V глава

«Никто из вас, намеревающихся слушать меня, да не думает, что я, предпочтя славу людей известных в составлении речей, буду следовать законам внешней языческой мудрости; так как мы не составляем льстивой речи искусственным сочинением, но стремимся представить вам в истинном виде добродетель боголюбезных дум» (Encom. in Ss. Petrum et Paul., р. 265).

Ораторы родятся, но риторами делаются. Дух оратора свободен и могуч; он дышит, где хочет: для вдохновения нет законов. Но словесная форма выражения этих ораторских порывов подчиняется известным законам. Для порывов вдохновения только один закон – творческая сила и оригинальность гения. Но техника ораторской речи всегда безусловно определены строгими правилами, неизменными для данного времени требованиями. Поэтому сила и дух известного оратора, существо его таланта только чувствуются, но не изучаются, не исследуются. Ораторская же форма его произведений, их техника всегда находятся в зависимости от состояния в известное время ораторского искусства.

Вот почему и проповеди, как ораторские произведения, должны изучаться всегда в исторической перспективе, в связи с состоянием ораторского искусства данного времени. Содержание свое христианская проповедь брала с неба, почерпала в Евангелии. Форму ей давала земля. Она находила ее в риторике того времени. Это особенно нужно сказать о времени расцвета христианской проповеди, – IV веке, веке Златоуста и Астерия.

Церковное красноречие этого времени всецело развивалось под влиянием античной риторики. Об этом ясно говорит сравнение речей Отцов Церкви по форме с речами современных языческих софистов. Поэтому, чтобы выяснить отношение св. Астерия к классической риторике мы должны взять какой-нибудь род его произведений, оценить их с точки зрения ораторских правил и законов того времени, и, если можно, сравнить их с каким-нибудь произведением языческого оратора.

Наиболее подходящими для этой цели являются похвальные слова св. Астерия, его ἐγκώμιοὐы. Этот род ораторских произведений был особенно распространен в языческой древности. Задача их – прославление человека, героя – дает очень удобный повод для сближения христианского проповедника с языческим оратором. Нo с другой стороны особенность христианского взгляда на человека и его подвиги обусловливает здесь ясное отличие церковного красноречия от языческой риторики.

С теорией античного έγκώμιον’а мы можем хорошо познакомиться по дошедшим до нас сочинениям языческих ораторов III и IV веков. Из IV века мы имеем, правда, только одно, дошедшее до нас, теоретическое сочинение об энкомиях. Это Προγυμνάσματα софиста Афтония, ученика Ливания³⁹⁶. Афтоний следует здесь древним прогимнасмам – Гермогену, из времен Марка Аврелия, и Теону, I века по P. X.³⁹⁷ Но для нас гораздо больше имеет значение сочинение Менандра περὶ ὲπιδεικτικῶν³⁹⁸. Автор его или известный ритор – Менандр Лаодикийский, живший во время Аврелия, может быть около 273 г., как думает Bursian, или же современник Менандра – Генеомий, как склонен полагать Nitsche³⁹⁹. Сочинение это для нас важно потому, что изложенными здесь правилами руководились известнейшие ораторы IV века, напр., Ливаний, Гимерий⁴⁰⁰. Некоторые указания относительно расположения и группировки энкомиастического материала дает также современник Менандра, Генеомий в своем сочинении Διαίρεσις τῶν ὲπιδεικτικῶν⁴⁰¹. Из более ранних руководств, сохранивших свое значение еще и в IV веке, нужно отметить Дионисия Галикарнасского – Τέχνη ῥητορική – дошедшая до нас часть обширного труда под заглавием – Λόγοι ὲπιδεικτικοί⁴⁰², произведение III века⁴⁰³. И из II столетия – Τέχναι ῥητορικαί Аристида⁴⁰⁴ и выдержки из сочинения по теории риторики Александра, сына Нумения⁴⁰⁵, оратора времен Адриана⁴⁰⁶.

