Амфилохии 56–65

Особое разрешение этого недоумения, приводящее то, что, как кажется, выражают эти слова, склоняясь к разногласию, в соответствии с Давидовой мудростью, таково: чтобы Ты был праведен в приговоре Твоем не есть придаточное предложение при Тебе единому согрешил я, хотя и занимает ближайшее к предыдущему положение, но точнее и мудрее будет привязано, если понимать его как относящееся к предшествующему с самого начала, как бы: Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззаконие мое (Пс.50:3), чтобы Ты был праведен в приговоре Твоем и победил в суде Твоем (Пс.50:6). Все же остальное, занимая место вставного предложения, не прерывает последовательности ни смысла, ни синтаксиса. Каковы бы могли быть причины, по которым Бог, милуя, бывает праведен? Разве не: скажи ты первый грехи твои, чтобы оправдаться (Ис.43:26), и что: Я не хочу смерти грешника, но чтобы он обратился от путей своих и был жив (Иез.18:23), и вновь: Я не хочу смерти умирающего, говорит Господь Бог; по обратитесь, и живите (Иез.18:32). Ибо эти слова оправдывают Бога, человеколюбивыми делами подтверждающего и жалостью сострадания исполняющего их.

Ведь пусть даже они идут по времени после Давидова греха и раскаяния, но не после пророческого знания, которое есть у Давида: потому что и сам псалом не меньше представляет покаяние и исповедь Давида, и милость о прегрешениях, чем предвозвещает позднейшее пленение Израилево, и предрекает в изображении и под видом молящегося, что они будут удостоены милости, и пророческой проницательностью провещает, что будут слышны радость и веселие, и возрадуются смиренные кости, и будут укреплены руководящим духом, и Сион будет облагодетельствован Божиим благоволением и разоренные и развалившиеся стены иерусалимские будут отстроены. Посему если слова Давида, вместо того, чтобы выстраивать их через обороты перестановки, связать напрямую, не встретится, как сказано, ничего противного правильности и пониманию пророческих изречений: ибо они призывают милость и благосклонность свыше, через что тем более сияет праведность Божия и истина. Вот так легче и спокойнее можно видеть, как сомнение очистилось через родственное священнословие и не исказило пророческое богомудрие и добродетель, и не внесло в помыслы ничего двойственного и чуждого боголепному восприятию.

Поскольку же Давидово речение находит особое устроение и разъяснение, но есть и многое из Писаний, по поводу чего возникают такие же вопросы, но которые не разрешаются таким же способом, лучше перейти к умозрению, которое рассматривает и упорядочивает их в более общем виде, а затем от общего разделения всех сделать, насколько возможно, явным последовательный и подобающий священному смысл. Места, которые предполагают тот же самый порядок сложения и должны разворачиваться в одну и ту же естественную и необработанную особенность речи, чтобы предложить немного из многих, таковы: Я простру руку Мою поразить тебя и народ твой, и ты истреблен будешь с земли, говорит к фараону Господь через Моисея, но для того Я сохранил тебя, чтобы показать на тебе силу Мою, и чтобы возвещено было имя Мое по всей земле (Исх.9:15–16), и вновь: Я отягчил сердце его и сердце рабов его, чтобы явить между ними сии знамения Мои, и чтобы вы рассказывали детям вашим (Исх.10:1–2). Затем и: не послушает вас фараон, чтобы умножились чудеса Мои в земле их (Исх.11:9). Ведь каждое из этих речений, но и все, которые строятся в подобных выражениях, понимаемые согласно причинно-следственному построению фразы, отражают своеобразие нашего Священного Писания, принимаемые же в качестве естественного вида речи, раскрывают благочестие и устрояются к сродному с нашим богомудрием помышлению. Ибо в силу давнего обыкновения то, что обязательно произойдет и не может быть пресечено несовершенным исходом, часто возвещается в таком облике, поскольку и то, что получило причинно-следственное выражение, находится в числе вещей, чье существование общепризнано.

Но таково своеобразие Писания: например, фараон не повиновался и ожесточался, следовали необычайные казни и напасти, наказывающие его за неповиновение и ожесточение, и это было общеизвестно и расходилось по всей земле, возвещая силу Божию и заставляя удивляться и поражаться мощной руке Божией. Вот это непременно случившееся бы из-за его ожесточения Писание, перестроив, перенесло в причинно-следственный вид, оборотом предвещая непреложность исхода: ибо по большей части и причинные высказывания тяготеют к тому, чтобы описываться и истолковываться через то, что неизбежно происходят. Итак, фараона наказывают не для того, чтобы Бог прославился, хотя образ выражения и слога внушает такое представление, но потому что не повиновался, и ему следовало понести наказание за неповиновение. И хотя казни не были направлены на это и на то, чтобы он стал рабом ослушания, но, поскольку последовали тут же, карая преступника, а с этими необычайными божественными знамениями казней и ударов, как сказано, слава мощи Божией возрастала и увеличивалась, не безосновательно повествованию придается облик и вид причинно-следственной связи, потому что предведение Писания свидетельствует и объявляет то, что обязательно произойдет, даже прежде, чем оно сбудется,

