Александр Дмитриевич Шмеман родился 13 сентября 1921 года. Его отец, Дмитрий Николаевич, происходил из семьи государственного деятеля, сенатора Николая Эдуардовича Шмемана и служил в лейб-гвардии Семеновском полку.

Во время Гражданской войны Дмитрий Шмеман был офицером Северо-Западной армии, в конце 1919 года отступил со своим полком в Эстонию. Здесь в городе Ревеле (ныне Таллин) родился их сын Александр.

Пребывание на территории Эстонии продолжалось до 1928 года. Затем семья перебралась в Белград; потом — во Францию, в Париж.

В Париже

С 1930 года Александр проходил обучение в Версальском кадетском корпусе. После выпуска, состоявшегося в 1938 году, в 1939 году продолжил образование в лицее Карно.

Имея твердое намерение овладеть богословскими знаниями, он решил поступить в Парижский Свято-Сергиевский православный богословский институт.

Во время обучения особое предпочтение отдавал истории Церкви. Так он стал учеником А.В. Карташева, известного историка, общественного деятеля, эмигрировавшего из России. Под его руководством Шмеман написал и защитил кандидатскую диссертацию о византийской теократии.

В период с 1945 по 1951 год Александр Шмеман преподавал в Свято-Сергиевском православном институте историю Церкви.

В январе 1943 года женился на внучке протоиерея Михаила Осоргина, Ульяне Сергеевне. Их супружеский союз продолжался более 40 лет, в семье родились трое детей: Анна, Сергей и Мария.

Священническое служение

В 1946 году Александр Шмеман был возведен в сан диакона, а потом — в сан священника.

С этого времени он стал служить в храме святых Константина и Елены в Кламаре.

В 1951 году определен настоятелем храма Рождества Богородицы в Пти-Кламаре. Проповеди отца Александра привлекали в храм, помимо местных прихожан, жителей и других областей.

Переезд в Америку

В том же, 1951 году, по приглашению протоиерея Георгия Флоровского, переселился, вместе с женой и детьми, в Нью-Йорк и стал доцентом на кафедре литургики и церковной истории Свято-Владимирской семинарии. Был принят в юрисдикцию Северо-Американской митрополии, которая хоть и была по происхождению митрополией Русской Православной Церкви, но с 1920-х годов пребывала вне общения и с Московской патриархией, и с Зарубежной Церковью.

Спустя годы отец Александр сравнил отъезд своей семьи из Парижа в Нью-Йорк с библейским исходом иудеев из Египта, в «Дневниках» он использовал другой ветхозаветный образ: призвание Авраама переселиться в Землю обетованную. В Америке Шмеман быстро стал своим — нужным и незаменимым.

В 1953 году отец Александр был возведен в звание протоиерея.

В 1959 году в Свято-Сергиевском институте защитил диссертацию «Введение в литургическое богословие» и стал доктором богословия. Эта диссертация положена в основу книги «Введение в литургическое богословие» . Она содержит некоторые ошибочные тезисы, подробно разобранные в статье протопресвитера Михаила Помазанского «Экуменика на фоне православной литургики» .

В книге отца Александра православное богослужение представляется беспорядочным наслоением позднейших добавлений, полностью скрывших первоначальный смысл. Автор даже отрицает акт освящения верующего в церковных таинствах и наличие полной церковной иерархии в первые века христианства, хотя каждый, кто читает Деяния апостолов и послания апостола Павла, может увидеть в них упоминание епископов, пресвитеров, диаконов.

Нью-Йоркская Генеральная богословская семинария, греческий богословский институт Святого Креста в Бостоне, колледж Лафайет в Истоне присвоили отцу Александру Шмеману звание почетного доктора наук.

С 1960 года он стал профессором кафедры литургического богословия, а с 1962 году — ее деканом, сменив Георгия Флоровского, с которым у него возник затяжной конфликт.

В течение 30 лет вел религиозную программу на радио «Свобода», которое было создано спецслужбой — Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) США и им же курировалось.

С 1964 года был членом митрополичьего совета Северо-Американской митрополии. На этом посту играл важную роль в признании автокефалии Православной Церкви в Америке, которая была ей дарована Русской Православной Церковью в 1970 году.

В 1970 году возведен в протопресвитера.

В 1963–1979 годах являлся заместителем председателя Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Америке, в 1979–1983 годах — председатель РСХД. Являлся членом православно-англиканского Содружества святого Албания и преподобного Сергия.

Умер от рака легких в Крествуде, штат Нью-Йорк 13 декабря 1983 года.

Взгляды

В своем дневнике в августе 1936 года 15-летний Саша Шмеман ставит перед собой задачу «подумать и вникнуть» в слова отца Иоанна Кронштадского, что «так называемая светская литература совершенно чужда христианскому духу».

