополитам, шести архиепископам и осми епископам. Но это определение в свое время не было приведено в исполнение. Теперь отцы Большого Московского собора стараются восполнить подобный пробел: с одной стороны, они утверждают уже существующие епархии, и некоторые из них возводят даже на более высшие степени, а с другой, определяют открыть и новые епархии в еще большем количестве, чем в каком даже предположено было их открыть при учреждении патриаршества. Из существующих епархий, отцы утверждают недавно открытую епархию Вятскую³¹¹, а также утверждают и возводят на степень митрополий архиепископии – Рязанскую, Астраханскую и Тобольскую, и на степень архиепископий епископии – Черниговскую, Коломенскую и Псковскую. Затем, отцы определяют открыть и новые епархии: митрополию в Белгороде, архиепископии в Нижнем Новгороде, Великом Устюге, Архангельске и в Холмогорах, и епископии в Ржеве – Володимирове, «на Беле Озере», в Дмитрове, Перми, Томск и на Лене. При этом отцы собора постановили, чтобы каждый митрополит имел у себя подручных епископов или викариев, «ради конечного исполнения церковного и пасения душ человеческих». Так, Новгородский митрополит должен иметь у себя викариев в Каргополе и в Городецке, или в Устюжне, митрополиты же Казанский, Ростовский, Крутицкий и Рязанский – по одному викарию. Местом жительства викариев, означенных митрополитов, должны служить города – Уфа, Углич, Ливны, Воронеж и Тамбов. Определивши открыть новые епархии, отцы собора в то же самое время благословили и на будущее время поставлять митрополитов, архиепископов и епископов в те места, где по усмотрению государя, патриарха и прочих российских архиереев, будет чувствоваться в этом крайняя нужда: «да упраздняется», поясняют при этом отцы, «и расширяется православием в род и род богохранимое Российское царство»³¹².

Что касается церковного суда, то в нем отцы собора заметили сильное преобладание светской власти. Такое явление было, конечно, противно древним церковным правилами. Вот почему отцы положительно запрещают светским лицам судить духовенство, и весь суд над ними предоставляют только местным епископам, или тем духовным лицам, которые будут иметь на это особое полномочие от своих архиереев: «да не повлачают, говорят отцы, отныне священников и монахов в мирские люди освященного и монашеского чина и всякого церковного причта», «а судить их во всяких делах архиереем, комуждо во своих епархиах, или кому повелят от духовного чина, а не от мирских»³¹³.

Восстановивши древнюю неподсудность духовенства светским лицам, отцы собора в то же самое время стараются дать церковному суду и строго определенную организацию.

Так как церковному суду подлежали в то время не только лица духовные, но по некоторым делам и миряне, то отцы разделяют его на две части – на суд собственно духовный, производимый «искусными» судьями из лиц духовного звания, и суд боярский, производимый архиерейскими боярами и дьяками.

Суду духовному, по определению отцов собора, должны подлежать как лица духовные, так и светские. Духовные лица должны подлежать этому суду во всех делах ― как гражданских, так даже и уголовных, по крайней мере, во все то время, пока эти лица носят на себе священный сан. Миряне же подлежат духовному суду лишь только в делах брачных, и в делах по духовным завещаниям³¹⁴.

Что же касается боярского суда, то ему, по определению отцов собора, должны подлежать исключительно только миряне во всех тех делах, которые еще издавна входили в область суда церковного, как, напр., в делах между родителями и детьми, между владельцами и их подчиненными, в делах о личных обидах и т. под.³¹⁵

Давши определенную организацию церковному суду, отцы собора в то же время определили и те наказания, которым должны подвергаться виновные по этому суду. В этом случае отцы говорят о наказаниях духовным лицам, уличенными в разных преступлениях, церковным татям, еретикам и раскольникам.

Если кто-либо «от священнического и монашеского чина» будет замечен «в разбоях, в денежных делах, в ведовствах», в торгашестве и в корчемничестве, то таковой, по определению отцов собора, должен сначала наказаться «церковно, по освященным правилам, от местного архиерея». В случае же повторения преступления, виновный должен подвергнуться извержению из священного сана, и быть преданным градскому суду, как мирянин. Тем же наказаниям должны подлежать и те «священницы и диакони, или от священного чина клирики», которые принимают и скрывают краденые вещи³¹⁶.

Что касается церковных татей, то их, говорят отцы собора, должно отлучать от святой соборной и апостольской церкви, как их отлучают 72 и 73 апостольские правила, и 10 правило «первого и второго соборов», которое говорит, что должен быть отлучен от церкви всякий, «кто возмет от святого олтаря сосуд некий освящен святому олтарю, или иные вещи, в потребу неосвященну употребити, или отдаст иным в простую потребу»³¹⁷.

Еретики же и раскольники, по определению отцов собора, также должны быть отлучены от церкви и преданы градскому суду, который может их наказывать подобно тому, как на Востоке наказывали македониан, монофизитов, оригенистов, иконоборцев и других еретиков и раскольников³¹⁸.

Много беспорядков отцы Большого Московского собора заметили и в современном состоянии богослужения.

Эти беспорядки были:

а) как в самом отправлении церковных служб

б) так и в местах богослужения.

А. Из церковных служб особенно неисправно совершались: божественная литургия, святыя таинства и некоторые церковные чины.

В совершении божественной литургии отцы заметили много погрешностей и недостатков. Прежде всего, отцы заметили, что литургия не всегда совершалась в свое время. Поэтому они определяют, чтобы «по приходским церквам к литургиям благовесту быти во втором часу дня (по нашему счету, в восьмом часу утра), а в великий пост и прочие посты быти благовесту по соборному благовесту»³¹⁹.

Другой недостаток состоял в том, что у нас в России, в то время девятый час пелся или пред литургией, или после нее. Отцы собора не одобряют этого обычая, и повелевают петь девятый час только «купно с вечернею»³²⁰.

Замечено было также, что при чтении апостола на божественной литургии священник сидит «на священнопрестолии, сиречь на горнем месте». Отцы строго запрещают это делать, и даже угрожают лишением сана всякому священнику, который бы осмелился впредь это делать. Свое запрещение отцы мотивируют тем, что горнее место предназначается для местного епископа, и есть его «седалище» и «престол», на котором «не токмо священником или архимандритом не подобает сидети...., но ниже архиереем в чуждих епархиях ни в какой церкви возможно сидети..., ниже самому патриарху, аще прилучится ему путешествовати во епархии митрополита или епископа своего, не может сидети на том месте»³²¹.

Обращено было внимание и на русский обычай читать ектению и молитву о готовящихся ко святому просвещению в продолжение великого поста, начиная с среды его четвертой недели, не только на литургии преждеосвященных даров, но и на литургии Василия Великого и Иоанна Златоуста. Собор не одобряет подобного обычая, и повелевает в этом случае следовать примеру греческой церкви, где указанный ектений и молитва читаются на одной только литургии преждеосвященных даров³²².

Затем, отцы заметили, что в некоторых монастырях и приходских церквах «во святую литургию по некоторому неправому преданию, или самочинному обычаю погашают.... свещи по приношении святых даров, сиречь по херувимской песни, инии же по достойне. И то предание, говорят отцы, несмысленно есть: зане по херувимской песни идут святыя дары ко совершению, тогда бо, по пренесении святых даров, вяще честь подобает показати и свещ не погашати, но еще их больше возжигати, но достойне убо свитый дары совершенны суть, и сего ради по достойне нелепо есть свещ погашати; погашаются же свещи в конце святыя литургии, по заамвонной молитве»³²³.

Во время великого выхода, при перенесении святых даров с жертвенника на престол, некоторые священники несли потир левою рукою. Такой обычай, по замечанию отцов собора, не согласен с церковным уставом, и ни о чем другом не свидетельствует, как только о «суемудрии» тех лиц, кто употребляет этот обычай. Почему отцы повелевают оставить подобный обычай, и следовать в этом случае примеру святой восточной церкви, которая заповедует держать святой потир в правой руке³²⁴.

Отцы собора сочли необходимым сделать несколько определений и касательно архиерейского совершения божественной литургии.

Так, отцы заметили, что некоторые русские архимандриты, по воле «благочестивых царей и великих князей», совершают литургию по-архиерейски, осеняют свечами и носят митры. Такого обычая собственно нет во святой восточной церкви. Но ради просьбы великого государя, отцы не возбраняют этого, и только требуют, чтобы архимандриты «не действовали архиерейская», и не осеняли свечами в присутствии архиерея, подобно тому, как этому последнему «не возможно.... служити и благословляти», когда на литургии присутствует сам патриарх, ибо по свидетельству святого апостола Павла, «менший от большого благословляется без всякого прекословия, а не больший от меншого»³²⁵.

Проскомидия, при архиерейском совершении литургии, по определению отцов собора, должна быть совершаема одним только иереем, прочие же священнослужащие не должны участвовать в этом действии³²⁶.

При совершении литургий несколькими архиереями, местный архиерей не должен сидеть «на священнопрестолии, но должен сидеть «вкупе с прочими» архиереями «на креслах по степени его, ради братской любвей равночестия», ибо по замечанию отцов, такой обычай «держится» и «во святой восточной церкви»³²⁷.

Особенно видное отступление от обычая восточной церкви отцы заметили в том, что некоторые из малороссийских архиереев в течении одной литургии поставляли «по три и по пяти, и десяти» и более «диаконов и попов». Отцы порицают подобный обычай и говорят, что он не мог быть заимствованным «отъ святых отцов», ибо «Симеон, новый богослов, митрополит солунский» в своей книге «толкования церковных чинов» (40-я гл.) говорит: «единого диакона прияхом, и единого пресвитера, и единого епископа внутрь хиротонисати при святой трапезе, возвращай же, новосечай, новосечай же, не последует церкви. А не последуяй святой восточной церкви, сей последует еретиком яковитом и прочим, сице творящим». В виду этого отцы заповедуют, чтобы никто из архиереев впредь не держался этого обычая, и даже угрожают лишением епископского сана всем тем архиереям, которые бы оказались ослушниками соборного определения³²⁸.

В руководство русским архиереям, при совершении ими божественной литургии, отцы собора преподали особенный, просмотренный ими чин архиерейского совершения литургии, который еще в 1653 году был составлен вселенским патриархом Афанасием Пателарием³²⁹.

Большими недостатками отличалось также и совершение святейших таинств – крещения, миропомазания, покаяния, причащения, брака и елеосвящения.

Определения собора относительно таинства крещения касались, главным образом, самого совершения этого таинства, места его совершения, вещественных принадлежностей этого таинства и лиц, воспринимающих крещаемого.

В совершении таинства крещения отцы собора заметили следующие недостатки: так, некоторые священники при крещении сами не вычитывали установленных молитв, а предоставляли это делать диаконам, или кому-либо из своих причетников. Отцы строго запрещают это делать, и угрожают лишением сана всякому священнику, который бы осмелился не послушать их определения³³⁰.

Другой недостаток состоял в том, что в самом начале совершения крещения в воду погружали все свечи, стоявшие вокруг купели, и самое таинство совершали без свечей. Отцы порицают подобное «суемудрие и безчиние», и повелевают с своей стороны следовать в этом случае примеру святой восточной церкви, которая заповедует во все время совершения крещения иметь вокруг купели три вожженные свечи³³¹.

Относительно места совершения таинства крещения, отцы собора заметили, что таким местом могут быть только приходские храмы, но никак не частные дома, ибо еще на шестом вселенском соборе (59 пр.) было определено, чтобы «в церквах, сущих внутрь домов, не совершать крещения, аще же сего кто не хранит, аще есть причетник, да извержется, мирской же человек да отлучится»³³².

Вещественными принадлежностями крещения служат купель, елей и вода.

Купель, по определению собора, должна всегда находиться в благопристойном месте, и быть чистою и покрытой. Точно также и елей для крещения всегда должен находиться в чистом покрытом сосуде. При этом отцы заповедуют, чтобы один и тот же елей не употреблялся при нескольких актах крещения, но только один раз. Также не должен быть употребляем в крещении и «освященный елей над болящими..., ибо ни что, по замечанию отцов, два раза не посвящается». Если же после употребления елей останется, то его должно всегда изливать в купель.

О крещальной воде отцы заметили, что она никогда не должна быть «попираема от человек», и потому всегда должна быть изливаема «в чистое место под церковь». Если же эта вода будетъ нечаянно пролита на церковный пол, или еще на какой-либо предмет, то ее должно собрать губкой, или каким-нибудь другим предметом, и самое то место вымыть «начисто» простого водою³³³.

Что касается восприемников, то отцы собора ограничивают их число при каждом акте крещения, давши повеление, «чтобы при крещении мужеска пола, или женского» был один только восприемник и одна восприемница³³⁴.

По отношению к таинству миропомазания определения собора касаются исключительно только вещества для этого таинства – св. мира. Каждый священник сам непосредственно, или чрез других священнослужителей, должен получать св. миро от своего архиерея. Полученное миро священник должен хранить в чистых сосудах в благопристойном месте, в алтаре, и бдительно смотреть, чтобы никто из непосвященных не прикасался к св. миру. В случае же порчи мира, священник должен сокрыть его в земле, под алтарем, дабы оно никем не было попираемо³³⁵.

В отношении к таинству покаяния определения собора касаются как вообще всех православных христиан, так и в частности, совершителей этого таинства.

Все православные христиане – мужи, жены и дети, должны как можно чаще приступать к этому таинству. Самым благоприятным для этого временем могут служить дни святых четырех постов. Если же кто в продолжение целого года не будет у исповеди без всяких уважительных причин, вроде, напр., «путешествий и нужных случаев», то над таким, в случае его смерти, отцы заповедуют не совершать христианского погребения, и не хоронить его при церкви: «зане таковый, жив сый удалил есть сам себе божественныя церкви»³³⁶.

Что касается совершителей таинства покаяния, то они, по определению собора, не должны принимать к себе на исповедь «без отпускных памятей» тех лиц, которые имеют других духовных отцов. Исключение из этого общего правила могут служить лишь только те лица, которые не могут исповедаться у своих духовных отцов или по дальности расстояния, или «часа ради смертного». В таком случае ни один священник не должен отказывать таким лицам в исповеди. По миновании же нужды, они снова должны возвратиться к своим духовникам.

Но особенно отцы духовные должны освящать таинством покаяния тех из своих пасомых, которые подвержены опасной болезни, «дабы – замечают отцы собора, ― ни един христианин, мал и велик, не отшел света сего без покаяния»³³⁷.

Определения собора относительно причащения касались самого вещества для таинства, и лиц, принимающих его. Веществом для таинства причащения должен служить хлеб и вино. Хлеб должен быть квасным, из чистой белой пшеничной муки. Также и вино должно быть чистым и не кислым.

Указавши на качество хлеба и вина, потребных для таинства причащения, отцы собора очень подробно говорят о приготовлении, сохранении и потреблении запасных даров.

Приготовление святых даров должно совершаться таким образом: в великий четверг, на литургии, отделяется особая часть святых и животворящих Таин и полагается в кивот. Затем, в ближайший день священник, в полном облачении, «покадив церковь обычно», входит в алтарь, становится «пред святою трапезою», творит «благоговейное Святым Тайнам поклонение», и «кадит крестообразно» святую трапезу. Умывши руки, он развертывает антиминс, и ставит на нем «святый дискос». После того, взявши «святый кивот с Божественными Тайнами, открывает его, ставит на край антиминса, и кадит его с возгласом: «Слава Святой и единосущной и животворящей и нераздельной Троице», и т.д.

Из кивота священник должен взять «святый агнец», положить его на святом дискосе, и святым копием раздроблять этот агнец, «со всяким вниманием и благоговением на дробные части». По раздроблении всего агнца, священник должен положить на край антиминса направо от себя, особый «плитяный камень, или плинеу», и на камне поставить «скудель новы со углием горящим». Когда все это будет готово, священник обязан взять «святой дискос с Божественными Тайнами раздробленными», возложить «его верху скуделника», и сушить «Божественныя Тайны, превращая святым копием, да не како пригорят». Впрочем, по замечанию отцов собора, может быть и другой способ сушения божественных Таин при помощи ветpa. Но этот способ более продолжительный, и требует со стороны священника большой осторожности.