Таким же подходом и то из Давидовых речений, чему раньше было посвящено особое разъяснение и уложение, будет устроено к равному и подобному вышеизложенным совершенству. Давид согрешил, и величайшим из грехов, не для того, чтобы Бог был праведен (ибо ничей грех не может сообщить праведности Богу), но поскольку согрешить согрешил, а не усугубил грех ни ожесточением, ни отчаянием, но, напротив, прибег к покаянию и слезам, стараясь омыть себя от прегрешения, а Бог по человеколюбию дает прощение, показывая всем Свою праведность и большей, чем человеку по разуму, и сияющей и преславной, поэтому Давид, сказав: Тебе единому согрешил я, чтобы Ты был праведен, прибавил: в приговоре Твоем, когда беззаконие сменилось покаянием, а покаяние – несказанным человеколюбием, в человеколюбии же заблиставшей в приговоре праведностью, испускающей лучи всяческого сострадания и благости. И это можно понимать как слова Бога, снисходящего к человеческой немощи и идущего на беседу и суд, ибо сказано: придите – и рассудим, говорит Господь (Ис.1:18).

Если же проводить исследование, скольких даров и благодеяний вкусил Давид по сравнению с теми беззаконными деяниями, на которые он поползнулся, – от языка тростникового и ремеслом имеющего играть к животным язык Духа и орган превышающей слово премудрости и ведения; из осмеиваемого отрока внезапно полководец на войне всему воинству и один без стрел и доспехов, и прочего снаряжения и опыта схватки воздвигающий победный трофей и увенчанный преобладанием над врагами; от тягот под открытым небом роскошь двух- и трехэтажных жилищ и блестящая жизнь, и времяпрепровождение под крышей и в неге, и нечесаный – господин многих городов: вместо пастушеского кувшина и сумы скипетр в руке и на голове диадема царства; от стада скота и свирели, звуком чарующей их слух, – вещатель дел превыше слова, источающий дарования пророчества; от пастушеских флейт и выхаживания приплода, и посоха, поддерживающего тело, обременяемое трудом, – царский престол и порфира, телохранители и венец: короче говоря, из простого человека пророк и из беглеца царь, стяжавший необоримую силу против врагов. Таковы божественные [дела] в отношении Давида, и много больше прочих. Моей же и Давидовой немощи таковы: он был побежден женщиной, взяв вожделение в помощники на войне; прелюбодеяние и убийство разгулялись против величия благодеяний; плоть ругалась над духом, и беззаконная похоть глумилась над уделенными дарованиями: и сколько такого? Пророк и царь – корчемник, не вино водой разбавляющий, но дары превыше слова смешивающий и подделывающий страстями и порывами плоти. В таких вещах Бог, судясь и оправдываясь с Давидом, можно ли сказать, насколько превосходит праведностью и представляет Свою непревзойденную благость, особенно когда даже не подвергает наказанию того, кто отплатил злом за столькие блага? Ибо так умалялась бы несказанная милость Божия и сущее в Нем блестящее и не выразимое словом величие: ведь если обидчику отмщают карой и наказанием, большая часть долгов приходит к разрешению.

Посему Давидовы речи покаяния и исповеди и все, что подобно им, обыкновение Божественного Писания, предвещая то, что непременно случится, дает в причинно-следственном виде и, облекая этим способом выражения, представляет родство беспрепятственно имеющего произойти. Итак, направляемый обычаем и правилом Писания, когда беседует о каком-то вопросе, имеющем облик причинно-следственного оборота, ясно, что не претерпит никакого смущения, беспокойства или недоумения, овладевающего помыслами, но, сняв словом примышление оборота речи, явственно увидит конечный исход, для указания на который и применен это способ выражения.

Потому что он сохранял неизменным вплоть до убийства одно и то же умонастроение, из-за которого изначально и явился служителем Крещения: и тогда он крестил, чтобы проповедовать множеству приходящих общего Спасителя рода, а позднее – чтобы его не уличили в том, что он ослабил напряжение такого боголюбивого свидетельства и подобающего святым произволения. Посему ученики Спасителя крестили, проповедуя Избавителя рода, крестил же и Иоанн, бывший начатком и примером их священной работы, сочетаясь с ними в борьбе и становясь сотрудником этого спасительного и предочистительного деяния. Ведь он восклицал, крестя, свидетельствуя всем о Божестве Иисуса (ср.: Ин.1:32–34), – ибо это означали у него и старались показать [выражения] «небесный Жених» (ср.: Ин.3:29), и «гораздо больший всех» (ср.: Ин.3:31), и Тот, Которого послал Бог, и говорит слова Божии (Ин.3:34), и «получивший и имеющий Духа не мерою дара и причастием действия» (ср.: Ин.3:34), как все пророки, но по праву родства и достоинству сверхсущностного единосущия.

Однако крещение Иоанна и учеников Спасителя не расходилось ни в каком различии, кроме перемены лиц: ибо и то, и другое приготовляло крещаемых быть пригодными принять Крещение, которое совершится огнем и Духом, но ни то ни другое не уделяло благодать и действие Духа, ни совершенного оставления грехов: ибо такой дар превыше слова доставлялся крещаемым после схождения огненных языков и пришествие через них Всесвятого Духа.

На сирийском языке «Иаминь», или, как у некоторых, «Элмеин» называется источник: а источники и колодцы были очень желанным приобретением для потомства Авраама. Ибо, будучи пастухами и получая все средства к жизни от размножения и благополучия скота, они придавали большое значение источникам и колодцам, потому что и питье немногим меньше корма утучняет и оздоровляет животных.