После долгих размышлений он приходит к прямо противоположной точке зрения. Его «ответ» отцу Иоанну звучит так: «Люди не понимают, какая глубокая “псевдоморфоза” определяет собой историческое Православие. Не понимают глубочайшей “еретичности” своего восприятия и переживания “православия”. Православие с маленькой буквы не дает им увидеть, услышать подлинное Православие. Это тема русской литературы, но, за исключением единиц, Православная Церковь ее не услышала. Услышит ли?»

Экуменизм отец Александр Шмеман делит на «хороший» и «плохой». В письме отцу Георгию Флоровскому от 12 августа 1947 года, где он анализирует очередной съезд православно-англиканского Содружества святого Албания и преподобного Сергия, он ратует за «общую работу», чтобы «каждый, не отказываясь от своего, старался до конца понять другого, иметь его опыт — и извлечь из него всё ценное и важное». Он осуждает русских эмигрантов из юрисдикции Московского патриархата В.Н. Лосского и священника Евграфа Ковалевского за то, что они приезжают на заседания содружества «только для проповеди и обращения, но не для общей работы».

А вот какие слова написал отец Александр о Церкви и Предании: «Почему в Евангелии так мало сказано о Церкви? И на чем основана наша вера в ее святость, непогрешимость, необходимость? Ведь всё в ней — ее сложные догматы, иерархические различия, обряды, обычаи, всё создано людьми, возникло в истории. В Евангелии мы находим образ Христа и Его учение — такое простое, чистое, без примеси человеческих умствований и усложнений. И неужели, чтобы быть христианином, недостаточно верить в Христа и стремиться исполнять Его заповеди, а нужно еще соблюдать непонятные древние обряды, постигать трудные богословские формулы, вовлекаться в церковные споры и деления, принимать всю ту человеческую накипь, которая за две тысячи лет облепила собой небесную чистоту Евангелия?»

В ответ можно привести мнение священномученика Илариона (Троицкого), который считал, что одной из главнейших целей прихода Господа Иисуса Христа на землю было именно создание Церкви. И одна из его книг называется «Христианства нет без Церкви».

Листая валаамский сборник о молитве Иисусовой Шмеман в 1977 году пишет в дневнике, что поймал себя на странном чувстве: «Словно о какой-то другой религии читаю. И слова как будто те же, и общая цель — общение с Богом, Царство, радость, а вместе с тем как будто о чем-то другом, и даже на глубине. То же чувство испытывал, я помню, читая книгу Никиты Струве об о. А. Мечёве».

Спустя три года, в 1980-м, Шмеман опять фиксирует свои сомнения: «Я знаю, что я человек “не духовный”. Знаю точно, что в этой области я чего-то не чувствую (то есть не испытываю никакой тяги к Феофану Затворнику и Игнатию Брянчанинову), что тут что-то меня отталкивает. Но не знаю, ошибаюсь ли я в этом отталкивании».

Наконец, в сентябре 1981-го, по прочтении книги святителя Игнатия «Слово о смерти», его взгляды определились: «Как можно такие книги писать? Как можно во всё это верить? Ад внутри земли… с цитатами из каких-то странных документов. Решительное непонимание этого подхода».

Александр Шмеман первоначально, в годы своего человеческого и духовного взросления в условиях парижской эмиграции был горячим патриотом России. Он восхищался русскими святыми, читал доклады о Руси как Третьем Риме. Но обучение в Свято-Сергиевском институте изменило ориентиры: он перестал быть «национально мыслящим», а впоследствии даже стал испытывать особенную неприязнь, почти ненависть к русскому Православию, Русской Церкви, русской литературе, русскому языку.

В «Дневниках» он пишет: «Ложь, подделка, дешёвка этого самодовольного, тупого, сентиментального “русского Православия”».

«Отчуждение чувствую по отношению ко всему типично русскому: “уюту” храма, к русскому благочестию, в котором мне всегда чудится какое-то тупое самодовольство». «Я не могу принять этих Брянчаниновых, Феофана Затворника. Моя душа не соприкасается с ними, не находит общения».

На портале «Азбука веры» можно прочесть статью В. Рябинина «Особенности богословского учения протопресвитера Александра Шмемана».

Рябинин делает вывод, что исследования по догматической истории Церкви отца Александра не отличаются основательными изысканиями, а являются простым пересказом православной традиции, и что у него встречаются и бездоказательные утверждения, не имеющие научного подтверждения.

Наиболее спорной является экклезиология протопресвитера Александра, в частности, его мысль о литургии как основе Церкви. Эта идея была выражена в богословии протопресвитера Н. Афанасьева. Но отец Александр ничего не говорит о том, как это должно практически осуществляться, у него можно найти только общие рассуждения о богослужении.