Приготовленные таким образом святыя Тайны священник должен сохранять в золотом или серебряном кивоте. В случае же бедности храма, можно полагать святые Тайны и в кивоте из английского олова, наперед постлавши в таком кивоте новую, чистую писчую бумагу.

Кивот со святыми Тайнами должен быть поставлен на престоле, и никто из простых людей не должен прикасаться к этой святыне. Каждый день, или по крайней мере, в три дня раз, священник должен осматривать запасные дары, и если найдет, что они отсырели, то должен вынуть их из кивота и просушить на дискосе. Если же запасные дары окажутся испортившимися, то священник никому не должен их преподавать, но отслужив литургию, должен приготовить новые дары. «Сплесневелые же и растленные Тайны», он должен сам потребить вместе с божественными тайнами, оставшимися от той же литургии³³⁸.

Касательно лиц причащающихся, собор дал следующее определение: все православные христиане должны как можно чаще приступать к трапезе Господней. Но образ причащения должен быть неодинаков: священнослужители – архиереи, иереи и диаконы, по древнему обычаю и уставу должны причащаться «от святого потира потрижды, а мирян же, по обычаю греческой церкви, должно причащать «пречистого тела и крови Христовы лжицею..., поединожды», а исключение в этом случае может быть лишь для лиц больных, которым подается кровь Христова лжицею «дважды и трижды, дабы они возмогли потребите» тело Христово³³⁹.

Некоторые определения собор дал и касательно таинства брака.

Здесь отцы обратили внимание на тот русский обычай, по которому пред самым совершением брака когда жених и невеста отправлялись в храм, священник, облаченный в епитрахиль, с крестом в руках ехал впереди верхом на коне, между тем, как и некоторые «безумные и бесчинные, пренебрегающие... святую тайну, козлогласовали нелепыми и бесстыдными словесы». Отцы порицают этот обычай, и повелевают священникам, чтобы они впредь таким образом не ездили перед брачующимися, но ездили бы, «по обычаю, «просто, без епитрахили и без креста», и в то же время поучали бы всех указанных бесчинников, «да престанут» они «от безумия» своего. Если же кто, замечают отцы, и после этого будет бесчинствовать пред совершением брака, тот «да будет отлучен, и да накажется градским законом, яко бесчинник»³⁴⁰.

Другой беспорядок состоял в том, что в русской церкви иногда допускался и четвертый брак. Отцы собора запрещают указанный брак, и даже угрожают лишением сана всем тем священникам, которые и после соборного определения осмелились бы венчать четвертым браком³⁴¹.

Относительно же таинства елеосвящения, отцы дали такое определение, чтобы священники никогда не ленились преподавать это таинство всем опасно больным православным христианам³⁴².

Вместе с тем, отцы Большого Московского собора сделали свои замечания и касательно совершения некоторых церковных чинов, а именно – касательно совершения чинов принятия в православную церковь латинян, освящения храмов, освящения воды на Богоявление и 1-го августа, касательно совершения чина погребения и поминовения усопших, и чтения коленопреклоненных молитв на вечерне в день Пятидесятницы.

По постановлению Московского собора 1620 года и по «указу» патриарха Филарета Никитича, в русской церкви перекрещивали всех латинян, переходивших в православие³⁴³.

По предложению государя Алексея Михайловича, отцы Большого Московского собора обратили свое внимание на это постановление времен патриарха Филарета: рассмотрели все основания этого постановления, и нашли их крайне несостоятельными. В виду сего отцы определили отменить означенное постановление, и впредь не перекрещивать лятинян, «но точию, по проклинании своих им ересей, и по исповедании согрешений, и подаянии рукописания, помазовати их святым и великим миром, и сподобляти святых таин и тако приобщати святой соборней и апостольстей восточной церкви».

Основания для своего определения отцы нашли в древних церковных правилах в окружном послании Марка Ефесского, и в постановлении Константинопольского собора 1484 года.

По древним церковным правилам (апост. 46, 49, 50), должно крестить лишь только тех еретиков, которые «Божия веры отнюдь отчуждишася», и крещены или в одно погружение, «в смерть Господню даемое», или еще каким-либо образом. Между тем как латиняне, говорят отцы, «крестят не во едино погружение и ниже в смерть Господню, но трижды обливающе, крестят во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

По другим же церковным правилам (7 пр. II, всел. соб., 95 пр. VI всел. соб. и др.), крещение считалось истинным у таких даже еретиков, как, напр., у ариан, македониан и аполлинаристов. Если у этих еретиков могло быть истинное крещение, то тем более оно должно быть таковым у латинян, главное заблуждение которых состоит в учении об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.

Но если латиняне имеют истинное крещение, то их не должно перекрещивать, ибо древние церковныя правила (апост. 47) строго запрещают повторять истинное крещение.

Обращаясь к окружному посланию Марка Ефесского, отцы собора нашли и здесь подтверждение своему определению. Великий поборник православия действительно вполне подтверждает их определение, когда говорит, что «от латинников, приходящих к православию, яко арианов, и македониан, и савватиан и наватиан, приемлем подающих писание, и проклинающих всякую ересь, не мудрствующую, якоже мудрствует святая восточная церковь, и по седмому правилу второго собора печатаем, сиречь помазуем их святым миром, чело, очеса и прочая, по уставу, глаголюще: печать дара Святаго духа аминь».

Подобно Марку Ефесскому, и собор четырех восточных патриархов, бывший в Константинополе в 1484 году, повелел принимать латинян не чрез крещение, но чрез миропомазание, и составил даже особый чин, «како приимати их и вопрошати, и како проклинати им латинские ереси, и по сем помазовати святым миром, и молитвовати над ними, взимати же и рукописание от них во святую великую церковь»³⁴⁴.

Относительно чина освящения храмов, отцы собора заметили, что этот чин должен совершать один только архиерей, ибо «сие архиерейское действо есть, а не священническое, якоже и хиротония и освящение святого мира». Но если по каким-либо обстоятельствам архиерею невозможно будет самому освятить новоустроенный храм, то он должен на божественной литургии освятить для этого храма антиминс, и освящение здания предоставить кому-либо из своих первых священников.

Самое освящение храма в этом случае должно совершаться таким образом.

Священник, посланный архиереем, полагает освященный антиминс на дискосе, сверху ставит звездицу, покрывает «святою пеленою», и все это ставит на аналой пред местной иконой Спасителя; затем служит «малую и великую» вечерни и «прочая последования, по чину и по уставу». На следующий день, посланный архиереем, вместе с другими священнослужителями, совершает все то, что «устав повелевает: украшает святую трапезу по чину, прежде помазав ю освященным и великим миром, и прочая вся соверша, яко во Уставе написано». Затем, архиерейский посланный выходит из алтаря, берет «святый дискос со священным антиминсом, яко есть покровен», и возложивши все это на свою голову, вместе с другими священнослужителями и народом, «единощи, или трижды» «творит вход окрест церкви». По входе же во храм, посланный архиереем полагает антиминс «на святую трапезу», возлагает на нем священное Евангелие, и преклонив колена, вместе с народом читает особую молитву. После этого обычным порядком совершается божественная литургия. Там же, где невозможно ходить кругом храма, может быть совершен и другой чин освящения: вечером архиерейский посланный полагает освященный антиминс на дискосе и на аналое пред иконою Спасителя, и совершает всенощное бдение. Утром же он совершает «освящение воды при всем народе», кропит святою водою весь храм, и украшает по уставу «святую трапезу» и жертвенник. После этого следует литургия. На малом выходе священник, посланный архиереем, берет с аналоя дискос с освященным антиминсом, вносит все это в алтарь, и полагает на престол. «Певцы... поют тропари и кондаки» обновления и храма, читается с коленопреклонением особая молитва, поется «трисвятое», и совершается обычным порядком божественная литургия³⁴⁵.

Что касается освящения воды на Богоявление, то с 1656 года оно совершалось в России только раз вечером, на канун Богоявления³⁴⁶. Отцы нашли подобный обычай противным уставу «святыя восточная церкви и ...преданию святых и богоносных отцев, а потому повелели впредь два раза освящать воду – вечером пред Богоявлением, в храмах, и в самый праздник – на реках»³⁴⁷.

Другой беспорядок в совершении освящения воды как на Богоявление, так и 1-го августа, отцы заметили в том, что некоторые еще до погружения в воду «честнаго креста» погружали свечи. Отцы собора порицают подобный обычай, и говорят, что он противен «уставу, и предает святые восточные церкви». Если кто хочет погружать в святой воде свечи или какие-либо вещи, то пусть погружает их уже после погружения в воде «честнаго креста», и ничего бы при этом не произносил, так как свечи и вещи не освящают воду, но сами, по замечанию отцов, освящаются «от святых вод»³⁴⁸.

Новый беспорядок отцы собора заметили в том, что освященною водою иногда кропили не одни священники, но и диаконы. И здесь отцы нашли некоторое нарушение устава: «священник бо святит воду, говорят они, ему же достоит и кропити, а не диакону; диакон же токмо да держит сосуд со святою водою, зане слуга есть»³⁴⁹.

Относительно погребения умерших, отцы собора дали такое определение, чтобы при перенесении усопших из дома в храм, священник шел не за гробом, но по обычаю восточной церкви, впереди гроба, «зане не умерший», – говорят отцы, ― водит священников к церкви, но священники водят умершего».

Если же в перенесении умершего будут участвовать несколько священнослужителей, то они должны идти в таком порядке: впереди гроба по два человека в ряд идут сначала простые священники, затем – игумены, архимандриты, и вблизи самого гроба – архиерей; «окрест... умершего диаконы с кадильницы»; за гробом же «благочинно» следуют миряне. Не мешает также, по замечанию отцов собора, носить пред умершим и «великий крест», ибо таковой обычай содержится «во всех христианских странах»³⁵⁰.

Поминовение усопших должно совершаться таким образом: вечером совершается панихида, на которой читается и поется все то же, что и при погребении, за исключением только стихир, блаженнов, апостола, евангелия и «целования». По окончании службы, священнослужители с пением «со духи праведных»... идут вместе с присутствующим народом к месту погребения умершего; затем диакон произносит ектению – «помилуй нас Боже», и прочая, священник молитву: «Боже духов», возглас: «яко ты еси воскресение», и бывает «отпуск по обычаю за упокой».

На другой день совершается божественная литургия, на которой читается заупокойные апостол и евангелие. По прочтении заамвонной молитвы, священнослужители поют: «со духи праведных, и прочая»; диакон произносит ектению: «помилуй нас Боже»...; священник – молитву: «Боже духов», и по возгласе: «яко ты еси воскресение», заканчивается обычным порядком литургия.

По окончании же литургии, священнослужители с народом, снова идут на могилу умершего, и совершают здесь то же самое, что совершали и по прочтении заамвонной молитвы. Если же умерший схоронен в церкви, то на гроб идут тотчас же по прочтении заамвонной молитвы³⁵¹.

Отцы собора обратили также внимание и на чтение коленопреклоненных молитв на вечерне в день Пятидесятницы. Вероятно, многие русские священники не знали, куда обращаться лицем при чтении этих молитв – на восток или на запад. Вот почему отцы собора указывают, что коленопреклоненные молитвы в день Пятидесятницы должно читать, «обратяся к западу, к народу», хотя в то же время не осуждают и другого обычая читать эти молитвы, обратившись лицем к востоку³⁵².

Давши несколько правил касательно совершения некоторых церковных служб, отцы собора сделали в то же время и несколько определений относительно самых мест богослужения – храмов и их принадлежностей.

По определению отцов собора, в храмах всюду должны царить порядок и чистота, всякие же посторонние вещи, вроде, напр., зеркал, должны быть изгоняемы из этих мест общественного богослужения³⁵³.

Особенно же свое внимание отцы обратили на некоторые храмовые принадлежности, а именно: на престолы, амвоны, церковные сосуды, иконы и церковные деловые книги.

Престолы, по определению отцов собора, должны утверждаться на «твердых» и «непоколебимых» столбцах, и покрываться чистыми и благообразными одеждами³⁵⁴.

Вместе с тем отцы заповедуют устроять в храмах амвоны, которые еще издавна имели некоторое таинственное значение, и существовали в православных храмах³⁵⁵...

Относительно церковных сосудов, отцы заметили, что они всегда должны быть чистыми и с соответственными крышками³⁵⁶.

Но особенно подробные определения собор сделал касательно храмовых икон. Последние не всегда отличались хорошею живописью. Причина этого явления заключалась в том, что русские художники писали иконы без всякого контроля со стороны духовной власти. Отцы собора прекрасно понимали эту причину плохого состояния pycского иконописания, и потому определили подчинить всех иконописцев строгому надзору особого старосты из лиц духовного звания, который бы сам был искусным художником и добрым человеком.

Но этим отцы собора не ограничились; они даже определенно указали, какие изображения не должны быть допускаемы на иконах, и как собственно нужно писать иконы.

Так, отцы запрещают изображать Св. Троицу в таком виде: Господь Саваоф, с седою бородою, во чреве Его Единородный Сын и между Ними Святый Дух, в виде голубя. Свое запрещение отцы мотивируют тем, что невозможно изобразить на иконе ни Бога Отца, ни предвечного рождения от Него Сына, ни Бога Духа Святаго. Отца невозможно изобразить потому, что Его никто из людей не видел «по божеству». Правда, еще пророк Даниил видел «Ветхого денми, сидящаго на судищи», но здесь, по разумению отцов собора, говорится не об Отце, но о Сыне, Который «будет во второе Его пришествие судити всякого языка страшным судом».

Об этой невозможности изобразить Отца вещественным образом свидетельствуют и Священное Писание и Отцы церкви. Пророк Исаия, напр., говорит: «кому уподобисте Господа и коему подобию уподобисте Его? Еда бо образ сотвори древоделя, иди златарь слиав злато позлати, и или подобием сотвори его?». Также и Св. Иоанн Дамаскин свидетельствует:....«невидимого и бестелесного и неописанного и необразного Бога кто может сотворити подражание? пребезумия убо крайнего и нечестия образовати Божество». Если и можно изобразить Отца «в седине», то это возможно допустить только при изображении апокалипсических видений.

Невозможно написать на иконе и предвечного рождения Сына от Отца, ибо это рождение не плотское, но «неизреченное», – такое рождение, которое можно постигать только «умом», но никак «не писати во образех». Равно также и Св. Духа нельзя изображать в виде голубя, ибо Он «существом» не голубь, но «Бог есть, а Бога никто же не виде, якоже Иоанн Богослов и Евангелист свидетельствует». Если же и можно Святаго Духа изображать в виде голубя, то только – на иконах Богоявления, ибо при крещении Спасителя, Он (Святый Дух), действительно, явился «в виде голубине».

Запрещают отцы иметь в храмах такие иконы Благовещения, на которых изображен Господь Саваоф, из уст Которого идет дыхание «во чрево Пресвятыя Богородицы». «Кто то виде», замечают отцы, «или какое святое писание о сем свидетельствует, и откуду сие взято? Явственно есть, яко таков обычай и ина подобна от некоторых суемудрых, или паче рещи, суемудрых и безумных приятся и обыче. Сего ради повелеваем отныне то суемудрое и безместное писание да, престанет».

Не позволяют также отцы изображать и святых с «ложным» перстосложением, но повелевают, чтобы святители, по древнему преданию, изображались с благословляющею рукою. Прочие же святые и мученики, если нужно их изобразить молящимися, пусть пишутся с простертыми руками: «зане то истинное моление изобразуется, а сложение перстов не изобразуется моление, но токмо исповедание веры являет».

В частности, относительно московских святителей ― Петра, Алексия и Ионы, отцы повелевают, чтобы их впредь не изображали в белых клобуках. Основание для своего запрещения отцы видят в том, что московские митрополиты стали носить белый клобук уже после новгородского архиепископа Геннадия, а этот последний жил гораздо позднее святителей Петра, Алексия и Ионы.

Наконец, отцы не советуют изображать в храмах «на деисусе» Господа Саваофа, но считают более приличным изображать «распятие Господа и Спаса нашего Иисуса Христа». Такое изображение на «деисусе». по свидетельству отцов встречается во всех православных странах, и имеет притом некоторое таинственное значение.