Из этих теоретических сочинений древних риторов мы узнаем, что классическая древность воздавала похвалу только умершим. О современниках, о живых, она молчала. Первое похвальное слово, направленное к современнику, к живому лицу, написано Исократом. Квинтилиан допускал похвалу живому, как исключение из общего правила⁴⁰⁷. Образцом похвалы живому служила энкомия мертвому. Отсюда первая заимствовала и содержание, и форму, и, сделавшись любимым родом речи, впоследствии изменяющим образом подействовала на свой источник, образец⁴⁰⁸.

Похвальные слова к умершим, по Менандру, разделяются на четыре класса: а) τὸ καϑαρὸν ἐγκώμιον, b) ο έπίτάφιος λόγος. c) ή μονωδία и d) ὀ παραμυθητικός λόγος⁴⁰⁹. Для нас важен первый вид похвального слова – чистая энкомия. Поэтому мы и рассмотрим только ее теорию и строение. Тем более, что остальные виды античного похвального слова представляют собою лишь более или менее определенные уклонения от этой чистой формы. Τὸ καϑαρὸν έγκωμιον – речь к давно умершему. Поэтому она и не носит никаких признаков печали. Слушатели не ждут от нее ни утешения, ни сетования. Это по преимуществу слово похвалы. Оратор здесь описывает смерть героя, изображает время после его смерти, говорит о славе и признании его в памяти потомства, о поклонении и почестях, воздаваемых ему.

Τό καϑαρὸν ἐγκώμιον состоит из трех главных частей: 1) προοίμιον (вступление), 2) ἔπαινος, как называет Дионисий Галикарнасский, или τα έγχώμια, как обозначает Менандр, и 3) επίλογος – заключение. Главная часть έγκώμιον, в собственном смысле, состоит из так называемых τόποι έγκωμιαστικοί. Они дают определенный план содержания, указывают рубрики, по которым оратор распределяет имеющийся у него материал. Он говорит о личности и о ее делах. Говоря о личности, оратор начинает от времен ante hominem. Непосредственно после приступа занимается генеалогией восхваляемого. Говорит о его отечестве, родителях, предках. Похвала личности разделяется на похвалу телу, – именно: его здоровью, красоте, силе, величине, стройности, и на похвалу духу, т. е. мудрости, справедливости, мужеству и другим добродетелям. Третью часть в похвале личности составляет прославление «прочих вещей», т. е. дружбы, почета, состояния и др.⁴¹⁰ Все эти τόποι или пункты главной части энкомии называются обычно τὰ ὲγκωμίαστικα κεφάλαια. Их риторический порядок, их следование, ἀκολουδία, строго определено для каждого вида похвальной речи. Поэтому схему энкомии можно представить в таком виде:

I. το προοίμιον.

II. τά κεφάλαια ὲγκωμιαστικά: 1) ἡ πατρίς, 2) τὸ γένος, 3) ή γένεσις, 4) ή φύσις, 5) ή άνατροφὴ, 6) ή παι δὲία, 7) τὰ ὲπιτηδεύματα, 8) αί πράξεις, 9) τὰ τῆς τύχης, 10) ή τελειοτάτη σύγκρισις.

III. ὲπίλογος.

Ηο можно ли ожидать точного выполнения и, так сказать, совершенного применения этой языческой энкомии в какой-нибудь церковной похвальной речи христианского проповедника христианскому святому?

Уже заранее нужно сказать, что в христианском похвальном слове святому или мученику евангельское содержание речи не могло примириться с классической формой энкомии. Евангелие Христа и περὶ ἐπιδεικτικῶν Менандра никогда не могли слиться и представить гармоничного целого; и не один церковный проповедник IV века, будь то Астерий, Златоуст, Василий Великий или кто иной, не мог писать проповедей и слов, точно следуя законам классической риторики. Служитель Христа не мог быть рабом Менандра. Отсюда обычны уклонения от античной энкомиастической схемы. Отсюда полное игнорирование некоторых пунктов или топиков. Не мог, напр., церковный оратор хвалить тело наравне с душей. «Τόπος – ἡ φύσις» – существовал для христианского энкомиаста только в одной своей части, в отношении к душе.

