VI. Историческое значение Тихого океана. Граф Эдуард Вильчек. Переработано д-ром Карлом Вейле

В настоящее время ничто не обозначает яснее всемирно-исторического значения облегающего землю океана, чем везде усиленно проявляющееся явление бесконечно разнообразных взаимоотношений, связывающих мировой океан во всех его частях с обитателями отдельных материковых масс. С севера на юг, с востока на запад протягиваются густою сетью с одного материка на другой дороги, на которых величественно проявляется политическая, умственная и коммерческая жизнь человечества. Какое бесконечное расширение в сравнении с древним или даже до-колумбовским культурным кругом, ограничивавшимся Средиземным морем и морями, окружающими Европу! И тем не менее, даже в те отдаленные времена и другие части мирового океана играли свою роль в истории человечества; каждый океан по-своему являлся представителем отношений живущих около него и на нем народов, но стянуть их в рамки всемирной истории предоставлено было лишь нашему времени.

И Тихий океан исполняет заметную роль в ходе человеческой истории. Ее нельзя сравнить ни по глубине, ни по размерам с ролью, сыгранной Средиземным морем, что видно уже из положения этого водного бассейна между тремя материками, обитатели которых почти неудержимо направлялись к названному морю; Тихий океан и Средиземное море и в историческом отношении – величины, не сравнимые между собою. Но и по отношению к другим океанам, Тихий океан своим положением и формой не наделяется условиями, благоприятными для его исторического значения. Правда, и на Атлантическом океане, в его южной половине, помещается оживленная внутри, но мертвая в наружных частях Африки, а в восточной части его – такая же лишенная истории южная Америка; и у Индийского океана есть свой Австралийский материк, масса суши, историческая роль которой, в действительности, начинается лишь с вторичного открытия ее Джемсом Куком. Но за то Атлантический океан, на ряду с преимуществом своей узкой капалообразной формы, обладает бесконечной выгодой соседства культурной Европы, способность расширения которой оказывается достаточной, чтобы охватить весь земной шар; у Индийского океана есть непрерывный мост народов его густо населенного индонезийского архипелага и обращенных в сторону восточной Африки южно-азиатских полуостровов.

Ничего подобного мы не находим на Тихом океане. Ни с первым, ни со вторым из названных выше океанов его нельзя сравнить ни по величине, ни по форме, ни по положению; только богатство островов в некоторых частях его указывает на родство с западным соседом. Его видимым выдающимся свойством остается величина. Этот океан занимает приблизительно три четверти земной поверхности и составляет почти половину всего мирового океана. Сообразно этому распространению и другим естественным и географическим свойствам, историческое значение его отличается крупными чертами, между тем как будучи распределено по всему колоссальному пространству его, оно лишено интенсивности (см. карту «Тихий океан»).

Форму океана Фридрих Ратцель удачно характеризует указанием широко расходящихся пограничных линий; между азиатским и американским берегами лежат пути, в три раза превосходящие длину Атлантического океана. Тихий океан широко раскрывается к югу; в этом отверстии лежат Австралия и Океания, и это придает Тихому океану своеобразную черту – третье побережье, лежащее почти исключительно в южном полушарии, на ряду с самым богатым развитием островов, какое мы только можем найти на земле. Как сужение к северу, так и островной мост на юге более всего характеризуют форму и поверхность океана и служат, прежде всего путями, по которым движется история Тихого океана; они представляют связующее начало, а простирающаяся между ними водяная пустыня южной части – разъединяющее начало этого океана.

Подобно форме, своеобразно и положение Тихого океана. Атлантический океан, в своем общем протяжении, сохраняет характер продольного канала между Старым и Новым Светом; Индийский океан походит на громадную бухту, которая с юга проникает в неуклюжую массу Старого Света. Тихий океан – несравненно более обширный, направленный к северу клин, который, при крайне разнообразном строении берегов, разделяет обе наибольшие массы суши, Америку и Азию. Сообразно тому, на этом океане преобладают, повидимому, разъединяющие свойства, что, до известной степени, согласно с действительностью. Правда, на поверхности земли немного точек, в которых материки так близко подходили бы друг к другу, как в месте наибольшего сближения обеих пограничных линий северной части Тихого океана, в узком Беринговом проливе. Но чем может быть доказано историческое значение этого пролива, который в вопросе о родине первичного населения Америки всегда будет играть крайне важную роль, хотя сама эта загадка едва ли когда-нибудь найдет свое решение?

Насколько указывают доступные нам источники, Берингов пролив никогда не имел бо́́льшего исторического значения, чем какой-либо другой арктический проток, ограниченный двумя обитаемыми берегами; помимо продолжительного, но все-таки временного занятия Аляски русскими, он всегда служил лишь незначительным путем торгового сообщения. Даже и южнее, там, где Берингово море, между Камчаткой, Аляской и Алеутскими островами, образует внутреннее море, которое, по своей форме, не уступает в каком бы то ни было отношении ни одному из внутренних или средиземных морей своею пригодностью для сношений между народами, даже и этой части Тихого океана не принадлежит никакой исторической роли. Здесь, на ледяном севере отсутствуют все подготовительные условия, какие в течение истории человечества встречаются сотнями в других менее удобных по форме, но более благоприятных в климатическом отношении частях земной поверхности. Эти северные берега слишком безнадежно негостеприимны, чтобы они могли способствовать распространению человечества именно в этом месте; высокий север, со своими ледяными и снеговыми полями, своей недостаточной растительностью и своей скудной животной жизнью, дает человеку лишь жалкий приют, препятствующий его размножению и затрудняющий его распространение. Как только он приходит в движение, внутреннее прирожденное стремление влечет его к югу, в более легкие жизненные условия, в смутно грезящиеся ему более счастливые места. Тогда мост, как бы он ни был удобен, остается без употребления: недостает человеческих масс, которые могли бы проходить по нем. Но чем дальше к югу в умеренных и тропических климатах берега становятся более обитаемыми, тем более разделяющая водная поверхность расширяется до бесконечности, тем более исчезает противоположность между идеальными и реальными горизонтами.

И образование берегов обеих больших материковых масс далеко не повсюду способствует привлечению их населения к морю. В высшей степени это можно сказать об Америке. От высокого севера до южной оконечности ее тянетоя вдоль вытянутого в длину двойного материка у самого Тихого океана крутая горная стена, образующая между берегами и внутренней страною трудно проходимую границу, и перерезываемая на северном материке только немногими, а на южном – вовсе не перерезываемая реками. Сторона Тихого океана для исторической Америки есть задняя сторона; лицевая сторона ее обращена к Атлантическому океану.

Несравненно благоприятнее является западный берег океана. Реки, текущие из глубины Азии к морю и связывающие ее с океаном, многочисленны, велики и могучи. Плоскость соприкосновения материка и океана увеличивается еще рядом островных групп, окаймляющих в виде гирлянды восточный край Азии и доставляющих населению материка первую точку опоры при выходе в море. С одной стороны привлекая к океану, эти ряды островов с другой стороны составляют преграду: они захватывают народные массы, выступающие с материка, и задерживают их на долгое время. Это будет понятно для нас, если мы примем во внимание, что самое переселение, с помощью первобытного судоходства, первых переселенцев лишь в небольшом количестве и лишь постепенно уводит от края моря. Выход в океан, таким образом, интенсивно поощряется краевыми островами, но экстенсивно он ими замедляется и затрудняется; это препятствие должно быть сперва насыщено медленно прибывающим новым населением прежде, чем это последнее, как новая волна, может передвинуться далее через океан. Легко понять, какие промежутки времени требовались для того, чтобы насытить богатый островной мир восточной Азии, постепенно, по каплям, поступавшим притоком и сообщить последнему толчек к дальнейшему распространению по необозримой водной поверхности. Если уже на материке народные массы приводятся в движение всего более настоятельной необходимостью, когда родная почва не может более прокармливать своих размножившихся обитателей, то это еще в высшей степени имеет значение для морских берегов и островов: препятствия, создаваемые водою, трудно преодолимы для переселения отдельных лиц и групп, но они уже безусловно непобедимы для массового переселения. Только самая горькая нужда может заставить людей, не стоящих еще на высшей культурной ступени, оставить надежную твердую почву и пуститься без определенной цели по водяной пустыне, грозящей гибелью. И, без сомнения, должны были пройти продолжительные периоды прежде, чем такая нужда наступила на островах восточной Азии.

Предположение это поддерживается и другим соображением. Согласно заслуживающему полнейшего внимания мнению Дарвина, острова Полинезии заселились лишь за несколько столетий до открытия их европейцами; напротив, предания мифической истории Японии образование тамошнего населения относят к столь давним временам, что перед ними отступает самая смелая фантазия. И хотя миллионы лет, которые с гордостью видит позади себя сын дальнего архипелага, не выдерживают критики, но, с другой стороны, под шелухой национального тщеславия таится зерно истины. Во всяком случае, этот контраст представляет своего рода масштаб древности исторической роли Тихого океана.

Когда человек впервые завладел берегами Тихого океана – вопрос, на который историк не обязан отвечать нам, так как это важное событие произошло, без сомнения, еще в до-исторические времена. Быть может, когда-нибудь на него в состоянии будут ответить геолог, антрополог и палеонтолог, но, при нынешнем своем состоянии наука дать этого ответа еще не может. Точно также ждет своего решения вопрос о человеческой расе, которая тогда впервые появилась на берегах океана, не говоря уже о каком-либо определенном народе. Палеонтологические данные придают большое вероятие предположению, что Америка впервые получила свое население извне; это переселение, вследствие близкого соседства с северной Азией, легче всего могло последовать оттуда, и тамошний монгольский тип должен был распространиться по Америке. Это обстоятельство впервые выдвигает перед нами доисторическое значение Тихого океана. Тихий океан способствует постепенному отливу избытка населения восточной Азии в Америку и прежде всего в своем самом узком, в самом северном месте. При дальнейшем движении переселенцев к югу, расширяющийся океан препятствует обратному отливу народной волны к исходной точке; он крепко держит ее на вновь занятом материке и дает последнему возможность запечатлеть на ней в течение долгих промежутков времени свое влияние, способствующее образованию нового типа.

Можно держаться самого невыгодного мнения о принятых расовых делениях человечества, можно устанавливать три, пять и более таких делений, но нельзя оспаривать того, что ответ на вопрос о происхождении человеческого рода все более и более приводит к единству, из которого видимое разнообразие произошло путем дифференцирования. Точно также, при общем монгольском происхождении древних азиатцев и новых американцев, здесь могла развиться красная американская раса, а остальная часть того же племени, под специфическим влиянием Азии, превратилась в монголов. В духе этого воззрения проявляет себя сперва связующее, а затем разъединяющее влияние Тихого океана, как первичное влияние, обусловливающее разделение монголоидного главного ствола, обособленное образование желтой и красной человеческих рас. Таким же образом, можно приписывать Индийскому океану образование малайской расы, хотя и в этом случае Тихому океану принадлежит определенная роль, насколько дело касается особой ветви полинезийцев. Оба океана совместно, в конце концов, приводят на континент Австралии, заселенной первоначально негроидной расой, переселенцев малайского и полинезийского происхождения, из смешения которых с первой выработался новый, резко обособленный тип австралийца. Этот тип распространяется затем к востоку по некоторой части островных групп Тихого океана, по Меланезии.