Так и Авраам, вкусив от Авимелеха других услуг, как кажется, не считает неблагодарностью обличать его за отнятие тех колодцев, которые он сам выкопал, а тот не бранит укора, но притворяется, будто не ведает о действии, на которое осмелились его слуги: и Авраам старается семью агницами подтвердить признание Авимелеха, что колодец есть дело и труд Авраама, и следует клятва и союз, и источник получает название от деяния, названный «кладезем клятвенным» (ср.: Быт.21:22–32). И филистимляне позже, задумав из зависти выгнать из своей страны Исаака, который поселился там как пришелец, избегая голода на родине, завалили колодцы отца его (ср.: Быт. 26:14–15), зная, что пастухи не смогут жить, если лишить их пользования колодцами. И Моисей за то, что, отогнав пастухов, несправедливо применивших силу, дал дочерям. Иофора быстрее, чем в иные дни, напоить скот, становится зятем их отцу и делается вместо пришельца господином дома (ср.: Исх.2:15–21), – и можно найти множество другого, из чего явствует, что колодцы у потомков Авраама считались очень желанным и великим приобретением. И найдя его без трудов, Ана или Оман (ибо он именуется итак, и так) дал боговидцу Моисею, излагавшему в миротворении и родословие племени Исавова, повод для рассказа.

Сказанное нашими предшественниками² об этом речении не оставляет желать ни большей ясности, ни правильности: впрочем, если тебе угодно слышать от нас то, что легко узнать от других, мы, соглашаясь с ними, и особенно с теми, кто усмотрел что-то лучше, чем другие, и делая соответствующее толкование, мы утверждаем, что сначала нужно знать, что союз «и» часто, как и многие другие слова, в Моисеевых заповедях занимает место расширения, поэтому высказывание будет читаться более прямолинейно, если убрать стоящий в начале союз.

Толкование же делится на два смысла: один низводится к букве и проходит через вещи чувственные, а другой скорее стремится взойти к умозрению. Итак, один, отправляясь от преобладания буквального выражения и чувства, разъясняет значение так. Когда, сказано, ты поставишь целью возвести дом, и, как положено, выкопать ров, укрепить его и заложить фундамент, не следует, прежде чем закончишь дело, оставлять ямы без подобающей ограды и безопасности, чтобы не оказаться виновником убийства для того, кто не знает о твоем деле, если он, поскольку не знает о произведенных новых работах, упадет в ров, а ты совсем не позаботился сделать так, чтобы ничего такого не случилось. Да и нет ничего невероятного и в том, что многие из бессловесных упадут в яму и погибнут, но и что из людей некоторых обманет прежнее положение этих мест и обычай там проходить, и краткое время после новшества, укрывая новые работы и не давая подозревать ничего необычного или небывалого, несущего вред, и подтолкнет к тому, чтобы найти вместо ожидаемой пользы гибель. Посему из-за всего этого в том, что мы делаем, нельзя пренебрегать никакими мерами безопасности, с помощью которых мы сохраним сородичей и единоплеменных непричастными никакому вреду и ущербу: ибо беззаконно и признак жестокости – не обращать внимания на то, что от того, откуда мы черпаем пользу, люди одного с нами рода и племени подвергаются крайне болезненным страданиям. Если же и здесь осуществить должное попечение и заботливо огородить котлованы, и никто из прохожих не упадет в ямы, то не будет убийства во вновь воздвигаемом доме: и устроенная вокруг ямы ограда и поручни явили здание чистым и, явственно показывая всем заботу о ближнем, доставляют позаботившемуся много добрых похвал, и закладывают пользование таким же попечением в подобных делах и случайностях для того, кто прежде оказал его, а боголюбивейшее законодательство подтвердило его возможность, спасительность и достоинство. Но в чувственном смысле можно принять такое разъяснение предлагаемого вопроса.

То же, которое скорее возносит мысль к умозрению, имеет в виду, пожалуй, вот что, скрепляя деяние увещанием. Кто занимается новым любомудрием, возвышающимся над большинством, и ведет жизнь, изъятую из простонародного обихода, те не должны, не закладывая нового основания, пытаться соорудить новый дом, не имеющий ничего общего с толпой и не входящий в колею обычного существования, а оказавшись на самой середине работ, ослаблять напряжение борьбы и из-за вялости подобных трудов созидать гнилым и шатким хорошо начатое изделие и дом, с помощью которого можно было бы и твердо отражать обрушивающиеся ливни, тучи искушений, и прикрываться и сдерживать палящие лучи, то есть жжение страстей, – вот этому дому, столь блестяще начавшему строиться и превратившемуся в такое сладостное чудо, нельзя позже из-за лености намерения позволять рушиться на посмешище и менять прежнюю славу на убожество и поругание. Но нужно его, вновь начатый постройкой, сохранять в тех же достижениях и поставить вокруг этого приятного и прекрасного здания поручни (στεφάνην), то есть до конца блюсти строгость и заботу, ведущие к венцам (στεφάνους) Ибо венцы принадлежат законно и до конца соревнующимся, ведь проповедник Церкви говорит: никто не увенчивается, если незаконно будет подвизаться (2Тим.2:5). Ведает же как новое творение преуспеяние и совершенствование во Христе и тот, кто своим новым образом жизни сохранил Новый Завет всегда еще более новым, ибо говорит: «Если какое во Христе новое творение, обновитесь»³, то есть постоянно оставайтесь обновляемыми в мудро и превыше слова устрояемой новизне, не неся ничего ветхого или недуга гнилости. Ведь если не оградить поручнями, свершениями, строящееся здание, то есть если мы не сохраним до конца храбрые, новые и добрые подвиги, доставляющие нам венцы, то в нашем доме произойдет убийство, и убийство тягчайшее, потому что здание развалится от гнилости, низвергнет же и погребет вместе с собой и того, кто напрасно с самого начала честолюбиво замыслил новизну постройки (пусть бы этого не было!). Ибо таким жалким образом рухнувшему и пекле стольких трудов и потов, как будто передумав, поругавшемуся над предыдущим стать рабом страстей и добычей врага будет ничуть нс хуже, чем если бы он с самого начала не избрал новизну жительства, нежели, предпочтя ее, не пронести до конца, но вместо предмета стараний выбрать мерзость и то, из-за чего ненавистники смогут наслаждаться глумлением и бранью.