«Якоже Моисей в пустыне воздвиже медного змия, изобразуя распятие Спасителя Христа, и якоже тогда от угрызения змиева исцеляхуся Исраильтяне, зряще на того змия; такожде, говорят отцы, и мы ныне, новый исраиль, зряще во святой церкве на распятие и страсти Спасителя нашего Иисуса Христа, исцеляемся от угрызения невидимого змия, сиречь от грехопадений наших»³⁵⁷.

Что касается церковных деловых книг, то их в каждом приходском храме должно быть четыре: в одной книге должны быть записаны крещаемые, в другой – бракосочетающиеся, в третьей – все прихожане, и в четвертой – умершие.

В книге о крещаемых, по определению собора, должно записывать имя крещаемого, место и время его крещения, а также должно быть указано и время рождения крещаемого. Если дитя будет подкинуто, то должно обозначить приблизительно его возраст, место и время его нахождения, и то лицо, кем оно было найдено. Затем, в той же книге должны быть записаны и родители крещаемого. Если младенец будет незаконнорожденным, то должно записывать имя только матери. При этом собор советует избегать, по возможности, бесчестия, и не записывать имен родителей, если они официально не будут известны священнику. Вместе с тем, должны быть записаны восприемник и восприемница крещаемого, причем должны быть обозначены имя, отчество, фамилия и местожительство этих восприемников. Наконец, в книге о крещаемых должен быть записан и тот священник, который совершал таинство крещения. Если же крещение, «ради смертныя беды, совершено кем-нибудь из мирян, то должен быть записан и этот совершитель таинства; если же крещенное таким образом дитя останется живым, и приходский священник закончит чин крещения, то в таком случае должны быть записаны оба совершителя таинства – и мирянин и священник, кончивший чин крещения.

В книгу о бракосочетающихся должны быть заносимы «вечныя памяти», в которых указывалось, что между брачущимися нет никаких законных препятствий к совершению известного брака.

В книге же о прихожанах должны быть записаны их имена. Цель этой записи та, чтобы всегда и беспрепятственно можно было священнику поминать своих прихожан «во святой божественной службе и в прочих молитвах».

Точно также, по определению собора, и имена умерших должны быть заносимы в особую книгу, для того, чтобы священник всегда мог «поминать» своих умерших прихожан по чину церковному³⁵⁸.

Немало недостатков отцы собора 1666‒1667 годов заметили и в религиозно-нравственной жизни духовенства и мирян своего времени.

Главным недугом значительной части русского духовенства XVII века был дух своеволия и самоуправства. Этот дух своеволия проявлялся во всей жизни духовенства: и в отношениях его к высшей церковной власти, и при совершении богослужения, и в обыкновенной повседневной жизни.

В отношении к высшей церковной власти этот дух своеволия проявлялся в том, что по епархиям большая часть духовенства не покорялась своему местному епископу, в монастырях иеромонахи не подчинялись «своим наставникам, архимандритам и игуменам», в отдельных приходах диаконы презирали своих священников, и при удобных случаях садились иногда прежде и выше своих настоятелей.

Отцы порицают подобное отношение духовенства к своему ближайшему начальству, и повелевают, чтобы впредь все духовенство подчинялось своему епархиальному архиерею, иеромонахи знали своих игуменов и архимандритов, а диаконы по приходам не садились выше священников. Исключением из последнего правила, по определению отцов собора, могут служить только протодиакон великой соборной церкви, и те диаконы, которые в своем лице представляют какого-либо архиерея. Протодиакон, «чести ради великия и соборныя церкве» может садиться выше сельских «несановитых» священников, диаконы же, являющиеся заместителями своих архиереев, должны всегда пользоваться почетом, и садиться выше всех священников³⁵⁹.

Дух своеволия и небрежения русское духовенство XVII столетия проявляло и при совершении богослужения. Многие из священнослужителей отправляли церковные службы в два, три и несколько голосов, притом же вели себя крайне непристойно, и ничуть не заботились о научении своих пасомых.

Отцы собора заметили все эти беспорядки и повелели, чтобы впредь все «церковное славословие» духовенство совершало «чинно, не мятежно и единогласно», вело себя при этом благоприлично, и наставляло своих прихожан в истинах веры и доброй нравственности³⁶⁰.

Что касается обыкновенной повседневной жизни духовенства XVII столетия, то и здесь дух своеволия имел свое место, и проявлялся во всевозможных пороках. Основными пороками духовенства того времени были пьянство и корыстолюбие.

Отцы заметили, что значительная часть русского духовенства предавалась постыдному пороку пьянства. Это обстоятельство дало им повод строго приказать, чтобы никто из лиц духовного звания не только не упивался вином, но «и в корчмы пити не ходил». Особенно же настоятели монастырей, по определению отцов, должны «накрепко» смотреть, чтобы никто из монашествующих не держал у себя в келье «русского вина», и не упивался им. Монахов же, проводящих нетрезвый образ жизни, настоятели должны увещевать, чтобы они отстали от своей прочной жизни, если же и увещания не подействуют, то виновные должны быть подвергнуты наказанию «по правилам святым без всякой пощады»³⁶¹.

Невоздержная жизнь некоторых духовных лиц приводила их к порокам бродяжничества, сквернословия и кощунства.

Отцы собора заметили, что многие лица как из белого, так и из черного духовенства самовольно переходили с одного места на другое.

В виду этого, относительно белого духовенства, отцы определили, чтобы никто из этого духовенства «без благословения архиерейского» не переходил от одной церкви к другой, и не священнодействовал в чужих приходах, равно также и миряне не должны принимать подобных белых священно- и церковнослужителей. В основание такого своего определения отцы приводят десятое правило седьмого вселенского собора, которое гласит: «причетник, оставив свою землю и на иную страну отшед, без повеления своего епископа и Константина града, да не будет принят ни в дом, ни в церковь; се же творя и пребывая; да извержется»³⁶².

Точно также и лица монашествующие, без разрешения своих настоятелей, не должны оставлять свои монастыри и переходить в другие.

«Иноку, говорят отцы, нужно терпети до последнего своего издыхания в обители, идеже он обещася и пострижеся, со всяким терпением, и да не отлучится от любезныя обители своей, яко и жених от искренней невесты своей».

Настоятели же монастырей должны зорко следить, чтобы никто из их подчиненных не бежал из монастыря; бежавших монахов они должны возвращать в монастырь; если же виновные откажут возвратиться, то настоятели доносят об этом местному епископу, который должен наказать виновных, и в случае нового преслушания, отлучить их даже от церкви»³⁶³.

Вместе с тем отцы собора заповедуют лицам духовного звания избегать постыдных пороков – сквернословия и кощунства, которые, подобно бродяжничеству, были также естественным последствием нетрезвой жизни³⁶⁴.

Что касается другого основного порока – корыстолюбия, то и он сильно был распространен среди белого и черного духовенства.

В среде белого духовенства этот порок проявлялся в следующих формах: одни из священно- и церковнослужителей владели двумя приходами, и занимали несколько церковных мест, другие смотрели на храмы, как на свои вотчины, и продавали их доходы посторонним лицам, а иные «за мзду», преподавали святейшее таинство евхаристии.

Против всех этих беспорядков отцы собора дали свои определения. Так, они заповедали, «чтобы священницы и диаконы, и прочии причетницы неподобного ради приобретения двума церквами не владели, такоже и диаконскими и причетническими местами не владели же, зане священная правила о сем возбраняются. Если же духовные лица будут недостаточно обеспечены в материальном отношении, то пусть они займутся каким-нибудь «художеством», и от того бы «художества» себе потребу приимали».

Точно также духовные лица не должны отдавать храмы на откуп, ибо это не согласно с характером святой церкви, которую Христос Спаситель наш искупи... пречистою своею кровью и свободи». При этом отцы советуют прихожанам каждого храма выкупать свои «святыя церкви продаваемый»..., за исключением «домовного их строения и храмин», которые могут быть священниками отдаваемы в наем.

Порицают отцы собора и тех священников, которые «за мзду» преподавали недостойным людям святейшее таинство евхаристии, и строго запрещают впредь это делать³⁶⁵.

Подобно белому духовенству, и лица монашествующие были не чужды порока корыстолюбия. Многие из черного духовенства лично имели «корчемницы, лавки, дворы», отдавали их в наем, и вообще занимались разными торговыми промыслами....

Отцы собора это заметили и повелели, чтобы никто из монашествующих не держал ни корчемниц, ни лавок, ни дворов, и вообще, не вдавался ни в какие мирские «попечения». Если же кто из монашествующих и после этого будет «вреваться» в те же вышеписанные вещи, в «мирские попечения», тот должен быть извержен из монашества, ибо «Богу работати и мамоне никтоже может». При этом отцы повелевают, на основании пятого правила «первого и второго собора», отбирать у таких монахов и монахинь «стяжания» и раздавать их нищим. Исключением из общего правила может служить одна только продажа ручных монашеских изделий, которая, по определению отцов собора, может быть совершаема, но только чрез посредство двух престарелых монашествующих лиц, нарочито для того избранных настоятелем или настоятельницею монастыря³⁶⁶.

Сделавши несколько определений касательно тех или других недостатков в религиозно-нравственной жизни русского духовенства XVII столетия, отцы Большого Московского собора обратили свое внимание и на причины этих недостатков. Причины эти заключались как в тех лицах, которые поступали в духовное звание, так и во вдовых священнослужителях, которые в то время были лишаемы церковных должностей.

В состав духовенства XVII столетия нередко поступали лица крепостного сословия, которые иногда самовольно уходили от своих господ и принимали священный сан, или же постригались в монашество. Понятно, что такие лица, поступавшие в духовное звание без всякого надлежащего приготовления, позволяли себе те же самые пороки, какие они допускали и в прежнем своем крепостном состоянии.

Отцы собора заметили подобную причину порочной жизни духовенства своего времени, и потому постарались устранить эту причину.

С этою целью они определили, чтобы впредь не принимать в церковный клир, и не постригать в монашество тех лиц из крепостного сословия, которые не получили свободы от своих господ. Если кто из архиереев, говорят отцы, и после этого определения будет поставлять «таковых в попы и во диаконы, или повелит постригати без отпускных и без свидетельства», тот должен подвергнуться запрещению от «большого архиерея». Архимандрит же, игумен и всякий иеромонах, дерзнувшие постричь в монашество кого-либо из тяглых лиц, не получивших свободы от своего господина, должны быть также подвергнуты запрещению, или в крайнем случае, даже извержению³⁶⁷.

В частности, в белое духовенство должны поступать лица более или менее образованные. В виду этого отцы повелевают, чтобы духовные лица обучали «детей своих.... грамоте, и страху Божию и всякому церковному благочинно со всяким прилежанием, яко да будут достойни в восприятие священства и наследницы по них церкви и церковному месту; а не оставляти им детей своих наследников мамоне, а церковь Христову корчемствовати и во священство поставлятися сельским невеждам, иже инии ниже скоты пасти умеют, колми паче людей»³⁶⁸.

Некоторые условия, по определению собора, должны быть соблюдаемы и при пострижении в монашество. Так, отцы запрещают постригать лиц малолетних, и одного из супругов без согласия другого. Каждый, желающий поступить в монашество, должен пройти предварительный искус в продолжение трех лет, или по крайней мере, в продолжение половины этого времени. Самое же пострижение должно быть совершено при свидетеле самим настоятелем монастыря, или с благословения последнего, кем-либо из иеромонахов, причем, местом пострижения должны служить исключительно только монастырские храмы, но ни в каком случае таким местом не должны служить частные дома и пустыни³⁶⁹.

Упадок нравственности среди духовенства ХVII столетия, кроме указанных причин, много зависел и от того обстоятельства, что вдовые священнослужители в то время были запрещаемы и лишаемы своих церковных должностей. Положение этих священнослужителей было безотрадное. Не обеспеченные в материальном отношении и всеми презираемые, они легко предавались всевозможным порокам, вроде, напр., пьянства, бродяжничества, корыстолюбия и т. под.

Отцы собора обратили на это обстоятельство серьезное внимание, и на основании древних правил постановили, чтобы «отныне» вдовые священники и диаконы беспрепятственно священнодействовали, если не зазирает им совесть в чем-нибудь, возбраняющем священнодействия; если же, прибавляют отцы, «по смерти жен своих кто от священных обличен будет в каковых делах, яже возбраняют священнодействия, по сыску, сиречь по архиерейскому крепкому истязанию и по достоверных людей свидетельству, аще обрящется повинен, тогда да отлучится священнодействия, или да извержется по делах его: понеже бо не жены ради поп, или диакон, и не жены ради умертвия запрещаются священнодействия, но за порок невоздержания, или иных безместных дел, яже запрещают священствовати»³⁷⁰.

Не оставили без внимания отцы собора и тех вдовых священнослужителей, которые бы «малодушия ради» вступали во второй брак. Относительно последних, отцы постановили, чтобы ими не гнушались, позволяли им отправлять низшие клирические обязанности, и таким образом, давали им возможность питаться от святой церкви. При этом отцы собора не запрещали второбрачным священнослужителям избирать себе и другой род службы, но только требовали, чтобы последние не поступали на службу военную³⁷¹.

Сделав несколько постановлений касательно религиозно-нравственной жизни духовенства, отцы обратили внимание и на его внешнее приличие.

С этою целью они благословили, чтобы все русское духовенство – и белое и черное, носило те же самые одежды, какие носят «вси освященного чина и монахи святые восточной церкви». При этом отцы замечают, что они не принуждают к этому всех лиц духовных, но только требуют, чтобы не желающие носить греческие одежды не укоряли носящих³⁷².

В частности, белым священникам и диаконам в обыденной жизни прилично носить на главе скуфьи, подаваемые им от архиерея по хиротонии, подобно тому, как и на востоке эти лица носят особые своеобразные шапки. Цель ношения скуфьи, по определению собора, та, чтобы, с одной стороны, было «некоторое священническое знамение и различие от прочих людей», а с другой, чтобы и все посторонние лица могли видеть, что священнослужитель не находится под запрещением от своего архиерея³⁷³.

Монахи же, по обычаю восточной церкви, должны носить на главе черные клобуки. Исключением из этого общего правила могут служить одни лишь митрополиты, которым отцы собора позволяют носить белые клобуки, «ради некоторого древнего обычая великороссийского государства», а не «ради лживого писания Димитрия толмача, еже писа от ветра главы своея»³⁷⁴.

Что касается религиозно-нравственной жизни мирян XVII века, то и она страдала значительными недостатками. Дух своеволия и здесь разливался широкой волной. Многие из мирян того времени проявляли своеволие и по отношению к церковной власти, и по отношению к богослужению, и церковным постановлениям, и в обыкновенной повседневной жизни.

Отцы собора заметили, что некоторые из мирян не подчинялись высшей церковной власти, держали у себя по домам запрещенных священников, которые и совершали им богослужение «без благословения и без свидетельства архиерейского». Отцы строго запрещают это делать, и повелевают «всем православным христианам, великим и малым, мужем и женам», и во всем подчиняться своей церковной власти³⁷⁵.

Тот же дух своеволия мирян проявлялся и по отношению к богослужению. Многие из них даже в большие праздники не посещали храмов Божьих, другие, если и присутствовали при богослужении, то не всегда делали приношение в храм, и не всегда стояли здесь благочинно, а иногда даже допускали самые неприличные вещи, вроде, напр., того, что приносили в храмы свои иконы, им только ставили свечи, и к ним только обращали свои взоры, ходили во время богослужения по храму и занимались разными разговорами.

В виду таких беспорядков, отцы собора постановили, чтобы все православные христиане, по крайней мере, в воскресные дни и в великие праздники посещали общественное богослужение, и «по Божьей заповеди и по правилам святых Апостолов и святых отцев» прекращали все свои мирские занятия, за исключением лишь торговли пищею и судопроизводства по царской нужде³⁷⁶. Всякий, посещающий богослужение, по определению отцов собора, должен приносить в храм свои свечи, ладон и вино, и в то же время не приносить своей иконы, но должен молиться, обратившись к алтарю, и свечи ставить «первее местным олтарным иконами..., потом же «и прочим». Во время же самого богослужения все должны вести себя «тихо и немятежно, и пению.. и чтению внимать, и Господу Богу о оставлении грехов своих молиться от всея души, со умилением и воздыханием, и со слезами, и в молитвах своих поклонения во время учиненное творить со знамением на себе честнаго креста».