Пока еще остается вопросом – принадлежит ли первое появление на Тихом океане монголоидам северно-умеренного или негроидам экваториального пояса. Во всяком случае, мы должны признать, что еще в до-историческое время края Тихого океана, так же, как его необозримый островной мир, были обитаемы четырьмя различными расами – желтой и красной, бурой и черной. Недоставало только белой. В течение неопределенно долгих промежутков времени судьбы только что названных четырех главных типов человечества идут рядом, нигде особенно не прекращиваясь и не влияя друг на друга. Каждый из них более или менее следует независимому, обособленному ходу развития в пределах собственной области; взаимное соприкосновение затрудняется для них громадным протяжением разъединяющих водных поверхностей. Вступление их в круг исторического наблюдения также оказывается весьма разнообразным. Между тем, как плотно теснящиеся, двигающие и двигаемые массы населения тихоокеанского берега Азии рано достигли высокой культуры и выдвинулись в числе первых на освещенную сцену истории, уединенный материк Америки остается замкнутым миром, который долгое время представляется окутанным тьмою, и историку ставят такие же трудные задачи как и антропологу; даже ключ к пониманию несомненно исторических признаков потерян и до сих пор еще не найден. Поэтому Америка является весьма поздним камнем трудно уловимой формы в здании всемирной истории. Еще более это можно сказать о менее изолированной, но, по своим физическим и климатическим особенностям, менее благоприятной для человеческого развития Австралии. Ее скудное население, до соприкосновения с белыми, жило в каменном веке, т. е. отстало на целые тысячелетия от обитателей старых материков; несмотря на соседство стремящихся вперед малайцев, оно довольствуется совершенно пассивной, лишь воспринимающей ролью. Таким образом, с исторической точки зрения, австралиец является довольно бесплодною ветвью человечества; он должен отступать перед другими на второй план, хотя бы за его расой и признавалось преимущество старшинства.

Вообще из обитателей Тихого океана прежде всего обращают на себя наше внимание те, которые раньше других, по доброй воле или по принуждению, воспользовались морем для переселения или, иначе сказать, народы-мореплаватели. Первые начала судоходства повсюду покрыты глубоким мраком, и было бы бесцельным, если бы мы старались определить, в каком месте земной поверхности оно было применено впервые. Во всяком случае, по всем вероятиям, мы можем причислить тихоокеанские берега Азии к тем, где судоходство появилось всего ранее. Мы находим там густо заселенные берега, к которым могущественные речные системы открывают легкий доступ извнутри страны, и которые поэтому открыты постоянному напору теснящихся друг за другом масс, между тем, как, со стороны моря, лежащая в недалеком расстоянии кайма островов также манит к переселению. Кроме того, и краевые моря там не настолько обширны, чтобы могла устрашать мысль о плавании по ним. Вместе с тем, главная ось азиатского материка лежит в восточно-западном направлении и толчек, испытываемый в этом направлении странствующими народными массами, должен был приводить их прямо к морю.

По причинам противоположного свойства, из обитателей Америки не могло выработаться мореплавателей, по крайней мере, по Тихому океану. Здесь продольная ось материка идет от севера к югу. Она так велика, что толчек надвигающихся масс не вызывал для масс, предшествовавших им, необходимого перемещения к берегам, да и переселявшиеся массы были менее многочисленны. В то же время выход к Тихому океану загромождался громадной скалистой стеной Кордильеров, представляющей лишь немного перерывов, удобных для прохода; наконец, Тихий океан на громадных расстояниях от американского берега почти совершенно лишен островов, вследствие чего у береговых жителей едва ли могла возникнуть мысль о суше, лежащей в стороне моря. Правда, оба великие, тихоокеанские морские течения, северное и южное экваториальные течения, а также и пассаты, в такой же степени облегчают переезд по морю с востока на запад, т. е. из Америки в Азию, в какой они, действительно, совершаются при нынешней высшей ступени морских сношений; но при низком уровне древне-американского судоходства, указанные выше обстоятельства брали верх и препятствовали свободному выходу в океан.

Вполне противоположную картину представляет западный океан. Здесь от роскошных берегов юго-восточной Азии и окаймленных рифами берегов Новой Голландии к плотному рою островов тянется лучший в мире мост для передвижения народов через Меланезию и Микронезию до последних затерявшихся островов Полинезии. Даже для плохих мореходов, какими были бурые сыны южного моря, возможно было почти беспрепятственно пользоваться этой тропинкой. Таким образом, независимо от антропологических и этнографических предположений все более и более приобретает силы воззрение, что постепенное завладение островного мира Тихого океана человечеством могло совершаться сперва только с запада. Вследствие того, это море вначале является носителем культуры по направлению с запада на восток.

С течением времени, после того, как в Америке быстро распространяющаяся белая раса стала господствующей, это положение изменилось. Тихий океан мог свободно проявить тогда свои качества, благоприятные для судоходства в противоположном направлении. С тех пор он сделался распространителем культуры с востока к западу. В этом повороте стремления к этнографическому и культурному распространению, так же, как и в предшествующем столкновении диаметрально различных двигательных направлений, заключается дальнейший значительный и единственный в истории момент исторического положения Тихого океана. Он составляет последнее звено цепи, замыкающей преобладание белой расы на всем земном шаре, расы, которая сознательно и бессознательно всего настойчивее и успешнее работает над объединением человеческого рода, этой последней высшей целью развития человечества.

Так как воздействие моря на антропологию и историю исключительно проявляется и познается через посредство судоходства, то в силу самой природы вещей мы должны видеть в самом судоходстве главный фактор этого влияния. Многим расам и народам, повидимому, врожденно близкое отношение к воде, тогда как оно отсутствует у других, живущих в других местах при совершенно одинаковых условиях. И тихоокеанские берега восточной Азии представляют не мало примеров этого рода; рассмотрение их вводит нас уже в историческую эпоху.

В виде незначительных остатков, на Иессо, Сахалине и Курильских островах живет темный по своему происхождению народ айносов (айнов), в настоящее время все более стесняемый окружающими его народами и несомненно предназначенный к гибели. Некогда айносы более плотными массами распространялись по длинному протяженно берега к югу от устья Амура, но сильным толчком наступавших монголов были отброшены за краевые моря на острова и завладели по преимуществу японским архипелагом. По своему характеру, это переселение обусловливается судоходством, стоявшим гораздо выше низшей ступени его. Этим последним, повидимому, исключительно ограничивалась культурная способность айносов; природа мореплавателя, повидимому, живет у них в крови. Хотя первоначально многочисленный народ влачил свое существование в течение тысячелетий, но он всегда оставался в состоянии полного или полу-варварства, над которым возвышалось только искусство судостроения, говорящее в его пользу. Если мы примем во внимание, что, за исключением современных японцев, понятие прогресса не вполне доступно и другим, более культурным народам восточной Азии, то для прошлого айносов, стоящих несравненно ниже их, открывается перспектива, в которой судно, занимающее высокое место в техническом и мореходном отношении, уже давно достигло ступени, на которой мы ознакомились с ним.

Такая же естественная, прирожденная способность к мореплаванию обнаруживается у расы, которая, правда, первоначально принадлежала к береговой области Индийского океана, но уже в древнее время появилась на тихоокеанских берегах Азии и оказала большое влияние на этнографию и историю Тихого океана, – у малайцев. Влияние их должно было быть тем более глубоким и прочным, что соприкосновение с морем малайской расы, стоявшей гораздо выше в физическом и умственном отношении, представляло гораздо более благоприятные основы, чем историческая основа айносов. Будучи, без сомнения, такого же континентального происхождения, как и все отделы человечества, и будучи точно также придвинуты к морю непреодолимым распространением монгольской расы, малайцы, в своей, вероятно, первичной родине, Индо-Китае, нашли не менее трех удобных и заманчивых островных мостов, из которых каждый, в конце концов, приводит к Тихому океану. Эти три моста тянутся в восточных направлениях: столбы северо-восточного мы находим в Филиппинах, Формозе и островах Лиу-Киу, юго-восточного, ведущего в Австралию, – в Суматре, Яве и Тиморе; третий, тянущийся чисто в восточном направлении, идет через Борнео и Молуккские острова к Новой Гвинее и оттуда выдвигается далее в океан, теряясь в бесконечных островах Микронезии и Полинезии.

Малайцы пользовались всеми этими мостами и, заселив самые богатые и счастливые архипелаги земной поверхности, сделались настоящими островитянами и, что́ еще важнее в историческом отношении, характерными мореплавателями. Прежде всего это можно сказать о той части бурой расы, которая избрала средний из трех путей и, следуя ему, вступила на совершенно девственную почву. У них могла вполне развиться свойственная островам стойкая и охраняющая сила; здесь расовая особенность обитателей, вследствие затруднения доступа посторонней примеси, могла остаться совершенно неприкосновенной. Здесь дальнейшее развитие, исходившее лишь из самого себя и при чисто океанийском влиянии обстановки и образе жизни, могло и должно было принять направление, которое привело к образованию расового типа, исключительно принадлежащего Тихому океану. Это – раса полинезийцев, которая таким способом возникла из океана. Вначале уступая натиску двигавшихся за ними масс, а впоследствии распространившись во внутреннюю часть южного моря, благодаря более тесному и естественному знакомству с ним, они превратились в совершенно своеобразную расу.

Существенно иною была судьба тех отраслей малайцев, странствование которых направилось по двум другим путям. На юго-восточном пути пространственная величина захваченных прежде всего Зондских островов могла воспринять значителиные массы переселенцев, вследствие чего они могли сохранить первоначальный малайский характер. Те, которые достигли до Австралийского материка, нашли, напротив, там и в Меланезии первичное население, принадлежащее к черной расе, с которым они смешались, дав, таким образом, начало типу австралийца и папуаса, типу, которому также свойственна значительная врожденная способность к мореплаванию, но который во всем остальном стоит на низшей ступени человечества.

На третьем северо-восточном пути переселения особенно привлекательным является, вероятно, конечный пункт его, Японский архипелаг. Как показывает существование прежних айносских названий мест, исследованное Базилем Голль Чемберленом, даже на юге империи, Япония некогда была сплошь населена названным чернокожим волосатым племенем, но дело не могло оставаться в таком виде. Свободное распространение народов, принадлежащих к монгольской расе, обитавших во всей внутренней Азии, имело своим последствием толчки по всем направлениям, которые послужили причиною почти всех народных передвижений Старого Света, из которых восточные, вероятно, относятся к более давним периодам, чем западные. Вытеснение айносов через Японское море на острова (ср. выше, стр. 569) не создало еще на тихоокеанском берегу достаточного простора для новых пришельцев, среди которых начинают выступать тунгусский и китайский элементы. И это новое население вскоре, уступая давлению, начало отливать, вслед за вытесненными айносами, через краевое море и селиться на Японских островах. Весьма вероятно, что здесь присоединились к нему крайние части малайского переселения, которые, следуя по северо-восточному пути, проникли через острова Лиу-Киу до Японии. Благодаря существованию трех факторов, химический процесс гармонического слияния различных элементов должен был происходить здесь с особенной силой; хотя айнос, стоявший на низшей ступени, был при этом отчасти выделен механически, т. е. искоренен или оттеснен далее к северу, но все-таки от него оставалось еще достаточно, чтобы оказать влияние своею примесью на выше стоявших монголов и малайцев. Окончательный результат этого процесса представляет крайне интересный и своеобразный народ, который мы называем японцами. Образование его в темную до-историческую эпоху доказывается древним преданием японцев, которые не хотят слышать о происхождении от китайцевъ и считают себя коренным народом, прямыми потомками туземных богов. Хотя это предание и не может иметь настоящей научной ценности, но следует отметить, что оно нигде и никогда не могло произойти путем произвольного вымысла и сознательного обмана и что для его происхождения потребно было продолжительное время исторических сумерек. В настоящем случае уже почтенный возраст достоверной истории Японского государства, так же, как и происхождение народа, указываемое антропологическим исследованием, говорит о глубокой древности его.