Неблагочестиво было бы обойти молчанием и боговещанного Кирилла⁴.

Вначале нужно знать, что когда Спаситель то решал хранить закон, то являл его уступающим высшим и сверхчеловеческим делам, то даже если Он судил закон соблюдать, Он соблюдал его не как подлежащий законам: но иногда, исполняя Домостроительство и показывая, поскольку не отверг принятие человеческой природы, что и Сам не бесчестит то, чем упорядочиваются человеческие нравы, но и делает это, когда ничто из высшего не переносит и не переводит Промысл на себя; иногда же заграждая богохульные и бесстыдные уста иудеев и их безбожие и беззаконие и обращая на их же головы то, что не страшилось метать во Владыку их богоборческое безумие.

Потому что и учеников, обвиняемых в том, что, путешествуя в субботу, они срывали колосья и, луща, делали такую трапезу на скорую руку лекарством от голода (ср.: Лк.6:1–5), Он прочими священными подходами и приведением примеров, мощью и достоинством внушающих неоспоримость, показывал невиновными и недоступными никакому упреку; более того, Он открыто провозгласил, что Сын Человеческий есть господин и субботы, а не рабствует ее соблюдению. Поэтому в Своем присутствии Он ограничил преимущество субботы, как при прибытии господина дерзновение раба бездействует, но руководится господской волей.

Но и в том, в чем Он как Бог творил спасение человеков, законы, воспитывающие людей, бездействовали (ибо они понимали, что само это дело спасения гораздо сильнее их собственного руководства), а там, где соблюдение законов не мешало чудотворению и не пренебрегало спасением человеков, в этом случае и они узнавали собственное оправдание, а скорее оно всякий раз сохранялось вместе с ними в том, что делал Спаситель. Ибо вклад законов, когда они виделись в особенном расцвете, был в том, что они не считали оскорблением для священников или уничтожением собственной силы колоть дрова, разжигать огонь и резать мясо (ср.: Чис.28:9–10; Мф.12:5), но и почитали украшением и гордостью, что им это предпочитали: и вола и осла отвязывать от стойла и вести на водопой не полагали немощью собственного господства (ср.: Лк.13:15), и то, что и это не подчинено предписанию, не считалось нарушением законов. А что говорить об овце, вытаскиваемой из ямы (Мф.12:11), и воле и сыне человеческом, поднимаемом из колодца (Лк.14:5), и сколько еще такого? Законы субботы, уважая преимущество таких дел, довольствовались скорее и гордились многими другими, которые охватывали изначально при своем внесении, и отводились для распоряжения ими.

Итак, это и подобное привел Спаситель в доказательство, когда неблагодарные иудеи кричали о нарушении субботы при чудотворениях и исцелении неизлечимых болезней, сопоставив деяния превыше слова с рукодельной работой и показав, сколь велико различие между ними. И даже бесстыдным иудеям нельзя было отрицать, что спасительные деяния гораздо более почетны и удивительны, нежели колка дров, разделка мяса и вытаскивание овцы и вола из ямы и колодца, и что с этим сравнимо, – хотя от нечестивого и богоборческого умонастроения они не отступились.

А ты узри непостижимую Премудрость Божию и неизреченный Промысл, как то, чему в позднейшие времена предстояло быть совершенно отмененным, уступив силе и учению благодати (то есть закон), это вначале вводимое и утверждаемое скреплялось отменой, чтобы наступившая полная отмена, ставя на вид частную и ту, с которой вместе появился закон, показала, что не случилось ничего нового и необычного, но и посрамила и заставила замолчать непослушание иудеев и несвоевременную их заботу о законе, потому что закон не сейчас идет к отмене, но изначально появился с отменой, и ею составился, а неотменяемость с самого начала не была ему свойственна. И не только применительно к субботам отмена сохраняла законодательство в своих пределах, но при празднике Пасхи отмеряя определенное время и частичным отложением собирая целостность действия. Действительно, один храм, отведенный для жертвоприношений, всячески предвещал, что для иудеев, рассеянных по всей земле, жертву будет невозможно принести и обиходить, когда они, с одной стороны, не могли все отовсюду каждый год собираться в один и тот же храм, а с другой, поскольку храму через короткое время предстояло быть разрушенным руками врагов. И во множестве других случаев, так что со многих сторон можно видеть, что ветхое законодательство должно было вконец обветшать, поскольку составляющие его символы это предсказывали и предвещали не только словами, но и действиями и делами, [указывая], что оно с самого начала было предварением и предвестием другого жизнеустройства, более высокого и божественного и не допускающего отмены, ради которого оно вообще стало причастным хотя бы временному существованию.