В частности, нищие не должны бродить по храму, и просить себе милостыни во время богослужения, но должны стоять чинно в храме Божьем, и только на паперти могут просить себе милостыни от проходящих³⁷⁷.

Не все миряне XVII столетия исполняли и церковные постановления: так, одни из них употребляли себе в пищу удавленину, другие не всегда соблюдали церковные посты.

Отцы собора все это заметили и постановили, чтобы впредь никто не ел удавленины, и таким образом не делался преступником заповеди Божьей – «да не снесте мяса в крови души его». Вместе с тем отцы заповедуют всем православным христианам хранить посты «по преданию святых Апостолов и святых отцев, якоже восточная, святая, соборная и апостольская церковь содержит ко спасению «всех своих чад»³⁷⁸.

Не менее своевольными миряне XVII столетия были и в обыкновенной повседневной жизни. Одни из них самовольно чествовали тела простых умерших людей, подобно мощам святых угодников, другие купались «без всякого стыда» в присутствии лиц другого пола, и таким образом нарушали общественное приличие и христианскую скромность. Некоторые же самовольно отращивали себе волоса, надевали на себя монашеские одежды и железные цепи, ходили в таком виде по городам и селам, и нередко юродствовали пред народом.

В виду таких беспорядков, отцы собора сделали следующие постановления. Никто не должен чествовать «нетленных телес обретающихся» без «достоверного свидетельства и соборного повеления», «зане обретаются многа телеса цела и нетленна не от святости, но яко отлучена и под клятвою архиерейскою и иерейскою суще умроша, или за преступление божественных и священных правил и закона цели и не разрешимы бывают»³⁷⁹.

Не следует также православным христианам и купаться «без всякого стыда», в присутствии лиц другого пола, ибо это «противно естественному закону». В самом деле, говорят отцы, уже «в древних... временех первосозданный человек Адам и жена его Ева видеша себе по преступлении наги, само естество научи их, стыдения ради, покрытися листвием смоковным. Ной обнажися в пианстве, а зане сын его Хам смотри обнажения отча, проклятие наследи, а другии два сына, Сим и Афет, не хотяще зрети обнажения отча, но на зади ходивше, покрыша обнажение отчее и за то благословение наследиша». Да и теперь, говорят отцы, даже «неверные» народы не допускают «сего бесстыдства» и осуждают всех, допускающих его. Но если так, если во все времена и все люди считают неприличным купаться в присутствии лиц другого пола, то тем более должны избегать подобного безобразия православные христиане³⁸⁰...

Что касается праздношатающихся святош и лицемеров, то относительно них собор заметил, что они «не по Бозе суть, и ниже здравым умом жительствуют, зане не подражают» прежним святым, которые не искали славы от мира, и не ходили «по дворам и полатам вельможных и знакомых, но идеже отнюдь не знаша их, ниже почиташа, ту и пребываху, якоже видится писано святого Андрея и Симеона святыя жития и прочих, а егда в коем месте открыл Бог их святое житие, какими чудесы и начата народи почитати их, они же от того места отлучахуся и неведомы бываху во иных местах». Почему собор и постановил отсылать таких святош к тому архиерею, в епархии которого они будут пойманы³⁸¹.

Итак, Большой Московский собор 1666‒1667 годов вполне обновил русскую церковно-общественную жизнь: он уничтожил беспорядки и в церковном управлении, и в суде, и в богослужении, и в религиозно-нравственной жизни духовенстве и мирян своего времени.

Но всем этим еще не исчерпывалась деятельность собора: ему предлежало, кроме того, разрешить довольно громкое дело Московского патриарха Никона. Собор 1666‒1667 годов, действительно, взялся за это дело:

I) он подверг суду и низложил патриарха Никона

II) разрешил окончательно патриарший опрос и

III) сделал некоторые определения касательно деятельности Никона.

Суду над патриархом Никоном отцы собора посвятили целых восемь заседаний, из которых:

а) три имели характер подготовительных заседаний

б) четыре – посвящены были самому суду и

с) одно было заключительным.

А. Суд над Никоном начался вскоре же по приезде в Москву восточных патриархов – Паисия Александрийского и Макария Антиохийского.

5-го ноября 1666 года последние приглашены были во дворец, и беседовали с государем «наедине» целых четыре часа ― с 6-ти до 10-ти часов ночи (по тогдашнему счету времени). Предметом этой беседы был, вероятно, патриарх Никон, ради которого главным образом, и прибыли в Москву восточные патриархи³⁸².

Чрез два дня (7-го ноября) после этого свидания патриархов c государем, состоялось первое предварительное заседание собора для суда над Никоном. Это заседание происходило в царской «столовой избе», в присутствии, между прочим, самого государя Алексея Михайловича и всего царского синклита. Оно было открыто речью государя «о отшествии с Москвы Никона патриарха». По окончании царской речи, русские духовные «власти» подали святейшим восточным патриархам «за своими руками сказки и выписку из правил», или, иначе говоря, передали постановления Московского собора 1660 года касательно патриарха Никона. Кроме этого, по свидетельству очевидца, Газского митрополита Паисия Лигарида, восточным патриархам вручены были «для келейного» рассмотрения «разные записки, замечавшие в себе вкратце главнейшие проступки Никона», и одна обширная записка, в виде прошения, с самым подробным изложением всех преступлений того же патриарха Никона³⁸³.

При этом государь предложил восточным патриархам, при разборе ими обвинительных документов, иметь при себе толмачей в лице двух архиереев – Павла, митрополита Крутицкого, и Илариона, архиепископа Рязанского. Патриархи согласились на подобное предложение, и только просили государя, чтобы он позволил им иметь еще при себе «одноязычного с ними Паисия Газского, знакомого с делом». Государь ничего не имел против подобной просьбы патриархов, и потому ответил им: «имейте его (т.е. Паисия Лигарида) отныне при себе; от него узнаете все подробно»³⁸⁴.

Второе заседание происходило в крестовой патриаршей палате приблизительно в половине ноября 1666 года³⁸⁵. На этом заседании не было ни царя, ни его синклита, а присутствовали одни лишь духовные власти.

В виду ходивших в обществе неблагоприятных толков касательно открывшегося собора, отцы предложили себе три вопроса:

1) можно ли собирать вообще соборы по требованиям времени?

2) имел ли право, в частности, русский государь Алексей Михайлович созвать настоящий собор? и

3) как назвать этот собор – вселенским, или поместным?

Все эти вопросы уже наперед были решены Газским митрополитом Паисием Лигаридом в особой записке. Записка была прочтена, и отцы собора убедились, что созывать соборы по нуждам времени всегда возможно, что царь Алексей Михайлович, по примеру греческих православных императоров, имел вполне законное право созвать настоящий собор. Самый же собор должен быть назван поместным, но не вселенским, ибо он созван не для решения какого-либо догматического вопроса, а для произнесения суда «над поступками Никона», и в этом отношении настоящий собор имеет некоторое сходство с поместным собором, бывшим против цареградского патриарха Фотия. По прочтении записки, Паисий Лигарид встал с своего места и произнес обширную речь, в которой старался доказать, что вселенских соборов должно быть не больше семи, так как число семь – число священное; все же последующие соборы ни в каком случае не должны быть называемы вселенскими. Этим заседание и закончилось³⁸⁶.

Третье заседание происходило 28 ноября в царской столовой... избе, в присутствии, между прочим, самого государя и всего его царского синклита. Заседание было открыто речью государя, в которой он говорил «о бытии на патриаршеском престоле в царствующем граде Москве Никона патриарха, и о самовольном его отшествии с патриаршеского престола, без повеления его царского величества и всего освященного собора, в новопостроенной его Воскресенской монастырь, и что соборная и апостольская церковь стоит без пастыря девятой год»; в заключение своей речи государь просил святейших патриархов, чтобы они разрешили дело Никона «по правилом святых апостол и по преданию святых отец седми вселенских соборов, и по своему рассмотрению».

Патриархи, посоветовавшись с другими членами собора, ответили государю, что по древним церковным правилам следует позвать на собор самого Никона, и допросить его относительно всех его незаконных поступков. При этом отцы собора постановили отправить в Воскресенский монастырь за Никоном одного архиерея – архиепископа Псковского Арсения, и двух архимандритов – Спасского ярославского монастыря Сергия и суздальского Евфимиева монастыря Павла.

Б. С четвертого заседания начинается уже самый суд над патриархом Никоном.

Утром 30-го ноября 1666 года собрались в царской столовой палате все духовные власти. Сам государь и его синклит и открыли заседание.

Сначала пред всем «освященным» собором была прочтена «отписка» архиепископа Арсения и его спутников, в которой они доносили собору о приеме их Никоном, и о том, что он дал слово явиться на суд собора, «а собранию своему и поезду к Москве времени не объявил». В силу этой «отписки», собор постановил послать еще два посольства в Воскресенский монастырь – сначала архимандрита владимирского Рождественского монастыря Филарета и келаря Новоспасского монастыря старца Варлаама Палицына³⁸⁷, а затем – архимандрита Новоспасского монастыри Иосифа, и одного соборного старца из Чудова монастыря³⁸⁸.

После того приступили уже к самому суду над Никоном. Государь и святейшие патриархи приказали читать пред всем собором «список» со «свитка», который еще в 1664 году был прислан московскому государю, и заключал в себе косвенные ответы четырех вселенских патриархов и других восточных духовных особ по делу патриарха Никона³⁸⁹.

По прочтении свитка, святейшие патриархи – Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, заявили «великому государю, и митрополитом, и архиепископом, и епископом, и всему освященному собору, и его царского величества бояром, и околничим и думным людем», что этот «свиток» несомненно, подлинный, и послан «к его царскому величеству» четырьмя вселенскими патриархами с иеродиаконом «Мелетием греком».

Заявивши о подлинности прочтенного «свитка», патриархи обратились ко всем присутствовавшим на заседании, и спросили их: «повинен ли» «по сему свитку бывший патриарх Никон, по отшествии своем с патриаршеского престола, волею своею безо всякие церковные вины, и без повеления царского величества, и без совету всего освященного собора»? И все присутствовавшие на заседании в один голос ответили, что по этому патриаршескому свитку «бывший Никон патриарх повинен во всем, и от патриаршества» должен быть «отлучен». При этом русские святители заявили святейшим патриархам, что еще в 1666 году, собравшись на собор в Москву, они постановили по делу Никона то же самое, что написано «и в их патриаршеских свитках».

В конце заседания государь вручил патриархам челобитную Никона о рыбных ловлях «на море в Кольском остроге», пожалованных монастырям – Иверскому, Воскресенскому и Крестному, и потом переданных во временное владение каким-то иноземцам. Эта челобитная заключала в себе массу резких выражений по адресу великого государя.

Патриархи приняли челобитную на свое рассмотрение и заседание закончилось³⁹⁰.

1-го декабря в царской столовой палате открылось новое, по счету пятое заседание. На нем присутствовали сам государь Алексей Михайлович, его царский синклит, и все духовные власти, во главе с восточными патриархами.

Первым начал говорить великий государь. Заявив собору о приезде в Москву патриарха Никона, государь заметил, что последний «поносит и бесчестит» его за разные распоряжения, что он, Никон, пред своим приездом в Москву, в Воскресенском монастыре напутствовал себя таинствами – покаяния, причащения и елеосвящения. Услышав о подобном поступке Никона, патриархи высказали свое сильное удивление.... Государь же продолжал свою речь, и заметил собору, что «Никон.... патриарх говорит, будто псковской архиепископ из Воскресенского монастыря его Никоновы слова, что он отговаривался итти на собор, и что их святейших патриархов бесчестил, писалъ ложно, а он де Никон того будто не говорил».

Выслушав эти предварительные сообщения государя, собор постановил позвать Никона на суд. С этою целью на Архангельское подворье, где остановился Никон, были посланы Мефодий, епископ Мстиславский и Оршанский, и два архимандрита – Варлаам, из монастыря Саввы Сторожевского, и Иосиф, из «Нижнего Печерского» монастыря³⁹¹.

Получивши приглашение явиться в заседание собора, Никон отправился туда в преднесении пред ним креста, несмотря на то, что собор чрез своих посланных повелел ему явиться смиренным образом, без креста и евангелия. Когда Никон появился в зале заседания, все, начиная с царя, поднялись с своих мест. По обычаю он прочитал входную молитву, и молитву за благоверного государя и весь его царский дом, святейших вселенских патриархов и всех православных христиан. Затем, три раза, до земли, поклонился великому государю, два раза – вселенским патриархам, поклонился и всем присутствовавшим на заседании. Никону предложили сесть, наряду с другими духовными особами направо от государя и святейших патриархов. Подобное предложение глубоко оскорбило Никона, и он ответил: э... места себе, где сесть, с собою не принес, разве сесть тут, где стою»..., и при этом стоя, спросил вселенских патриархов, зачем они его звали.

Тогда великий государь встал с своего царского места, стал пред святейшими патриархами, и начал им говорить: «от начала... Московского государства соборной в апостольской церкви такова бесчестия не бывало, как учинил бывший патриарх Никон; для своих прихотей самовольно и без нашего царского величества повеления и без соборного совету то соборную и апостольскую церковь он оставил, и патриаршества отрекся никем гоним, и от того его отшествия многие смуты и мятежи учинились, и соборная и апостольская церковь вдовствует без пастыря тому ныне девятый год». Допросите «бывшего патриарха Никона», для чего он «патриаршеский престол оставил и сшел в Воскресенский монастырь».

Патриархи предложили означенный вопрос Никону. Но последний, прежде чем ответить на этот вопрос, спросил святейших патриархов, имеют ли они «совет и согласие» с другими патриархами – Константинопольским и Иерусалимским, чтобы судить его, Никона, и если имеют, то он будет пред ними отвечать, в противном же случае он не считает себя обязанным давать пред ними ответ. Патриархи сказали, что они имеют на это «совет и согласие» и других восточных патриархов, и в доказательство справедливости своих слов, они указали на лежащий пред ними соборный свиток, подписанный всеми четырьмя вселенскими патриархами. Ответ патриархов, по-видимому, убедил Никона, и он изъявил согласие покориться собору, но только просил великого государя и святейших патриархов удалить из залы заседания своих злейших врагов – Питирима, митрополита Новгородского и Великолуцкого, и Павла, митрополита Сарского и Подонского. Собор отказал в подобной просьбе Никону.

Патриархи вновь спрашивают его, для чего он отрекся от патриаршества. Никон ответил, что он отказался от патриаршества и удалился в свой Воскресенский монастырь по причине царского гнева, и в доказательство справедливости своих слов, рассказал патриархам всю историю своего боярина, князя Димитрия Мещерского, получившего оскорбление действием от царского окольничего Богдана Хитрово, рассказал также и о том, как он, Никон, не получил от государя никакого удовлетворения по жалобе на Хитрово, как государь не являлся к патриаршему служению в некоторые праздники и т. под.

В ответ на такое объяснение Никона, государь говорил отцам собора; что «бывшей... патриарх Никон писал к нему великому государю, и просил оборони на окольничего и оружничего на Богдана Матвеевича Хитрово в то время, как у него великого государя был у стола грузинской царь, и в ту пору сыскивать и оборони было давать неколи, а что он, Никон патриарх, говорит будто того человека присылал для строения церковных вещей, и в ту пору на Красном крыльце церковных вещей строить было нечего, и окольничий и оружничий Богдан Матвеевич того его человека зашиб за его невежество, что он пришел не во время и учинил смятение, и то бесчестие к Никону патриарху не прилично; а в празник Пречистые Богородицы Казанские и как праздновали ризы Господни, ко всенощному и к литоргии выходу ему великому государю не было за многими государственными делами; и бывшей патриарх Никон, осердился на то, престол свой оставил и патриаршества отрекся».

К этому государь прибавил, что он посылал Юрия Ромодановского к Никону не затем, чтобы объявить ему о своем царском не него гневе, но затем, чтобы приказать ему не писаться «великим государем», потому что прежние патриархи этого не делали. Но этого еще мало: он, государь, чрез своих бояр – Алексея Трубецкого и Родиона Стрешнева просил Никона возвратиться на патриарший престол, но последний решительно отказался исполнить подобную просьбу.