Астерий Амасийский прекрасно знаком с требованиями античной риторики; но относится к ним очень критически. В похвальном слове Первоверховным Апостолам св. Астерий прямо заявляет, что он не считает для себя нужным следовать ораторским требованиям и не будет в своей речи выполнять правил составления энкомии. «Никто из вас, намеревающихся слушать меня, да не подумает, что я, предпочтя славу людей известных в составлении речей, буду следовать законам внешней языческой мудрости; так как мы не составляем льстивой речи искусственным сочинением, но стремимся представить вам в истинном виде добродетель боголюбезных душ. Посему здесь умолчано будет о роде, и великая слава отцев не обременит речи: «ибо плоть и кровь не могут наследовать царствия Божия»⁴¹¹. Здесь св. Астерий отрицает «τὸ γένος» и «ή γένεσις», считавшиеся в античных риториках необходимыми пунктами классической энкомии. Вообще св. Астерий исключает из церковного похвального слова всю генеалогию восхваляемого лица, без чего схема античной энкомии является неполной. «Просматривая похвальные речи внешних, я сильно не одобряю их; потому что, желая почтить тех, кого они изберут, за неимением сказать ничего особенно хорошего, тщетно прибегают к гробницам, напрасно тревожат лежащих там, берут и мертвецов для украшения живых... Сверх того... уместным считалось у них делать также воспоминание и о родителях. Но поскольку наследственную передачу рода по большей части извращает различие занятий (ведь и от любомудрого бывает неразумный и от легкомысленного – любомудрый), то напрасный труд – вспоминать о прадедах, когда надо показывать, имеет ли то или другое лицо успехи в добродетели»⁴¹².

Вооружаясь против некоторых пунктов античной энкомии, св. Астерий однако в своих похвальных словах в общем довольно точно и строго выдерживает этот классический тип. Доказательством этому может служить всякая энкомия св. Астерия. Возьмем первую по порядку у Миня – похвальное слово Первоверховным Апостолам.

Ηροοιμιον, по Аристотелю⁴¹³, Менандру и др. ораторам, мог быть двух родов – общий, κοινόν, подходящий ко воем похвальным речам, и частный – ὶδιάξον, вытекающий из специальной темы. Последний был, конечно, труднее. Обычный προοιμιον мог заключать в себя три ряда мыслей. Он их черпал «εξ ὲπαίνου, ἐκ προτροπῆς, καὶ ἐκ τῶν προ τόν ἀκροατήν»⁴¹⁴. Оратор мог начинать или похвалой умершему, или выходить из положения слушателей, или говорить о тех затруднениях, какие ставит ему слово. Он мог развивать эти мысли в каком угодно порядке, и в каком угодно числе, т. е. все три или только одну или две. Приступ Астерия содержит краткое прославление «присных и первых учеников Христа, отцев Церкви наидостовериейших провозвестников Евангелия, беседовавших с Богом и принимавших слухом своим глас Божий» – Ап. Петра и Павла. Потом говорит о трудности для него этого слова, о своем опасении «оказаться слишком скудным по сравнению с чрезмерным величием предмета». Затем, как мы видели выше, св. Астерий опускает всю генеалогию. Он проходит молчанием три первые κεφὰλαι ὲγκωμαστικα: ή πατρίς, τὸ γένος, ή γένεσις⁴¹⁵. Четвертый пункт – ή ῳύσις требовал от энкомиаста восхваления добродетелей тела и духа. Как христианский пастырь св. Астерий мог говорить только о последнем. Он восхваляет в Петре силу веры, сделавшую его камнем церкви. Следующие два энкомиастических пункта: ὰνατροφή, и ήπαιδεία, Астерий обходит молчанием. Потому вероятно, что сведения у христиан об ап. Петре в этом отношении были очень скудны. Притом, это был период дохристианской жизни апостола. Отметивши главную черту в характере Петра, св. Астерий прямо переходит к тому энкомиастическому пункту, который предписывал говорить о делах прославляемого лица. Этот λογος τῶν πράξεων содержит повествование о том, как ап. Петр «количественно умножал верующих», как заботился, чтобы «ученики вполне точно жили по заповедям закона», как творил чудеса⁴¹⁶. Сказавши о деяниях апостола, Астерий делает замечание на опущенный им предшествующий пункт. Именно в порядке схемы, прежде деяний (πραξεις), нужно было бы сказать о занятиях (τὰ έπιτηδεύματα) апостола. Об этом св. Астерий говорит, описавши прежде деяния Петра, при свете которых уже не кажутся постыдными скромные занятия рыбаря Петра. «Да умолкнут язычники и евреи, ставящие в укор Петру бедность и пытающиеся умалить великого за то, что он был рыбарем»⁴¹⁷.