Спаситель же наш из-за этого прикосновением исцеляет прокаженного и чтобы показать, что Он был властен как внести закон, так и не вносить, а как не внести, так же и, внеся для других, для Самого Себя не вносить: потому что Законодатель не обязан соблюдать закон в том, соблюдение чего подобает только подлежащим законодательству. Ибо как царь, законодательствуя для государства и граждан, не подчиняет себя тому, чем он определяет и устанавливает государственное устройство, и не объявляет себя одним из подданных и не заставляет подобно им почитать определение закона, но сам восседает выше гражданского чина, а государство сохраняет и поддерживает своими предписаниями, так и Создатель и всеобщий Царь мира по временам давал законы живущим в мире, которыми можно было их умы переустроить и переупорядочить к лучшему, а Самому Ему такого попечения не требовалось, Он был выше того, чтобы испытывать нужду в том, чем щедро обогащал подданных. Ибо совсем не так, как у других законодателей, которые издают законы при помощи многих сотоварищей, одобряющих и утверждающих их мнение, не так и Спаситель наш вносил законодательство, но как Бог и Господь всех и Сам обладающий властью над всем законодательством: поэтому тем было необходимо подчиняться установленным законам, а Его любое рассуждение признает превышающим по превосходству все остальное.

Но давай рассмотрим вместе и вот что. Закон называет нечистым прикасающегося к прокаженному, не того, кого знает прикосновением очищающим от проказы одержимого этим недугом (ведь пока не наступила благодать, ни даже ее предвестия, не было надежд, которые бы показывали человека, творящего божественные дела, и являли его более сильным, чем болезнь, тем более требующая врачевания), а того, кто ничего не дает прокаженному к очищению, и кто, как он видит, скорее заразится болезнью, чем избавит страждущего от нечистоты. Врач душ и тел, Христос Спаситель наш, сразу очищает проказу прикосновением, сразу и превыше слова изгоняет болезнь. Посему разве не нелепо остерегаться прикосновения как несущего нечистоту Тому, Кто умеет через него показать очищенным томимого проказой? Разве не нелогично, что прокаженный уже не прокаженный и не нечистый, а считается всеми и всем является очищенным владычным прикосновением и здоровым, а человеколюбиво и сверхъестественно дарующего ему очищения полагать причастным нечистоте, которой Он не позволил оставаться даже на чужом теле? Итак, закон препятствовал касаться не тому, кто прикосновением убирает болезнь с кожи (ибо так он не избежал бы осуждения за человеконенавистничество), а тем, кто касанием ничего не удаляют из нечистоты, однако касаются еще одержимых тлением, могущих скорее навредить заразой, нежели стяжать исцеление от их руки.

Так что поскольку Сын Человеческий был властен и положить закон, и не положить (ведь принятие плоти не отняло власти Божества, но воспринятый человек усвоил себе державу Воспринявшего); и поскольку в собственном смысле и от себя законодатель подданных подчиняет законодательству, а сам не подчиняется и не подлежит установленным законам; и потому что ветхий закон возник через отмену и возымел соблюдение одновременно с отменой, причем одно не уничтожало другого, но законодательство обретало существование через оба; и потому что закон запрещает касаться не тем, кто прикосновением очищает человека от нечистоты, но тем, кто ничем не может помочь изуродованному нечистотой; и потому что тем, что делал, Спаситель скорее чтил законодательство, показывая, что оно не противостоит божественным знамениям, а вернее, являя принимаемым в сотрудничество: итак, из-за всего этого, насколько я знаю, Спаситель наш и Бог, врачуя прокаженного и присовокупляя к слову прикосновение, превыше слова явил его очищенным.

Согласно букве смысл под рукой, но, как кажется, не ведет ни к чему полезному или необходимому; всем ведь известно, что живой пес лучше мертвого льва, но и все, в чем есть искра жизни, – того, что ее утратило, даже если это лев, хоть бы он и в высочайшей степени имел превосходство львиной природы и мощи, живое удостаивается гораздо более высокого положения, чем мертвое. Итак, лучше перейти от буквы к духу и возвестись к созерцанию умопостигаемого.

Итак, мы научились из священных речений, что псами называются язычники, а царственным и избранным, что мог бы изображать лев, именуется иудейский народ: итак, Екклесиаст говорит – а ему от Бога была дарована благодать мудрости, расширяться и простираться и к настоящему, и к прошлому, и к будущему, – так вот, он говорит, что пес. то есть человек из язычников (мы научаемся от хананеянки, что так его называют (ср.: Мф.15:22)), если его совершенно не оставит жизнь по добродетелям, будет внушать надежды, что не отпадет от благости, больше, чем происходящий от царственного и гордого иудейского рода, но лежащий мертвым для праведных дел. Ибо причастный к лучшей жизни внушает надежды и взойти к совершенству свершений, – а несущий в себе мертвое действие добродетелей и поэтому причисляемый к мертвецам напрасно хвалится львом, не содержа никакой искры истинной жизни.

Да и человек, считаемый нечистым, поскольку загрязнен грехами и лишен чистоты добродетелей, вот он, смыв страстную грязь слезами и раскаянием, часто оказывается лучше кажущегося великим и из-за добродетелей превозносящегося гордым и царственным самосознанием. изгладив даже шрамы от согрешений постоянным лечением: а внешностью добродетелей живописуемый как лев часто, расслабленный самомнением, низвергается со своей кичливости и становится мертвым, когда грех принимает его в свои мертвящие и смертоносные селения.