Показание государя подтвердили присутствовавшие на заседании собора бояре – Ромодановский и Родион Стрешнев.

Выслушав все показания касательно удаления Никона с патриаршего престола, патриархи спросили митрополитов, архиепископов и епископов: «какие обиды от великого государя Никону патриарху были»? Последние отвечали, «что от великого государя Никону патриарху обид никаких не бывало».

Тот же вопрос патриархи предложили и самому Никону, который отвечал им: «я о обиде не говорю, а говорю о государеве гневе; и прежние патриархи от гнева царева бегали», таковы были, напр., Афанасий Александрийский и Григорий Богослов.

На это патриархи заметили Никону: «иные... патриархи» оставляли свой «престола, да не так, как ты; ты отрекся, что и впредь не быть патриархом, аще будешь патриархом, анафема будешь».

«Я так не говаривал, отвечал Никон, а говорил, что за недостоинство свое иду», если бы «отрекся патриаршества с клятвою, и я бы не взял с собою и святительской одежды». Святейшие патриархи на это заметили: «как ставят в священной чин и говорят: достоин, а ты Никон, как с себя святительскую одежду снимал и говорил, что не достоин». «То на меня затеяли», ответил в свое оправдание Никон.

Не успели еще отцы собора окончательно разрешить вопроса об оставлении Никоном патриаршего престола, как взволнованный государь обратил внимание их на другой предмет. Никон, говорил Алексей Михайлович, в своей грамоте к цареградскому патриарху Дионисию³⁹², писал на меня многие «бесчестья и укоризны», между тем как я на него ко «вселенским патриархом никакого бесчестия и укоризны не писывал». Допросите его: всю ли он истину «безо всякого прилога» в своей грамоте «писал» и за церковные ли догматы он стоял, и Иосифа патриарха за святейшего и братом себе почитает ли», и церковные «движимые и недвижимые вещи продавал ли»?

Святейшие патриархи предложили означенные вопросы Никону, и последний отвечал: что в грамоте «писано, то и писано, а стоял я за церковные догматы». Иосифа патриарха почитаю «за патриарха, а свят ли он, того не ведаю, церковные же «вещи продавал... по государеву указу».

Ответ Никона не удовлетворил государя, и он приказал читать грамоту Никона к цареградскому патриарху Дионисию. По мере того, как читали эту грамоту, государь обращал внимание членов собора на те ее места, которые так или иначе могли способствовать обвинению патриарха Никона³⁹³. Но особенно внимание собора обращено было на те места грамоты, где шла речь об оставлении Никоном патриаршего престола, и о Газском митрополите Паисии Лигариде.

В грамоте было сказано, что Никон оставил патриаршеский престол «ради великого государя гнева», и отправляясь в Воскресенский монастырь, «с собою ничего не взял». Когда это место было прочитано, государь попросил восточных патриархов допросить снова Никона: какая ему была обида, кому он объявлял о царском на него гневе, была ли к нему «присылка» от государя, и не отрекался ли он в соборной церкви от патриаршества...

Патриархи предложили все эти вопросы Никону, и последний отвечал, что «немилость великого государя к нему то, что на окольничего на Богдана Матвеевича не дал оборони и к церкве ходить не почал, а присылки, чтоб он с престола сошел и патриаршество оставил, от великого государя к нему не бывало, а сошел он собою, а патриаршества не отрекался, а государев гнев объявлял «небу и земли, а опричь сакоса и митры с собою не взял».

На это патриархи заметили: «хотя бы Богдан Матвеевич человека его и зашиб», то ему, Никону, можно бы стерпеть и последовать в этом случае Иоанну милостивому, который терпел от своего раба; а если бы «государев гнев на него и был», то ему следовало бы о том посоветоваться с архиереями, «и к великому государю посылать и бить челом о прощении», а не сердиться.

В это время встает с своего места Богдан Хитрово, и сознается пред всеми присутствовавшими на заседании, что он действительно прибил патриаршего человека, но в том просил прощения у самого патриарха, который и простил его.

После этого патриархи снова спрашивают освященный собор и весь царский синклит: какая была обида патриарху Никону от государя?

И «освященный собор и царский синклит говорили, что от великого государя к Никону патриарху обиды никакие не бывало, и пошел он не от обиды, с сердца.... снимая... панагию и освященные ризы», он «говорил: аще и помыслю в патриархи, да буду анафема, и панагию и посох оставил, и взял клюку, а про государев гнев ничего не говаривал, а как он поехал с подворья в Воскресенской монастырь, и за ним повезли его люди сундуки многие с рухлядью, да к нему ж отослано из патриаршей казны денег 2000 руб.»

На это патриархи заметили: «прежние архиереи никоторые такова отрицания не учинили, как он, Никон, не токмо патриаршества, но и архиерейства отрекся, снимая митру и омофор говорил: не достоин». Но Никон возразил на это: «во отрекании» на меня «лжесвидетельствуют», если бы я «вовсе отрекся», то не взял бы с собою архиерейской одежды.

Еще больше внимание отцы собора обратили на те места грамоты Никона, где последний говорил о Паисии митрополите Газском. Таких мест в грамоте было собственно два.

В одном месте Никон говорит о Паисии, что он «хиротонисан от папежа и верует по-римски», «бывает председателем» на русских соборах, и называется наместником вселенских патриархов. Когда это место было прочитано, то защитниками Паисия явились сам государь и антиохийский патриарх Макарий. Первый говорил, что «газский митрополит свидетельствован отцом духовным, и ставленная грамота у него есть, и председателем не бывал и наместником не назывался, и служит до рассуждения святейших вселенских» патриархов. Патриарх же Макарий засвидетельствовал, что он доподлинно знает, что Паисий «во диаконы и в попы ставлен во Иерусалиме, а не в Риме».

В другом месте своей грамоты Никон прямо говорит, что с того времени, как церковными делами на Руси стал заправлять Газский митрополит Паисий Лигарид, русская церковь перестала находиться в тесном единении с церковью восточною, и начала склоняться к союзу с Римом.

По прочтении этого места, государь обратился к патриархам и говорил им: «Никон патриарх» писал такие великие «укоризны и неправды» ложно, «забыв страх Божий, и праведный Его суд», и тем самым «опорочил соборную и апостольскую церковь и святую православную... веру», и всех нас, «православных христиан, от благочестивые веры и от благословения святейших вселенских» патриархов «отвел, и к римским костелом и к католицкой вере привел». Если бы его, Никона, «письмо дошло до святейших вселенских патриархов, то быть бы всем нам, православным христианам, под клятвою, «и за то его ложное и затейное письмо надобно всем стоять и умирать», и от того очиститься.

Лишь только государь закончил свою речь, как все «митрополиты и архиепископы и епископы и весь освященный собор», все бояре «и окольничие и думные люди били челом» вселенским патриархам, чтобы они допросили Никона: «для чего он так писал, и их всех еретиками назвал»?

И святейшие патриархи спросили Никона: чем русские люди отлучились «от соборной церкви»?

Тем, отвечал Никон, что Газский митрополит Паисий перевел митрополита Питирима с одной митрополии на другую, и на его место поставил другого митрополита, да и других архиереев с места на место переводил. Все это ему не следовало бы делать, потому что иерусалимским патриархом он «отлучен и проклят». Да если бы газский митрополит и не был еретиком, то и в таком случае «ему на Москве долго быть не для чего». «Я его за митрополита не ставлю, у него и ставленные грамоты на свидетелство нет». Всякий мужик наложит на себя мантию, так он уж – митрополит! Все я писал о газском митрополите, а не о православных христианах.

Но государь, «весь освященный собор» и царский синклит не согласились с последними словами Никона, и продолжали повторять, что он всех их назвал еретиками, «а не одного только газского митрополита». В виду сего они просили святейших патриархов «учинить в том указ по правилом святых апостол и святых отец». Видя себя беззащитным, Никон, обратившись к государю, сказал ему:« толко б ты Бога боялся? и ты б не так надо мною делал».

Чтение Никоновой грамоты к цареградскому патриарху со всеми на нее возражениями продолжалось очень долго. И только во втором часу ночи (по тогдашнему счету времени) патриархи закрыли заседание³⁹⁴.

Через день, т.е. 3-го декабря, происходило шестое заседание для суда над Никоном. В царской столовой палате у великого государя снова явились патриархи, «митрополиты, и архиепископы, и епископы и весь освященный собор, и его царского величества бояре, и околничие и думные люди». Не было лишь одного подсудимого. Последнего судили заочно.

Заседание было открыто самим государем, который обратившись ко вселенским патриархам, говорил им: «святейшие патриархи! Я приношу вам жалобу, вместе с своими «митрополиты, с архиепископы и епископы и со всем освященным собором, и с бояры, и с окольничими и со всем синклитом, на Никона бывшего патриарха, что он, бранясь с митрополитом газским, в письме своем к цареградскому патриарху написал и назвал меня и весь освященный собор и всего моего царствия людей еретиками, будто мы святыя восточныя и апостольския кафолическия церкви отложились, и прияли начало от римского костела». Между тем как «святая восточная соборная церковь, мати наша, имеет в себе Спасителя нашего и Бога многоцелебную ризу, еже есть хитон, и святых мощи святителей московских чудотворцов, и мы по преданию святых апостол и святых отец истинно веруем и должни на православную християнскую веру и за святыя Божия церкви умирати». От лица всех православных христиан российского царства прошу вас, святейших вселенских патриархов, рассудить нашу жалобу и очистить всех нас от того «Никонова названия». При этом государь поклонился патриархам; поклонились им до земли и все присутствовавшие в заседании.

В ответ на речь государя и патриарха сказали: «то дело великое, что бывшей патриарх Никон в грамоте своей написал, и за то надобно стоят крепко, когда он Никон тебя, великого государя, и весь освященный собор и всех православных християн еретиками назвал, и он и нас также назвал еретиками, будто мы пришли еретиков рассуждать, а мы в московском государстве видим православных християн, что имеют они истинную православную веру греческого закона». Будем судить Никона и «оборонять» всех православных христиан «по правилам святых апостол и святых отец». По правилам же, если кто ложно кого-либо уличает в каком-нибудь злом деле, тот лишается доверия навсегда, и должен подвергнуться тому наказанию, какому пожелал бы обвиняемый, если бы последний уличен был в преступлении. Если же кто будет обличать кого-либо в еретичестве и этого не докажет, таковой клеветник, если он лицо духовное, должен подвергнуться извержению из священного сана, если же мирянин – проклятию».

После того государь объявил патриархам, что накануне он посылал Никону пищу и «питье», но последний не принял всего этого, сказавши, что у него и своего есть много, и «он о том к нему великому государю не приказывал». На это сообщение государя патриархи заметили, что Никон пишет и делает «все, исступя ума своего».

В доказательство же того, что Никон действительно отрекся от патриаршества, государь представил святейшим патриархам три письма Никона, в которых он, уже «по отшествии своем», писался «бывшим патриархом». Представил также государь письмо Никона «о действе ваий, что действовал Питирим митрополит сарский и подонский», и то письмо³⁹⁵, в котором Никон изъявлял свое согласие на избрание нового патриарха. А чтобы оправдать себя в глазах собора, государь предложил прочесть свою грамоту «о отшествии Никона патриарха», посланную «к Паисию папе и патриарху александрийскому». Когда была прочтена эта грамота, государь заметил, что он здесь не употребил «никаких укорительных слов по адресу патриарха Никона, тогда как последний в своей грамоте к цареградскому патриарху Дионисию писал на него, государя, многие «бесчестья и укоризны, и причел» его «римскому костелу».

На эту жалобу государя вселенские патриархи заметили: «Никон писал такие укоризны, чаючи, что и все таковы, каков он сам».

Вслед за государем пред собором выступили митрополиты – Питирим Новгородский и Павел Крутицкий, которых Никон считал своими личными врагами. Они представили собору дело иеродиакона Феодосия³⁹⁶, который имел намерение отравить Никона, и доказывали, что они не имеют никакого отношения к этому делу. И вселенские патриархи велели принять это дело своему толмачу, архимандриту Дионисию.

Вместе с тем, митрополит Павел, в доказательство православия Паисия Лигарида, представил относительно последнего особое «сыскное дело».

После этого обвинительную речь против Никона снова стал держать государь. Никон, говорил он, утверждает, будто бесчестие, нанесенное его боярину, восходит на него самого, между тем как в другой раз, когда он сам, государь, был оскорблен патриаршим человеком Верещагиным, и просил патриарха наказать последнего, то Никон отвечал: «для чего государь с ним сам не управился; и то безчиние» не восходит на меня.

На эти слова государя патриархи заметили, что нужно было всем радоваться пришествию в Москву грузинского царя Теймураза, так как последний много «терпел» в своей земле, «и многие бусурманские народы в християнскую веру привел», а между тем Никон в то время, как «у царского величества» был стол для грузинского царя, прислал своего человека для того, чтобы «смуту учинить». В градских же законах написано: «кто меж царем учинит смуту, и тот достоин смерти», и поэтому «кто его Никонова человека ударил и того Бог простить, потому что подобает так быти». При этом Антиохийский патриарх Макарий встал с своего места, и начал осенять своими благословляющими руками окольничего Богдана Хитрово, на что последний отвечал нижайшим поклоном.

Благословивши Хитрово, Антиохийский патриарх начал обвинять Никона в том, что он не дал «обороны» Сербскому архиепископу Гавриилу, которого избили патриаршие крестьяне, «да он же Никон патриарх в соборной церкви в олтаре во время литургии с некоего архиерея снял шапку и бранил всячески за то, что кадило держал за кольца, а не за цепи»; кроме того, по мнению патриарха Макария, Никон виноват и в том, что запретил в самый день Богоявления ходит на иордан и освящать здесь воду.

Затем, оба патриарха, обратившись к государю, говорили ему: Никон писался патриархом Нового Иерусалима, но кто его поставил в такие патриархи?!... Один только на земле Иерусалим, и другого нет.... Слышали мы также, говорили патриархи, что Никон забрал в свои руки «многие монастыри и вотчины»; не мешало бы, государь, позволить всем, кого Никон обидел, подавать на него жалобы, и их, вероятно, наберется очень много....

Государь же с своей стороны просил святейших патриархов обратить свое особенное внимание на дело Павла, епископа коломенского, который Никоном лишен был сана, сослан в монастырь и после пропал без вести.

Этим и закончилось шестое заседание³⁹⁷.

Седьмое заседание открылось 5-го декабря 1666 года в той же царской столовой палате, и при том многочисленном составе членов, какой был и на предшествующем заседании; кроме того, на заседание приглашен был и сам подсудимый патриарх Никон.

Заседание было открыто речью Александрийского патриарха Паисия, который говорил, что они, восточные патриархи, прибыли в Москву не для получения какой-нибудь милостыни, но для того, чтобы произвести суд над Никоном, оставившим свой патриарший стол.

Затем начался самый суд. Никону были объявлены главные его вины, прочитаны были соответствующие этим винам церковные правила. Никон против всего этого возражал, и даже выразил сомнение касательно авторитетности патриархов, судивших его. Наконец, произнесен был и самый приговор над Никоном³⁹⁸.

Патриархи, прежде всего, обвиняли Никона в том, что он с клятвою отрекся от патриаршеского престола. Никон отрицал это, и говорил, что теперь он согласен идти туда, куда ему укажет великий государь. Патриархи как будто не обратили своего внимания на последние слова Никона, и продолжали ему говорить, что многие слышали, «как он отрекся патриаршества с клятвою». Но Никон возразил, что «то на него затеяли», и снова повторил, что, если он не нужен, то он пойдет туда, куда повелит идти его «царское величество».

Патриархи не напрасно заметили, что о клятве Никона слышали многие: они (патриархи) обратились к членам собора, и просили их подтвердить, что действительно Никон с клятвою отрекся от патриаршеского престола. Тогда против Никона выступили главными свидетелями Питирим, митрополит Новгородский, Иоасаф, архиепископ Тверской, и из царского синклита – окольничий Родион Стрешнев и думный дьяк Алмаз Иванов. Все эти лица, а также и многие другие подтвердили, что Никон действительно, с клятвою отрекся от патриаршего престола.