Из отдельных составных частей, из которых развилась национальность японского народа, преобладающей естественно должна была быть та, которая превосходила другие в культурном отношении, т. е. монгольский элемент. На самом деле, желтая раса, на ряду с белой, была, повидимому, единственной, которая могла сама собою подняться на высшие культурные ступени и, что еще важнее, удержаться на них. Но примесь других элементов была все-таки достаточно сильной, чтобы придать японскому народу характер, отличительный от континентальных монголов, и сохранить у него прирожденную малайцам способность к мореплаванию. Таким образом, Япония в истории Тихого океана занимает одно из первых и самых важных мест и тем в большей степени, что она представляет первое упорядоченное государственное образование, принадлежащее к области этого океана. До выступления белых, Япония представляет также единственную в этой области страну, которая, по исследованию Кузуноки, находилась в сношениях с отдаленным противоположным берегом Америки, и не только с северным берегом, но, согласно преданию, и с Мексикой и Перу. Как бы то ни было, Япония, если даже ее прежнее морское владычество относится к области легенд, и она ограничивала свои прежние морские сношения с восточным берегом Азии, теснее связана с Тихим океаном, чем какая бы то ни было другая часть северной окраины этого океана.

Этот факт необычайно резко выделяется на историческом фоне при виде положения, занимаемого на Тихом океане материком, соседним с Японией. По времени, прочное закрепление монголов на тихоокеанских берегах восточной Азии несомненно древнее, чем государственное и национальное обособление Японии; но как незначительно океаническо-историческое значение первого, вообще, важного для всеобщей истории члена человечества по отношению к населению Японского архипелага! Это конечное соприкосновение с морем древнее уже потому, что оно является причиной, одним из следствий которой было происхождение Японии; но всемирно-историческое значение его должно отступить на второй план, так как желтая раса, сама по себе, в своей беспримесной чистоте, долгое время видела в море непреодолимое препятствие для дальнейшего распространения. Характерно, что у желтой расы, у которой рано развились оседлость и земледелие, прочные общественные и государственные формы и, как последствия того, высокая культура, дух мореплавания и способность к нему развиты были мало, хотя естественные условия ее местообитания никогда не были помехой к приобретению этих качеств. Этот недостаток кажется тем удивительнее, что всем другим расам, происшедшим из великого общего ствола монголоидов, эта способность свойственна в высокой степени, хотя, с другой стороны, за исключением немногих членов красной американской расы, они лишь немного могли подняться выше ступени диких народов. В желтой расе континентальный характер воплотился в самой резко выраженной форме. Хотя она обнимает около двух пятых всего человечества, до новейшего времени она является как бы прикованной к материку Азии и связанной с землею, на которой она живет; только в последние десятилетия она могла добиться своего распространения по близлежащим островным группам и здесь уже утрачивает свои характерные признаки. Но там, где она сохраняет за собою твердую, исстари привычную для нее почву материка, она представляет типы беспримерной крепости и стойкости, неподвижные пограничные камни в пестром потоке человечества, разливающемся по всей земле.

Из этих явлений самым характерным и, по своей численности, самым важным, может быть назван китайский народ. И этот народ не мог избегнуть общего закона, в силу которого полная чистота исключает примесь чуждой крови. Тем не менее, чистые китайцы представляют такую крепкую, заслуживающую внимания уже по своей численности и господствующую в культурном отношении массу, что их выступление на тихоокеанский берег должно было иметь решающее значение, тем более, что оно способствовало укреплению колеблющихся форм бродившей там народной жизни и вводило их в рамки государственности. Однако, потребовалось продолжительное время, прежде чем первоначальное раздробление и мелкие государства китайцев сплотились в мощное «Срединное царство».

С национально-государственным появлением континентального Китая и островной Японии в области Тихого океана наступает значительный поворотный пункт, когда до-историческое или расообразовательное влияние океана начинает уступать место историческому влиянию или отдельным народам, сделавшимся историческими индивидуальностями, поворотный пункт, когда внешние рамки народной истории, хронологическое установление событий принимает осязательную форму. Как ни различна в своих основах во многих отношениях организация обоих государств, но, с другой стороны, она представляет много сходства именно в их отношениях к океану.

Китайское царство видело за собою уже почтенный ряд веков, когда ему удалось выступить впервые в качестве тихоокеанской морской державы; оно утвердилось на Тихом океане лишь при восстановителе единства Китая Ши-Хоанге, в конце III столетия до Р. Хр. Но до положения владыки морей Китай никогда не мог подняться, с одной стороны, за недостатком охоты и способности к мореплаванию, а с другой – вследствие политики своих правителей, стремление которых уже и в то время было направлено к тому, чтобы по возможности оградить свое царство от всяких сношений с внешним миром. Уже в то время Китай достиг такого громадного распространения и насчитывал такое многочисленное население, что он почти составлял особый мир и мог обойтись без иноземцев. В то же время у боязливого и мягкого китайца отсутствовал воинственный дух, который понуждал бы его к приключениям и завоеваниям; при этом и обилие и разнообразие отечественных произведений делали излишним ввоз чужих товаров и уничтожали одну из главных побудительных причин для оживления внешней торговли. Напротив, внутренняя торговля процветала уже тогда, поддерживаемая широко разветвленной сетью естественных водяных путей, которая еще раньше была увеличена искусственными водяными сообщениями; даже в прибрежных странах торговля пользовалась больше внутренними артериями, чем морем. Соответственно тому, национальное судоходство развивалось более в сообщениях по рекам и каналам, чем в мореплавании, и такое направление его намеренно поддерживалось правительством. Наконец, нельзя не признать и того обстоятельства, что берега Китая омывались не открытым океаном, а внутренними морями, переезды по которым, вследствие страшных бурь, предъявляют более высокие требования в мореходном отношении, чем плавание по океану. Другим физическим моментом является направление морских течений, двигающихся с севера на юг, но не к открытому океану, а к Зондскому морю. Таким образом, как этнографические, так и политические условия не вполне благоприятствовали развитию оживленной морской торговли; морская сила нации, между тем, вырастает из морской торговли и остается в неразрывном взаимном отношении с ней, а «стремления Китая всегда направлены были более в глубину Азии, чем к морю и к дальним берегам» (Фридрих Ратцель).

Но, вместе с тем, мы должны остерегаться отвергать всякие морские сношения у китайцев или ставить эти сношения слишком низко. Правда, исследованиями Густава Шлегеля опровергнуто столь долго и ожесточенно оспаривавшееся тождество Фузана с Америкой вообще, и с средней Америкой в частности; но если, таким образом, рушится горделивый мост, перекинутый смелыми ориенталистами с берегов Желтого моря на берега Тегуантепекского залива, то остается в своей силе факт, что китайцы в торговле и сношениях юго-восточной Азии долгое время, в течение почти тысячи лет или с немногими перерывами, занимали руководящее положение. Здесь не место выяснять их ценную деятельность в западной части этой области, на Индийском океане; это будет сделано во II томе. Но уже на Тихом океане китайцы далеко заходят на юг. Магеллан нашел китайские товары на Филиппинских островах, и даже на Марианских были признаки сношений с Китаем. Европейцы, при своем прибытии на Зондские острова, видели живущих там китайцев, дуновение культуры которых, повидимому, доносилось даже до северной Австралии.

С большей выгодой, чем Китай, воспользовалась Япония своим океаническим положением, впрочем, гораздо более благоприятным. Ее четыре больших главных острова обращены своим восточным берегом к открытому океану, и только западный недалеко отстоит от азиатского материка. И на востоке, в пограничном океане, бесконечным кольцом, вечно движущееся море развертывает мощный поток Куро Сиво, идущий от Японии к северо-западным берегам Америки и возвращающийся в восточно-азиатское краевое море, в виде северного экваториального течения. Эти течения тянутся в виде рек по обширному океану, представляя естественные пути для судоходства и, благодаря случаю и практике, действительно служили для этой цели еще за долго до того, как они были установлены наукой. Поддерживаемая своим островным характером, своим богатым расчленением и длинной береговой линией, а также своим избытком превосходных гаваней и, наконец, склонностью своего населения к мореплаванию в силу этнографических причин, Япония давно уже должна была обратить свои взгляды на океан. Подобно китайскому Фузангу, предполагаемые сношения Японии с Америкой часто служили предметом тщательных, но бесплодных изысканий. При существовании условий, способствующих морским сношениям, мы с достаточной достоверностью можем допустить, что подобные сношения происходили и в историческое время; но требует еще убедительного доказательства соображение, будто они когда-нибудь могли произойти вследствие того, что море, против воли, прибивало к тем или другим берегам. Напротив, сношения Японии с прибрежными странами своего материка давно уже были весьма тесными и несомненно более значительными, чем у китайцев: Япония вела торговлю с Китаем и Кохинхиной, с Филиппинами, Явой и Камбоджей, а когда голландцы вступили в Индо-Китай, они нашли уже там японское население в Аннаме.

Естественнее, чем эти захваты в дальних странах, выражалось влияние Японии на материке в ближайшей к ней местности, в Корее. Так как Китай, при монголах и при династии Минг, запрещал своим подданным дальние морские поездки с торговыми целями, то эти поездки выродились в пиратство, которое Фр. Ратцель удачно сравнивает с норманским разбойничеством раннего средневековья, и японские разбойники-контрабандисты высоко поднимались по судоходным рекам Китая. Наоборот, для Японии соприкосновение с Кореей все более и более становилось первостепенным культурным фактором. Для обитателей архипелага оказалось возможным более близкое знакомство с целым рядом чисто китайских культурных форм, которые в последующее время совершенно преобразовали Японию в умственном и материальном отношении и придали ей характер уменьшенного издания Срединного царства. Как в культурном, так и в политическом отношении Корея представляет входную дверь Японии на материк. Подобно тому как летом 1894 г., японский воин, прежде всего, вступил на корейскую почву, так более полуторы тысячи лет тому назад часто оспаривавшийся полуостров в течение нескольких веков находился под властью островитян; уступка его Китаю не мало содействовала замкнутости Японии от внешнего мира. Испуганная неудачею нападения на мощного материкового великана и опасаясь дальнейшей потери территории Япония все более и более сосредоточивалась в своем островном положении, закрыла свои гавани для иноземцев и стала тщательно наблюдать за сношениями с другими странами. Эта боязливость заходила так далеко, что законодательными распоряжениями намеренно был вызван регресс процветавшего до тех пор судостроения, чтобы судами нельзя было пользоваться для более далеких морских поездок и чтобы население почувствовало страх к морю.

Вместе с тем обособление и замкнутость, часто практиковавшиеся в Китае, начали проявляться и в Японии, направляя ее возбужденное и деятельное население к неподвижной, парализующей всякий прогресс односторонности, столь характерной для восточной Азии; эта замкнутость оказала историческое влияние на всю восточную Азию, «затмив взгляд этого материка на Тихий океан и за его пределы и перенеся буддийское самосозерцание в область политики» (Фр. Ратцель). Вследствие своего островного положения и своей склонности к расширению, Япония стояла на пути освобождения из этого круга и проявления господства на море, которое обеспечивало бы за ней преобладание в мире Тихого океана. Но внезапная, добровольная замкнутость вернула ее почти к континентальному положению. Естественным последствием этой замкнутости было то, что Япония долгое время оставалась вне движения истории человечества, находясь скорее в состоянии сна. Из этого сна она впервые, против воли, была пробуждена самым деятельным ферментом населенной земной поверхности, белыми, и с таким результатом, который ясно выразился во второй половине XIX столетия.