А если хочешь, возрожденный Крещением в жизнь по Христу, даже если раньше имел облик песьего бесстыдства, или изображал свойство кого-то из других бессловесных, тем не менее таковой дает надежды, что преобразится в благость и станет благим: отпавший же от этого возрождения и лишенный исходящей оттуда жизни, даже если покажется украшающимся какими-то из добродетелей и гордящимся высоким образом жизни, и мнящим о себе нечто львиное и царственное, однако же, отринутый от истинной жизни, ничуть не менее остается мертвым и гораздо хуже того, кто когда-то был псом, но не остался непричастен живоносной благодати.

Понятие милостыни у Писания в обычае выражать многими способами, особенно же подаянием и передачей хлеба: ибо употребление его больше прочего поддерживает человеческую жизнь, почему и от наиболее важной части объемлется все свершение милостыни. Посему написано: раздели с голодным хлеб твой (Ис.58:7), и теперь Соломон, говоря: Отпускай хлеб твой по водам, обозначил милостыню, подателем которой надлежит быть для пребывающих в нужде и для тех, чья единственная надежда выжить – это взирать на человеколюбивую руку.

А эту милостыню, сказано, подобает уделять от сострадательного расположения, проходящего через слезы, а не хвататься за несчастье ближнего как за повод для кичливости и хвастовства: ибо такой человек не отпустил хлеб по водам, а кинул поруганный хвастовством и испорченный тщеславием. Ведь милость, изливаемая с гордостью, самолюбием и кичливостью, становится для нуждающегося скорее оскорблением, чем утешением: ибо разумный посчитает, что не презреть брата, истаевающего от нужды и погибающего от бедности, есть долг и из долгов непременный, и постарается внести свой вклад и ни в коем случае не запоздать: а охотиться за славой и через такое деяние облекаться в достоинство благодетеля значит заниматься делом неразумных и плохо ведающих добро. Поэтому один найдет хлеб «во множестве дней», то есть в будущем веке, получая за милостыню милость, а другой не найдет, ибо уже истрачен на тщеславие и выставление себя напоказ.

Ты мог бы через предыдущие слова перейти и к другому смыслу. Какому это? Людское множество Писание любит именовать водами. Ибо псалмопоющий Духом говорит: спаси меня от вод многих, от руки сынов иноплеменных (Пс.143:7). Посему учитель священных наставлений должен без всякого отлагательства и промедления хлеб, питающий душу, вверенный ему от Бога, разделить со множеством слушателей и никогда не лишать этого раздаяния тех, кто в нем нуждается. И какова награда такой работы? Ясно, что воздаваемая во множестве дней.

Поскольку же вода может намекать на разные вещи и предметы, небессмысленно рассмотрел бы данное высказывание тот, кто сказал бы, что милостыню надо творить всегда, взирая на вечно текущие источники вод, и их действие переносить на милость подражанием, и не то изливать милость, то останавливать, но источать нуждающимся постоянные и непрерывные потоки. Ибо можно услышать, как Давид воспевает: праведник всякий день милует и взаймы, дает (Пс.36:26); и: Благотворящий бедному дает взаймы Господу (Прит.19:17): так как же кто-нибудь, будучи боголюбив и сохраняя благородство образа Божия, полагал бы допустимым не все время делать себе должником Бога, но прерываться и лишать себя внесения такой и столь великой выгоды? Ясно же, что такой человек, особенно во множестве дней найдет вечное вознаграждение, которое заложило для него подаяние хлеба.

Посылает, однако, хлеб насущный и таинственный и Тайноводитель по воде нового рождения, предоставляя его тайноводствуемым и нуждающимся в небесной и подкрепляющей душу пище. Ибо после божественного возрождения водою возрожденным подносится небесный и животворящий хлеб: и разделяющий его премудростью и по достоинству устрояющий нашел хлеб поистине сшедший с небес и давший жизнь миру (ср.: Ин.6:33–35), всегда животворящий его и подкрепляющий, и питающий, особенно же во время воздаяния за прожитое.

Есть же некоторые, кто считает, что речение подразумевает такой смысл: не нужно отыскивать, кого питать и кого миловать, – они, стало быть, тоже принимают, что вода означает совокупность людей – итак, говорят, не нужно требовать отчета с просящего милостыню, достоин ли он милости и благодеяния или нет, но просящему о человеколюбии без сомневающихся размышлений предоставлять его. Ибо как спустивший хлеб в море бросил его с неясным исходом и не знает, каким течением его увлечет, а Имеющему знание всего он хорошо виден и объемлется Его вседержительным постижением, таким же образом и подающий взыскующим милость с не различающим и не сомневающимся умонастроением, сейчас не видит, кто ее принял, а во множестве дней, то есть в будущем веке, узнает: и найдя этот хлеб в руке Владыки, показывающего и говорящего: алкал Я, и вы дали Мне есть (Мф.25:35), ясно, что исполнится всяческой радости и ликования, не только найдя хлеб, который он отпустил по водам, но и обнаружив его ставшим гораздо для него ценнее и полезнее.