После того патриархи объявили Никону другую его вину, которая состояла в том, что он писался патриархом Нового Иерусалима. Но Никон отрицал это, и говорил, что он никогда этого не делал. Тогда встал с своего места Иларион, архиепископ Рязанский, и засвидетельствовал пред всем собором, что Никон, действительно, писался патриархом Новаго Иерусалима. В доказательство же справедливости своих слов, Иларион представил собору одно письмо Никона, где последний подписался патриархом Нового Иерусалима.

Обвиняли Никона в том, что он без собора лишил сана Павла, епископа Коломенского, и подверг его всевозможным мучениям. Следствием этого было будто бы то, что Павел сошел с ума и умер. Никон оправдывался и говорил, что он не лишал Павла епископского сана, и не подвергал его мучениям, а только снял с него мантию и сослал в монастырь «под начал».

Затем Никону ставили в укор то, что он носит черный клобук с херувимом и две панагии, а также допускает ношение пред собою креста, чего не делает никто из восточных патриархов. На все это Никон заметил, что черный клобук он носит по примеру греческих патриархов, изображение же херувима он носит на клобуке потому, что и прежние московские патриархи имели это изображение на своих белых клобуках. Что касается двух панагий, то «с одною» он «с патриаршества отшел», а другую, как крест, «в помощь себе носит». Относительно же предношения креста Никон заметил, что он это допускает на том простом основании, что «крест есть победное знамя всех христиан против врагов видимых и невидимых»³⁹⁹.

Вместе с тем, на седьмом заседании были читаны из «свитка» четырех патриархов некоторые церковные правила, имевшие то или иное отношение к поступкам Никона.

Когда было прочитано правило: «кто покинет престол волею без навета, и тому впредь не быть на престоле», то Никон заметил, что «те правила не апостольские, и не вселенских соборов, и не поместных соборов». Таких правил он «не приемлет», и им «не внимает». Тогда Павел, митрополит Крутицкий, заметил Никону, что «те правила приняла святая апостольская церковь».

«Тех правил в руской кормчей книге нет, заметил на это Никон, а греческие правила не прямые, те правила патриархи от себя учинили, а не из правил; после вселенских соборов все враки, а печатали те правила еретики»....

Святейшие патриархи с своей стороны заметили, что «их святые греческие правила прямые».

Читаны были и другие правила. Но Никон не хотел и слушать их, утверждая, что «греческие правила не. прямые, печатали» их «еретики». Тогда вселенские патриархи потребовали от Никона, чтобы он дал подписку в том, что греческая книга правил содержит в себе ереси, и при этом требовали, чтобы он указал, какие именно ереси содержатся в этой книге. Но Никон молчал и не дал никакой подписки.

После того святейшие патриархи, обратившись ко всем архиереям, присутствовавшим на заседании, заметили, что греческие церковные правила суть правила православные, и в то же время спросили архиереев, какого мнения держатся они сами относительно этих правил, и как нужно поступить с тем человеком, который «благочестивого царя и весь собор и царский синклит обесчестил», и назвал их «еретиками и отступниками от православной веры». На эти патриаршие вопросы все архиереи в один голос ответили, что греческие церковные правила суть правила православные, и что за «бесчестия великого государя и за освященный собор и за царский синклит и за всех православных християн подобает учинити по правилом святым».

Никон понял, к чему клонится дело, и потому решился выразить сомнение касательно авторитета самих патриархов, судивших его. Он объявил, что патриархи – Паисий и Макарий, не могут его судить, потому что не истинные патриархи. В самом деле, говорил Никон, как они могут считаться истинными патриархами, когда по слухам, на их места поставлены уже другие лица, да и престолы их находятся не в Александрии и Антиохии, а «во Египте и в Дамаске»?!... На это патриархи – Паисий и Макарий, отвечали, что они «истинные патриархи», не изверженные, «и не отрекались престолов своих», «разв турки без них что учинили», но если кто беззаконно, или по принуждению турецкого султана, «дерзнул» вступить «на их престолы», то тот – не патриарх, а прелюбодей. Что же касается того обстоятельства, что они теперь не живут в Александрии и Антиохии, то это не лишает их права быть истинными патриархами. В самом деле, если за одно переселение считать их незаконными патриархами, то в таком случае придется признать незаконными патриархами и тех их предшественников, которые утвердили патриаршество в России, а вместе с тем и это последнее придется также признать незаконным.

В заключение заседания патриархи, вставши с своих мест, объявили Никону следующий свой приговоры «ныне тебя, Никона, бывшего патриарха, мы, святейшие патриархи, по правилам святых апостол и святых отец извержем, и отселе не будешь патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простый монах». При этом патриархи указали Никону и те главные его вины, за которые он подвергался извержению из сана.

Эти вины следующие:

1) Никон, без всякой причины, а лишь по одному личному гневу на государя, с клятвой отрекся от патриаршего престола

2) в грамоте к цареградскому патриарху Дионисию, он, Никон, обесчестил как самого московского государя Алексея Михайловича, так и «весь освященный собор» и всех православных христиан российского царства, назвав всех их еретиками

3) обесчестил он и вселенских патриархов, не признавши их истинными патриархами, и назвав греческие церковные правила «ложными» и еретическими

4) наконец, Никон виноват и в том, что «коломенского епископа Павла без собору чрез правила изверг, и обругал, и сослал в ссылку, и там его мучил, и он пропал безвестно».

Объявивши Никону свой приговор, патриархи приказали осужденному идти на Архангельское подворье и пребывать там «до указу». В то же время они сделали распоряжение, чтобы их приговор, со всеми подробностями, был изложен письменно «на греческом и русском языках в вечную память, а отлучение совершить в назначенный день в церкви по древнему чину и обыкновению»⁴⁰⁰.

После этого заседание было закрыто⁴⁰¹.

С. Приговор составлялся в продолжении целой недели.

В то время святейшие патриархи имели одно частное свидание с государем, с которым они беседовали «наедине» целых четыре часа⁴⁰².

И только 12-го декабря состоялось последнее по счету восьмое, заседание для суда над Никоном. В этот день «у святейших вселенских патриархов в крестовой их палате, в Чудовом монастыре⁴⁰³, собрались митрополиты, архиепископы, епископы и все высшее духовенство, бывшее в то время в Москве. Там государь не явился на заседание, и только прислал от своего лица князей – Никиту Одоевского, Ивана Воротынского, Григория Черкасского, Юрия Долгорукого, Петра Прозоровского, боярина Петра Салтыкова, думного дворянина Прокопия Елеазарова и думного дьяка Алмаза Иванова. Позван был и сам подсудимый.

Когда последний появился в сенях крестовой палаты, то все, присутствовавшие на заседании, встали с своих мест и отправились в небольшой храм «Благовещения Пресвятыя Богородицы», находившийся на задних воротах Чудова монастыря. Явившись в храм, святейшие патриархи облачились в архиерейские облачения и стали «на своих патриаршеских» местах, и в то же время приказали и всем архиереям облачиться в свои одежды и стать «по чину».

После этого ввели в храм Никона. Он помолился святым иконам, два раза в пояс поклонился патриархам, «и стал по левую сторону западных дверей», ожидая особых распоряжений от святейших патриархов. Последние приказали читать соборный приговор о низложении Никона на греческом и славянском языках⁴⁰⁴.

В этом письменном приговоре Никон обвинялся в следующих преступлениях:

1) Он самовольно оставил «вверенную ему паству», и удалился в созданный им монастырь.

2) Пребывая в монастыре, он действовал по-архиерейски: рукополагал «невозбранно» и устроял монастыри; монастырь, в котором сам обитал, назвал Новым Иерусалимом, а различные места в этом монастыре –Голгофой, Вифлеемом, Иорданом и другими священными именами; самого же себя хищнически называл патриархом Нового Иерусалима.

3) Оставивши патриарший престол, Никон коварно не допускал избрания нового патриарха.

4) Затем, в неделю православия, он анафематствовал всех российских архиереев, причем одного из архиереев назвал Анною, а другого – Каиафою; также и двух царских бояр, посланных к нему государем, вместе с двумя указанными архиереями, «именовал Иродом и Пилатом».

5) Призванный на суд, Никон не только не явился «смиренным образом», как ему было предписано, но даже укорял самих восточных патриархов, судивших его, называя их беспрестольными и скитальцами.

6) Кроме этого, назвал «свиток» четырех патриархов ложным, а греческие церковные правила – еретическими.

7) В грамотах своих к четырем вселенским патриархам, Никон обвинял в латинстве самого царя, называл его мучителем, обидчиком, и уподоблял его древним нечестивым царям – Иеровоаму и Озии; говорил также, что и царский синклит и всероссийская церковь склонились на сторону латинства.

8) То же самое утверждал и касательно пребывавшего в то время в Москве газского митрополита Паисия.

9) Никон виноват, наконец, и в том, что без собора низверг Павла, епископа Коломенского.

10) Что вообще жестоко обходился с лицами, ему подчиненными.

Указавши вины Никона, отцы собора в заключении приговора говорят, что за все эти вины они определяют лишить его сана и послать, в качестве простого монаха, в какую-нибудь древнюю обитель, дабы возможно было ему «в безмолвии мнозе» оплакивать свои грехи.

Когда чтение приговора закончилось, вселенские патриархи сошли с своих мест, «стали у царских дверей», и прожигали «некие молитвы краткие». Затем, подозвавши к себе Никона, они потребовали от него снять с себя клобук с жемчужным херувимом. Но Никон не исполнил подобного требования, и с своей стороны спросил патриархов, зачем они «повелевают ему сняти клобук»... На это патриархи заметили ему: «понеже собор сей осуди тя, и дела твоя обличиша тя, сего ради и не подобает ти нарицатися патриархом, зане ты сам собою и гордостью своею оставил еси паству твою самовольно с клятвою».

«Аще и собор сей, возразил им Никон, осуди нас неправедно, аще и дела наша небывшая обличиша нас, или паству свою оставих, но сего не оставлю, еже бы ми самому сняти с себя клобук, понеже клятвами себе утвердих в восприятии священно-монашеского образа, яко сохранити ми сей, даже до исхода души моея; а еже вы хощете, то творите, видех бо вас, яко вы зде пришельцы есте, приидосте бо из далечайших стран и от конец земли; не яко ино что благо содеяти, или мир сотворити, но яко пребывающе в турецком порабощении и скитающеся по всей земли, яко сущии просителие, да не токмо что себе погребная обрящете, но и да обладавшему вами дань воздадите».

Никон немного остановился на этих словах и потом, обратившись к патриархам, снова продолжал: «вопрошаю вас и о сем: откуду вы сия законы, или каноны взяли есте, яко тако дерзновенно творите? аще бо был бы и повинен я и осуждению достоин, чесо ради сие тайно творите, якоже татие? приведосте бо меня в сию церковицу в монастыре сущу, в ней же не обретается царское величество и весь его царский сигклит, такожде и всенародное множество Российския земли; или аз по благодати Святаго Духа паству свою, или пастырский жезл в сей церковице восприял, но веру ми имите, яко сия церковица создася уже прежде сего от нашего смирения. Мы же избранием Пресвятаго Духа, желанием же и тщанием и прилежным слезным прошением и молением Благочестивейшего Государя Царя и Великого князя Алексея Михаиловича всея великия и малыя и белыя России Самодержца, и его страшных и нестерпимых клятв, засвидетельствованных самим Богом, восприяхом патриаршество во Святой Соборней и Апостольской церкви, пред всенародным множеством, ни желанием, ни тщанием, ни снисканием коего либо образа, и аще ныне желание вам бысть; еже неправедно нас осудити и изврещи, да идем во святую Божию церковь, в ней же восприяхом пастырский жезл, и аще обрящуся достоин вашего намерения, то буди вама якоже годе, и еже хощете, то тамо и творите».

На это вселенские патриархи заметили Никону: «аще тамо, аще зде, все едино советом благочестивого царя и всех архиереев собранных дело совершается; а еже царское величество зде не обретается, то бысть по вол его».

После этого Александрийский патриарх, как «судья вселенной», снял с Никона клобук с жемчужным херувимом, и серебряную панагию, вызолоченную и украшенную драгоценными камнями, и надел на него простой монашеский клобук, взятый у одного, стоявшего в то время в храме греческого монаха. Архиерейская же мантия и посох не были взяты у Никона, Последний не мог вынести подобной сцены. В порыве сильного негодования, указывая на драгоценности, которыми были украшены клобук и панагия, он заметил патриархам: «се яко пришельцы и невольницы, сия себе разделите в потребу и отраду о всех скорбных, бывающих вам, на некое время обрящете».

Услышав такой укор, патриархи передали клобук и панагию Никона его келейному монаху Марку, и в тоже время сказали Никону, чтобы он впредь патриархом не назывался, и не жил в Воскресенском монастыре, но в качестве простого монаха шел бы «в монастырь, приготовленный ему суще, именуемый Ферапонтов, в Белозерских пределах», и там бы «жил тихо и безмятежно, и о своих согрешениях молил всемилостивого Бога».

Никон ответил патриархам, что и без их научения он знает, «как жить».

После того патриархи приказали ему отправляться на Архангельское подворье. Садясь в сани, Никон с глубоким вздохом сказал самому себе: «О Никоне! се тебе бысть сего ради, не говори правды, не теряй дружбы; аще бы уготовлял трапезы драгоценные, и с ними вечерял, не бы тебе сия приключишася»⁴⁰⁵.

Так пал с высоты своего величия один из достойнейших и славных первосвятителей Русской церкви!...⁴⁰⁶

Никон пал, но его падение еще не разрешило окончательно патриаршего вопроса в Москве.

Отцам собора предлежало, с одной стороны:

а) разрешить вопрос о взаимных отношениях царской и патриаршей власти, а

б) с другой, избрать на место Никона нового патриарха.

А. По низложении Никона, некоторые русские архиереи увидели, что действуя против своего патриарха, они действовали против самих себя, и унижали церковную власть пред гражданской. Поэтому они решились при удобном случае исправить свой поступок. Случай к этому скоро представился.

14-го января 1667 года все архиереи собрались «в новом патриаршем доме, для подписания акта о низложении Никона. По прочтении доклада, некоторые из русских архиереев, к общему изумлению, отказались подписаться под приговором, на том простом основании, что в докладе помещена была вторая глава из «свитка» четырех патриархов, где говорилось о превосходстве власти царской пред патриаршей⁴⁰⁷. Поднялись споры между членами собора, и только после значительных пререканий некоторые из русских архиереев согласились подписаться под приговором. Упорными же оказались только два архиерея – Павел, митрополит Крутицкий, и Иларион, архиепископ Рязанский.

Поступок означенных архиереев озадачил как государя, так и самих патриархов. Последние предложили всем архиереям «заняться в своих келлиях исследованием второй «главы патриаршего определения (Тóμоυ), и дать свое мнение в кратком виде, на письме, чрез два дня».

17-го января все архиереи снова собрались в патриарший дворец. При этом каждый архиерей представил собору письменное изложение своего мнения, касательно власти царской и патриаршей, и их взаимных между собою отношениях. Когда все архиерейские записи собраны были вместе, то оказалось, что в одних из них говорилось о «чести» и «достоинстве первосвященства», в других же говорилось о «богодарованной власти царской» и «ее преимуществах». В этот раз прочитаны были только те из архиерейских записей, в которых говорилось о превосходств власти первосвященнической пред властью царской.