Таким образом, попытки Китая и Японии воспользоваться морскими преимуществами своего географического положения нашли рановременную и отчасти непреодолимую преграду вследствие физических, этнографических и политических условий; оба эти государства, выработав в крайней степени систему политического изолирования, сосредоточились в самих себе и надолго отказались добровольно от деятельного участия в истории человечества. Тем временем, другой отдел человечества распространился постепенно по всему островному миру средней части Тихого океана и выдвинул свои передовые посты до крайних обитаемых мест его. Мы говорим о завладении океанийских островов тою частью племени малайцев, из которой впоследствии, и в силу раздробления на мелкие и еще более мелкие части, образовалась раса океанийцев (полинезийцев и микронезийцев). Это событие (или, лучше сказать, сумма бесчисленных событий, распределенных в длинных промежутках времени) слишком своеобразно, чтобы его можно было поставить рядом с историческими явлениями береговой зоны Тихого океана; как оно ни значительно и в антропологическом, и в этнологическом отношении, но оно долго, очень долго оставалось вне всякой связи с общей тканью истории человечества. Дело касается здесь обособленного члена его, который исчезает для великого целого, который, не зная остального мира и неизвестный этому миру, ведет отдельное существование и теряется в жизни природы; только позднейшее вступление в человечество придает вновь этому члену ретроспективный исторический интерес. То обстоятельство, что круг распространения океанийцев обнимает область громадного протяжения, весьма видную часть земной поверхности, здесь не имеет значения; оно оставляет без изменения факт, что раздробление и островная замкнутость превратили даровитых и способных к культуре малайцев в океанийцев, вернувшихся к первобытному состоянию и, таким образом, сделали всю эту громадную, в обычном смысле, область областью регресса.

Если, тем не менее, даже океанийцы выказывают по отношению к мореходству почти изумительный талант, выражающий и исчерпывающий собою всю их культурную способность, то это вполне согласуется с воззрением (см. выше, стр. 568), которое видит в мореходстве известную сторону первобытного состояния человека, т. е. у некоторых народов видит почти свойства земноводных. Впрочем, мореходство полинезийцев само по себе, за исключением австралийского материка, нигде не выходило из пределов своего круга и поэтому оставалось без всякого влияния во всемирно-историческом отношении; обратное действие на общий исходный пункт замечается так же мало, как и на сравнительно близкие восточно-азиатские культурные народы. Заслуженной оценке его способствовало лишь позднее знакомство с белыми.

Что касается времени, когда началось постепенное заселение островного мира Тихого океана, то Фр. Мюллер относит его приблизительно к 1000 г. до Р. X.; по мнению новейших антропологов, заселение закончилось лишь за несколько столетий до открытия Полинезии белыми, причем обитатели этих островов оказались расой, резко отличавшейся от малайцев. Таким образом, при океанийско-островном влиянии оказалось достаточно сравнительно короткого промежутка времени, не более двух тысячелетий, для образования нового расового типа; это явление, насколько его можно считать достоверным, бросает яркий свет на крайне важное значение, принадлежащее Тихому океану во всемирной истории.

Следует, впрочем, настоятельно указать на то, что какие бы притязания ни выказывали океанийцы на этнологическое единство вследствие общности многих признаков, в антропологическом отношении они представляют большие различия; темнокожий, курчаво- или шерстистоволосый меланезиец резко отличается от более светлого, желтовато-бурого и гладко- или кудрявоволосого поли- и микронезийца. Общим у них является лишь то, что, несмотря на умственную даровитость, они остались, по большей части, дикими народами, у которых никогда не возникало мысли о взаимной связи и об образовании государства. Крайняя раздробленность и островная обособленность отдельных частей племени, местообитания, расположенные исключительно в тропическом поясе и обеспечивающие пропитание без всякого труда, благодаря кокосовой пальме, хлебному дереву и обилию слизняков и рыбы, климат, мало или почти не вызывающий требований на жилище и одежду, и, наконец, прирожденное стремление к странствованиям, – все это должно было создавать подвижность и обеспеченность, препятствовавшие развитию высшей культуры в духе оседлых материковых народов. Тем не менее, океанийцы, которым металлы были мало, а железо вовсе не было известно, выказывали в изготовлении орудий поразительное умение, соединенное с чувством изящного, в особенности в судостроении. О высоком уровне мореходства говорит, в конце концов, и распространение этой расы по всей громадной ширине океана. С другой стороны, нельзя отрицать, что не поддающаяся определению, но, во всяком случае, значительная часть этого распространения обязана неспособности океанийцев успешно справляться со всеми опасностями громадного океана.

В действительности, Тихий океан вводит своих обитателей в движение этой отдаленной части истории человечества, в значительной степени, в виде непроизвольных странствований. Противоположно воззрению, которое выводит океанийцев с островов юго-восточной Азии, Уильям Эллис высказывает убеждение, что исходным пунктом населения архипелагов Тихого океана была Америка. Он отрицает возможность исхода океанийцев с запада, так как к нему направляются господствующие ветры и течения и, кроме того, у океанийцев и первичных обитателей Америки оказывается не мало сходных этнографических признаков. Правда, влияние ветров и течений в небольших областях часто бывает значительным, но на обширной поверхности Тихого океана распространение человека не всегда определялось ими. Напротив, как результат многовековых наблюдений, мы видим, что отдаленные передвижения, как добровольные, так и невольные, происходили в больших размерах в направлении, обратном господствующим ветрам и течениям. Вместе с тем, мы должны иметь в виду, что неожиданно налетающие бури в такой же степени могут отклонить с его пути даже самого искусного моряка, как и постоянные, но подчиняющиеся человеческой воле, правильные воздушные и водные течения. Поэтому непроизвольные плавания в Тихом океане не только не составляют исключения, но являются правилом; они заставляют двигаться по всем направлениям по океану, а также и за пределами его и образуют связующее начало между самими островами и соседними материками.

Насколько это явление, которое в течение тысячелетий повело к образованию плотной сети от одной части суши к другой, важно для этнографа, оно важно и для истории океанийцев, которая исчерпывается их взаимоотношениями и вытекающим отсюда слиянием. Правда, в большинстве случаев, невольные странствования предшествовали передвижениям по известному плану, которые, с одной стороны, вели к прочному заселению новых островов, а с другой, имели последствием намеренное основание колоний в давно занятых областях. Этот ряд последних, больших передвижений и заселений, по справедливому замечанию Фр. Ратцеля, представляет единственный несомненный факт на ступени культурного развития, принадлежащей к каменному веку. Тем не менее, он не легко поддается нашему пониманию, так как у нас нет возможности сравнения с другими проявлениями подобного рода. Пространство, вызванное к жизни этой колонизационной деятельностью, значительно превосходит царство Александра Великого или римских императоров. В области завладения пространством это – величайший подвиг до открытия Америки.

В тесной связи с богатым оживлением, поприщем которого издавна был Тихий океан, находится факт, что он нигде не доставил времени и места для самостоятельного развития культуры. Ни громадная Новая Гвинея, со своим редким, ленивым населением, ни отдаленная Новая Зеландия не могли подняться на ступень очага культуры, не говоря уже о бесчисленных других мелких островах. Они могли развить самостоятельно при особенно благоприятных изолирующих обстоятельствах лишь отдельные элементы культурного достояния; во всем остальном Тихий океан представляет только вариации одной и той же основной темы. В ней постоянно ощущается недостаток настоящего образования государств; лишь на Гавайских островах, во время открытия белыми, оказались три государства, которые впоследствии соединились в одно, под властью туземного короля Камеамеи. Все прочие сообщества, даже с монархом во главе, ограничивались одним островом и поэтому незначительным распространением и силою; все более крупные острова, каковы Новая Гвинея и Новая Зеландия, не обнаружили даже малейшего следа объединенной государственной организации.

Поэтому о какой-либо собственной истории Океании, до ее открытия, не может быть речи. Тем не менее, океанийцы не могут быть отнесены к народам, «не имеющим истории», так как предание играет у них видную роль. У них есть стремление и к хронологии, основою которой служит «поколение»; за недостатком письменных знаков, они пользуются при этом, в виде мнемотехнических вспомогательных средств для имен и промежутков времени, деревяшками с зарубками, так наз. «историческими палочками». Как и можно ожидать, подобные предания часто далеко углубляются в прошлое. На Нукагиве, в Маркизском архипелаге, можно услышать о 88 живших там поколениях, что составляет, приблизительно, два с половиною тысячелетия; на Раротонге довольствуются 30, а маорисы в Новой Зеландии – 20 поколениями. Напротив, гавайский король Камеамеа приписывал себе по прямой линии 67 предков. Без сомнения, подобные легенды не могут иметь притязания на историческую ценность, но они все-таки свидетельствуют о глубоко укоренившемся местном чувстве, возникновению которого должен был предшествовать продолжительный период оседлости и вместе с тем известная степень культуры. Во всем остальном, согласно общему мнению, культурный уровень Полинезии в сравнении с прежними временами, во время открытия ее, оказался понизившимся.

Было бы очень трудно дать решительный ответ на вопрос – оказал ли американский материк со своей восточной стороны какое-либо влияние на строй народной жизни на Тихом океане. Согласно господствующему воззрению, при распространении монголоидов по континентам северного полушария, Америка только воспринимала его, т. е. распространение шло из Азии в Америку; мы едва ли можем допустить обратный поток в противоположном направлении. С другой стороны, некоторые островные группы Тихого океана, как своей флорой и фауной, так и этнологическим достоянием своих обитателей, представляют много аналогии с северо-западной Америкой, и сама собою напрашивается мысль о причинной связи этих явлений. Впрочем, существуют и такие мнения, согласно которым полинезийское население Тихого океана исходит из северной Америки, а также и такие, которые, вместо однократного движения в известном направлении, допускают многократные перемещения в ту и другую сторону, или, говоря словами Ратцеля, «вместо искусственной теории однократного переселения и простого происхождения, устанавливают смешение и наслоение народов». Но подобное влияние Америки, во всяком случае, не проявляется в историческую эпоху. Поэтому, с нашей точки зрения, мы имеем право видеть в Америке воспринимающую, но не деятельную или исходную сторону.