Ямой он здесь называет козни против ближнего и глубокую погибель, по написанному: рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил (Пс.7:16); и: нечестивый уловлен делами рук своих (Пс.9:17). Итак, копающий такую яму и погибель другому сам первым упадет в нее: ибо тем, что он замышляет такое прежде обиды со стороны ближнего, он губит собственную душу. Ведь если он наносит вред телу единоплеменника, то часто ему скорее приносит пользу, чем губит, а себя толкает в яму душевной погибели. А тот, кто подстраивает гибель души ближнего, тот, поразил ли или не поразил жертву, ничуть не меньше погубил свою собственную: ибо нелицеприятный суд, разбирающий неправду в соответствии со стремлением и намерением, хотя жертва злоумышения часто избегает стремящегося навредить, ничуть не меньше взыскивает наказание. Поэтому Екклесиаст этим увещает отступить от всякого злодейства того, кто ищет сохраниться неприкосновенным для вреда и неприятности.

И замышляющий зло ближнему не избежит наказания по закону, но если выколет глаз, будет лишен собственного, если выбьет зуб, потеряет свой: и нет неправды, вредящей ближнему, которая не предает содеявшего ее наказанию. Так что роющий яму для другого, то есть ищущий его погубить, не избежит впадения в яму наказания, которую он углубил для себя, копая яму ближнему.

Данная книга, Екклесиаст, как Песни песней имеет главной целью умозрение вещей умопостигаемых и сверхчувственных, а Притчи упорядочивают людские нравы, так и она принимается разбирать естествознание. поставив себе предметом руководить слушателей к постижению природы. Конечно, ни один из трех трудов всецело не чужд любомудрию других, но можно найти в нравственном в меньшей степени, но все же и предание естественных и божественных умозрений, точно так же и по любомудрию о божественном можно обнаружить рассеянное устроение нравов, да и уразумение природы, но и из того, где усматривается последовательность и гармония природы, можно почерпнуть немало того, что исправляет увещанием нравственное восхождение.

Поэтому и сейчас Екклесиаст, рассказывая о чем-то естественном, через пример отсылает слушателя к увещанию, с помощью которого можно пройти через настоящую жизнь свободным от повреждения и сохраниться для благой жизни. И он говорит: тот, кто колет дрова и добывает этим ремеслом средства к жизни, если соскочит лезвие, которым рассекается дерево, или с помощью которого после первого надсечения рассаживается глубже и образует два отдельных куска, то может подвергнуться опасности от них, то есть лишаясь пользы от них, и смутится лицом, вместо сияющего весельем став мрачным, и укрепит силы, те, что завидовали ему, обретая собственную мощь в его слабости и недостатке, причем мудрость, которая в мужестве, ничем его не защитит, но изойдет в лишнее (περιττόν)⁹ и бесполезное из-за соскочившего лезвия.

Посему как применительно к колющему дрова, если лезвие соскочит, то воспоследует столько несчастий и обрушатся на того, кто от рассечения и обработки дерева может жить самодостаточно, так и пользующийся учительным словом словно неким лезвием и разделительным орудием, через которое подобающим и надлежащим образом, и как хочет благодать Духа, раскрывает в божественных Писаниях то, что срослось и сплелось из-за неясности, и разбирает это по частям, с помощью душеполезного толкования поддерживает для себя духовную жизнь, руководя и призывая к ней слушателей.

Если же точность учения и искренность и отточенность в благочестии скрыто от него соскочит с языка, или он отбросит их умышленно с дурным умыслом, и будет предлагать разделение и разъяснение написанного несогласно с божественным наставлением и толковать смысл не православными умозрениями, но позволит спасительному слову отпасть в какую-нибудь ересь и скверное мнение, тот поистине смутит и смешает и то лицо православного учительства, которое надел на себя вначале, и исполнит души слушателей вредом вместо спасения: и силы он укрепил, те, что, завидуя ему, прежде идущему правильным путем, искали подловить и старались противодействовать, а себя показал немощным и изнемогшим и обличил ранее удивительную свою мудрость как низвергшуюся в лишнее и суетное.

Однако же мужественный умом и твердо отражающий надменные помыслы еретиков, пытающихся осаждать его правую веру, и рассекающим словом Духа разрубающий их проникающие побеги и сплетения софизмов, а истинную и чтущую Бога, и держащуюся добродетели веру очищающий от того, что ее затеняет, и отделяющий, если что к ней прилепляется искаженного извне и от врагов, у такого лезвие никогда скрыто не соскочит, и никто не уличит, что он потерял его из предательства: но такой человек и изначальное лицо сохранит неизменным и очищенным от всякой смуты, и свои естественные силы укрепит прибавлением тех, что от благодати, показав поистине, насколько преизбыточествует мудрость мужественного над легкомыслием труса, которого враги легко могут уловить из-за его большой невосприимчивости.

Соломон, сказав о стараниях людей и постоянных трудах, которые они вкладывают в то, чтобы наслаждаться жизнью, что они расточаются в суету, и что трудящийся и работающий вовсе не находит большей выгоды, чем не прилагающий забот ни к чему из этого, но равным образом подвластен телесным страданиям и одинаково имеет тело, предрасположенное к изменению и тлению, и идет к подобному же концу и закату, – сказав это и показав в словах: Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? (Еккл.1:3) – ибо «что» употребляется здесь вместо «никакой», вроде: «никакой дополнительной пользы не достается человеку от всех трудов его, которыми он трудится под солнцем, чем если бы он ни о чем об этом не старался и не силился», – он оказывается ничуть не в лучшем положении по сравнению с тем, кто избавлен от такой суеты: поэтому он вводит увещание отказаться от усилий и суеты по этому поводу.