Протопресвитера Александра можно назвать сторонником церковного обновления. В XX веке эта идея была популярна на Западе, в католическом богословии. В статье «Богослужение в секулярный век» он пишет: «Что нам нужно — так это открытие заново истинного смысла и силы богослужения, что предполагает большую “чистку”» и отказ от мертвого груза, искаженного понимания “традиций” и “обычаев”». Но он не пишет, как он определяет, какие традиции искажены, а какие нет. Ему, к примеру, не нравилось всё византийское и русское, и только поэтому многие византийско-русские традиции он готов считать «искажением» истинного церковного учения. Это такой типично либеральный взгляд на Церковь, когда какие-то традиции и обычаи произвольно объявляются избыточными.

Исследования по истории Церкви требуют кропотливого изучения источников, сопоставления фактов. У отца Александра этого нет. Он пишет в большей мере как публицист, а не как ученый и исследователь. Некоторые его выводы по истории Церкви являются предвзятыми и противоречивыми.

Что касается этических категорий, тут рассуждения отца Александра больше похожи на неправославные гимны-проповеди. Например, говоря о христианской любви, он с восторгом пишет о «литургии как таинстве любви», что звучит вроде бы неплохо, но автор ничего не говорит о любви как о добродетели, подвиге, жертвенном служении.

Несмотря на то что отец А. Шмеман с большим скепсисом высказывался об участии православных в экуменическом движении, он сам был в его авангарде, хотя и не являлся идеологом.

Отец Александр вообще, кажется, не понимал покаяния, отрицательно относился к исповеди. В своем докладе Синоду Американской Православной Церкви он разъяснял, «что превращение исповеди и таинства Покаяния в обязательное условие причащения не только противоречит Преданию, но его действительно искажает». Суть предложений отца Александра Синоду сводилась к утверждению практики общей исповеди.

Но в своем дневнике он признался в том, о чем неуместно было поведать Синоду: «Мучительная нелюбовь исповедовать. О чем в христианстве можно столько “разговаривать”? И для чего?»

Ему не нравился Великий покаянный канон. Он называл его «насквозь риторическим произведением», «редукцией Библии к оригенистическому морализму» и «устаревшим византинизмом». Шмеман вообще недолюбливал минорные тональности в богослужении — он, к примеру, одобрял только пасхальный чин отпевания и даже, в отличие от покаянных молитв, приветствовал акафисты.

В 2017 году вышел документальный фильм об отце Александре под названием «Апостол радости».

Действительно, его дневниковые записи содержат свидетельства о радости, которую он испытывал. Только странно называть такую радость «апостольской».

Вот после 2-часового просмотра телетрансляции инаугурации новоизбранного президента США Картера он пишет: «Восхищение Америкой, подлинная радость. Простота этой церемонии… В ней вся Америка, всё то невыразимое, что делает ее действительно великой… Нет, восхищает меня Америка, ее глубокая сущность, Америка, нашедшая — одна во всем мире! — какую-то формулу, почти чудесную, государства и общества, не превращающихся в идолов».

А вот еще радость: «Все эти дни — наслаждение от зимних Олимпийских игр в Иннсбруке по телевизии. Я не вижу “пользы” от этой монашеской диеты, безостановочно преподносимой людям в качестве какой-то самодовлеющей “духовности”. Мой опыт таков: как только люди решали эту “духовность” вводить в свою жизнь, они становились нетерпимыми, раздраженными фарисеями». В своем дневнике он признается — Великим постом «кушаю курочку и смотрю гандбол».

Вот из таких источников черпал отец Александр Шмеман радость, тогда как Церковь, ее догматы и служба навевали на него «дремоту»: «Иногда такое чувство, что большинство людей действительно, хотя и неведомо для себя, живут скрываньем от себя — реальности (не только смерти) и что именно в этом скрывании — основная для них функция религии. “В его дремоте не тревожь…” (из романса М. Глинки “Не искушай меня без нужды..” — Ред.). Именно такая “дремота”, навевание ее — вся эта литургия, да и вся эта церковь».

Вот еще несколько цитат из «Дневников 1973–1983 годов»:

«Всё больше и больше НЕ ЛЮБЛЮ Византии, Древней Руси, Афона, то есть всего того, что для всех — синоним Православия. Только самому себе я могу признаться в том, что мой интерес к Православию обратно пропорционален тому, что интересует — и так страстно! — православных».

«Как я устал от своей профессии... Такое постоянное чувство фальши, чувство, что играешь какую-то роль. И невозможно выйти из этой роли».

«Вся эта восторженная и пустозвонная возня с "духовностью", "умным деланием", "православием", "паламизмом", вся игра в религию, начиная с самого богословия — наступает момент когда все это просто давит унынием».

«Пятница, 29 ноября 1974 (Рождественский пост. — Ред.). ...Чудный день! Сначала тихая, "легкая" обедня... Вечером — индюшка... Беспримесное счастье, полнота жизни».

«Я почти совсем не молюсь, моя "духовная жизнь" — в смысле "подвига", "правила", всякого там "умного делания", всего того, о чем всё время говорят кругом меня, — ноль».