Мы уже говорили выше (стр. 568) о препятствиях для взаимоотношений между западным берегом Америки и Тихим океаном. Если даже вовлечение Америки в эйкумену последовало оттуда, то затем эти ворота закрылись на долго, даже навсегда, если считать поездки китайцев и японцев к противолежащим берегам простым предположением. Местная американская культура приняла совершенно континентальное направление и не сумела справиться с морем даже там, где естественные условия всего более привлекали к нему, а именно в большом американском средиземном море – Мексиканском заливе и Караибском море. Исключение в этом случае составляли только дикие народы крайнего севера и крайнего юга; но над ними слишком тяготели ослабляющие условия арктического и антарктического пояса, для того, чтобы эти народы могли приобрести историческое значение. Древнейшие американские полукультурные народы, оставившие последующему миру величественные памятники (см. табл. «Cliff-Palast в каньоне того же имени в юго-западном Колорадо»), но не оставившие даже своих имен, обитали внутри северного материка. Высококультурные, знакомые с письменами майясы Юкатана почти не распространялись дальше ближайших Антильских островов (ср. выше, стр. 232, 241 и 252); позднейшие культурные народы, выступление которых отчасти может быть установлено хронологически, каковы толтеки (ср. выше, стр. 228, 254 и 268) с VI и ацтеки (ср. выше, стр. 228, 270 и 279) с ХIII столетия по Р. X. почти исключительно были связаны с плоскогорьями Мексики и Средней Америки. Даже позднейшее перуанское царство инков, которое на некотором протяжении омывалось волнами Тихого океана, сохраняло свой континентальный характер (ср. выше, стр. 343). На самом деле, хотя перуанские летописи отмечают береговые поездки (ср. выше, стр. 305, 309, 341) и даже более дальние морские экспедиции, с целью завоевания (ср. выше, стр. 330) или открытия, хотя Писарро встречал и торговые суда, но мы не имеем никаких исторических данных о движении в сторону водяной пустыни, лишенной там островов. Американской расе недоставало таинственного врожденного стремления, которое малайскую расу вело добровольно к отыскиванию неизвестных горизонтов, представляющих на море не естественную границу или непреодолимое препятствие, а заманчивый путь к беспредельному распространению.

Окидывая одним взглядом историческое развитие громадных краевых областей Тихого океана, мы можем отметить такой промежуток времени, когда историческое преобразовательное влияние его оставалось без всякого действия на человечество, такого времени, которое можно назвать вполне континентальным. Краевые области и острова тогда были уже заселены, но все свои силы они обращали исключительно на внутреннее устройство и по возможности замыкались друг от друга; даже понятие об их существовании исчезает из памяти людей, если отдельные части этого мира лежат в значительном отдалении одна от другой. Народы, по большей части, сразу занимали свои места обитания и только старались удержать их за собой. В то же время у них исчезает, как у береговых обитателей, стремление к дальнейшему распространению, и, насколько это распространение совершается во внутренней части океана, оно ограничивается сравнительно небольшими областями и не оказывает никакого влияния на ход мировых событий. С того времени, как флоты Китая и Японии перестали показываться на Тихом океане, он вновь сделался тихоокеанской водной пустыней, в средине которой развивается, правда, замкнутая народная жизнь, но она не распространяется лучеобразно ни в каком направлении и, наконец, сосредоточивается в самой себе. Большой восточный край, напротив, пребывает в немом, бездеятельном покое, в виде пограничного вала между двумя различными мирами, оставаясь безучастным к тому и к другому; это – самостоятельный мир, величественная континентальность которого поглощает собственные продукты прежде, чем они достигнут зрелости.

Культурные народы восточной Азии в государственном, общественном и умственном отношениях все более и более впадали в неподвижный и расслабляющий формализм. Государства Америки, с самого начала, намеренно отворачивались от моря, вели борьбу с отчасти скудной природой и рано старались уничтожать друг друга; в то же время они, подобно диким народам Полинезии и Австралии, утратили связь с остальным человечеством и превратились в обособленные, вырождающиеся отдельные образования. Пока совершались эти процессы, центр тяжести настоящего развития человечества далеко передвинулся к западу, в морской бассейн, около которого группируются материки Старого света, в Средиземное море. Его беспримерно могущественная, всемирно-историческая роль будет выяснена в другом месте (том IV); она была не только колыбелью, но и юношеской ареной для той части человеческаго рода, которая впоследствии переросла все другие, не численностью, а неистощимой творческой силой. От него исходит, непосредственно с помощью именно белой расы, пробуждение к новой жизни погруженного в исторический полусон Тихого океана. Тихий океан, будучи сам по себе громадным миром, никогда не пытался познакомиться со своими соседами; Берингов пролив, мыс Горн и южный мыс Тасмании были для его мореплавателей внешними границами, до которых они редко достигали и дальше которых никогда не заходили. Таким образом, ввести его в общее мировое сообщение можно было только извне. Это было предназначено белым, которые в древнее время и в средние века нерешительно и медленно, а на рассвете нового времени все более и более быстрыми и смелыми шагами искали пути к нему.

Первый толчек к обширному распространению белой расы путем судоходства несомненно последовал из Средиземного моря. Благосостояние, которого достигли морские нации его, благодаря выгодной торговле с Востоком, возбудило и в западных, атлантических европейцах стремление к соперничеству с ними и к отысканию неизвестных морских путей на дальний Восток. Этот последний был доступен европейцам только морским путем. Мысль о поездках поперек исполинского азиатского материка оказалась неосуществимой; невозможность ее была достаточно ясно доказана продолжительным опытом от Александра Великого до Фридриха Барбароссы и Людовика Святого. В то же время и Азия изливала свои опустошительные потоки народов, от времени до времени, по направлению к западу, как это показал монгольский поток, наводнивший в XIII столетии восточную Европу. Небольшая, сравнительно, малолюдная Европа не могла одолеть на суше громадные пространства и многочисленные народные массы Азии. Таким образом, как скоро открылась необходимость сношений с Востоком, этой цели мог служить только морской путь.

История географических открытий не относится к нашему вопросу; нам достаточно указать, что ближайшая цель, при отыскании прямого морского пути из западной Европы в Индию, состояла в том, чтобы отыскать вновь исчезнувшие с умственного горизонта страны Катай и Цинаипу, которые предполагались в соседстве Индии и существование которых доказал Марко Поло. Позднейшие, дальнейшие цели выделились постепенно из поразительного, превосходившего всякие ожидания пространства найденных стран. По самой природе вещей, первые попытки, предпринимавшиеся, главным образом, португальцами, направлены были к Востоку; достойный наибольшего внимания успех этих попыток обнаружился в 1486 г., когда Бартоломей Диаз объехал мыс Доброй Надежды. Но почти одновременно все более и более укоренявшееся убеждение в шарообразной форме земли повело к преследованию той же цели в западном направлении. Когда, выполняя эту задачу, Христофор Колумб, в 1492 г., открыл для Испании Багамские острова вместе с Антильскими, а Джиованни Габото, в 1494 г., для Англии – северо-американский материк, тот и другой думали, что они отыскали восточный берег Азии, и оба умерли в этом убеждении. И Педральварес Кабрал, который в 1500 г. направлялся восточным путем в Индию и западным течением был отнесен к берегам Бразилии, не оценил этого открытия, принятого им за какой-то мало привлекательный остров, и поспешил, изменив курс, вернуться к берегам Африки. Не задолго перед тем, в 1497–98 гг., Васко да Гама удалось, обогнув мыс Доброй Надежды, первым из европейских мореплавателей достигнуть Индии и там завязать выгодные сношения для его отечества, Португалии; этот практический успех заставил португальцев обратить исключительное внимание на путь, открытый Васко да Гамой.

Иначе отнеслись к делу испанцы, которые, следуя далее по пути, проторенному Колумбом, вскоре убедились, что земли, открытые на западе, не могли принадлежать к Азии. Охваченные страстною жаждою золота, найденного при первом открытии, они направились по следам желтого металла, указывавших на запад, и вскоре от туземцев Средней Америки получили сведения о существовании «другого моря», на берегах которого золото будто бы встречалось в изобилии. В поисках за ним Нуньес де Бальбоа перешел через Кордильеры Панамского перешейка и с высот их, первый из европейцев, 25 сентября 1513 г. Увидел Тихий океан, который он назвал Южным морем и берегом которого он тогда же завладел от имени короля Испании. Этот момент обозначает важный отдел всемирной истории. С тех пор новооткрытая масса суши была признана частью большого самостоятельного материка. Затем узнали о существовании величайшего океана земли и воспользовались этим открытием. Находившиеся тогда в Новом Свете культурные государства были разрушены и истреблены почти одним ударом, и человеку западного полушария был указан этим новый путь развития. Наконец, и культурные государства Старого Света были совершенно преобразованы в своих политических основах.

Открытие Тихого океана европейцами оказало в ближайшее время двоякое действие. Во-первых, оно привело к общему признанию действительной формы и величины земли, признанию, которое имело почти неисчислимые последствия в областях торговли, культуры и политики; затем, более непосредственным образом, оно содействовало невероятно быстрому завоеванию тихоокеанских берегов Америки испанцами. Жалкая беспомощность, с какою пали местные, плотнонаселенные культурные государства Средней и Южной Америки под ударами нескольких сотен европейских авантюристов, как это случилось с ацтекской Мексикой перед кучкой спутников Кортеса и с перуанским царством инков перед отрядом Писарро, остается одним из самых замечательных явлений истории (ср. выше, стр. 345).

Открытие, что вытянутый в длину американский материк отделяет Атлантический океан от другого, еще не исследованного моря, повело к ревностным попыткам определить связь того и другого океана. Прежде всего было в интересах испанцев, которых португальцы опередили в достижении Индии восточным путем, не останавливаться перед препятствием, неожиданно оказавшимся на западном пути. В скором времени убедились, что Средняя Америка, с которой ознакомились всего раньше, не содержит пролива, соединяющего океаны; поэтому явилось решение искать этого пролива в другом месте. Это сделано было на юге, когда проехали вниз у восточных берегов Бразилии. Диас де Солис в 1515 г. достиг устья Ла Платы, но там был застигнут смертью.

Напротив, португальцу Фердинанду Магелану (ср. выше, стр. 361), состоявшему на испанской службе, удалось найти названный его именем пролив между южно-американским материком и Огненной землею и пройти через него в Тихий океан, в который он мог тотчас же вступить с полною смелостью. После слишком трехмесячного плавания, Магелан достиг Разбойничьих островов, а затем и Филиппинских; если ему и не суждено было насладиться торжеством победителя, возвращающегося на родину, то ему бесспорно принадлежит слава первого крутосветного мореплавателя и первого европейца, перерезавшего Тихий океан по всей его ширине. Спутники Магелана, после смерти своего вождя, продолжали путешествие и прибыли на Молуккские острова, где на острове Тидоре они встретили уже португальцев, которые не мало удивились, увидя белых, появившихся с востока. Таким образом, передовые отряды, прибывшие по обоим направлениям, здесь впервые подали друг другу руки. Здесь впервые сомкнулось кольцо исследований охватывавших землю; этого результата европейская энергия и проницательность достигли в столько же десятилетий, сколько тысячелетий было нужно для той же цели туземным обитателям Тихого океана. Отсюда последовало ознакомление с Тихим океаном и с тихоокеанским берегом Америки в течение короткого времени; еще до конца XVI века была открыта Калифорния. И уже в 1527 г. началось правильное морское сообщение между мексиканскими берегами и отдаленными Молукками.

Тем временем и португальцы проникли из Индийского океана далее к востоку, но на это движение следует смотреть с совершенно иной точки зрения, чем на покорение Америки испанцами. Португальцы выступали в Индии не как «конкистадоры», да это и едва ли было бы возможно при более высокой и древней культуре ее, при более упорядоченном государственном управлении и при большой плотности и численности населения ее. Кроме того, у них не было и честолюбивого стремления подчинять своей власти вновь открытые страны и присоединять их, в виде провинций, к своему отдаленному небольшому королевству; они довольствовались учреждением на морских берегах морских факторий и приобретением, с целью их защиты и укрепления, отдельных береговых пунктов, так же, как и содержанием исправного, всегда готового военного флота. Вообще история португальских колоний ограничивается, главным образом, областью Индийского океана. Но этот последний настолько является преддверием более обширного соседнего океана, что португальцы распространялись из него все дальше и дальше к востоку до тех поселений, которые они основали на берегах Китая и Японии, случайно достигнув ее в 1543 г.