А «под солнцем» он обычно называет то, что больше прислуживает возникновению и исчезновению, поскольку созидательное Слово установило, чтобы за движением солнца следовали лето и зима, и что между ними, весна и осень: посему так как движение солнца вносит большую часть в наступление времен года, а они дают много причин для телесных и человеческих изменений и перемен к худшему или к лучшему, он обоснованно старание и заботу о таких вещах называет трудом и работой под солнцем, свидетельствуя, что их старатели изнуряют себя всуе.

Но предварительно высказав это о каждом из человеческих дел, теперь он говорит, что не получает никакой выгоды от постоянных беспокойств и трудов не только каждый из людей, которые берут на себя непрестанное старание и попечение о текущих через возникновение и исчезновение вещах, но и можно видеть ничуть не меньше, как подобное тщетное старание случается со всем поколением. Ибо из поколений как то, которое держится лучшего, так и уклоняющееся во зло, одно, потрудившись под солнцем, находит угрюмый и полный ничтожества исход, и совершает путь, ни к чему полезному не приходя, но, напротив, труды и усилия, сокрушающие его, вместо того, чтобы доставлять пользу, насмехаются над его суетой; а другое, благоразумным помышлением отринув то, что в возникновении и исчезновении, то есть то, что под солнцем, и не вменяя их ни во что, кроме того, чего обязательно требует закон природы, взыскав и исследовав то, что превыше солнца, то есть выше возникновения и исчезновения, душевную чистоту, милость к ближнему, смягчающую и облегчающую раны от бедности (а если совсем избавляет от язв и от всего этого положения, то еще блаженнее и боговиднее), любовью к целомудрию изгоняя разврат и сочетаясь с сонмом других добродетелей, – вот это поколение и перечень составляющих его, как не старавшееся ни о чем, что под солнцем, и не носившееся и закатившееся вместе с тем, что под возникновением и исчезновением, ясно, что больше других взирало на лучшее, променяв блуждающую и растекающуюся в суете жизнь на пребывающую и непогрешимую.

Излагая это загадочной и сжатой речью, он добавляет; земля пребывает вовеки, называя веком время, в которое солнце и луна, и сонм звезд, и сама небесная ось в чередующемся движении разворачивают благочинное и гармоничное шествие для различения и возвращения дня и ночи, и времен, а землю, опять-таки, берет для обличения стараний изнуривших себя помышлениями и потративших свободный выбор (προαίρεσιν) на суету, вместо которой нужно было заниматься вещами спасительными и обращать трудолюбие на душевные приобретения, едва ли не говоря: «Что, человече, ты выиграл от такого беспокойства и старания? Разве не одинаково с другими, кто никакого такого смятения не претерпел и в таких треволнениях не носился, – разве не подобно им ты, приходя, приходишь и уходишь, уходя, а себя жалким образом лишаешь блаженства, которым наслаждаются взыскующие и исследующие то, что превыше солнца? И самое плохое, что разницу от многих трудов и усилий (увы, невыносимый и безутешный ущерб), ты наше; к худшему, влекущую тебя и твои дела вниз, но не возносящую ни к чему высшему. Ибо смотри, даже в сравнении с этой бездушной, неподвижной и сообща под всеми лежащей земной поверхностью, – даже в сравнении с ней этими многими тщетными стараниями ты не добился для себя протяжения по времени и, много размышляя, не нашел никакого повода. Но ты, трудясь всуе и все переворачивая, быстро проходишь и удаляешься к тому, о чем считаешь невыносимым даже слышать, трепеща и недоумевая, не прибавив себе никакого даже кратчайшего времени, а не то, чтобы протяжением его равняться с бездушным и неподвижным а сама попираемая поверхность, природа бесчувственная и недвижимая стоит и пребывает, сменяя не только многих отдельных людей, но и чередуя многие поколения, которую ты заставляешь занять место обвинителя. А земля обвиняет тебя в тщетных стараниях и надменных замыслах тем, что столько времени пребывает и продолжается, и что видится не меняющей ничего из дарованного ей Промыслом, в то время как ты рассеченный словом из-за старания и стремления к суетному, все сделал против попечения Создателя и в неудержимом порыве устремлялся к тому, что запрещают Божественные установления и законы природы, заложенные свыше, не приемлют, воспринимая как невыносимое оскорбление твое тщетное старание и ретивость в суетном, потому что через них клевета отсылается на Того, Кто всемудро и человеколюбиво и как нельзя ни человеколюбивее, ни лучше, ни словом выразить ни мысленно вообразить создал и промыслил нас».

Но тебе, может быть, довольно и этого: а можно найти некоторых которые под идущими и извергаемыми родами понимают иудейский род, а под поколением приходящим и пребывающим – чад благодати, как произросшие от божественного семени и Христова земледелия: а что земля стоит вовеки, это ветхое и новое Писание, потому что в них можно видеть плодородие добродетелей и законов, и недвижимость обетовании от века, из которых одни были уделены праведным, а другие относятся к грешникам и согрешившим без покаяния.

Источники

Photii Epistulae et Amphilochia / ed. В. I.aourdas, L. Westerink. Vol. IV. Lipsiae, 1986.