Последние, по схеме, места в ряду τὰ κεφάλαια ὲγκωμιαστικά занимали два пункта – τὸ τῆς τύχης и ή τελειότατη σύγκρισις. Оратор должен был говорить о судьбе героя и делать лестные для него сравнения с другими, прежде прославленными лицами. Ἀκολουϑία этих пунктов не была безусловно определена. Обычно сначала оратор описывал судьбу героя. Но иногда сравнение (σύγκρισις) предшествовало участи (τύχη). Св. Астерий также раньше восхваляет Петра, а потом уже говорит о его конечной судьбе. В античной энкомии сравнение восхваляемого делалось с героями и полубогами классического мира. В церковном христианском панегирике места героев и царей сменили скромные подвижники веры и любви: патриархи, пророки, апостолы, святые. В этом пункте оратор особенно широко прибегает к гиперболе. Св. Астерий сравнивает Петра с пророком Моисеем, с царем Давидом, с Иоанном, Филиппом и прочими апостолами, и везде видит превосходство Петра, так что этот апостол является у него единственным «из всех людей от Адама и до конца»⁴¹⁸.

Последний пункт в главной части энкомии Астерия – это изображение последней судьбы апостола. Оратор говорит здесь о «вверении христиан целой вселенской церкви этому мужу»⁴¹⁹, и потом о его мученичестве в Риме.

Заключение, ἐπίλογος, как всегда и везде у Астерия, очень кратко. «Это просьба – принять посильные дары благодарения⁴²⁰.

Мы проанализировали энкомию св. Астерия. Указали ее κεφάλαια ὲγκωμιαστικά. Но эти пункты в каждой речи должны быть связаны так, чтобы она составляла одно целое; «Λόγος γένεται σῶμα»⁴²¹ – постоянное стремление античного оратора. Τά κεφάλαια ὲγκωμιαστικά – должны быть связаны в речи тесным, внутренним образом. Гермоген для этой цели рекомендовал в конце каждого отдела употреблять эпихерему, и тем плавно и постепенно подготовлять переход от одного пункта к другому. Правила Менандра на этот счет более внешни и механичны. Он советует при переходе от одного κεφάλαίου к другому вводить всегда что-нибудь новое, чтобы возбудить внимание слушателей, чтобы держать их в ожидании более важного и значительного пункта⁴²². Какими же средствами и насколько искусно св. Астерий придает целостность и гармоничность своей энкомии?