Япония была открыта для внешнего мира в течение ровно ста лет; этот период был небольшим в истории островного царства, но он явился фактом, сопровождавшимся значительными последствиями для группировки и положения морских сил Европы. С большим рвением и любопытством Япония, в половине XVI века, отворила свои двери для западной культуры и христианского учения; но после того, как она в течение трех поколений была невольной свидетельницей соперничества между португальцами и появившимися там в 1600 г. голландцами, соперничества, не стеснявшегося выбором средств борьбы, она пришла к единственно правильному на ее взгляд решению и просто захлопнула дверь перед носом чужеземцев, выводивших ее из терпения. Правда, этот шаг, совершенно противоречащий ее характеру, более, чем на два столетия вывел ее из истории Тихого океана и лишил всякого влияния на ход вещей по берегам и на самом океане. Этим было решено дело для царства микадо, но не для европейцев.

Не может не казаться поразительным явление, что безграничное приращение сил и богатства европейцев в век открытий оказалось полезными не столько самим открывателям, сколько другим. Открытия, сделанные с 1486 г. до половины XVI века, за исключением открытий обоих Каботов, совершались вполне в пользу португальцев и испанцев. Оба эти королевства неожиданно оказались обладателями громадных масс суши, из которых они извлекали сказочные богатства и сокровища; вместе с их населениями, эти страны, по крайней мере, в Америке, были послушными, лишенными собственной воли орудиями завоевателей. И тем не менее, эти приобретения не шли впрок даже в смысле увеличения политического могущества. Так, Португалия, которая в течение XVI века истощала свои национальные силы в геройской борьбе в далекой Индии, в конце этого периода (в 1580 г.) со всеми своими приобретениями досталась испанскому соседу. Когда она в 1640 г. сбросила испанское иго и вернула себе национальную самостоятельность, важнейшие владения ее на Востоке оказались утраченными, и она опять заняла положение незначительного, мелкого государства; даже оставшееся за ней обладание громадной колонией Бразилией не могло поддержать ее на прежней высоте. Испания, с своей стороны, также не воспользовалась представлявшимся ей случаем: глубокая неурядица внутри и неразумная эксплуатация колоний извне не дали образоваться в ней сильному подъему, и она продолжала сама подрывать свои устои. Колонии, туземное население которых находилось под постоянным гнетом, ценились только, как золотые рудники, по большей части, в прямом смысле этого слова. Они отвлекали от государства множество его подданных, которые, ради страсти к наживе и приключениям, стремились в колонии и терялись в их беспредельных пространствах, и в конце концов создавали только пункты для нападения врагов Испании, не будучи сами в силах отражать их. Вместе с тем, почти непонятным для нас образом, именно в то время, когда флаг Испании развевался на всех морях, ее морское могущество решительно регрессировало.

Наоборот, плоды доставались тем, которые принимали участие в соревновании открытий, без головоломной поспешности и без стремления к быстрому и легкому обогащению, а с дальновидною осмотрительностью и с неустанным трудолюбием, именно, англичанам и голландцам. Голландцы – небольшой народ, подчиненный исполинской испанской монархии, смело восстали против политического и религиозного гнета испанцев и, несмотря на громадное несоответствие сил, успешно сопротивлялись им, благодаря, главным образом, своему превосходству в морском отношении. Они перенесли театр войны отчасти и на Индийский океан, укрепились в испанско-португальских владениях, уничтожили, как это было в 1600 г., в Японии, португальское влияние в самых важных пунктах и постепенно сосредоточили в своих руках почти всю индийскую торговлю. Но еще внушительнее была деятельность англичан.

Англия, в эпоху открытия Америки, утратила свои континентальные владения, не исключая и Кале, и увидела себя ограниченною обладанием своим островом; даже господство над Ирландией в это время наполовину ускользнуло от нее, и Шотландия составляла самостоятельное королевство. Внеевропейских владений у Англии не было. Ее положение в Европе, сравнительно с прежним, пошатнулось; за пределами Европы оно была равно нулю. Тогда произошли отыскание морского пути в Индию и открытие Америки, и это опять заставило способный и энергичный народ направить свои взоры в даль; проницательные государи из дома Тюдоров, который тогда только что достиг престола, надолго поддержали в своих подданных это стремление. Как будто по мановению волшебного жезла, врожденная способность островного народа дошла до высшего процветания и проявилась с неудержимой силой на море; но она не была направлена, как у испанцев, лишь к исканию золота, или, как у португальцев, к выгодной торговле ценными пряностями, а к более высокой, дальновидной и спокойной цели. С того времени, как существование Тихого океана стало известным, англичане обратили на него свое внимание. Они спокойно предоставили дальнейшее продолжение открытий и завоеваний в Вест- и Ост-Индии испанцам и португальцам, пока не вступая с ними там в какое-либо соперничество. Напротив, они старались найти неизвестную для тех и других, но удобную для них самих дорогу в Тихий океан, укрепиться в нем и сделать попытки распространения и развития своих сил в противоположном направлении.

Стремления англичан находить видимое выражение в исторически крайне важном, производившемся с железной настойчивостью, искании северо-западного прохода. Казалось не подлежащим сомнению, что новая часть света ограничивается с севера морем, как и с юга; поэтому должен был существовать северный пролив, ведущий из Атлантического океана в Тихий. Дело заключалось в отыскании этого пролива, ближайшего к Англии. Если это стремление, на первых порах, не привело к желаемому результату (и впоследствии не представило практически применимого результата), то оно, тем не менее, оказало чрезвычайно глубокое влияние. Им было достигнуто разъяснение истинного характера материка, не только важное в географическом отношении, но и в политическом, так как, вследствие многочисленных предприятий, северная часть материка попала в руки Англии которая умела воспользоваться ею гораздо лучше, чем Испания Средней и Южной Америкой.

Первое известие об успехах Колумба уже в 1494 г. дало повод к поездке состоявшего на английской службе генуэзца Джиованни Габото, вместе с его сыном Себастьяном; они и тогда уже надеялись достигнуть страны Катай или Китая и островов Пряностей кратчайшим путем, а именно, через северо-западный проход, но они открыли берег материка Америки и завладели им для Англии. Второе путешествие, предпринятое в 1497 г., расширило открытия первого, а так же и третье, предпринятое одним Себастьяном Каботом в 1498 г. Но настоящие тщательные поиски желаемого прохода начинаются только с 1517 г., когда Кабот-младший открыл Гудсонов пролив и проник, быть может, через Девисов пролив, до полярного круга.

Первый приступ к решению задачи был непродолжителен, так как вскоре начало Реформации поглотило все интересы английского народа. Лишь после смерти коронованного теолога Генриха VIII (1547), продолжается заморское движение и даже шире и оживленнее, чем в первый раз. Оно характеризуется тем, что исходит не только от государства, но, еще в большей мере, от отдельных лиц и корпораций, и что правительство благоприятствует ему и поощряет его, хотя не организует и не направляет его; до королевы Елизаветы (1558–1603) в Англии не было даже королевского военного флота. Отдельные вельможи, богатые частные лица и купеческие гильдии снаряжали на свой счет целые флоты, которые, смотря по обстоятельствам, вели торговлю, отправлялись с целью открытий или за свой страх предпринимали экспедиции, походившие на морские разбои.

Предпочтительно с целью открытий, в начале этого нового периода, выступила из Англии экспедиция, которая, противоположно совершавшимся вначале столетия попыткам отыскания северо-западного прохода, должна была искать ближайшего пути в Китай в восточном направлении и далее вдоль северных берегов Европы; другими словами, она должна была разрешить задачу северо-восточного прохода, от пользования которым тогдашний английский торговый мир ожидал нового подъема торговли, пришедшей в упадок. 10-го мая 1533 г. сэр Гуг Уиллоуби вышел из Лондона, но его экспедиция так же мало достигла цели, как и позднейшие поездки англичан, которые в этой области должны были уступить лавры более счастливым голландцам и русским. Поэтому они вновь вернулись к идее северо-западного прохода. За экспедицией с этою целью Фробишера в 1576 г., последовали многие другие – В. Ралея, Девиса, Гудсона, Бейлота, Баффина и проч. По естественным причинам, они не достигли намеченной цели, но, тем не менее, имели громадное значение, так как в высшей степени содействовали колонизации Северной Америки, начатой Ралеем в 1581 г. Это не была колонизация в духе испанских конкистадоров или португальских торговцев пряностями, но медленное, постепенное, спокойное, обдуманное переселение трудолюбивых, энергичных северных европейцев, которые стремились не к быстрому приобретению сокровищ, а к устойчивой жизни, основанной на упорном труде; приобретая, иногда и насильственным путем от туземных охотничьих народов, и обрабатывая девственную почву, они тесно сростались с нею и, таким образом, полагали твердую основу для государственного образования, полного самой стойкой энергии, развивавшегося с поразительной быстротой.

Одновременно с смелыми исследователями Северной Америки, из Англии исходит целый ряд храбрых моряков и искателей приключений: главным делом их было причинять возможно больший вред испанцам, которых они ненавидели по причинам политическим и религиозным и старались при этом обогатиться на их счет. На ряду с именами В. Ралея, Гаукинса, Кевендиша и Говарда, особым блеском окружено имя Френсиса Дрэка. В лице Дрэка герой соединен с открывателем. Смелость его заходила так далеко, что он уже не довольствовался нападениями на атлантические владения Испании: Вест-Индские острова и берега Мексиканского залива были так часто тревожимы британскими корсарами, что испанцы находились там настороже. Напротив, на берегах Чили и Перу они должны были чувствовать себя в безопасном и недоступном положении. Основываясь на этом, Дрэк, при нравственной и материальной поддержке королевы, в конце 1577 г. вышел из Англии с пятью снаряженными им самим кораблями, прошел через Магеланов пролив и начал, не встречая сопротивления, частную войну против испанцев на Тихом океане. Он провел ее с успехом и выступил в обратный путь с громадной добычей. Он воспользовался ею, чтобы на обратном пути попытаться разрешить задачу северо-западного прохода из Тихого океана, т. е. в противоположном направлении. Он поднялся вдоль западного берега Америки до 48⁰ с. ш., но затем, не видя нигде искомого пролива, решился проехать поперек океана и вернулся, после остановки на Молукках, объехав вокруг мыса Доброй Надежды, в Англию.

Это военное кругосветное путешествие, хотя и наполовину частное предприятие, обозначает собою первый сознательный и целесообразный шаг к мировой политике и обладанию морями со стороны Англии; поразительные успехи этой политики не только совершенно преобразовали отношения между европейскими державами, но впоследствии, хотя и совершенно не намеренно, выдвинули и Америку на первый план в качестве нового, могущественного члена мировой жизни. Далее, этим было положено основание преобладанию белой расы на всем земном шаре. Но уже совершенно особое значение имела экспедиция Дрэка для Тихого океана и его всемирно исторического положения, так как он был выдвинут разом в центр общественных интересов и сделался ареною борьбы за господство на море. На этом поприще, прежде всего, в поразительной степени выказались внутренняя пустота и слабость, повидимому, колоссальной испанской мировой державы: по удачным следам Френсиса Дрэка, естественно, последовали многие английские и даже голландские хищнические предприятия, которые более или менее безнаказанно грабили испанские владения и нападали на испанские корабли в Тихом океане. И хотя окончательный исход морской войны между Англией и Испанией в 1588 (уничтожение Армады) и в 1597 гг. совершился в европейских водах, но можно утверждать, что этот исход был безусловно подготовлен предшествовавшими событиями на Тихом океане; можно сказать, что Англия именно там нашла ключ к своему морскому владычеству.