В одной записи приведено было следующее место из второго слова св. Иоанна Златоуста⁴⁰⁸: «священнослужение совершается на земле – по чиноположению небесному. Так и должно быть. Ибо не человек, не ангел, не архангел и не другой кто-либо из сотворенных, но сам Утешитель учредил служение, и людей, еще облеченных плотью, соделал представителями служения ангелов. Посему совершитель сего служения должен быть столько чист, как бы он стоял на небе, посреди небесных сил. Когда видишь Господа закланного и предложенного в жертву, священника, предстоящего сей жертве и возносящего молитвы, народ же весь окропляемый ее драгоценною кровью, еще ли думаешь, что ты находишься между человеками, и стоишь на земле, что не перенесся мгновенно на небеса, и отвергнув все плотские помышления души, обнаженным от всего земного духом и чистым умом не созерцаешь небесное? О чудо! О человекоробие Божие! Сидящий со Отцем в сей час объемлется руками всех; дает себя осязать и ощущать всем, кто только желает... Предстоит священник, низводя не огнь, но Св. Духа; возносит усердную молитву не о том, чтобы огнь ниспал с неба, и попалил предложенную ему снедь, но дабы благодать, нисшедши на жертву, возжгла души людей и сделала светлейшими чистого сребра.... Еще живут и обращаются на земле, а поставлены распоряжаться небесным, и получила власть, которой не дал Бог ни ангелам, ни архангелам. Ибо не им сказано: и елика аще разрешите, будет разрешена (Мф.18:18). И земные владыки имеют власть связывать, но только тела. А те узы связывают душу, проникают небеса, и что священники определяют на земле, то Бог утверждает на небе. Господь согласуется с мнением рабов своих! Что же другое он вручил им, как не всю духовную власть? Им же, говорит, отпустите грехи, отпустятся, и им же держите, держатся (Ин.20:23). Какая власть может быть более сей? Отец весь суд отдал Сыну (Ин.5:22). Теперь вижу, что Сын весь суд сей предоставил священниками. Они возведены на такую степень власти, как будто уже переселены на небо, превознеслись над человеческою природою, и освободились от страстей наших».

По прочтении этих слов Иоанна Златоуста, встал с своего места архиепископ Вологодский Симон⁴⁰⁹, и сказал: «вот слова Златоустого яснее солнца утверждают, что степень священства выше степени царской».

Тут выступил защитником царской власти и ее преимущества Газский митрополит Паисий Лигарид.

«Надлежит, ― говорил он отцам собора, ― наперед узнать мысль (проникнуть в мысль) сего великого наставника⁴¹⁰) знать, с какой целью он это говорит, и потоми исследовать слова, столь ясно и премудро раскрывающие, что в духовных делах архиерей имеет первенство и преимущество пред царским достоинством. А это не противится патриаршескому определению (Тоμоς) и словам, утверждающим согласно со мною, что царь имеет первенство в делах гражданских».

«Так, ― заметил на это Паисию архиепископ Симон, ― но ты помни притчу Соломонову, поучающую всех, а в настоящем случае и духовных, не обращаться надесно, и не уклонятся нашуе, но идти средним путем безошибочным и царским. Попомни, что и сам ты архиерей, и один из князей христоименитого народа, посему должен более поддерживать права архиереев, нежели превозносить на словах права державных».

Выслушав эти слова, Паисий Лигарид сказал в ответ Симону: «я так говорю не по приверженности к царю, не по приверженности собственно к Алексею, но право правлю слово истины, как герольд, несущий с собою предсказание оракула.... Вникнем в слова Златоустого точнее. Первосвященство, говорит он, выше царской власти, как душа – тела. Но как внешний человек, т.е. чувства совершают свои действия, так внутренний человек, т.е. душа – внутренние действия. Подобным образом архиерей занимается делами церкви, а царь – мирскими делами государства, каждый сохраняет при этом свои права, каждый обращается в своей сфере».

Прочитаны были и другие архиерейские записи, в которых также приводились разные места из творений святых отцов в пользу превосходства власти первосвященнической пред царскою властью.

Так, было прочитано следующее место из шестого слова св. Иоанна Златоуста о священстве: «а когда он, священник, призывает святаго Духа и совершает страшную жертву, так часто прикасаясь к общему всем Владыке, тогда, скажи мне, где назначить ему место? Какой потребуем от него чистоты, какого благочестия? Ибо помысли, какие должны быть руки, служащие такому таинству? Каков должен быть язык, произносящий таковые слова? Не всего ли чище и святее должна быть душа, приемлющая толикую силу Духа? Тогда и ангелы предстоят священнику, и все место жертвенника, в честь Возлежащего на нем, исполняется небесными силами. В сем удостоверяет самое действие, совершаемое тогда. Но кроме сего, я некогда слышал от одного человека, что некоторый пресвитер, муж удивительный, имевший дар духовных видений, говорил ему, что он однажды, быв удостоен такового видения, вдруг узрел (сколько то ему возможно) сонмы ангелов, которые были облечены в светлые одежды, окружали жертвенник и взирали долу, точно так, как бы воины стоящие в присутствии царя. Я верю славам сего человека. Также и другой некто рассказывал мне (он не от другого слышал, а удостоился сам видеть и слышать), что тех, которые должны отойти от сей жизни, если они причастились св. тайнам с чистого совестью, при отхождении их, в честь принятого ими дара, окружают ангелы и возносят на небо».

По прочтении этих слов св. Иоанна Златоуста, архиепископ Суздальский Стефан, обратившись к Газскому митрополиту Паисию Лигариди, сказал ему: «требую объяснения – для чего приведено это место»?

Паисий ответил: «здесь Златоустый ясно показывает, какую чистоту должен иметь священник, обходящий страшный оный жертвенник, на котором восседают многоочитии силы, записывая в книге живота всяческая» и т.д.

Затем прочитаны были два места из творений св. Епифания Кипрского.

Особенное свое внимание отцы собора обратили на то место, где говорилось: «престол Давидов и царское седалище есть священство во святой церкви; сие то царское и первосвященническое достоинство, соединив воедино, Господь даровал святой церкви, перенеся в нее престол Давидов, непрестающий пребывать во век, потому престол Давидов существование свое преемственно продолжал до Самого Христа, так как не оскудевали князья от Иуды, дóндеже пришел Тот, Кому отложено, и той, сказано, чаяние языков (Быт.49:10). Ибо в пришествие Христово прекратились до Самого Христа бывшие по преемству вождями князи от Иуды...», и «возложил на себя диадиму иноплеменный царь Ирод. А по падении царского престола и царское достоинство из плотского Иудина дома и из Иерусалима перенесено во Христе в церковь. Водружается же престол во святей Божьей Церкви во веки, имея достоинство по двоякому праву, и царскому и первосвященническому: по праву царскому от Господа нашего Иисуса Христа – двояко: и потому что Он по плоти от семени Давидова царя, и потому что, будучи тем, что Он есть, от века больший еще царь по Божеству; по праву же священническому потому, что Он Архиерей и Первостоятель архиереев, после того как вскоре поставлен Иаков, именуемый брат Господень, и апостол – первый епископ, по естеству сын Иосифов; наименование же брата Господня получивший потому, что жил в одном с Ним семействе... Ибо пребывает престол Его, царствию Его не будет конца, воссядет на престол Давида, ни в чем не изменивши царской власти Давида, но даровав ее слугам своим – архиереям вселенской церкви».

Когда было прочитано эти место, русские архиереи сказали Паисию Лигариду: «отвечай, газский епископ: не яснее ли солнца высказывается здесь искомое, что престол святительский выше всякого другого престола, а следовательно и самого царского достоинства»?!...

Паисий оказался в затруднительном положении, и потому попросил у отцов собора «немного времени для рассмотрения этого трудного места у св. Епифания».

После того прочитаны были некоторые места из творений святых – Григория Богослова, Василия Великого и Григория Двоеслова. Отцы собора обратили особенное внимание на слова Григория Двоеслова, который в первом своем послании к царю Льву Исаврянину говорит: «ведаешь, царь, что догматы святой церкви не царю принадлежат, но архиереям, которые безопасно имеют догматствовать. Посему архиереям вверены церкви и они не входят в дела правления народного. Пойми и заметь это, воздерживаясь от народных дел, т.е. политических, а цари подобно не должны (входить) в дела церковные, но заниматься вверенным им (т.е. гражданскими). Совещание же христолюбивых царей и благочестивых архиереев составляет единую силу, когда дела управляются с миром и любовью».

Лишь только прочитаны были эти слова св. Григория Двоеслова, как все члены собора в один голос воскликнули: «вот прекрасное разграничение, вот наилучшее толкование, вот мудрое объяснение, отделяющее для каждого свою область как для царя, так и для архиерея»!

День уже склонялся к вечеру, и потому патриархи поспешили закрыть заседание, объявив членам собора, что на следующий день будет новое заседание для разъяснения того же самого вопроса. И действительно, 18-го января члены собора снова собрались в патриаршем дворе.

Заседание было открыто самими восточными патриархами, которые сказали отцам собора: «поелику вчера предстоятель Газский⁴¹¹ обещался нам объяснить место из блаженного Епифания, который говорит, что престол Давидов и престол царский во св. Христовой церкви есть священство, то пусть объяснит он нам это изречение. После того мы обратимся к главам о христолюбивом царе»⁴¹².

Получив благословение от патриархов, Газский митрополит Паисий произнес пред отцами одушевленную речь в пользу царской власти.

«Хотя, ― говорил он, ― сравнение но большей части вызывает спор и ненависть, вследствие различия человеческих мыслей и мнений, однако же, когда такое сравнение делается для объяснения и познания точной истины, не только оно не бывает ненавистно и противно, но и весьма похвально, Сравнение и сближение производится по некоторым сходным или подобным чертам, а не вследствии полного тождества, иначе не могли бы быть сравнения и сопоставления. Таким образом кажется, что священство имеет превосходство пред земным царским достоинством по полноте духовной власти. Так, никто не может отпустить грехи, кроме единого архиерея: кто может отпускать грехи, воскликнули иудеи, кроме одного Бога, а Богом земным называется архиерей, как рассуждает в постановлениях апостольских божественный Климент, и с ним эпоним богословия. Но и в благословении иерей выше царя, почему и Мелхиседек, будучи священником Бога вышняго, благословил патриарха Авраама, а несомненно, что худшее лучшим благословляется. Но относительно помазания нет между ними различия, ибо оно обще обоим, как великий Киприан в слове о помазании говорит: «ныне в церкви совершается миро, в котором смешивается с елеем бальзам, и чрез сие ясно указывается единение архиерейского и царского достоинства и власти... Два великих светила поставил демиург всех богов (это выдержка из стихов Григория Богослова) на тверди небесной: одно, светящее днем, другое же – для освещения ночи, оба прекрасные и полезные для всякого в мире произрождения.... По истине, светилам светил светлейшим подобны архиерей и царь на тверди церкви, и когда оба правят прямо слово истины, то бывает общее удовольствие и радость, когда же не право творят, подвергаясь наглядному затмению, тогда плач и стенание повсюду слышится... Прежде иереи были златые по правам, хотя служили на деревянных дисках и потирах, а ныне мы медные и железные по словам и делам, хотя и совершаем таинство причащения в сосудах златых и преукрашенных. О какая перемена! Дай мне архиерея, который бы стяжал ревность Фенесса, кротость Моисея, ревность Илии, и я предпочту его всякому Кесарю и Августу, над землею начальствующим. Но если между нас являются не епископы, a 'επίσχоτα⁴¹³, не митрополиты, а μιαρоπоλίται⁴¹⁴, не добре живущие, от них же первый есмь аз окаянный, то какой нам стыд и какого ожидать благословения?... Посему царю надлежит казаться и быть выше других, но предстоятели церкви должны быть светильником, поставленным на золотом свещнике, чтобы быть видиму, как некоторый Фарос и колосс светящийся.... Таков подобает нам архиерей: преподобен, незлобив, не скверен, светлее и чище амианта, который в пламени огня не сгорал ь, но еще более очищался. Если же окажется противным тому (но я не позволю себе никого порицать), достаточно мне указать на одного из многих соборне лишенного патриаршеского достоинства и власти, разумею Никона, стоящего вне священной ограды алтаря, вместо мира бросил нож в Христову церковь, царского и Давидова престола не слушая, как невнимательный к слову архипастыря и великого Учителя, глаголющему: вложи, Петр, меч твой в ножны, едва удержавшему его и бывших с ним от стремления к убийству.... Но, о вечно священный, Богом пособляемый государь наш, великий победитель и вернейший защитник церкви, живи, как феникс, на многия лета, да будет тебе, как орла, юность твоя, ты воистину архиерей и царь, яко подражавши шед во след и соревнуя великому Феодосию, великому Юстиниану, христианнейшему Константину, тебя да восставит Христос Бог наш нового Давида, по сердцу своему найдя, яко не дал еси сна очам твоим и ресницам дремоты, дóндеже богосоставленное сие собрание.... собрала богомудрая твоя светлость, последуя боговещанному гласу, глаголющему (Мф.18:20): «иде же еста два или трие собрани во имя Мое, Аз ту есмь посреде их"»....

Речь Паисия произвела самое хорошее впечатление на членов собора: все были от нее в восхищении.

После того прочитаны были те архиерейские записи, в которых доказывалось превосходство царской власти пред первосвященнической.

В одной из таких записей приводилось место из 1-й книги Царств, где говорится о желании «мужей израилевых» иметь у себя царя (8:4‒22); в другой – приводилось место из второй книги Ездры, где говорится о неограниченной власти царя (4:1‒12). По прочтении каждого из этих мест, Паисий Лигарид держал пред собором речь. В своих речах он доказывала, что «царь не подлежит никаким законам», и всегда может распоряжаться по своему усмотрению. В подтверждение же своих слов, Паисий приводил свидетельства Диона Кассия, и какого-то пифагорейского философа, указывая на пример жизни Соломона, Дария персидского, греческой императрицы Евдоксии и т.д.

Этим заседание и закончилось.

Между тем Павел, митрополит Крутицкий, и Иларион, архиепископ Рязанский, услышав о том, что происходило на двух предшествующих соборных заседаниях⁴¹⁵, «пришли в великий страх», и опасались, «как бы не пострадать им жестоко за свою непокорность и дерзость». Поэтому, явившись «почти в глубокую полночь» к патриархам, они подали последним прошение; при этом, ставши пред патриархами на коленях, Павел и Иларион просили походатайствовать «за них пред царем Алексеем Михайловичем по поводу того, что они осмелились высказать некоторую непокорность. В своем прошении оба архиерея говорили о высоте первосвященнического звания и о том, как оно в то же время унижается светскою властью.

«Вы, патриархи, ― говорили, между прочим, в своем прошении эти архиереи, – вы, находясь под насильственным владычеством христоненавистных агарян, за свое терпение и страдание, несомненно, имеете получить награду и венец от праведного мздовоздаятеля и венценосца Спасителя; а мы, несчастные и ублажаемые за то, что находимся в самых недрах христианства, терпим великую нужду в своих епархиях, и всякие затруднения, и хотя много тяжкого поневоле терпеливо переносим от властей, но страшимся еще худшего впереди, когда утверждено будет, что государство выше церкви, хотя и не имеем в уме той мысли, чтобы пришлось нам терпеть такие несправедливости и оскорбления в благополучное царствование богохранимого и добропобедного царя нашего, государя Алексея Михайловича, боимся за будущее, опасаемся, чтобы последующие государи, не зная смысла патриаршего постановления, не погрешили, последуя просто букве, которая часто убивает. Эти искажения писания и ложные толкования пришлых переводчиков устрашают нас, незнакомых с греческим языком. Посему, как врачи души бескорыстные, дайте нам целительные лекарства, возливая елей и вино» и т.д.

В ту же ночь патриархи позвали к себе Паисия Лигарида, и передали ему для прочтения прошение митрополита Павла и архиепископа Илариона. Прочитавши это прощение, Паисий произнес пред патриархами блестящую речь в защиту царской власти и ее преимуществ. В этой речи он восхваляет царя Алексея Михайловича за его благочестие и неусыпные заботы о церкви. В заключение же речи, обратившись к архиереям Павлу и Илариону, Паисий сказал: «Вы боитесь будущего, чтобы, то есть, какой-нибудь новый государь, сделавшись самовластным, и соединяя самоуправство с самозаконием, не поработил церкви российской. Нет, нет. У доброго царя будет еще добрее сын, его наследник. Он будет попечителем о вас..., наречется новым Константином, будет царь и вместе архиерей, как и преданный вере Христовой великий Константин восхваляется у нас на великой вечерне – иереем и царем. Да, у римлян, как и у египтян, царь соединял в себе власть священства и царства, как поет латинский Гомер Виргилий»....

На следующий день, т.е. 19 января, члены собора снова собрались в патриаршем дворце.

Когда все заняли свои места, патриархи спросили архиереев: не принесли ли они «собору какого-либо словесного дара»? На что архиереи ответили, что они чувствуют себя в затруднении, но имеют весьма достаточный запас».