Сказавши о том, что он не будет говорить об отце и роде Петра, но «за дела сына чтит родителя и, начавши снизу, до верху возводит славу»⁴²³, Астерий переход к следующему пункту, где нужно говорить о характере Петра, делает таким образом. «Исаия говорит пророчествуя, что Отец положил Сына камнем краеугольным, показывая, что весь состав мира имеет его своею основою и опорою. А Единородный, как говорится в Евангелиях, называет в свою очередь Петра основанием Церкви»⁴²⁴. И далее проповедник говорит о сильный и горячей вере ап. Петра, как отличительной черте в характере апостола. Такой переход от одного пункта к другому, посредством цитат из писателей, называется внешним риторическим переходом. Иногда связь энкомиастических пунктов у св. Астерия вызывается блестящей игрою слов. Таков, напр., переход от характера к деяниям Петра. Христос «назвал Благовестника камнем», – заключает св. Астерий характеристику Петра. «Посмотрим же, если угодно, как созидал Петр: не камнями и кирпичами и не другими какими-нибудь земными материалами, но словами и делами, которыми действовал по внушению Духа»⁴²⁵. – Переход к следующему пункту – к деяниям сделан искусно и легко; правда, немного софистично, но вина этого не в ораторе, а в риторике. Переход или, лучше сказать, возвращение от деяний (πράξις) к прежде опущенной рубрике о занятиях (τὰ ὲπιτηδεύματα), у св. Астерия подготовляется обширной эпихиремой. «Поэлику Бог, чрез служителей Своих обнаруживающий Свою силу, никого из учеников не обогатил Своими дарами так, как Петра, и перед всеми отличил его, превознесши дарованиями свыше; то и на опыте дел он явлен был силою Духа, как первый ученик и больший из братий. Первым он призван был, и тотчас повиновался. Найденный на берегу морском, в тревожной местности мира, обуреваемый всегда волнами человеческих треволнений, он имеет беспрестанный молитвенный вопль около берегов. Первый между христианами пренебрег он мирскими вещами и, презрев все низменное, перешел к духовному и премирному»⁴²⁶.

Вообще связь τῶν κεφαλαίων ὲγκωμιαστικῶν у св. Астерии искусна, внутрення, тесна. И вся энкомия представляет одно гармоничное, стройное целое, идеальное «σῶμα», как назвал бы античный оратор. Внутренней красоте и величию энкомии соответствует у св. Астерия и красота и изящество ее выражения – «φράσις – elocutio», по терминологии классических ораторов. У Менандра оратор пользуется свободой в выражении своей речи. Но речь его непременно должна быть украшена. Энкомия должна дышать силой и пафосом. Оратор обязан говорить красиво и величаво, «συντόνῳ λόγῳ καὶ συγγραφικῷ», т. е., кратко и точно. Энкомии св. Астерия изобилуют тропами, фигурами, сравнениями, аллегориями, – отчего речь его в высшей степени наглядна и пластична. Апострофы, восклицания, риторические вопросы, краткие предложения, блестящие антитезы делают язык энкомий очень живым, сильным и выразительным. Мы не приводим примеров, потому что ими блещет речь Астерия в каждой энкомии, в каждом предложении.

Краткая экскурсия, сделанная нами в область взаимоотношений христианской проповеди и языческой риторики дает основания для заключений и выводов, относящихся не к одному только св. Астерию, но имеющих более общее значение. Энкомии св. Астерия дают нам право сказать, что христианские произведения этого рода, и по материалу своему, и в распорядке его и по форме выражения, точно следовали указаниям риторики. Они в своем формальном ораторском свойстве не были произведением христианской гомилетики, которая еще не существовала в IV веке. Их форма была созданием языческого духа, их речь была плодом классического искусства, под знаменем Аполлона, но не Христа. Техника энкомии – такая, которая могла возникнуть только на языческой почве, и вся христианская проповедь IV в., как художественное произведение искусства, не может быть понята вне своей исторической обстановки, вне связи с языческим ораторским искусством того времени. Она – результат долго и искусно культивированной, художественной техники. Момент одушевления, ораторские дарования личности ее не могли произвести.

«Ho где же самостоятельность христианского проповедника? В области формы ей нет места. В специально христианском способе выражения: в христианских сравнениях, библейских цитатах, сопоставленных с библейскими героями? Конечно, христианские проповеди богаты этим. Но эти образы не выступают здесь так чисто и ясно, как совершенно новое создание великого духа и мысли. Все они, одни более, другие менее, риторизированы. Но здесь нет места упрекам. Другие времена, другой вкус, иные формы»⁴²⁷. Христианская проповедь IV века без ущерба своему величию и силе выступала в античном одеянии. Христианский проповедник оставался верным учеником Христа и в тоге Менандра. Церковное красноречие умело мудро сочетать евангельскую свободу с ораторской необходимостью, и христианским духом освятить языческую форму. Убедительнейшим свидетелем этого и является св. Астерий Амасийский.