В 1600 году начинает выступать из мрака, окутывавшего ее до тех пор, третья часть света, омываемая Тихим океаном, Австралия. Но ее малопривлекательные свойства, неблагоприятный климат, малочисленное и низко стоящее население, а также и недостаток ценных произведений и трудность доступа, вследствие барьерных рифов, послужили причиною того, что открытие ее в первое время мало обратило на себя внимания и не имело непосредственных практических последствий. Только потеря самой ценной части своих колоний в Северной Америке, которые с тех пор выступают на сцену всемирной истории как самостоятельное государство, именующееся Соединенными Штатами Северной Америки, и необходимость иметь место для ссылки преступников, направлявшихся сперва в названную часть света, понудили Англию, почти через два столетия после первого открытия, в 1788 г. приступить к серьезному завладению Австралией. Это непроизвольное заселение вскоре должно было уступить место добровольному, как только ознакомились ближе с ценностью страны, остававшейся до тех пор в пренебрежении; многочисленные переселенцы устремились туда и представили доказательство того, что Англия, завладев Австралиею, сделала чрезвычайно ценное приобретение. Благодаря почти исключительно английской национальности эмигрантов, эта часть света получила весьма однообразное население, а Англия – колонию, оставшуюся в самых тесных отношениях с метрополиею. Прежде всего там не было элементов, создавших из северо-американцев политическую, даже почти национальную противоположность Англии. Соответственно тому, население Австралии сделало из самой южной части света почти повторение старой Англии на противоположной стороне земного шара, производную от нее страну, которая, с не меньшей гордостью, чем ее прообраз, являлась местной представительницей «Rule Britannia» на Тихом океане. Туземная первичная раса австралийцев здесь еще менее принимается во внимание, чем индейцы в Северной Америке; в политическом отношении она вообще не идет в счет, так как ее скудные остатки вытеснены в негостеприимную внутреннюю часть материка.

Под скромным названием «колоний», начиная от первого заселения на Австралийском материке, образовались пять самостоятельных английских штатов: Новый Южный Уэльс, Виктория, Куинслэнд, Южная Австралия и Западная Австралия, к которым присоединены были еще два островных штата Тасмания и Новая Зеландия. Все эти штаты имеют свое правительство, свой парламент и все другие признаки самостоятельности; с метрополией, помимо признания королевской верховной власти, они соединены лишь национальной связью и общностью интересов, и потому именно представляют самые крепкие опоры ее. Наиболее цветущие из этих штатов, Новый Южный Уэльс и Виктория, омываются водами Тихого океана; вместе с островными штатами Тасманией и Новой Зеландией и с многочисленными группами Полинезии, они представляют такие прочные и многочисленные опорные пункты для английского мореплавания, такие превосходные станции для английской торговли, такие прочные рынки для английской промышленности, что они имеют чрезвычайно важное значение в современном мировом положении Великобритании. Кроме того, внутренние штаты Австралии, не только вследствие найденных в 1851 г. богатых залежей золота, но еще более благодаря громадному распространению разведения овец, рогатого скота и лошадей, каменному углю и хлебу, оказались богатыми странами вывоза, которые, при своем самоуправлении, не налагали никаких расходов на метрополию. Таким образом, они образуют главную силу все еще господствующего над морями Альбиона и, своей географической связью с островным миром, вводят в круг английской политики самый большой, обширный и космополитический из всех океанов земли. Это положение еще усилилось с тех пор, как они составили из себя, 31 марта 1897 года, союз штатов «Commonwealth of Australia», высшей целью которого считается поддержание идеи мировой власти Англии на наивысшей точке. Начавшийся со времени открытий Кука захват Тихого океана англичанами не ограничился материком Австралии, но распространился на многочисленные пункты Меланезии, Микронезии и Полинезии.

Замечательно, что испанцы во всех многочисленных поездках из мексиканских гаваней к Молуккским и Филиппинским островам, а также с 1565 г. и в обратном направлении, открыли поразительно мало островных групп из всего бесчисленного количества их. Даже немногие открытые ими архипелаги, Маршальские, Бонинские и Соломоновы острова не были признаны ими достойными заселения или завладения; только группы Марианских, Каролинских и Палауских островов были с течением времени заняты ими, чтобы служить опорными пунктами для колоний на Филиппинских островах. Владения на Тихом океане представляли еще меньше интереса для португальцев и голландцев; они оставляли этот океан вне пределов своей торговой политики и вообще не основывали там никаких поселений. Вследствие того, после поездок англичан и французов в последней трети XVIII века и путешествий Кука, Бугенвиля, Лаперуза, д’Антрекасто и др., были открыты мириады островов, еще не занятых европейцами, и поэтому никому не принадлежавших. Без сомнения, экипажи экспедиционных кораблей не могли выделять из себя команд для продолжительного занятия островов; но за ними вскоре последовали соотечественники – искатели приключений и исследователи, купцы и миссионеры. Острова Тихого океана, относительно обитателей, продуктов и климата которых распространялись благоприятные известия, вскоре сделались притягательными пунктами для переселения. Таким образом, белая раса, главным образом, в лице англичан и французов, а позднее и северо-американцев и немцев распространилась по островному миру Тихого океана. В особенности, англичане, которые завладели уже австралийским материком, шли впереди других; кроме Тасмании и Новой Зеландии, они утвердились в Полинезии и в Меланезии и сумели в течение XIX столетия завладеть значительной частью океанических островов. И французы упрочили за собою многие из островов Полинезии и, кроме того, Новую Каледонию. Позднее вступили на тот же путь северо-американцы, и, наконец, с 1885 г. Германская империя, проявив энергичную колониальную политику, завладела некоторыми областями Меланезии и Микронезии.

Мы должны упомянуть здесь и о той европейской державе, которая хотя и не принимала участия в разделе тихоокеанского островного мира, но, давно уже энергично пробиваясь к океану, вступила на тот путь, который помог ей сделаться одним из могущественнейших факторов новейшей истории человечества; мы говорим о России. Справедливо сознавая, что сущность ее силы заключается в континентальности, громадное славянское царство понемногу оставляло поверхность самого океана: оно уступило американцам, за известную сумму, Аляску и Алеутские острова и выменяло Курильские острова на остров Сахалин, но оно сумело блестящим образом распространить зону своего соприкосновения с океаном к югу, что было особенно важно. Закованные льдом Охотское и Берингово моря имели свою ценность, но их нельзя сравнивать с береговой полосой, которая, как, напр., берег Приморской области и Ляо-Тунга, с его господствующим на море положением, может сделать империю Царя владычицей всей восточной Азии.

Подобно вступлению России в береговой пояс Тихого океана, занятие обширных пространств его белыми, также должно быть рассматриваемо с высшей точки зрения. На самом деле, это – более, чем политическое событие; это – всемирно-исторический факт величайшего значения, энергический шаг вперед по тому пути, на котором не произвольной и полусознательной, но, по мнению многих, неизбежной целью является воссоединение раздробленного человечества. Едва ли где-нибудь на земной поверхности выравнивающая сила белой расы выказалась так деятельно, как в Океании хотя и в ущерб туземному населению.

Океанийская раса, во всех отношениях, склонявшаяся к упадку еще до соприкосновения с европейцами, оказала перед белыми незначительную способность сопротивления. Туземное население пало жертвою не насильственного вытеснения или угнетения, как в Северной Америке, но своеобразного разложения. Океанийцы, вообще, оказались весьма доступными влиянию белых, относились к ним с симпатией, воспринимали их нравы и учреждения, их образ жизни и мыслей, но их собственные основы оказывались при этом поколебленными. Там, где приток белых элементов достаточно значителен, с большой быстротой образуются смешанные народы, для которых влияние белых является решающим; так, напр., в Новой Зеландии чистые маорисы приближаются к вымиранию, а Сандвичевы острова – не что иное, как придаток северо-американского Союза. А там, где приток оказывается не настолько сильным, чтобы вызывать быстрое антропологическое превращение, характеру туземцев приносится большой вред вследствие поверхностного соприкосновения с европейской культурой или, лучше сказать, с ее теневыми сторонами. Те, которые, в виде обнаженных дикарей, некогда вели существование амфибий, частью на суше, частью на море, вырождаются в виде цивилизованных христиан и преждевременно умирают. В остающиеся пробелы, переходя через расовое смешение, все решительнее проникают белые, и, вместе с ними, их высшая культура, стремящаяся к объединению человечества. Это положение вещей не должно радовать нас, но оно, по крайней мере, имеет то преимущество перед прежним, что из развалин отжившего мира возникает новая жизнь.

Белая раса, хотя за ней и остается решающее значение, не одна заполняет пробелы разрушенной жизни тихоокеанских народов: рядом с ней ту же задачу осуществляет желтая раса. Правда, китайцы исходят из совершенно других точек зрения, чем европейцы и северо-американцы, и действие, оказываемое ими, также совершенно иное, но оно направляется, по крайней мере, в известной части, в том же русле.

Не страсть к приключениям и не жажда наживы, не политические и не научные интересы гонят китайцев в даль, а только тяжесть жизненных условий в государстве, страдающем от перенаселения. Сообразно естественным законам, отлив избытка народной массы совершается в стороны наименьшего сопротивления; так как Япония до последнего времени была закрыта для всех чужеземцев, обе Индии сами терпят от излишка населения и в скором времени большие острова Индийского океана также будут насыщены китайским элементом, то поток направляется в Австралию и Америку и в островной мир Тихого океана, лежащего между названными материками. В особенности первые, при большой неравномерности пространства и населения, казались склонными к восприятию посторонних элементов.

Однако, желтое переселение не нашло там хорошего приема. Это не должно удивлять нас. Прежде всего, между белой и желтой расой существует непреодолимая пропасть: ни белый, ни китаец не чувствуют безусловно своего превосходства над другими, между тем, как и тот и другой ощущают это по отношению к другим расам и нациям; они признают и опасаются друг в друге опасных соперников и, при полном различии умственного характера, не находят нейтральной области для соглашения. Страх без уважения есть признак их взаимных отношений, причем является еще отвращение к характеру другого, препятствующее непосредственному смешению рас и исключающее этим самое действительное средство к уравнению их противоположностей. Кроме того, китаец является для белого крайне опасным экономическим соперником; как неутомимый, непритязательный и притом смышленный работник, он стоит выше его, понижает стоимость работы белого и портит ему цены. Австралия и Америка, пытаясь всеми средствами препятствовать переселению китайцев, поступают таким образом столько же из субъективного самосохранения, сколько по прирожденному инстинкту. Но при этом надо иметь в виду, что и китаец должен бы иметь притязание на то и на другое, – если бы он мог. Белая раса, в этом случае, просто отстаивает себя в тяжелой борьбе за существование. При глубоком различии обнаруживающихся сил, в соприкосновении круга распространения белой и желтой расы у Тихого океана и на нем самом, окончательное решение вопроса лежит еще в далеком будущем.