Неизвестно, были ли произнесены архиереями в этот раз какие-либо речи, или нет. Известно только, что скоро отцам собора предложен был для чтения «список» с «патриаршего александрийского собрания законов». Из этого списка было прочитано следующее место: «предприемлющим отныне заговоры, или собирающим скопища – анафема. Содействующим им и сообщникам их в отложении – анафема. Вооружающимся на помощь им – анафема. Приемлющим их к покаянию, тогда как они не раскаиваются в мятеже и не оставляют его – анафема» и т.д.

По прочтении этого места из александрийского «списка», Паисий Лигарид сказал отцам собора: «известен закон Юлия Кесаря, определяющий, кого должно считать возмутителем и мятежником. Он говорит, что мятежник тот, кто собирает скопище против царя, или замышляет что против него, или против сената; кто вступает в заговор, или знает и не открывает тотчас же»...

На это русские архиереи заметили: «мы знаем, что подвергаются анафеме еретики, как, например, в неделю православия. Но что касается до заговорщиков и мятежников, то не знаем и не читали нигде, чтобы они были поражаемы молниею проклятия. Помним слово Тарасия патриарха в апологетической речи: страшна анафема, потому что отлучает человека от Бога, изгоняет из царства небесного, ведет во тьму кромешную».

Тогда Паисий Лигарид возразил русским архиереям: «а разве не помните слышанное, как патриаршествовавший некогда Михаил, с согласия бывшего тогда собора, подверг анафеме заговорщиков»?

Но русские архиереи требовали от него более ясного свидетельства.

В виду этого Паисий привел слова св. апостола Павла: «аще кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет анафема маранафа», при этом прибавил, что «делающие злое не любят Господа»...

Но русские архиереи спросили Паисия: «Что ж следует заключать из сего свидетельства?»

«А то, ― ответил Паисий, ― что «кто не любит царя, тот не любить Господа Иисуса Христа». При этом произнес блестящую речь, в которой, на основании некоторых мест из Свящ. Писания и творений святых отцов церкви, и на основании некоторых церковных обычаев и исторических примеров, старался доказать, что царей нужно почитать и им повиноваться.

Когда Паисий Лигарид закончил свою речь, патриархи, обратившись к членам собора, спросили их: «что скажете на это, убедились ли сказанным, или еще желаете других свидетельств?» И все в один голос ответили: «предовольно и сказанного».

Тогда святейшие патриархи сделали заключение всему сказанному в таких словах: «итак, да будет положен конец слову. Да будет признано заключение, что царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх в церковных, дабы таким образом сохранилось целою и непоколебимою во век стройность церковного учреждения»⁴¹⁶.

Выслушав такое заключение патриархов, все члены собора единодушно воскликнули: «сие есть мнение богоносных отец! так все мыслим; да живет на многия лета добропобедный и непобедимый наш царь; да продлится на многия лета и ваша жизнь и благоденствие, святейшие и блаженнейшие»!

После этого Павлу, митрополиту Крутицкому, и Илариону, архиепископу Рязанскому, ничего не оставалось сделать, как только подписаться под приговором, и они действительно подписались, с некоторым добавлением: «на извержение Никоново, по священным правилом бывшее (содеявшееся), подписал»⁴¹⁷.

После этого заседание было закрыто.

24-го января, вечером, все члены собора собрались «в келлии патриарха александрийского Паисия»⁴¹⁸.

Когда все заняли свои места, святейшие патриархи предложили отцам собора следующие три вопроса: «во-первых, какому наказанию подвергнуть того, кто обесчестит собор патриаршеский, и притом многолюдный и совершенный? Во-вторых, какому наказанию подлежит, если кто не окажет уважения двум присутствующим вселенским патриархам, ни во что поставит то, что они в виду всех подписались? В-третьих, какому по правилам должен подвергнуться наказанию тот, кто явное оказывает непослушание, и не верит царю христианнейшему, который нарицает церковь матерью своею, и хочет ее прославить выше всякой почести и власти»?

На эти патриаршие вопросы все единодушно ответили, «что таковые должны быть исправлены церковными епитимиями, что суд и решение патриархов не подлежит более пересмотру, а если в чем согласились четыре патриарха, то их приговоры выше всякого суда на земле».

Затем, собор постановил пригласить на заседание непокорных архиереев – Павла и Илариона. Последние явились на заседание, и уже подошли к патриархам с намерением получать от них благословение, но «были тотчас» же «удержаны, и не удостоены молитвы и благословения».

После того Павел и Иларион должны были стать пред собором в качестве обвиняемых. Отцы собора спросили их: «почему вы, бывшие сначала столпами собора, и будучи других разумнее, явились столь непокорными, столь упорными»?

Павел и Иларион начали оправдываться, и в свое оправдание говорили, что они введены были в заблуждение Газским митрополитом Паисием, который будто бы неправильно перевел «свиток» четырех патриархов на латинский язык, а с этого языка «свиток» переведен был уже кем-то на язык славянский. Говорили также обвиняемые в свое оправдание и то, что в патриаршем исповедании, приведенном во второй главе патриаршего «свитка»⁴¹⁹, патриарх клянется быть верным царю и его августейшему дому, что будто бы «унизительно, неприлично и недостойно... патриаршеской власти».

На это отцы собора заметили: «чтобы клятвою утверждалась истина, нужны три условия: справедливость, неложность, благословная вина. Без которого нибудь из сих трех условий клятва будет ложна; без справедливости – незаконна; без достаточной причины – произвольна и нерассудительна». При этом отцы приводят места из Свящ. Писания в пользу важности и законности клятвы, а также указывают, какая собственно клятва запрещена Господом нашим Иисусом Христом.

Затем начали говорить сами святейшие патриархи. Первым говорил Антиохийский патриарх Макарий «о послушании». Когда закончил свою речь патриарх Макарий, стал говорить Александрийский патриарх Паисий. Он, на основании 18 правила Халкидонского собора против «скопищ», доказывал, что «не верить царю христианнейшему есть знак малодушия, чтобы не сказать неблагодарности», и свою речь закончил такими словами: «те никонствуют и папствуют, кто покушается уничижить царство и поднять на высоту священство».

После того оба патриарха сказали обвиняемым архиереям – Павлу и Илариону: «идите, и оставайтесь праздны от всякого священнодействия, достаточно вам сей епитимии»⁴²⁰...

Вместе с тем Павел, митрополит Крутицкий, был отрешен от должности блюстителя патриаршего престола⁴²¹. Все поражены были таким строгим наказанием виновных⁴²²

В заключение заседания «патриархи возгласили, что нужно всем готовиться к будущему безукоризненному избранию нового патриарха, и прилежно молиться, просить Бога о даровании его»⁴²³....

Б. 31-го января 1667 года, утром, в покоях вселенских патриархов, в Чудовом монастыре, снова собрались митрополиты, архиепископы и епископы, вместе с архимандритами, игуменами и многими видными представителями белого духовенства. Целью этого заседания было избрание кандидатов на Московский патриаршеский престол.

Избраны были три кандидата: Иоасаф ― архимандрит Троицко-Сергиева монастыря, Корнилий ― архимандрит Тихвинского Богородицкого монастыря, и келарь Чудова монастыря ― «пречестный инок» Савва.

Составив акт избрания, все члены собора, во главе с патриархом Антиохийским Макарием⁴²⁴, отправились во дворец. Здесь, в царской столовой палате, они вручили государю акт избрания. Последний объявил, что он повелевает быть патриархом первому кандидату, т.е. Иоасафу, архимандриту Троицко-Сергиева монастыря. Тогда первенствующий из русских архиереев, Новгородский митрополит Питирим, обратившись к архимандриту Иоасафу, сказал ему: «светлейший государь и священный собор призывают твою святыню на высочайший престол патриаршества московского». Иоасаф начал было отказываться, указывая всем на то, что он уже в преклонных летах, не особенно учен, и неспособен к церковному управлению. Но государь стал его упрашивать, и он должен был склониться пред волею своего монарха⁴²⁵.

После того все члены собора вместе с новоизбранным патриархом из дворца отправились в «великую соборную церковь». Здесь новоизбранный патриарх прикладывался ко святым иконам, получил благословение от Антиохийского патриарха Макария, и по обычаю, целовался со всеми архиереями. По окончании всех этих церемоний, все разъехались но домам. Новоизбранный же патриарх отправился на Троицкое подворье, в Богоявленский монастырь, где выслушал божественную литургию⁴²⁶.

8-го февраля в патриаршей палате, в присутствии членов собора происходило наречение нового патриарха Иоасафа..

На другой день, 9-го февраля, «после малыя вечерни», в Успенском соборе происходило благовестие. Оно состояло в том, что «новонареченный патриарх», облачившись в ризы, говорил «ектению по чину»; по окончании ектении все русские архиереи стали около царских дверей, а в самых дверях стал «новонареченный патриарх»; тогда пред царскими дверями стал с большою зажженною свечою соборный протопоп Михаил и начал пред патриархом «велегласно» говорить «по чиновнику»: «нареченный патриарх Иоасаф! Всесвятейший Паисий папа и патриарх александрийский, и Макарий, патриарх Божия града Антиохии, и весь еже о них освященный собор, призывают твою святыню на патриаршество богоспасаемого царствующего града Москвы и всея Русии».

На это «новонареченный патриарх» отвечал также «по чиновнику»: «понеже святейшие патриарси и весь еже о них освященный собор судиша мене достойна быти», и прочее...

Из Успенского собора все отправились в покои вселенских патриархов. Здесь было пропето «большое» многолетие государю и восточным патриархам – Паисию и Макарию. После того патриархи пригласили к столу всех, бывших в то время в их покоях членов собора.

10-го февраля, в неделю мясопустную, последовало уже самое поставление «новонареченного» в патриархи. На этот день приходилось «действо страшного суда Христова», которое и совершил Антиохийский патриарх Макарий на площади, за алтарем Успенского собора. После того началась божественная литургия, на которой архимандрит Иоасаф и был поставлен в Московские патриархи. В поставлении участвовали оба восточных патриарха и все митрополиты, архиепископы и епископы⁴²⁷.

22-го мая того же года святейшие восточные патриархи и все другие архиереи, участвовавшие в поставлении московского патриарха Иоасафа, дали последнему настольную грамоту. В первой части этой грамоты говорилось о самовольном оставлении Никоном своего патриаршего престола, и о поставлении на место Никона достойного мужа, архимандрита Троицко-Сергиева монастыря Иоасафа. Во второй части грамоты вся русская церковь призывалась к духовной радости по поводу поставления нового патриарха, излагались все права и обязанности этого последнего, а также излагались и обязанности всех без исключения православных русских людей по отношению к своему верховному архипастырю⁴²⁸.

Так был окончательно разрешен московский патриарший вопрос...

Низложив Никона, и окончательно разрешивши патриарший вопрос, отцы Большого Московского собора издали некоторые определения и касательно деятельности бывшего патриарха Никона. Таких определений было, собственно, четыре.

16-го декабря 1655 года патриарх Никон издал распоряжение, чтобы «в навечерии Богоявления Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, по совершении божественной литургии... исходите к крестильнице и тамо водоосвящение творить по чину, а в самый день Богоявления к о крестильнице не исходити, и к совершению водоосвящения не дерзати». При этом ослушникам этого распоряжения Никон грозил проклятием и отлучением от церкви⁴²⁹.

Отцы собора нашли это распоряжение Никона неправильным, и со своей стороны сделали такое определение: «повеление... и клятву еже нерассудную положи Никон бывший патриарх о действе освященыя воды на святых Богоявлений еже действовати единощи, точию в навечерии, разрешаем, и разрушаем и в ничтоже вменяем. Повелеваем же и благословляем творити по древнему обычаю святыя восточныя церкви и по преданию святых и богоносных отцев: в навечерии действовати освящения святых вод в церквах, и по утрени – на реке, якоже повелевают и вси церковные уставы те же молитвы глатолати и действо творити»⁴³⁰.

Другое определение собора касается того распоряжения Никона, по которому никто из священников не должен исповедывать и причащать тех татей и разбойников, которые пойманы, уличены в преступлении и приговорены к смертной казни.

Отцы собора называют это распоряжение Никона «еретическим, пребеззаконным», противным многим церковным правилам (Апост. прав. 52, 2 пр.; Лаодик. соб., 7 и 46 пр.; Карфаг. соб., 13 пр. 1-го всел. соб.; 76 пр. Анкир. соб.; 55 пр. св. Василия Великого и 5 пр. св. Григория Нисского) и ведущим свое начало от новациан и евстафиан, не принимавших в свое общение кающихся. С своей стороны отцы собора повелевают, «яко отныне осужденных разбойников и татей да исповедывают и да причащают их божественных и пречистых Таин, которые будут исповедатися, и покаятися, и плакатися довольно сокрушением сердец и душ их, прежде казни един или два дни». Не мешает также, говорят отцы, чтобы в день казни пребывали с преступниками «един, или два искусных, яко да научать их и да возвестят им оные страшные и бесконечные муки, и судилища, и яко да имут упование и надежду на крайнее Божие человекоподобие и безмерную милость, и аще сего света привременного жития лишаются, ради беззакония своего, да не лишени будут от вечного жития, якоже и благоразумный разбойник, иже при Христе распеншийся; да воспоминают им и о блудном сыну и о иных многочисленных грешницех, о них же является, яко преодоле благоутробие Бога нашего и крайнее человеколюбие Его»⁴³¹.

Третье определение собора касалось тех архимандритов, игуменов, священников и диаконов, которых Никон посвятил для монастырей «своего строения».

Относительно всех этих лиц на соборе был предложен вопрос: признавать ли за ними священный сан, или нет?

В ответ на этот вопрос отцы собора сделали такое определение: «Никон монах, будучи в Воскресенском монастыре патриархом, которых посвящал во архимандриты, и во игумены; и в попы и во диаконы в Воскресенский монастырь и во иные монастыри своего строения, и тем архимандритом, и игуменом, и попом, и диаконом и всему церковному причту, кто во что посвящен, быти в том чину по-прежнему, для того, что те церковницы посвящены прежде извержения из патриаршества. А впредь от него, Никона монаха, по извержении, ни в какой священный чин посвященных не быти»⁴³².

Наконец, четвертое и последнее определение собора касалось монастырей – Иверского, Крестного и Воскресенского, построенных бывшим патриархом Никоном, их приписных монастырей и вотчин.

На одном из заседаний, бывшем в апреле 1667 года, государь говорил отцам собора, что настоятели многих монастырей не раз жаловались ему на то, что Никон во время своего патриаршества, приписал к монастырям «своего строения» монастыри из других епархий, и разные монастырские вотчины «на мену и без мены». В виду этого государь просил отцов «рассудити о том о всем по святым правилам, и указ учинити».

Отцы собора, рассмотрев многие церковные правила (апост. прав. 34, 26 и 33 пр.; Карф. соб., 12 пр. 7-го всел. соб.; 7 пр. 1 и 2 собора в «церкви святых Апостол»; 2 пр. св. Кирилла Александрийского, и один церковный закон греческого царя Юстиниана), осудили подобный поступок Никона, и с своей стороны определили:

1) Монастыри – Иверский, Крестный и Воскресенский, созданные Никоном ради просьбы великого государя, должны быть приняты «в чин правильно созданных монастырей» с тем только условием, чтобы быть им под управлением тех архиереев, в епархиях которых они находятся.

2) Монастыри же, «которые Никон монах изволил взять из иных епархий», и приписать к монастырям «своего строения», должны находиться «под паствою прежних своих архиереев».

3) Что касается вотчин, то те из них, которые были пожалованы Никоновым монастырям самим государем, могут быть, с согласия последнего, оставлены за этими монастырями. Все же другие вотчины, взятые Никоном из патриаршего дома Коломенской епархии и из различных монастырей, и приписанные к монастырям – Иверскому, Крестному и Воскресенскому, должны быть возвращены туда, откуда были взяты; причем самые меновые крепости на вотчины должны потерять всякую законную силу и значение.

4) В конце своего определения отцы собора называют по именам все те вотчины, которые должны числиться за монастырями – Иверским, Крестным и Воскресенским⁴³³.

Мы по возможности рассмотрели всю деятельность Большого Московского собора 1666‒1667 годов. Деятельность эта отвечала всем главным церковным нуждам того времени: собор обратил внимание и на искоренение появившегося в то время раскола, и на обновление вообще русской церковно-общественной жизни, и на разрешение громкого дела Московского патриарха Никона.