Напротив, мы ясно видим, что островной мир, заключающийся в Тихом океане, еще не закончил свою историческую образовательную роль и призван сыграть ее должным образом только в будущем. Островные группы Полинезии, Микронезии и Меланезии, на которых возникают теперь новые смешанные народы из белых и океанийцев, повидимому, склонны воспринять часть китайской иммиграции, насколько она не направляется прямо к золотоносным местностям Австралии и Северной Америки, и поглотить ее, при неизбежном и значительном островном раздроблении. Они, без сомнения, доставят китайскому элементу случай непосредственно воздействовать на совершающееся в настоящее время этнографическое превращение, т. е. придать образующемуся смешанному народу примесью своей крови известную часть своих физических и духовных особенностей. Таким образом, может и должно быть создано связующее звено, предназначенное сблизить друг с другом резко противоположные массы и постепенно сгладить их углы, ядро, на которое сперва в отдельных случаях и тонким слоем, затем все чаще и плотнее будут осаживаться антропологические слои желтого и белого, бурого и черного цвета, чтобы впоследствии различным образом, перемешаться друг с другом. Правда, подобные переходные образования в особенности во время своего возникновения, могут иметь только спорную ценность; но в этнографии и в истории за ними должно быть признано большое значение уже потому, что они представляют естественный противовес распадению больших однообразных масс. Кроме того, при подобных новообразованиях, по большей части, та или другая составные части выдвигаются вперед и под конец приводят к известному очищению типа. Условия сношений настоящего времени чрезвычайно благоприятны этому процессу, гораздо более, чем переселения народов прошлого времени или военные массовые натиски, но еще более способствуют ему новейшие океанические сношения, которые своим частым, правильным и почти безопасным судоходством приводят в соприкосновение различные этнографические элементы в состоянии тончайшего разделения и доставляют им в многочисленных мелких областях случаи к самому тесному смешению.

Содействовать постепенному делу объединения, повидимому, предназначено было прежде всего восточному краю тихоокеанского бассейна, а именно – Америке. Взрыв негодования янки против этого воззрения также мало может задержать ход мировой истории, как, в настоящее время, брызжущий юношеской силой эгоизм Соединенных Штатов мало может иметь притязаний на постоянное господство. Америка – такая часть света, которая долгое время была обитаема одной расой, и затем разом явилась сборным местом всех рас. Трудно найти более решительное доказательство силы влияния океана и всемирно-исторического значения мореплавания.

Положение, занимаемое различными расами Америки по отношению друг к другу, весьма не одинаково. Оседлые, земледельческие и, по своему, цивилизованные, образовавшие государства индейцы в Средней и Южной Америке, без сомнения, не могли избежать влияния белых в такой степени, как бродячие охотничьи народы Северной Америки и дикие народы юга. Первые испытали на себе следы покорения и, вследствие того, доставили богатый материал для образования смешанных народов. Охотничьи и дикие народы, напротив, устранялись от всякого соприкосновения с белыми, кроме враждебного, подверглись при неравной борьбе с ними почти полному уничтожению и вынуждены были предоставить им места своего обитания. Белые, с своей стороны, в особенности в тропическом поясе, не хотели и не могли возложить на собственные плечи тяжелое бремя физической работы и взвалили его на покоренных. Там, где эти последние не оказывались достаточно многочисленными или достаточно сильными для выполнения тяжелой работы, какой от них требовали, пришлось подумать о помощи со стороны. Рабство негров в Америке составляет один из печальнейших эпизодов в блестящей истории белой расы; если XIX век мог отойти на покой с сознанием, что это недостойное учреждение в Новом Свете повсюду уничтожено и, таким образом, грехи отцов до известной степени искуплены, то нет ни малейшего основания горделивое чувство по поводу этого культурного факта приписывать возмущенной совести более отдаленного времени.

При нынешних условиях Америка представляет концентрическую цель, к которой устремляются избытки населения из всех частей света. Она не может противиться этому, так как пространственные условия для воспринятия их свойственны ей еще в достаточной степени. «В этом плавильном тигле перемешиваются между собой все человеческие расы; возвраты к первоначальному типу не должны обманывать нас в этом отношении, – говорит Фр. Ратцель и прибавляет: – если за ними остается большинство, смешанные народы имеют большое преимущество пред чистыми расами». Во время открытия европейцами, Америка была населена одной человеческой расой, о численности которой мы не имеем никаких сведений; несомненно, численность эта была не велика: густо населенные индейские государства Средней и Южной Америки представляли только оазисы в безлюдных пустынях. В настоящее время Америка из своих 100 миллионов обитателей насчитывает, круглым числом, 60 миллионов, принадлежащих к белой расе, 10 миллионов – к черной, 9 – к красной, 0,2 – желтой расе и 20 миллионов различных смешанных народов. При этом помеси негров причисляются к черной расе, а чистые негры составляют не более четвертой части этого числа. Так как, вследствие того, сумма смешанных народов несколько увеличивается, то мы должны принять, что около четвертой части всего населения Америки состоит из смешанных рас. Каждая чистая раса может доставить материал для смешанного народа, но не наоборот; далее, каждый смешанный народ постепенным размельчением соседних рас умножается на их счет, и, поэтому, Америка должна явиться поприщем большого расового слияния.

Между тем, как восточный край Тихоокеанского бассейна представляется в полном чреватым событиями брожении, западный край также начинает просыпаться к новой деятельности. Не говоря уже о выступлении величайшей континентальной державы на азиатский берег Тихого океана, не говоря о создании в Австралии превосходного опорного пункта для величайшей морской державы, не говоря также о крайне важных колониальных стремлениях Франции и Северной Америки и, в особенности, Германской империи, – всего значительнее кажется нам отношение старых, коренных культурных народов восточной Азии к всемирно-историческому факту успешного выступления белых в Тихий океан. В Японии, около половины XIX века, произошел поразительно быстрый переворот; ей пришлось, уступая насилию извне, открыть свои пределы для чужеземцев и вместе с тем испытать падение старинной феодальной системы, во главе которой стоял сегун. Она разом сделала большой шаг вперед и оказалась доступнее влиянию белой расы, чем за 300 лет перед тем, хотя и не в этической области, а в области материального прогресса и формы правления. Пылкое стремление усвоить все учреждения белых и даже внешность их одежды и образ жизни охватило с тех пор японцев или, по крайней мере, высшие круги их. Они оказались способными учениками, что достаточно выяснилось в 1894 г., когда они в энергической наступательной войне на море и на суше одержали полную победу над Китаем, бесконечно превосходившим их пространством и численностью населения. Эта война разом ввела Японию в ряд морских держав, даже великих держав, явившись в Европе и в Америке очевидным доказательством того, что Япония располагает весьма пригодным для войны материалом и умеет энергично поддерживать свои политические притязания.

Иное отношение выказывает Китай. Там, несмотря на большее число точек соприкосновения, выказывается еще мало понимания и еще меньше желания идти навстречу Европе. Китайский народ слишком переполнен сознанием собственного превосходства; он слишком привержен к своим тысячелетним, почти не измененным воззрениям и обычаям и слишком тесно сросся с ними, чтобы легко, подобно подвижным японцам, пойти по новому направлению. Напротив, он противопоставляет нападению белых механическое сопротивление громадного избытка и плотности населения, – и этого еще мало: он встречает его с своей стороны распространением, которое видимо имеет мирный характер, но, тем не менее, вследствие своей неизбежности, представляется крайне угрожающим. Это – невольный натиск больших масс, приведенных в движение понуждающими силами природы, напирающий на острие разумной силы, одаренной сильной волей и стремлением к завоеваниям. Волны китайской эмиграции распространяются кругообразно по всем направлениям и всего далее в сторону наименьшего сопротивления, т. е. через Тихий океан. Здесь именно мы видим сцену, на которой должен разыграться первый акт неизбежной, страшной с расовой точки зрения и опасной борьбы между белой и желтой ветвями человечества.

Начало китайского распространения совпадает с тем временем, когда белая раса начала растягивать по всей поверхности земли свою сеть, частью в форме этнографического расширения, частью в форме политического и умственного главенства, но отсюда не следует, что то и другое находятся во взаимной связи между собою. Результат совпадения остается во всех случаях одинаковым; он заключается в том, что центр тяжести интересов человечества, а следовательно, и всемирной истории видимо перемещается от пользовавшегося до сих пор привилегиями полушария в другое. Какая бы великая роль в истории государств и народов ни предназначалась материкам Старого Света, если только высшей задачей всемирной истории является единство человеческого рода, то решение этой задачи надо искать на Тихом океане. В сознании того лежит ключ к пониманию исторического значения Тихого океана.

Окидывая все одним взглядом, мы видим, что Тихий океан является сперва разделяющим, дифференцирующим элементом, который удерживает отдельные части или ветви человечества на известных местах и дает им случай резко вырабатывать и сохранять типические особенности. С тех пор, как эта задача выполнена, океан медленным, постепенным извращением своей цели разрушает собственное твоpeние и стремится к противоположному, являясь связующим началом, т. е. ясным отражением вечного круговорота природы. Тот же взгляд показывает нам, как желтые и красные, бурые и черные народы заселяют берега и острова океана, растягиваются и распространяются, вытесняют или терпят друг друга, но приходят вскоре к известному состоянию покоя, от которого освобождаются благодаря своей большой численности и способности к размножению, только желтые народы, между тем, как остальные вырождаются во всех направлениях. Мы видим, наконец, после долгих веков покоя, после состояния исторической дремоты, белых, врывающихся одновременно с двух сторон в океан и, противоположно всем прежним условиям, наподобие вихря все опрокидывающих кругом. В течение немногих столетий – краткого промежутка времени в мировой истории – коренной океаниец, индеец Америки и австралиец или загнан в какой-нибудь ничтожный угол, где они идут навстречу своей гибели, или растворены в пришлом населении, т. е. от продолжительного смешения превращены в бастардов, в которых, по крайней мере, умственно, преобладает белый элемент. Только белая раса, недоступная в своей замкнутой многочисленности, успешно сопротивляется общему перевороту, сохраняет свои прежние владения и даже совершает этнографические приобретения.

Поэтому в настоящее время мы видим на Тихом океане только два важных элемента, как естественных противников, стоящих друг против друга в готовности к борьбе – древнюю местную, желтую и вновь пришедшую, белую расу. У обеих есть искусные и удачные представители: у желтой расы – японцы и китайцы, у белой – англичане и североамериканцы, к которым, со стороны нападения с океана, присоединяются французы и немцы, а на материке – русские, готовые и склонные к фланговой атаке. После продолжавшейся несколько десятилетий перестрелки в конце XIX века, борьба вступила в серьезный фазис. Как часто бывает в истории, и здесь спор враждующих братьев послужил поводом к вмешательству третьей стороны; хотя положение японцев, после победоносно проведенной междоусобной войны, кажется окрепшим в ближайшем будущем, но не надо забывать, что плоды борьбы достались не победителю, а европейским державам и прежде всего России. Это еще более расширило фронт атаки для великой расовой борьбы: рядом с пассивным, открытым для всех нападений Китаем, Япония, доведенная до живейшей подвижности и энергии, в высшей степени готова к борьбе, которая не будет уже братскою и, по внутренней сущности, не будет иметь политического характера, но которая должна решить – закончит ли белая раса прочным захватом северной части Тихого океана свою задачу покорения всей земли или, будучи уже близко к цели, в первый раз в своей истории, должна будет уступить более сильному. И хотя в этой борьбе китаец, как политический союзник, без сомнения, окажется мало пригодным, но, как соратник в экономической и этнографической области, может оказать неоценимую помощь Японии. На самом деле, не заботясь о судьбе родины, поток китайского населения будет изливаться в береговые страны и острова Тихого океана с неудержимою силою, пока эти страны не насытятся желтым элементом. Тогда наступит тот покой, в котором различные элементы населения всего легче и теснее могут смешаться друг с другом.